На Омолоне.

...больше, чем мне одному. Знакомясь, они называют только имена.

— Петр! Гена!

Заведующий метеостанцией и радист — все населенно поселка.

— Было двое, стало четверо! — улыбается Петр.

У него загорелое лицо и смелый взгляд. Страсть к охоте и романтика привели его в самое сердце тайги, где на сотни километров нет людей и куда добраться можно только по воздуху.

— Давно приезжали из партии?

— Пожалуй, с месяц, как были за продуктами. Сказывали, что вы прилетите в начало августа!

— Меня удивляет, что Кейвус еще не прислал лошадей. Я рассчитывал застать их уже на метеостанции.

— Видно, что-то задержало. Знаете, дело полевое!

— Хорошо знаю, да вот загвоздка: у меня в двадцатых числах вулканологическая конференция на Камчатке — нужно торопиться.

— Придут! — успокоил меня Петр.

Вот и метеостанция — единственный обжитой уголок в безлюдной тайге. Большая изба с приветливой геранью за стеклом и несколько опустевших домиков с заколоченными окнами.

— Раньше на станции было много пароду; после войны оставили только наблюдателя и радиста. Ну, мы с Геннадием вдвоем и пробавляемся.

— Скучно?

— Привыкли! Дел на станции хватает. Еле выкраиваем время на охоту. Да я еще учусь в заочном!

«Какой молодец!» — восхищаюсь я про себя, переступая порог дома. В прихожей растянута для просушки шкура небольшого медведя. В горнице с гладко выструганным столом громоздится радиопередатчик; над постелью подвешена аккуратная бескурковка.

Уже за полночь я погасил свечу и, с наслаждением зевнув, растянулся на пухлом сеннике. За дверью верещит у печки сверчок. В голове медленно ворошатся события прошедшего дня. Длительное и нервное ожидание на аэродроме, самолет, плывущие внизу пейзажи, новое знакомство…

Вечер мы провели за ужином, который весело стряпали трое парней. Бутылка московской водки скрепила дружбу и прибавила звонкости гитаре с голубым бантом на грифе. Ровно в двенадцать Петр отправился с фонарем снимать показания метеоприборов. Геннадий уселся за радиопередатчик с очередной сводкой, а мы с Сережей ушли в отведенную нам комнатку. Он мгновенно заснул; я слышу его легкое молодое дыхание.

Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Чтобы не скучать, мы уходили вверх по реке, откуда должны появиться лошади, и у глубокого прозрачного омута удили хариусов. Ловля была удачна, но ожидание тщетно: на сбегавшей по косогору лесной тропинке никто не появлялся.

На третий день я не вытерпел и решил сам идти к Анмандыкану.

— Что-то помешало Кейвусу к сроку выслать лошадей, — сказал я Петру, — а время бежит. Пожалуй, лучше пойти им навстречу. Это может нам сберечь несколько дорогих дней.

— А если лошади еще не вышли?

— Что же, пройдем пешком до лагеря, где они сейчас должны стоять по плану.

— Расстояние немалое…

— Около восьмидесяти километров. За три дня дошагаем без труда!

— Карта у вас есть?

Петр внимательно всмотрелся в восковку с копией геологической карты верховьев Омолона. Я захватил ее на всякий случай.

— Тут не все речки, — заметил он пренебрежительно, — по такой карте можно заблудиться!

— Вам приходилось бывать на Анмандыкане?

— Не раз! Главное — не сбиться у перевала. Там расходится несколько ущелий. Нужно спускаться в среднее, самое незаметное.

Он взял карандаш и нарисовал в углу восковки схему перевала.

— Если и завтра лошадей не будет, мы отправимся. Пошли готовить поклажу, Сережа!

Увы, лошадей не было и на следующее утро. Поплотнее позавтракав, мы вышли в долгий путь. Петр и Гена, взвалив на плечи наши тяжело груженные рюкзаки, дошли с нами до дальнего поворота охотничьей тропинки.

Солнце было уже высоко, когда мы с Сережей перебрели через холодный поток и стали подниматься по заболоченному склону. Провожавшие долго стояли на другом берегу и, покуривая, смотрели вслед.

С каждым часом пути долина становилась все более живописной. На высоких, постепенно сближающихся склонах появились светлые скалы. Это очень древние вулканические породы, давно привлекавшие внимание геологов на Омолоне. Вулканические извержения, грохотавшие здесь более трехсот миллионов лет назад, наслоили огромную толщу лав и рыхлых пеплов. Перед нами простирался величественный пейзаж. Крутые белые скалы просвечивали сквозь яркую зелень лиственниц; их осколки устилали тропинку мелким щебнем.

Ремни рюкзаков, в которых упакованы одеяла, посуда и пятидневный запас продуктов, все глубже врезались в плечи. Час за часом мы шагали вперед в тайной надежде, что появятся лошади и мы наконец сбросим с плеч наш тяжелый груз. Однако день близился к концу, а тропинка была все так же пустынна и ни один посторонний звук не нарушал сурового безмолвия.

Как только спал дневной зной, в воздух поднялись тучи комаров. Они лезли в глаза, облепляли влажную от пота шею и глубоко пробирались за воротник и рукава легкой куртки. Мы спустили накомарники, но сейчас же их сбросили: за частую сетку совсем не проникал ветерок и дышать было невозможно. Не очень помогало и недавно изобретенное средство — диметилфталат. Мы смазывали им лицо, руки, шею, но он быстро смывался потом, и над нами вновь повисала звенящая пелена комаров.

…Солнце уже спустилось к верхушкам гор, когда из-за крутой белой скалы с бахромой стланика показалась широкая водная гладь. Мы останавливаемся.

У нависших обрывов беззвучно плещется озеро. Между скалами спускаются к воде задернованные склоны. Над узкими песчаными косами колышется под вечерним ветерком тростник. Косые лучи солнца бегут по воде и, преломляясь в мелких гребешках волн, расцвечивают их радужными бликами.

— Кто бы поверил, что бесцветная вода может быть и красной, и желтой, и фиолетовой, и синей! — говорит, любуясь удивительной картиной, Сережа.

— Да, многих художников обвиняли в ненатуральности красок, а ведь они старались возможно точнее изобразить на полотне то, что видел их глаз. Эту воду можно передать сейчас только разноцветными пятнами!

Мы выбираем ровную площадку между лиственницами и с облегчением сбрасываем груз. Бедные натруженные плечи и ноги горят как в огне. За нами не меньше двадцати километров пути по каменистым тропинкам. Для первого дня это совсем не мало!

— Я разожгу костер и буду готовить чай, — говорю я Сереже, — а ты наруби веток стланика для постели. К изголовью найди какой-нибудь пенек поровнее.

Через несколько минут над маленькой площадкой вырос столб смолистого дыма. Он изогнулся по склону и, цепляясь за верхушки деревьев, пополз вверх по долине. Я спустился к берегу и, наполнив котелок, повесил его над быстро разгоревшимся костром. Потом долго и с невыразимым наслаждением мыл ледяной водой руки, ноги, лицо и шею. Когда я опять вернулся к костру, вода в котелке уже бурлила ключом.

Подогревая мясные консервы и разложив на листьях папоротника жареных хариусов, хлеб, масло и сахар, я слушаю, как на берегу фыркает и плещется мой молодой спутник. Солнце окончательно уходит за гору, и на небе остаются лишь легкие, как пена, малиновые облака.

— В такие минуты усталость как рукой снимает! — говорит, подсаживаясь к костру, Сережа. Его обычно бледное лицо сейчас разрумянилось от купания, а здоровые зубы блестят в довольной улыбке.

Часа через два, натаскав громадную кучу сухостоя и сунув в костер несколько ярко запылавших комлей стланика, мы устраиваемся на пружинящем смолистом ложе. Из плащей, ватников, одеял и рюкзаков мы наладили вполне удобную постель и, лежа на спине, с наслаждением курим перед сном. Вверху светлое небо с неяркими северными звездами, внизу еще теплая от дневного зноя почва. Чего еще желать утомленному человеку?

Утром я проснулся первым. Над неподвижным озером висел прозрачный туман. Недалеко от берега плыл выводок каменушек; сзади тянулся расходящийся шлейф ряби. Прикрывавший нас большой зеленый плащ был мокрым от росы. Осторожно, чтобы не разбудить Сережу, я вылез из-под одеяла и подбросил дров в почти угасший костер.

Запахло золой и дымом. Внизу под обрывом плеснула большая рыба.

Здесь должны водиться огромнейшие хариусы! Как жалко, что у нас нет времени поудить! Если бы мы не потеряли двух дней на ожидание, можно было бы задержаться часика на два.

Треск горящих сучьев разбудил Сережу.

— Лошади не проходили? — спросил он еще сонным голосом.

— Конечно, нет! Ведь мы стоим почти на тропинке, и миновать нас они не могут. Может, они тоже заночевали где-нибудь поблизости?

Однако посланных от Кейвуса нигде нет. Сколько мы ни вглядываемся в ослепительную утреннюю даль, вьющаяся между камнями тропинка по-прежнему пустынна.

Из густых зарослей осоки поднялась небольшая стая гусей. Медленно махая громадными крыльями, они полетели куда-то в сторону. Солнце отсвечивало на серых перьях; гортанный звонкий крик разнесся над равниной.

— До чего люблю гусиный переклик!

— Правда! Вот не думал, что у гусей такой красивый голос!

— Но что же их спугнуло? Во всяком случае не мы. Может быть, по тому болоту идут лошади Кейвуса?

Мы наскоро съедаем свой завтрак и, запив его чаем, отправляемся дальше.

За озером долина неожиданно и сильно расширилась. Склоны отошли далеко в сторону и сделались гораздо более пологими. Вместо крутых белых обрывов над редкими лиственницами теперь поднимаются невысокие причудливые скалы розово-серого цвета.

— Судя по всем признакам, вулканические лавы и туфы сменились здесь гранитами, — отвечаю я Сереже, которого заинтересовало это резкое изменение пейзажа.

Действительно, когда мы, ныряя в высокотравье и безнадежно потеряв в нем тропинку, пересекали заболоченную равнину, перед нами оказался пологий склон с гранитной щебенкой.

— Вот и граниты, вернее, гранито-гнейсы. Посмотри, как они разлистованы и изменены. Это очень древние.

Породы. Их структура связана с колоссальным давлением в недрах земли, которое им когда-то пришлось испытать,

— Они намного древнее тех лав?

— О, по крайней мере на полтора миллиарда лет! Эти гранито-гнейсы относятся к архею, самому древнему периоду истории Земли.

Сережа с уважением берет в руки плоский обломок камня, рождение которого отделено от нас двумя-тремя миллиардами лет, и спрашивает:

— А есть еще более древние породы на земле?

— Да! Для гнейсов Кольского полуострова, Канады и некоторых других районов земли получены еще более поражающие цифры: два с половиной — три с половиной миллиарда лет!

Лавируя между кустами стланика, мы потихоньку поднимаемся по долине, которая опять становится все теснее, К полудню выходим из леса и поднимаемся к перевалу.

Пейзаж быстро суровел. Сперва исчезли лиственницы, потом стланик; мы вошли в чащу карликовой полярной березы и долго путались в еле достигавших колен зарослях. К счастью, вскоре между кустами мелькнула небольшая поляна, а за ней потянулась глубоко протоптанная в глинистой почве тропинка.

— Как странно, в таежной глухомани вдруг хорошая тропа!

— Я думаю, это звериный, скорее всего, медвежий путь. Видишь, как сузилось ущелье у перевала? Тут и человеку и зверю одна дорога — узенький коридор между скалами!

Еще через километр исчезла всякая растительность. Теперь перед нами поднимаются голые обрывы с щебнистыми подножиями. В густой тени северного склона еще сохранились большие поля слежавшегося снега. Кое-где стоят побуревшие лужи талой воды. Ноги скользят по оглинившимся плиткам серого гнейса. Несмотря на яркое солнце, от мрачных скал веет холодом. Даже комары сюда не залетают. Разгоряченные ходьбой, мы сбрасываем куртки и рубашки, подставляя ветру голые плечи.

На каменистом водоразделе тропинка опять исчезла. Отсюда, как и говорил Петр, расходятся три ущелья — два широких и одно узкое. Вез его схемы мы, разумеется, не пошли бы в этот еле заметный распадок и непременно сбились бы с пути! Даже и сейчас, скользя между крутыми гнейсовыми стенками, вовсе не чувствуешь уверенности в избранной дороге. Лишь найдя застрявшую между камнями лошадиную подкову, я вздыхаю свободнее и ускоряю шаг.

В тот день мы прошли не меньше тридцати километров и остановились на покрытой оленьим мхом террасе. Вдоль берега росло много голубики. Нарвав полную миску синих ягод, я сварил из них великолепное питье.

— Никогда не пробовал такого вкусного чая, — говорит, допивая третью кружку, Сережа.

Уже забравшись под сложную систему одеял и плащей, он задал мне вопрос, который, по мере того как мы приближались к Анмандыкану, все чаще тревожил и меня самого.

— Мы не встретили лошадей и сегодня. С назначенного срока прошло не меньше четырех-пяти дней; что, если партии Кейвуса вообще не окажется на условленном месте встречи?

— Не думаю… По плану он должен был перебраться к устью Анмандыкана в двадцатых числах июля. Неужели он мог запоздать больше чем на две недели? Кейвус молод, но исполнителен и методичен. На самый худой конец нам придется пройти с тобой еще около тридцати километров вниз по Омолону. Там у них была предыдущая стоянка.

— Ну, это не так уж страшно.

— Конечно, нет, спи!

Сережа, вздохнув, повернулся на другой бок. Засыпая, я все же решил сократить дневной рацион, чтобы растянуть наши запасы на больший срок, чем предполагалось.

Ночью прошел короткий дождь. Благодаря плащам мы не промокли, но шерстяные одеяла отсырели, и пришлось сушить их над костром.

К концу третьего дня показалось устье Анмандыкана. Необыкновенно привлекательная долина, пойма которой заросла парковым лесом, а на склонах поднимались причудливые скалы розового сиенита, не разогнала растущего в моей душе беспокойства. Найдем ли мы лагерь в условленном месте?

Огибая нависшие над водой скалы, тропинка взобралась на крутой левый склон; внизу открылся широкий простор. Напрягая зрение, мы обшариваем взглядом все полянки. Увы, нигде не видно ни дыма от костра, ни палаток.

— У них всего три палатки. Их можно спрятать за любым деревом, — утешаю я Сережу, который не скрывает горького разочарования. — Попробуй крикнуть погромче, авось услышат и откликнутся!

Долина Анмандыкана раскинулась не меньше чем на полтора-два километра. Сережа поднимается на большую глыбу, складывает руки трубой и, повертываясь на все стороны, кричит:

— Э-эй, э-эй, э-эй!

Звонкое эхо отразилось от скал на нашей стороне и глухо отзывается у правого склона долины.

— Никого!

— Давай крикнем оба!

Долина вновь отвечает молчанием.

— Может быть, все в маршруте?

— Невероятно! Лагерь нельзя оставлять без при- смотра!

За долгий сегодняшний день, приближаясь к цели и на ходу перебирая события последних дней, я не раз гнал подозрение, что в устье Анмандыкана нас не ждут. Все же до последнего момента во мне жила надежда. Теперь я сильно обескуражен и смущен. Вместо встречи с друзьями и отдыха после трехдневного пути мы наткнулись на пустоту и молчание. Во мне растет тревога за исход путешествия и даже за нашу судьбу. Сейчас, когда осталось сделать последний шаг к цели, я остро чувствую усталость. Сказывается долгая ходьба по таежному бездорожью, тяжесть ноши и томительная неуверенность. Кажется, то же самое испытывает Сережа. Он осунулся, в глазах исчез веселый огонек, губы плотно сжаты. А впрочем, может быть, наша тревога преждевременна?

— Крикнем последний раз, а потом спустимся к пойме. Поищем лагерь или какие-нибудь следы, которые раскроют загадку.

— Как вы думаете, может ли звук наших голосов проходить верхней частью долины, так что где-нибудь внизу его не слышно?

— Трудно сказать. Правда, многократно отражаясь от препятствий, звук идет очень сложными путями. Даже в театрах с их хорошо рассчитанной акустикой встречаются места, где звук со сцены почти не слышен.

Мы осторожно сползаем по осыпающемуся склону и, перейдя узкую протоку, оказываемся в пойме Анмандыкана. Небольшие тополевые рощицы чередуются с прозрачными лиственницами, зарослями тальника, ольхи и густым подлеском из шиповника, смородины, жимолости и голубики. Великолепное разнотравье доцветает на больших полянах, скрипят кузнечики, порхают стрекозы. Пересекая одну поляну за другой, доходим до берега реки. Впереди широко разлившийся перекат со сверкающей под солнцем и бьющейся между камнями водой.

— Какое замечательное место для лагеря!

— Да, лучше не придумаешь: трава, вода, дрова — все на месте! Был бы только лагерь!

Но лагеря нигде не видно. Мы идем вниз по течению, поглядывая в стороны и пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки человека. Время от времени я кричу: «Э-о-эй, э-о-эй!» Сережа влезает на самые высокие деревья, вглядывается в чащу и молча спускается обратно.

На закате мы подходим к Омолону. Большая быстрая река катит мутные волны между зелеными берегами. Здесь еще пустыннее, чем в долине Анмандыкана. Я прекращаю поиски.

— Партии Кейвуса тут не было. От лагеря остается так много следов, что мы не могли их пропустить. Вернемся к Анмандыкану и заночуем, а завтра отправимся вниз по Омолону.

Через полчаса мы уже собираем сушняк для костра и готовим место для ночлега. Обманутые надежды на встречу и отдых делают нас молчаливыми. Мне кажется, что Сережа считает меня виновным в неудаче: ведь мы могли спокойно ждать лошадей на метеостанции! «Но должен же он понимать, — спорю я с ним мысленно, — что, задержавшись здесь, мы сорвали бы планы в другом месте! Кто же мог предполагать, что Кейвус так нарушит сроки работы и подведет нас! А вдруг с его партией что-нибудь произошло? Мало ли что может случиться в тайге! Тем более я должен был что-то предпринять, а не оставаться в пассивном ожидании на метеостанции!».

На рассвете, пока Сережа досматривал последние сны, я тихонько поднялся с постели. В нескольких шагах or угасшего костра, над заводью склонился ствол давно высохшей лиственницы. Еще с вечера я заметил здесь небольшой прозрачный омуток, в котором обязательно должна быть рыба. Едва проснувшись, я вспомнил про него; именно в это утро нам нужно поесть плотнее, чем позволяют наши запасы. Их немного: три банки консервов, две-три горстки риса, чай, сахар, соль и буханка черствого хлеба. Рыба к завтраку будет кстати!

Солнце еще не поднялось над лесом, хотя огненные стрелы уже бороздят розовые обрывы над рекой. В этот ранний час добыть кузнечиков невозможно, а черви в песчаном грунте не водятся. Я раскрываю заветную коробочку и выбираю маленький крючок с изящной мушкой, искусно связанной из золотистого петушиного пера и красной шелковинки. Это подарок одного из моих давних друзей, проводника-якута. Мушка великолепна. Она всегда падает на воду крылышками вверх, а жалом крючка вниз. Я бы никогда не смог сделать ничего подобного; нет навыка и слишком грубые пальцы.

Срезав гибкую тальниковую удочку и подвязав к ней леску, я осторожно подхожу к берегу. За растопыренным корневищем видна заводь, на которой медленно кружится желтый листок. Так и есть! Сквозь пелену воды темнеет спина крупного хариуса. У меня захватило дыхание. Какой великан! Я отступаю назад и прячусь за деревом. Потом, прикинув взглядом расстояние до хариуса и немного удлинив леску, пускаю мушку по течению. Увлеченная струей, она проплывает под сухим деревом и, попав в заводь, тонет неподалеку от хариуса. Я напрягаю руку и с бьющимся сердцем предчувствую стремительный бросок в живую тяжесть подсеченной рыбы.

Но хариус чуть поводит хвостом и, блеснув чешуей, лениво отходит в сторону. Неужели ему не нравится приманка? Стараюсь подвести мушку еще ближе. Хариус опять уходит от крючка и спокойно застывает в воде на дальнем конце омута. Там мне его не достать.

Я меняю тактику. Перейдя пониже и встав за кустом, забрасываю леску с таким расчетом, чтобы крючок его касался воды и висел на натянутой леске, не погружаясь. Золотистые крылышки искусственной мушки трепещут и вот-вот взлетят в воздух. Хариус сильно ударяет хвостом и молнией кидается к крючку. Я вздрагиваю и невольно отдергиваю руку; мушка вспорхнула вверх, рыба блеснула чешуей и гулко шлепнулась о воду. Проклятие!

Я громко чертыхнулся и, твердо решив сохранять спокойствие, вновь забросил крючок на воду. Хариус долго притворялся равнодушным. Еле касаясь воды, крючок плясал то прямо над его головой, то далеко в стороне. Он плавал, взлетал к небу, исчезал, опять появлялся. Наконец хариус не выдержал. Рывок! Удочка резко согнулась; я подсек, и тяжелая рыбина сверкнула над поваленным деревом и шумно забилась на песке. Я бросился к ней.

— Вот это штука! — услышал я восхищенный голос. Сережа только что открыл глаза и еще не сбросил с себя одеяло и плащи.

До следующей стоянки Кейвуса не меньше тридцати километров. Мы уже втянулись в ходьбу, и расстояние не кажется страшным, но все же я тороплю Сережу с выходом.

Около девяти часов, съев наваристой ухи и забросив на плечи полегчавшие рюкзаки, мы покинули долину Анмандыкана.

— Ну, теперь им некуда деться! — бодро улыбается Сережа. — К обеду будем в лагере!

— По Омолону проходит вьючная тропа на Охотское побережье; хорошо бы ее найти!

Однако наткнуться на тоненькую ниточку тропы в такой широкой долине непросто. Она может тянуться и по берегу, и по склону, и вдоль любой части поймы. Лишь выработанный годами опыт может подсказать наиболее вероятное ее место. Тропа всегда выбирает самое выгодное направление.

— Иди к склону, — говорю я шагающему впереди Сереже, — скорее всего она там.

Через полчаса, пройдя почти всю пойму, мы действительно наткнулись на хорошо заметную вьючную тропу. В глухой тайге она кажется столбовым трактом.

— По такой дороге дойдем к обеду запросто!.. Ура, следы! — вдруг кричит Сережа.

На хорошо утоптанной почве ясно видны затвердевшие отпечатки лошадиных подков. Мы, правда, не внаем, чьи это лошади и куда они шли, но на душе становится веселее. Тайга уже не кажется такой безнадежно пустынной; здесь недавно были люди!

К сожалению, наша радость недолга. Тропа уперлась в болотный кочкарник и вскоре исчезла. Я попытался обогнуть болото по склону, но и там идти не легче: ноги по колени вязнут в мокром мшанике. Поминутно спотыкаясь и теряя силы в цепкой трясине, мы вскоре поняли, что лучше возвратиться к пойме, и вновь, облепленные комарами, побрели по болоту. Километр, еще километр. Я бросаю тоскливые взгляды направо и налево, но всюду тянется редколесье с уныло торчащими над водой лохматыми кочками…

Борьба с болотом так изнурительна, что я все чаще сажусь отдышаться на первую попавшуюся высокую кочку. Потом мне приходит в голову отсчитывать шаги от одной кочки до другой. Это помогает: двести девяносто восемь, двести девяносто девять, триста… садись!

— Хорошо, что здесь нет настоящей топи, в которой можно утонуть. Скажи спасибо вечной мерзлоте, не оттаивающей за лето больше чем на полметра! — утешаю я измученного Сережу.

Но всему на свете есть конец. Лес постепенно густеет, почва уже не колышется под ногами, исчезает ядовито-зеленая осока. Еще немного — и, облегченно вздохнув, мы входим в тень густого пойменного леса. Под желтеющими тополями много раскидистых кустов поспевшей дальневосточной жимолости. Утолив жажду пригоршнями продолговатых темных ягод, мы долго курим у ствола толстой лиственницы.

Через несколько километров мы опять вышли на тропу. И здесь на земле следы лошадиных подков. Увы, они по-прежнему идут навстречу друг другу, а я не в состоянии определить, какие из них моложе. Иногда мне кажется, что встречный след перекрывает попутный, а несколькими шагами дальше я прихожу к обратному выводу. Ясно одно: люди неоднократно ездили в обоих направлениях.

— Эх, был бы с нами Дерсу Узала, — вздыхает Сережа, — уж он сказал бы, что за люди ехали, сколько их было и кто из них хромал на левую ногу!

Когда тень под ногами заметно удлинилась, тропа подошла к широкому притоку с большим конусом выноса и опять исчезла.

— Лагерь должен быть здесь. Сейчас мы узнаем, чьи лошади шли по тропе. Если Кейвуса — следы свернут вверх по ручью. Я поищу их тут, а ты перейди на другую сторону.

Сережа углубляется в заросли. Через некоторое время слышен радостный крик.

— Нашел! Идите сюда!

Перескакиваю с камня на камень. На левой стороне ручья во влажном грунте отпечаталось несколько подков.

— Слава богу, кажется мы на верной дороге!

— Как бы не пропустить палаток!

— Лагерь должен быть на открытом месте.

Вскоре омолонская пойма остается позади. Уже видны оба склона боковой долины, ширина которой не превышает полутора километров. Пройти мимо лагеря просто невозможно. Забыв об усталости и не обращая внимания на то, что следы опять исчезли, мы быстро шагаем вдоль ручья.

— Первому, кто крикнет «палатка», будет премия!

— Какая?

— Придумаем по возвращении!

Однако мы прошли уже не менее трех километров, а никаких признаков лагеря Кейвуса не видно…

— Зачем им забираться так высоко?

В самом деле, зачем? В моей душе опять шевелятся сомнения.

— Крикнем!

Кричим. Через минуту в отдалении слышен выстрел охотничьего ружья.

— Наши! Наши!

Судя по звуку, стреляют не дальше чем в полукилометре отсюда. Раздвигая ветки и спотыкаясь, спешим на выстрел. Вот кусты отошли к склонам, открыв огромную наледь. Двухметровая толща льда преграждает путь.

— Они здесь. Ставить палатки выше наледи незачем.

— Но их тут нет! — растерянно восклицает Сережа.

Обогнув кромку наледи, натыкаемся на следы давно оставленного лагеря. Вытоптанная трава, торчащие колышки, консервные коробки, большая куча слежавшейся золы.

Я потрясен.

— Ничего не понимаю! Мы только что слышали выстрел!

— Кейвус! Кейвус! — изо всех сил кричит Сережа.

Что за загадка, никогда такого со мной не приключалось!

— Э-эй, э-эй! — опять кричит Сережа. Издевательское эхо отзывается в скалах.

Мы огибаем холодящую массу льда, пересекаем сразу сузившуюся за наледью долину, но и здесь ничего не находим.

В этот момент где-то в стороне опять раздается короткий треск выстрела. Окончательно растерявшись, мы останавливаемся как вкопанные и прислушиваемся к зазвеневшей в ушах тишине.

— Что за чертовщина? Смеются они, что ли, над нами?

— А вдруг кто-нибудь из партии охотится в горах, а то, что мы слышим, это эхо?

— Эй, эй, эй! — кричит, надрываясь, Сережа и растерянно поворачивается ко мне. — Ну, что теперь будем делать?

Я отвечаю не сразу.

— Вот что, Сережа. Нужно готовить ночлег. Дальше идти не к чему. Мы слишком утомлены и к тому же скоро стемнеет. Переночуем тут, а завтра посмотрим: утро вечера мудренее! К счастью, у нас еще есть немного еды!

— А что, если лагерь там, за поворотом? Мы будем ночевать в двух шагах от людей и ужина!

— Не думаю. Они услышали бы нас. Боюсь, что Кейвуса нет и в этой долине…

С тяжелым сердцем мы отходим к берегу ручья и, выбрав скрытую в кустах площадку, сбрасываем мешки. Новое испытание наваливается так неожиданно, что нам трудно прийти в себя. С большим трудом я заставляю себя собрать кружку голубики. Сережа мрачно и вдвое медленнее обычного режет ветки для постели. Лишь приготовив чай, разложив перед котелком скудные остатки пищи и основательно умывшись ледяной водой, я отчасти восстанавливаю душевное равновесие.

По другую сторону ручья поднимается большое обнажение тонкослоистых песчаников. Несмотря на усталость и огорчение, профессиональный интерес берет свое. Перебравшись на другую сторону, я разбираю легко отслаивающиеся плитки; на поверхности слоев видны великолепно сохранившиеся отпечатки небольших двустворчатых моллюсков с изящной ребристой раковиной. Покопавшись в осыпи, нахожу по крайней мере три их разновидности.

Находка чуть улучшает настроение. Похвастав красивыми окаменелостями, я подсаживаюсь к костру. Мы съедаем предпоследнюю банку консервов и немного черствого хлеба, тщательно собрав с клеенки рассыпавшиеся крошки. В рюкзаке остается еще кусочек хлеба, банка консервов и горсточка риса. Чаю и сахару осталось тоже раза на два. Иначе говоря, при самой суровой экономии мы можем протянуть не больше суток. Затем нам придется уповать на природу и случай!

После полуголодного ужина не спится. Мы долго сидим у костра, пытаясь разгадать загадку и обсуждая дальнейшие планы.

— Ни продолжать поиски Кейвуса, ни возвращаться на метеостанцию тем же путем мы уже не в состоянии, — говорю я, отбрасывая докуренную папиросу. — Осталась только одна возможность.

— Какая?

— Если партия действительно стоит в верховьях этой речки, мы завтра ее обнаружим. Если их нет, нужно, не возвращаясь к Анмандыкану, подняться там же на водораздел и перевалить к Кедону.

— Не заблудимся?

— Судя по карте, мы находимся почти против Кедонского озера, где была наша первая ночевка.

— Значит, в лучшем случае нам нужно два дня на возвращение? А еды у нас на день!

— Да, второй день придется подтянуть ремни. Зато рюкзаки будут совсем легкими!

— Вы говорите так, будто уж совсем не надеетесь встретить Кейвуса!

— По правде сказать, так и есть.

— Но выстрелы-то мы слышали! Ведь это же люди стреляют! Кто они, как не наши геологи?!

— Ума не приложу. Это такая же загадка, как и пропажа Кейвуса. Ну хватит, пошли спать! Костер, пожалуй, нужно приглушить, а то и вовсе погасить.

— Почему?

— Неизвестно, кто стреляет. Мало ли какие люди могут бродить в тайге! Вся эта история кажется мне очень подозрительной. Во всяком случае не будем выдавать своего присутствия, да еще во время сна, когда нас можно взять голыми руками.

Сережа некоторое время вглядывается в темноту, а затем быстро разбрасывает костер. Горящие ветки с шипением падают в ручей и уплывают. Меркнет тусклый свет тлеющих в костре углей; опускается ночь. Мы лежим, закутавшись по подбородок в одеяло, и смотрим в беззвездное небо. Вдруг где-то совсем близко раздается громкий выстрел.

— Что это? — схватив меня за руку, прерывающимся голосом шепчет Сережа.

— Тсс, тише! Быстро вылезай из-под одеяла и обуйся. Возьми нож; у меня молоток. В случае нападения беги и прячься в кустах. Условимся встретиться на той стороне ручья.

— Отойдем отсюда!! Ведь они запомнили место, где был костер!).

— Тсс! Сиди слушай!

Стиснув зубы и взявшись за руки, мы вслушиваемся в каждый шорох. Ровно плещется ручей, изредка шелестят невидимые ветки кустов. Кажется, тресни под ногой загадочного врага тоненький сучок, и то он грянет для нас громом.

Так проходит пять, десять, пятнадцать минут. Тихо. Волнение спадает, сердце бьется ровнее, мы уже не так напряжены и, осмелев, перешептываемся.

— А вдруг это нечистая сила! — Сережа шутит, это уже хорошо! — Нет, в самом деле. Ну кому, если не черту, могла понадобиться вся эта комедия со стрельбой!

В этот момент меня осеняет неожиданная догадка. Удивительно, как это не пришло мне в голову раньше!

— Боже мой, ты знаешь что? Я думаю, нас пугает сама природа. Как это я не додумался сразу!

— Именно?

— Мне кажется, что это не выстрелы.

— А что же?

— Скорее всего трещит лед в наледи!

— Вот это здорово! — хлопает себя по лбу Сережа. Какого же дурака мы валяли тут до полуночи!

Я немного сконфужен. Ведь это мне не следовало бы валять дурака, по справедливому замечанию моего Спутника!

— Видишь ли, мне никогда не приходилось ночевать у наледей, иначе я сразу бы раскусил эту чертовщину. Скорее всего дело в перепаде температуры при заходе и восходе солнца. Если я прав, ночью стрельбы не будет, а утром таинственный охотник опять появится у нашего костра!

— Что же, будем вновь разжигать костер?

— Стоит ли? Во-первых, тепло, а кроме того, и лень!

Мы молча лежим с открытыми глазами. Затем я слышу посапывание Сережи и, сломленный усталостью, засыпаю сам.

Где-то в глубине души еще дремлет не до конца преодоленный страх, поэтому я то и дело просыпаюсь, поднимаю голову или только открываю глаза, оглядывая поляну, в центре которой мы лежим. Всюду тихо и спокойно!! Закрыв глаза, я вновь засыпаю.

Утром, едва поднялось солнце, над наледью прогремел выстрел. Вскоре последовал залп из нескольких, почти одновременных взрывов и могучий утробный вздох.

— Это оседает наледь. Пока ты варишь завтрак, схожу посмотрю!

Через несколько минут я с трудом взбираюсь на прозрачно-голубоватую стену наледи. У краев она поднимается не меньше чем на два метра; ближе к центру толщина льда, вероятно, увеличивается до трех метров. На ноздреватой поверхности наледи почти всюду тонкий слой воды. По зияющим и скрытым трещинам эта вода уходит вниз и сливается с глухо звенящим в глубине речным потоком. Некоторые трещины так широки, что нужно через них перепрыгивать. Внизу видны большие сводчатые полости, в которых громкое эхо, как в пустой бочке, повторяет любой звук. Именно под такими сводами треск льда, стократно усиливаясь, превращается в напугавшую Нас канонаду! Теперь не остается никаких сомнений в причине загадочных выстрелов, отравивших нам половину ночи.

Идти по наледи страшновато. В любом ее месте, где прочность свода недостаточна, можно провалиться на дно промоины.

«Век живи, век учись!» — думаю я, соскальзывая на гальку и возвращаясь к костру, где Сережа уже приготовил ложки и со скрупулезной точностью разделил оставшийся кусок хлеба.

— Почему появляются такие большие наледи? — спрашивает, протягивая мне миску, Сережа.

— Наша наледь не так уж велика, — отвечаю я, стараясь не расплескать ложку драгоценного супа. — В долинах больших сибирских рек есть несравненно большие. Одна из них, в долине Индигирки, имеет даже собственное имя — Улахан-Тарын, в переводе с якутского «большая наледь». То сокращаясь, то увеличиваясь, эти громадные скопления долинного льда живут многие тысячелетия.

Наледи возникают только в условиях сурового климата на очень быстро промерзающих реках. Там, где зимние холода, сковав землю и реки, ставят преграду стоку грунтовых вод, эти воды пробиваются на поверхность и тут же замерзают, покрывая русло и прилегающие берега ежедневно нарастающей ледяной броней.

В очень жестокие морозы, когда проникшая через трещины в мерзлом грунте вода мгновенно схватывается корочкой льда, образуются многослойные водно-ледяные наплывы. Они очень опасны. В них глубоко проваливаются тракторы и машины; они встают страшным препятствием перед людьми. Попавшие в такое полужидкое крошево путники могут считать себя погибшими, если поблизости нет жилья, где можно сбросить с себя промокшую и оледеневшую одежду.

— Брр! — передергивает плечами Сережа, — вымокнуть, например, в шестидесятиградусный мороз!

— Да, один из моих друзей, будучи еще молодым и неопытным, провалился в такую живую наледь и спас себя только тем, что, не останавливаясь, бежал около пятнадцати километров до ближайшего зимовья.

— А почему, собственно, наледи образуются постоянно на одном и том же месте?

— Потому что пути подземных вод тесно связаны с геологическими разломами. Там, где разломы выходят на дневную поверхность, находятся и постоянные источники воды, благодаря которым наледи нарастают зимой до толщины в добрый десяток метров.

— Смотрите, — восклицает вдруг копавшийся в своем рюкзаке Сережа, — я нашел несколько конфет! — Он протягивает на ладони около десятка просыпавшихся из бумажного кулька карамелек.

— Давай сюда. Завтра они пригодятся нам больше, чем сегодня!

Через четверть часа, вскинув на плечи мешки и окинув привычным взглядом поляну — не забыли ли чего? — мы покидаем отныне памятное место. Всюду, где человек провел хотя бы одну ночь, он оставляет частицу своей души. Еще крепче врезаются в память места, где что-то глубоко затронуло душу. Отойдя с десяток метров, мы одновременно оглядываемся назад, как бы ожидая увидеть кого-то в опустевшем лагере. От залитого водой костра поднимается легкое облако пара и дыма. Брошенная постель из веток топорщит свои зеленые лапы.

Раздвинув ветки тальника, я спрыгиваю на галечник. Впереди стеной встают замыкающие ущелье горы. Он я поднимаются значительно выше границы леса; на голых скалах, как нарисованные, видны складки горных пород.

— Посмотри налево, видишь ту слоистую толщу гнейсов? А вон как причудливо изгибается белый слой! Это, конечно, ветвящаяся жила кварца. Если бы не спешка, нам следовало бы влезть и посмотреть, нет ли в ней руды. А на том склоне почти отвесная граница между слоистой толщей и массивными породами. Видишь, как резко серые полосатые обнажения сменяются красными скалами? Это гнейсы прорваны сиенитами, которые изучает Кейвус. Удивляюсь, куда же он все-таки девался? Боюсь, как бы не пришлось нам налаживать поиски пропавшей партии.

— Разве найдешь их в такой глухой тайге?

— Почему же нет? Правда, я надеюсь, что поиски все же не понадобятся. Но если по возвращении на метеостанцию мы ничего о них не узнаем, я радирую о высылке самолета. Придется с воздуха осмотреть все долины!

Нагретая солнцем пестрая галька хрустит под ногами. Над бегущим среди камней ручьем свешиваются букеты цветущих астр. В воздухе порхают прозрачнокрылые стрекозы. Если бы не тревога и голод, можно ли представить себе более приятную прогулку!

А оснований для беспокойства немало. Начать с партии Кейвуса, судьба которой пока окутана для нас тайной. Ее отсутствие на Анмандыкане и здесь на Омолоне может быть следствием и какой-либо трагедии, и непонятной небрежности. Только возвратившись на Кедон, мы узнаем что-либо определенное.

Беспокоит меня и мысль о нашем возвращении. Я могу ориентироваться лишь с помощью клочка восковки, на котором скопирован участочек мелкомасштабной карты. Но можно ли быть уверенным, выбирая путь по карте, один сантиметр которой соответствует двадцати километрам горной местности! Естественно, что приходится рассчитывать скорее на интуицию, чем на несколько неясных черточек, изображающих на ней реки и ущелья!

Не меньше тревожит меня и нагоняющий нас голод. Уже нынче утром мы вышли из лагеря, чувствуя, что могли бы съесть за завтраком раз в пять больше. Вечером нас ждет еще более скудный ужин. На следующий день не остается ничего, кроме щепотки чаю, нескольких кусков сахару и горсти дешевой карамели. Хорошо, если нам посчастливится завтра к вечеру дойти до метеостанции. Иначе придется рассчитывать только на ягоды!

Ущелье, по которому мы шагаем, становится все более крутым. Растительность почти исчезла, но склон смотрит на юг, и здесь не так сурово, как в истоках Кедона. Время близится к полудню; яркое солнце отражается от розовых сиенитов. Идти тяжело и жарко. Все же я отбиваю молотком маленькие образцы камня и сую их в карман.

— Зачем они вам? Ведь этот массив уже должен быть заснят Кейвусом, и сиенитов у него, наверно, до черта!

— Лишний образец не помешает. Это очень интересная разновидность сиенитов с нефелином и другими минералами, которые встречаются с рудами редких металлов. Месторождения часто находят случайно. Поэтому всегда нужно быть настороже… Вот мы идем под этой скалой и как будто ничего примечательного в ней не видим, а с другой ее стороны может скрываться богатейшая жила!!

— Раз все сводится к случаю, собственно говоря, незачем быть геологом, чтобы искать руду?

— Это не так! Нужно очень многое знать, прежде чем сможешь определить благоприятный для поисков район, а в нем особенно подходящий участок. Но в конце концов именно случай либо подведет тебя к жиле, либо проведет в двух шагах от цели!

Тем временем склоны ущелья превратились в стены. Между ними бежит и прыгает стесненный ручей. Нам приходится взбираться на все более высокие пороги, с которых шумно падает сверкающая струя воды. Местами теснина совсем непроходима, и мы осторожно ползаем мимо нависающих скал. Сиениты давно уступили место белесым слоистым породам. Это та же толща вулканических туфов, что и на берегах Кедонского озера. В истоках ручья под ними показались древние полосатые гнейсы. Знакомая геологическая обстановка прибавляет мне уверенности.

Через несколько километров скалы настолько сблизились, что я могу коснуться кончиками пальцев обеих стен ущелья. Извиваясь, каменный коридор круто лезет к водоразделу. Наконец впереди блеснуло голубое небо с краешком яркого облака. Ущелье кончилось. Отсюда тянется нескончаемо утомительный подъем к седловине между двумя господствующими над местностью вершинами. Под ногами блестят чешуйками слюды плоские обломки гнейса. С каждой минутой подъема расширяется утонувший в дымке горизонт. Внизу постепенно разворачивается громадная, уходящая на север долина Омолона. Самой реки не видно, она лишь угадывается в густой полосе пойменного леса, где медленно текут ее мутные волны. Широчайшая, покрытая лугами, лесом и болотами пойма незаметно сливается с темно-зелеными склонами, что уступами поднимаются к замыкающим горизонт густо-синим горам. Гряда за грядой, вершина за вершиной они тянутся, покуда хватает взор. На юге, в верховьях Омолона, громоздятся снеговые пики, белизна которых сливается с неподвижными гроздьями кучевых облаков. Отсюда невозможно различить, где кончается линия гор и начинаются облака.

Легкий ветер доносит до нас отдаленный, но быстро нарастающий гул самолета. Неужели над этой глухоманью проходит авиалиния?

Из-за водораздела невысоко над горами показывается двухмоторный самолет. Он держит курс на восток. Солнце отражается от белых крыльев. Он пролетает прямо над нами, и в этот момент оба пропеллера черточками обозначаются в небе. Мы присаживаемся на камень и курим; шум моторов медленно замирает в тайге.

Длинный и пологий подъем в конце концов иссяк. Между обеими вершинами тянется покрытая щебнем и низенькими кустиками альпийской голубики плоская гряда. По другую ее сторону открывается широкая перспектива бассейна Кедона; здесь тоже уходят к горизонту ряды синеющих гор. Высокие хребты загородили мир со всех сторон. Голые и лесистые склоны, крутые ущелья и пологие долины, реки, ручьи и водопады — все затянуто солнечной дымкой и уходит в бесконечность. А в центре этой грандиозной панорамы мы с Сережей! Кроме нас, нигде не видно никаких признаков жизни. Ни человека, ни зверя, ни птицы! Поневоле в душу прокрадывается.

Тягостное чувство отрешенности, нетерпеливое желание чем-то нарушить безмолвие и доказать себе, что еще не растворился в этом бесстрастном пейзаже.

— До чего одиноко! — говорю я Сереже. На таких вершинах особенно остро чувствуешь свою бренность.

— Э, нет, — говорит Сережа. — Я этого не чувствую!) Скоро мы проведем сюда дороги, заселим тайгу и запросто покорим дикую природу. Разве не так?

— Мне ли этого не знать? Ведь я тоже прокладываю пути в тайгу! И все же стоит природе слегка повести плечами, как исчезают города и погружаются в океан континенты.

— Философия пессимизма!

— Ничего подобного! Протест против бахвальства? Я не меньше твоего верю в человеческий разум и в нашу способность противостоять могуществу природы. Но только неразумный забывает о неравенстве сил. Признайся, что ты и сейчас просто храбришься!

— Признаюсь, — ухмыляется Сережа. — Молчу! Тем более что криком тут не поможешь.

— Да, кричи не кричи — услышат только камни… Впрочем, кричать и унывать незачем. Давай-ка подумаем, в какое из этих ущелий лучше спускаться!

Мы подошли к краю седловины. Отсюда начинается сперва покатый, а затем все более крутой спуск. Перед нами несколько разветвляющихся ущелий. Начинаясь в одной и той же части водораздела, они могут разойтись дальше на многие десятки километров. Избрав не то ущелье, мы рискуем намного удлинить путь. Для сытого человека такая перспектива не очень страшна, но голодному и усталому она может принести много неприятностей.

Я задумываюсь. Вероятно, выгоднее спускаться по правому ущелью. Километров через восемь — десять оно, если судить по карте, должно выйти к невидимому отсюда озеру в долине Кедона. Левее видны три или четыре других распадка. Они круто врезаются в горный массив и выходят в главную долину, вероятно, значительно выше озера. Избрав первый из этих путей, мы направимся прямо к цели, второе направление прибавит нам несколько лишних часов ходу.

Казалось, раздумывать нечего. Но меня смущает крутой поворот вправо, который делает первое из ущелий километрах в полутора отсюда. Куда оно направляется дальше, мешают видеть горы.

— Я боюсь, как бы не угодить опять в долину Омолона!

— Не дай бог! — содрогается Сережа. — Не нужно рисковать. Пойдемте в один из средних распадков, и он наверняка приведет нас если не к озеру, то к Кедону!

— Чтобы не попасть впросак, давай взберемся на эти вершины и сориентируемся. Ты полезай на ту, а я на эту гору. Главное, определить место Кедонского озера. Добравшись до него, мы можем считать себя дома!

Через несколько минут Сережа еле виден на сером склоне соседней вершины. Я тоже медленно карабкаюсь по глыбовой гнейсовой осыпи. Плоские камни шевелятся, как живые. Многие из них скользят под моей тяжестью, и мне приходится балансировать, чтобы не свалиться. Наконец я попадаю на слегка утоптанную баранью дорожку, каких много в северных горах.

Тропы горных баранов огибают вершины по пологим кривым, местами расширяются в небольшие площадки- лежбища, пересекают одна другую и внезапно без видимых причин прерываются на полусклоне. Появление таких хорошо распланированных тропинок на крутых склонах безлюдных от века гор кажется совершенно удивительным. Однако даже несведущий человек сразу поймет, кто их проложил. Ему подскажет высохший бараний помет и следы раздвоенных копытец.

Бараньи тропинки — истинное благодеяние для охотников и геологов. Столетиями ходят по ним животные, выбирая наилучшее направление и постепенно уплотняя грунт и каменные россыпи.

На вершинах гор их не беспокоят комары и оводы, отсюда острое зрение позволяет загодя увидеть приближающуюся опасность.

Я останавливаюсь отдышаться на крошечной площадке, где только что лежали два диких барана. Под круто вздернутой глыбой гнейса видны два продолговатых углубления, выдавленных в твердой, как камень, почве многими поколениями лежавших здесь животных. Кучки совершенно свежих темных шариков, еще не впитавшиеся в землю зеленоватые лужицы говорят о том, что потревоженные бараны сорвались отсюда всего несколько минут назад.

Покурив, я осматриваюсь. Подниматься выше нет смысла. Отсюда хорошо видно, что самое правое из ущелий, как я и опасался, уходит к Омолону…

Таким образом, если бы не осторожность, мы рисковали бы очень многим, может быть и жизнью. Холодок пробегает у меня в груди, но тут же я облегченно вздыхаю: «Ну уж если судьба уберегла нас от этого несчастья, то нам и дальше бояться нечего!».

Какой же из трех левых распадков быстрее всего выведет нас к Кедону? Я всматриваюсь в затуманенную даль. Километрах в двенадцати вырисовывается покрытая светлыми осыпями горная гряда. По-видимому, это та самая возвышенность, у подножия которой лежит Кедонское озеро. В таком случае красноватые горы левее, где ползет сейчас густая тень облака, находятся выше озера, а массивная группа гор далеко у горизонта — это истоки Кедона и перевал к Анмандыкану. Словом, мы должны спускаться во второе справа ущелье.

Только теперь я чувствую, как тревога, долго гнездившаяся в моем сердце, постепенно рассеивается. Нам нужно поскорее добраться до озера, и тогда завтра к вечеру мы можем быть на метеостанции. Отбросив окурок, я поднимаюсь с камня и, захватив образец серого гнейса, быстро спускаюсь к Сереже.

Ползая на коленях, он обирает крошечные кустики голубики и жадно сует в рот пригоршни крупных кисловатых ягод. Только сейчас я вспоминаю, насколько мы голодны. Более чем скудный завтрак давно забыт, и наши желудки настойчиво требуют пищи. Я опускаюсь на пружинящий ковер серебристого ягеля и, переползая с места на место, тоже принимаюсь за ягоды.

— Все в порядке! Сейчас немного подкрепимся и пойдем в ту лощину. Надеюсь, будем ночевать у озера!

— С моей вершины хорошо просматривался омолонский склон, — говорит Сережа. — Это предательское ущелье сильно расширяется и уходит на северо-восток. Я не смог разобрать, где именно оно соединяется с Омолоном. Вероятно, не ближе двадцати — тридцати километров. Вот счастье, что мы туда не сунулись!

— Да, особенно потому, что вначале этот распадок показался нам наиболее подходящим. Пример вреда формальной логики в применении к природе!

— Любимая тема моего шефа! — иронически замечает Сережа.

— Конечно! Я всегда помню, что природа создана не для нашего удобства и не по правилам таблицы умножения. Надеюсь, что и ты этого не забудешь, не то когда-нибудь непоправимо ошибешься!

Голубика, даже если съешь ее много, наполняет желудок, но по-настоящему не насыщает. Поэтому, перед тем как спуститься с водораздела, я бережно достаю из кармана по паре карамелек. Мы трогаемся в путь, стараясь не разгрызать пахнущие фруктовой эссенцией конфеты. Они медленно тают во рту, и острое чувство голода на короткое время пропадает.

Этот переход был необыкновенно мучительным. Основательно ослабев от недоедания и тяжелого подъема на перевал, мы вдобавок попали в заросли низкорослой ольхи и полярной березы. Проклиная все на свете, я то высоко поднимаю ноги, пытаясь перешагнуть через дьявольские хитросплетения, то лезу сквозь них напролом. У Сережи ноги короче, ему приходится труднее; он еле поспевает за мной. Вконец измотанные, мы все же вырываемся наконец на чистое место и облегченно вздыхаем.

Набежавший из долины Кедона короткий ливень промочил нас до нитки, размочил почву, и наша стертая до дыр обувь отчаянно скользит в набухшей глине или отстает от ног под тяжестью налипших лепешек.

— Прибавь шагу! — поторапливаю я Сережу. — Нужно засветло добраться до озера. Соберем побольше дров, чтобы просушить одежду и место для постели.

— Стоит ли так торопиться? Добраться бы до Кедона, а заночевать можно в любом месте, где есть дрова!

Пожалуй, Сережа прав. Если заночуем и выше озера, не беда. Правда, завтра у нас останется более долгий путь, но мысль о близкой цели прибавит нам сил!

Конечно, мы не дошли до озера. Перед закатом показалась долина Кедона и живописная рощица, где мы уже были несколько дней назад. Стройные лиственницы и стелющиеся кусты кедра букетом поднимались на высокой террасе правого берега. Лучшего места для лагеря не придумаешь.

— Хватит! Ноги больше не идут, ночуем здесь!

Ни Сережа, ни я никогда не забудем этой последней стоянки. Когда разгорелся большой костер и тускнеющее небо осветилось снопом искр, усталость почти слетела с наших плеч. Полуголые, мы приплясываем вокруг огнедышащей горы дров, поворачиваясь к ней-то одним, то другим боком. Однако, обсохнув и отдохнув, мы с еще большей остротой чувствуем голод.

— Эх, хорошо бы краюху хлеба, — горько вздыхает Сережа, — с маслом да с большой миской каши!

Выпив по дымящейся кружке сладковатого чая, в который влит весь остаток водки, мы готовимся ко сну. Алкоголь подействовал на голодный желудок немедленно. Прошедшее и будущее рисуются сейчас главным образом в юмористических тонах. Пошатываясь и пошучивая, мы сдвигаем костер в сторону и, убрав угли, застилаем прогретую землю толстым слоем веток. Едва укрывшись одеялом и вытянув ноги на теплой постели, сразу засыпаем. Закрыв глаза, я еще слышу смолистый запах распаренных веток и ощущаю жар от горячей земли. Отстранясь на более прохладное место, я погружаюсь в полный причудливых видений сон…

До метеостанции мы добрались лишь к исходу следующего дня. Последний день нашего путешествия тянулся как нескончаемый и томительный кошмар. Собственно говоря, мы выбились из сил уже у озера, не пройдя и пяти километров от ночлега. А нам нужно было пройти еще двадцать. Мы шагали как автоматы, стараясь ни о чем не думать, никуда не смотреть и ни о чем не говорить. Никаких лишних усилий, одна цель — дойти!

Перед уходом я разделил все, что осталось съестного, — по четыре карамельки и по куску сахара. Сережа съел все сразу, я пытался растянуть свои запасы хотя бы до полудня. Однако вскоре, заметив страдальческий взгляд юноши, я отдал ему одну из своих конфет и разом прикончил остальные. Самым страшным в этот день был, впрочем, не голод — тяжелее была безмерная усталость. Измученное тело больше страдало от необходимости передвигать чугунные, негнущиеся ноги, чем от сосущей пустоты желудка!

Когда в конце этого длинного дня мы добрели до края поселка, в густых вечерних сумерках показалось какое-то движущееся светлое пятно, за ним другое. Через несколько минут мы услышали фырканье и топот стреноженных коней.

— Лошади?! — хрипло пробормотал Сережа.

…Это действительно были лошади из партии Кейвуса, Их пригнали сюда два дня назад — с недельным запозданием против срока и совсем не с той стороны, откуда они должны были бы прийти по плану!

— Будь у всех наших геологических партий походные рации, — сказал позже, отставляя кружку с чаем, Петр, — Кейвус бы радировал: дескать, обнаружил руду, поэтому изменил маршрут и запоздал с лошадьми, извиняюсь, подождите. И все было бы в порядке!

— Дайте срок, Петя, будут у нас, геологов, не только радиостанции, но и вертолеты! Однако и в таких условиях данное слово и взятое обязательство должны лежать в основе человеческих отношений. Без этого никакая техника не поможет!

Впрочем, крепкий сладкий чай и мирная под аккомпанемент сверчка беседа скоро смягчили мое сердце, и, отправляясь спать, я уже подтрунивал над втянувшимися щеками Сережи.