Костер.

Приходит ночь, и беззащитна птица, И каждый трепет листьев страшен ей. В ночи ой снятся филин и куница, И блеск зеленых глаз и тени ветвей. Она дрожит, вытягивая шею, Расширив свой невидящий зрачок, И коготки сжимают, цепенея, Холодный, скользкий липовый сучок. И вдруг, слетая в темноте ночной. Она об ствол шарахнется с размаха, Гонимая слепым безумьем страха, Окутанная ужасом и тьмой. Л. Бартольд. В лесу

1.

Геолог не должен ходить в тайге один. С каждым, даже самым опытным, может что-нибудь случиться в маршруте.

Стометровой пропастью обрываются внутренние склоны кратера. Одна из типичных для Анюйского вулкана сфероидальных лавовых бомб. Сфотографирована в плоскости экваториального пояска. Канатная лава, стекавшая со склона паразитического конуса.

Поскользнулся на мокрых от дождя камнях, сломал ногу и вот беспомощный, затерянный в горах будешь лежать без всякой надежды. На скалах не остается следов, и разыскать пропавшего в молчаливой тайге человека нелегко.

Однажды я сам нарушил это неписаное правило.

Шел предпоследний год войны. Наши армии быстро продвигались на запад; над Москвой гремели залпы победных салютов. Чтобы приблизить день мира, геологи вместе со всей страной работали не покладая рук. Выполнение повышенных планов геологической съемки требовало большого напряжении. Нам никогда не хватало короткого со- верного лета, и для ускорения работ над планшетом приходилось поступаться многими правилами.

Однажды, подгоняемый сроками, я решил отправиться в трехдневный маршрут без своего обычного спутника — Саши: он должен был идти в другом направлении вдвоем с рабочим. Каюр, он же и повар, оставался сторожить лагерь и лошадей.

На следующее утро я уже поднимался но крутому залесенному ущелью. За спиной у меня был рюкзак с запасом провизии, на пледе — ружье.

Вскоре каменистое русло большой реки скрылось за деревьями. Я оказался в узкой боковой долинке. Звонко шумел горный моток, пробивая гное русло и твердых породах. На гладко отшлифованном модой гранитном ложе сверкали золотистые чешуйки слюды. Местами ручей пересекал жилы охристого кварца. Каждую из них я тщательно обстукивал молотком в поисках золотой руды. Везде, где ручей встречался с кварцевой жилой, он, не в силах размыть ее, падал светлым водопадом, выбивая в красном граните глубокую чашу с прозрачной, как хрусталь, водой. На моем пути чередовались то шумные водопады, то тихие заводи.

С двух сторон над потоком густо нависали ветви ивы и ольхи. В расселинах скал цвели желтые камнеломки, сиреневый шалфей и маленькие кустики розовых астр.

Ущелье было очень извилистое. За каждым его поворотом открывались все новые картины, одна лучше другой. Местами оно превращалось в узкую щель, и я мог коснуться руками обеих стен. Вскоре мне пришлось высоко подняться по склону, чтобы обогнуть совершенно непроходимый из-за ступенчатых обрывов участок дна. Наверху росли маленькие искривленные березы. Ноги заплетались в высокой траве, из которой торчали стебли дельфиниума с лапами ярко-синих цветов.

Через несколько километров горизонт раздвинулся. Изменилась растительность. Вместо березы и ольхи на склонах выстроились тонкие лиственницы с нежно-зеленой мягкой хвоей. Подниматься становилось все труднее. Ущелье постепенно перешло в сильно заболоченную седловину. В толстом покрове влажного мха ноги утопали, как в губке. Все чаще попадались крошечные озерца с бурой от перегноя водой. С берегов свешивались кусты голубики с перезрелыми ягодами.

Все геологи не любят болот: по ним трудно ходить; к тому же болотный мох скрывает коренные обнажения горных пород. Не задерживаясь на перевале, я поспешил спуститься в следующую долину. Здесь меня уже отрезала от лагеря и спутников высокая горная цепь. Оказавшись теперь среди угрюмых гор, которые гряда за грядой тянулись к синеющему горизонту, я ощутил острое и чуть тревожное чувство одиночества. За каждым кустом и камнем мне чудилось неожиданное. Впрочем, увлеченный осмотром скал, записями и зарисовками, я постепенно избавился от невольно охватившего меня смутного беспокойства.

Ущелье уходило от перевала крутыми обрывами. Красные граниты сменились темно-зелеными вулканическими породами, которые рассекались жилками кварца с гнездами серебристой молибденовой руды.

Обшаривая скалы и отбивая образец за образцом, я забыл о времени; работа на обнажениях незаметно затянулась до вечера. Опомнившись, я увидел, что солнце спустилось к горам. С перевала свалился ледяной ветер. Пора было думать о ночлеге.

В полукилометре у подножия крутого склона с крупно-глыбовой осыпью стройным букетом расположилась семья лиственниц. Деревья были плотно окружены кустами низкорослого кедра — стланика. Это хорошая защита от ночного ветра. Спустя четверть часа я уже собирал валежник для костра.

2.

Стемнело. Пылали смолистые дрова. Высоко поднявшееся пламя освещало верхушки лиственниц. Тонкие веточки трепетали под напором горячего воздуха. Подкатив большой гнилой пень, я сел у огня, ожидая, пока нагорит жар, чтобы вскипятить чай и разогреть консервы.

…Можно ли быть равнодушным к магии разгоревшегося костра? В самой его глубине раскаленные угли то вспыхивают ярким пламенем, то, мерцая, угасают; по ним бегут колеблющиеся тени и взвиваются вверх синие огоньки. То тут, то там из охваченной огнем ветки с шипением вырываются тоненькие струйки пара и в звездной россыпи углей скользит дрожащая волна света. Взгляд проникает в самые недра пламенной стихии и остается там привороженный; нужно усилие, чтобы оторваться от этой волшебной игры света и теней.

Поужинав банкой мясных консервов и выпив крепкого, пахнущего дымом чая, я располагаюсь на ночлег. С наветренной стороны костра разложены мягкие ветки стланика, справа под рукой лежит заряженное ружье. Под головой у меня корявый пень с удобной впадиной между сучками. В просветах между кружевными верхушками лиственниц сквозит сине-черное небо. Над зубчатой горой по ту сторону ручья алмазной каплей переливается Венера. Впереди над долиной повисла семизвездная Медведица.

Костер тихо потрескивает. Изредка он вспыхивает ярче, вырывая из темноты живую стену кустов. Круг света от огня очень невелик — всего несколько шагов. Сейчас в этом круге весь мой мир; за его границей все темно, непроницаемо и таинственно.

Закурив папиросу, я ложусь на спину и, не поворачивая головы, смотрю то на углубившееся в бесконечность небо, то на упругую темноту за костром. Медленно ползут ленивые мысли.

— Почему мы боимся ночи? В темноте нам всегда неспокойно. Только свет избавляет от этого странного и унизительного чувства…

Я глубоко затягиваюсь. Прозрачная струя табачного дыма, закрутившись в нагретом воздухе, тает над костром.

— Человек — существо дневное. С незапамятных времен ночь была полна для него опасностями. Беда — невидимая и неслышная… Звери… Потом призраки… Боязнь чего-то неведомого… Страхи вживались веками… Мы боимся темноты по тысячелетней привычке… Вот так же комнатные собаки, перед тем как лечь, все еще уминают по привычке своих далеких предков несуществующую траву на паркете.

Папироса погасла. Во рту остался противный вкус жженой бумаги. Я бросаю окурок на раскаленные угли. Он выстреливает облачком дыма и мгновенно сгорает.

— А что, если сейчас встать и войти в темноту? Не стоит… Боюсь? Конечно, это смешно, но боюсь! У костра не так страшно… Спасительное кольцо света в бездне ночи! Магический круг? Да, пожалуй, именно от светового ореола вокруг костра и появился когда-то мистический круг древних жрецов и чародеев… Гоголевский бурсак, что читал псалтырь у гроба прекрасной ведьмы, тоже, как стеной, очертил себя меловым кругом. Впрочем…

В этот момент в ночную темноту ворвалась тревога. На одной из невидимых лиственниц что-то пронзительно запищало, зацокало и заскрипело. Надо мной бесшумно пронеслась и исчезла за костром большая тень. Я было вздрогнул, но сейчас же усмехнулся над своим испугом. Это пролетела на своих перепончатых крыльях белка-летяга. Она оборвала ленивое течение моих мыслей. Теперь ночной лес внезапно ожил для меня. Мне кажется, что за всяким моим движением пристально следят невидимые глаза. Приподнявшись на локте, я беспокойно вглядываюсь в темноту. Но кругом по-прежнему тихо.

Поправив дрова в костре, я вновь улегся и на этот раз решил думать о пройденном маршруте.

— Граниты, лавы, кварцевые жилы с рудой… Следовало бы, вероятно, задержаться на ночь у красных скал, чтобы еще раз осмотреть их утром. Вдруг я упустил там что-нибудь важное?

Однако мысли о работе помогали плохо; потревоженное воображение заставило меня долго ворочаться на смолистых ветках и вздрагивать от шорохов в кустах. В конце концов я все же задремал.

Разбудил меня холод, который пробрался за воротник и леденил спину. Я подумал, что проспал целую вечность, но, взглянув на часы, разочарованно вздохнул. Часовая стрелка едва подползала к двенадцати. Настоящая ночь только начиналась!

Бревна перегорели и откатились от угасающего костра. Пришлось встать и подтянуть их к огню. Наваленные сверху сухие сучья с треском вспыхнули, и костер ожил. Поеживаясь, я вглядываюсь в темноту. Холодно переливаются поднявшиеся высоко над землей звезды. Под слабым ночным ветерком тихо шелестят мохнатые ветки стланика. Река затихла. Замолчала даже звонко бурлившая у большого камня струйка воды.

До рассвета далеко. Только сон может сократить бесконечно долгие ночные часы. Пока я возился с костром, моя хвойная постель остыла. Ночная роса осела на ветки, и я долго согревал их своим телом. Наконец вместе с теплом пришел сон. Я постепенно проваливался в него, как в мягкую перину.

Но вот еще во сне меня охватил смутный страх. Он возник как тяжесть в затылке и постепенно распространился до кончиков пальцев. Неясный, все нараставший ужас навалился на меня каменной громадой. Я задыхался, силясь сбросить с себя этот груз, но он неотвратимо давил на грудь, вызывая ощущение беспомощности и близкого конца. Вдруг тяжкий гром потряс землю. Я судорожно рванулся и… открыл глаза.

Разбудивший меня грохот продолжался наяву. С крутой, нависшей над рекой осыпи неслась каменная лавина. В сухой дроби, которую выстукивали мелкие камни, различались отрывистые глухие удары больших глыб. Обвал стремительной массой катился вниз, и его гром раскатистым эхом отдавался в ущелье.

Я вскочил и, машинально схватив ружье, взвел курки. Сердце бешено колотилось.

Обвал, спускаясь по склону горы, постепенно терял свою силу. Лишь некоторые камни докатились до кустов стланика у края осыпи. Один из небольших камней влетел в костер, рассыпав тучу искр и разбросав угли. Меня окутало пахнущее пылью облако дыма. Затем все стихло.

Сколько я ни прислушивался, ни один звук не нарушал больше ночной тишины. Сердцебиение быстро унялось, но сон ушел. Взглянув на часы, я с удивлением увидел, что они показывали только три четверти первого. Боже, как все еще далеко до рассвета!

Томительно медленно течет время. Вороша дрова в костре, я то и дело смотрю на часы, и мне кажется, что их стрелки совершенно неподвижны. Все так же в черном небе мерцают звезды, потрескивает костер и изредка что-то бормочет дремлющая река.

Поборов внутреннее сопротивление, я вошел в темноту. Спустившись к берегу, я набрал в котелок воды и поставил его на огонь. Горячий чай ободрил меня. Зная, что уснуть сейчас невозможно, я поудобнее устраиваюсь у костра и поворачиваюсь к огню то одним, то другим боком. Хорошо, что у меня много папирос!

— Какая тихая ночь! Впрочем, это обманчивая тишина. На самом деле сейчас шумит река, шелестит ветер, трещит и стреляет искрами костер. А вот я, двинув рукой, звякнул ружьем о пустую кружку… Пожалуй, в природе и вовсе нет тишины, а есть лишь привычный шум. В городе я быстро перестаю замечать всегда включенный громкоговоритель за стеной…

Радио… Всю землю, как воздух, окружают радиоволны. В любом месте и в любой час несутся над нами неслышные звуки. Я мог бы скоротать эту ночь у таежного костра, слушая все радиостанции мира… Разноязыкая речь, русская опера, китайские песни, американские джазы, ликующие хоры девятой симфонии — все это, наверно, сейчас сплетается, кружится надо мной в беззвучной электромагнитной вакханалии!

Но в таком случае мое одиночество — иллюзия? Человек, где бы он ни был, в наше время не одинок! Ну конечно! Даже в эту беспокойную ночь на берегу реки, у которой еще нет названия, меня окружает, поддерживает и ободряет живая человеческая мысль… Стоит включить радио— и все древние ночные страхи исчезли бы как дым!

Через некоторое время я встаю и на этот раз без всякого усилия воли пересекаю теневую черту. В темноте за костром белеет вывороченное бурей корневище. Оно может гореть до утра.

Еще раз подложив дров в костер, переворошив ветки стланика, я ложусь и, чтобы приблизить сон, вспоминаю стихи. Слово за словом в памяти всплывает баллада канадца Сервиса; она словно создана для такой ночи.

Туда, где хребты могучих гор оскалились на луну, Туда, где тюленьи стада стерегут забытую богом страну, Где реки ломают зеленый лед, встречая свою весну, Где в нерушимой вовек тишине сиянье в ночи горит, Фиолетовым, розовым, желтым огнем взлетая в ночной зенит, Где в промерзшей тундре лиловый мох под снежным покровом спит, Туда, где, сползая к морским волнам, грохочут громады льда, Где в окрашенных кровью заката ручьях кипит и бурлит вода; В тот край отправляюсь я снова бродить и не вернусь никогда. Необъятные дали меня влекут и над волей моей властны; Это золота зов, это холода зов, это зов ледяной страны…

Неторопливый, укачивающий ритм стихов незаметно навеял дрему. «Это золота зов, это холода зов, это зов ледяной страны», — повторяю я, погружаясь в сон.

«Золота зов, холода зов…» Я заснул.

3.

Костер почти погас. От полуистлевших головешек поднимались тонкие струйки сизого дыма, когда предутренний холод поднял меня на ноги. Рассвет погасил звезды и окутал землю ровным серым светом, в котором маячили силуэты деревьев и скал. Склоны гор казались в этой туманной утренней завесе плоскими, как на фотографии. Трава, лежащие у костра сучья и все вокруг меня было влажным от холодной росы.

Став на колени, я собрал несколько еще теплых головешек и, разрыв толстый слой пепла, стал раздувать угли. Возрожденный огонь желтыми языками охватил валежник. Я быстро согрелся.

Через некоторое время на посветлевшем небе показались небольшие серые облака. Они медленно плыли над горами, с каждой минутой делаясь все более прозрачными и легкими. Вскоре эти тончайшие, как легкая изморозь на стекле, перистые облака засияли серебряным светом. Понемногу их холодное сияние приобретало все более теплые — розовые, затем малиновые оттенки. Во! уже и слой кучевых облаков окрасился настоящим пурпуром, а перистые облака обесцветились и сделались почти невидимыми. Небо у горизонта стало изумрудно-зеленым; наконец над взъерошенными верхушками деревьев показался край солнца. Облака быстро потеряли свои яркие краски; они излились теперь щедрым потоком на землю. Засияли, засветились деревья и каменные выступы замшевых скал; сверкнула река, заблестели росинки на траве. Где-то неподалеку весело закрякали утки.

Ночь кончилась! Да здравствует солнце!

Завтракая у полупогасшего костра, я любовался преображенным пейзажем. Где-то вдали деловито стучал дятел; пара пестрых бабочек кружилась в сложном танце над желтым цветком; на вершине саМой высокой лиственницы сидела большеголовая кедровка и громким криком приветствовала утро. С восходом солнца от ночных тревог не осталось и следа. Как пар от нагретой земли, они исчезли, растаяли в прозрачном утреннем воздухе.

После завтрака меня неудержимо потянуло ко сну. Блаженно и бездумно растянувшись на теплых ветках стланика, я проспал до восьми часов утра. Потом я тщательно залил остатки костра и, уходя, оглянулся. На полянке за кустами лежала примятая мной зеленая постель и поблескивала жестью консервная банка. Над черными углями костра вилась легкая струйка пара… Это все, что осталось там после долгих часов, которые я провел у огня наедине с ночью.

Лишь пройдя с километр, я вспомнил о ночном обвале, но сколько ни шарил взглядом по склону, так и не нашел места, откуда он сорвался.

Весь этот день я опять шел с тяжелым рюкзаком за плечами, стучал молотком на новых обнажениях, и, отмахиваясь от редких осенних комаров, насвистывал в такт шагам…

Вторая ночь прошла спокойнее первой, хотя и на этот раз я просыпался очень часто.

Третий день был целиком потрачен на обратный путь к лагерю. Мне пришлось одолеть два перевала и долго пробираться вдоль узкого, как зазубренный нож, водораздела. Справа и слева падали вниз крутые склоны. От взгляда в синеющую глубину кружилась голова. Наконец вдали на ярко-зеленой поляне показались две маленькие белые точки. Мне не надо было бинокля, чтобы угадать в них палатки.

Через несколько часов, сбросив рюкзак, я уже входил в свое полотняное прибежище.

Радостно встретивший меня Саша уже раскладывал образцы на брезенте. Они с рабочим возвратились на несколько часов раньше меня и успели сварить подстреленного накануне молодого глухаря.