Глава 2. МАСТЕРА ПЕРА ВЛАДИВОСТОКА: ВОСПОМИНАНИЯ.

«АВРААМ С СЕМЕЙСТВОМ» И С.В. МАКСИМОВ.

 Первым профессиональным литератором, побывавшем во Владивостоке, был Сергей Васильевич Максимов. Это произошло в первый год основания поста. Будущий известный беллетрист родился 25 сентября 1831 г. в посаде Парфентьев Кологривского уезда Костромской губернии. Он учился в Московском университете и Петербургской военно-морской академии. С молодых лет у него было два увлечения: литературное творчество и путешествия. Максимов начал печататься с девятнадцати лет — в 1850 г. и вскоре приобрел известность очерками на тему народного быта в родной губернии. Совершив в 1855 г. пешеходное путешествие по Владимирской и Вятской губерниям, он продолжил изучение жизни народа и описал его в книге очерков «Лесная глушь». В 1856 г. молодой этнограф и писатель стал участником этнографической экспедиции Морского ведомства по побережью Белого моря, Ледовитого океана и Печоры, а в 1860 г., полюбив ветер странствий, он отправился в новое путешествие — на берега Тихого океана, в Приморскую область. Пароходо-корвет «Америка», на котором плыл Максимов, побывал в первых приморских постах: Ольге, Посьете и Владивостоке. В этом путешествии С. В. Максимов продолжал вести дневник, который был его неизменным спутником всю жизнь. Главы о посещении дальневосточных берегов были впоследствии опубликованы под названием «На Востоке».

«Порт этот, — писал путешественник о Владивостоке, — можно считать лучшим из всех. Он многим напоминает Ольгу, но только меньше ее, уютнее, теплее и веселее. Впрочем, те же дубы кругом, те же картинные горы. В низменностях речки журчат, в берегах много ключей бьет. На днях поставленный пост наш белыми палатками хорошо глядится в группе еще не вырубленных и еще только расчищенных дубовых деревьев.

— Авраам с семейством своим поселился в кущах, — заметил один из наших остряков, но не совсем справедливо. Линейный офицер напоминал Авраама мало. Но самый порт много напоминал нам Ольгу. Та же теплота кругом, то же чистое небо, та же невозмутимая поверхность воды, наконец, те же манзы. Но здешние глядят дружелюбнее и приветливее и даже самым обликом отделяются от тех, которых мы оставили в Посьете».

После морского путешествия на Восток у Максимова было еще немало этнографических поездок: по берегам Каспийского моря и р. Урал, в северо-западных губерниях. Результатом их стали сборники очерков, в которых сочетается изложение научных этнографических фактов с рассказами и сценками из народного быта.

Сергей Васильевич Максимов скончался 3 июля 1901 г. в Варшаве.

ИЗ ПИСЬМА К. М. СТАНЮКОВИЧА.

Пожалуй, одним из тех, кто опробовал во Владивостоке свое перо, был Константин Михайлович Станюкович. Будущий писатель-маринист родился 18 марта 1843 г. в Севастополе в семье известного адмирала М. Н. Станюковича. Он учился в Морском кадетском корпусе и в 1860 г. отправился из Кронштадта в кругосветное плавание, которое и привело его в 1861 г. во Владивосток. Ему пришлось здесь задержаться из-за болезни и познакомиться с обитателями молодого поста и окрестностями довольно близко. Вот как описал Станюкович увиденное в письме.

«8 января 1862 года 8 часов пополудни. Чтобы тебе дать понятие об той стороне, куда меня занесла судьба и где между прочим предполагается главный южный порт Вост(очного) океана — я выпишу тебе несколько строк из моего дневника.

6 января. Утром, часов в шесть, когда еще на дворе было темно, а ветер завывал немилосердно, вбежал к нам в комнату фельдфебель Бородин с криком "несчастье В[аше] Благородие". Я и Бурачек (Лейт[енант], начальник порта) проснулись, зажгли свечку и увидели Бородина бледного, всего в снегу... Оказалось, что тигр удавил трех его лошадей. Ночью он, т. е. тигр, перебрался через соломенную крышу скотного двора и заел трех лошадей, сложив их в кучу... Люди, ночевавшие в доме фельдфебеля, услышав шум в конюшне, бросились туда, но отскочили в ужасе, увидев тигра, который тем же путем пробирался из конюшни. Скоро он ушел в лес. Вследствие этого происшествия Бурачек отдал приказание часовым на посту стоять с заряженными ружьями. Я ходил смотреть мертвых лошадей; у всех трех переедены горла, а мясо у ног изорвано. По забору видна кровь. По следам тигра тоже.

Сегодня же вечером часов в 7 часовой, стоявший у магазина, на берегу залива, крикнул отчаянным голосом и, когда сбежались солдаты, он объявил, что тигр пробежал по льду бухты, в расстоянии от часового не более 10 саженей, но что он боялся стрелять. Бурачек велел зарядить орудие гранатой и выстрелить в горы, чтоб напугать этого опасного соседа... Только что выстрелил, как прибежал из лазарета (лазарет в версте от нашего дома) матрос и сказал, что тигр утащил нашу с Бурачком свинью из хлева и понес в горы... Жаль бедную, она была беременная. Тигр лишил нас нескольких поросенков с кашей. В ночь прапор[щик] Меньчук отправился с тремя солдатами в дом Бородина к задушенным лошадям ждать тигра. Охота опасная.

7 янв[аря]. Тигр не приходил. А по вечерам теперь ходить опасно не только далеко, но даже и за двери нашего дома, потому что были примеры, что у жителей из дому уносили животных. Меньчук предлагает вечером идти в засаду, в дом Бородина, но я не пойду; к чему рисковать жизнью даром. Мне 19 лет, а ему 50 — разница ведь большая.

8 января. Тигр ночевал в 100 шагах от нашего дома около магазина, где стоял часовой. Я ходил смотреть логовище, где он лежал. След его лапы в длину один фут, а в ширину дюйма четыре. Видно, он подбирался к скотному двору... Собаки эту ночь и не лаяли, а жали хвосты, собирались в кучу и выли, чуя чудовище. Солдаты после зари без ружей не выходят из казармы...

Только что я дописал эти строки из моего дневника, моя дорогая Лиза, как вбежал Мартын и сказал, что тигр у бани (это 100 шаг[ов] от казармы). Раздались три выстрела; тигр ушел. Вот, мой друг, куда занесло меня после Петербурга. И к пользе, потому что навык к опасностям не лишен для людей. Теперь я понимаю, что молено жить спокойно, как живут в Индии, и там, где соседи не хорошенькие Гурьевы, а уроды тигр или тигрица, которая, как женщина и как мать, еще опаснее мужчины тигра».

Вернувшись в Петербург после долгого путешествия, Станюкович изложил свои впечатления в книге «Из кругосветного плаванья», которая была опубликована в 1867 г. Скончался Константин Михайлович Станюкович 7 мая 1903 г. в Неаполе.

ОДНОФАМИЛЕЦ МАКСИМОВА.

Однофамилец Максимова, также известный в прошлом литератор Александр Яковлевич Максимов, нашел во Владивостоке свой последний причал, оставив на память потомкам интереснейшие наблюдения о Дальнем Востоке. Хотя об этом человеке не осталось воспоминаний, сохранился подробный послужной список. Жизненный путь будущего беллетриста начался 3 сентября 1851 г. в Царском Селе. В апреле 1872 г. Александр Максимов окончил Морское училище, став гардемарином. Свидетельством отличной учебы молодого человека является то, что его имя выбито золотыми буквами на мраморной доске с именами лучших выпускников училища. Через год Максимов стал мичманом, а еще через один — переведен в Сибирскую флотилию, где он прослужил пять лет. А. Я. Максимов занимал самые различные должности: был командиром роты и  адъютантом экипажа, плавал по Японскому морю почти на всех судах легендарной флотилии: шхуна «Восток», транспорт «Манджур», пароходо-корвет «Америка» и др. Эти годы стали временем накопления фактического материала о почти неизведанном крае. Факты и личные впечатления легли в основу первых публикации Максимова, которые вначале увидели свет на страницах столичных издании, а затем и в виде отдельных книг.

 ^{Сестры Максимовы.}

«В предлагаемых мною рассказах и очерках, — писал Максимов в предисловии к своей первой книге, — я желаю, по силе возможности, познакомить читателей не только с замечательной природой Уссурийского края, а также с нравами, обычаями и характерами инородческого населения, с преисполненной всевозможными опасностями и трудностями жизнью русских промышленников и пионеров-топографов и, наконец, с малоизвестным бытом и внутренней жизнью каторжных, нередко более несчастных, чем преступник, заслуживающих, скорее, сожаление, чем огульное презрение и осуждение. При этом считаю нелишним предупредить читателей, что сюжеты предлагаемых мною рассказов не есть плод воображении, а взяты из случаев, действительно имевших место в Уссурийском крае».

В январе 1879 г. лейтенант Максимов выехал на новое место службы — в Санкт-Петербург. Вначале его назначили наставником в родное училище, затем он немного поплавал на коммерческих судах и послужил в Кронштадтском порту. За безупречную службу он стал кавалером многочисленных наград, в том числе и иностранных. Но самой большей наградой для офицера стало признание его литературного труда. Ведущие газеты России «Санкт-Петербургские ведомости», «Голос» и другие охотно печатали его очерки и рассказы о Дальнем Востоке: о состоянии морских сил, о жизни коренных народностей, об уссурийской тайге и дальневосточной природе.

В январе 1891 г. А. Я. Максимов стал капитаном 2-го ранга, но, вероятно, жизнь в столице не отвечала всем запросам богатой натуры талантливого литератора, и он вернулся во Владивосток на должность младшего помощника командира порта.

Свои служебные обязанности он сочетал с подготовкой полного собрания сочинений.

Последние страницы личного дела А. Я. Максимова весьма лаконичны. «Не имею возможности продолжить службу Вашего Императорского величества, — писал Максимов 21 августа 1896 г., — вследствие тяжкой болезни...» На другой день, 22 августа, владивостокские врачи подписали заключение медкомиссии: «На основании вышеизложенного мы находим, что капитан 2 ранга Максимов 2-й страдает злокачественной, прогрессивной анемией, болезнью тяжкой и совершенно неизлечимой, лишающей его возможности не только продолжить службу, но и обходиться без постоянного постороннего ухода...» В тот же день Александр Яковлевич Максимов скончался.

О семейном положении владивостокского литератора известно, что он был женат на Марии Карловне, урожденной Гогланд. У них был сын Евгений и две дочери — Мария и Александра. После смерти М. К. Максимова полное собрание сочинений писателя под названием «На далеком Востоке» издала его жена.

...Одному из авторов этой книги как-то позвонили из управления культуры то ли города, то ли края и попросили принять Наталью Александровну Максимову, художницу из Санкт-Петербурга, приехавшую со своими картинами на весеннюю выставку в столицу Приморья. Через некоторое время позвонила и она, сказав, что очень хочет посмотреть наш музей, так как много о нем слышала. Мы договорились о встрече. Вспомнив об альбомах, еще пошутили, что есть у нас фотографии сестер по фамилии Максимовы, может быть, они не только однофамильцы, но и родственники нашей гостьи. Вот так, ненароком сказанная шутка и оказалась правдой. Увидев фотографии, а особенно подписи к ним, Наталья Александровна разволновалась настолько, что её пришлось успокаивать.

— Это же мой почерк! — воскликнула она и повторила фразу несколько раз.

— Этого не может быть. Ведь фотографии датированы 1896 годом!

Наталья Александровна пояснила, что ее собственный почерк очень похож на почерк бабушки, которая, вероятнее всего, и сделала подписи к фотографиям в альбоме. Тут же в музее были изготовлены копии фотографий, так заинтересовавших нашу гостью.

АВТОР «ПЕТЕРБУРГСКИХ ТРУЩОБ» ВО ВЛАДИВОСТОКЕ.

После известного писателя И. А. Гончарова путешествие на Дальний Восток совершил и автор нашумевшего романа «Петербургские трущобы» В. В. Крестовский. Он родился 11 февраля 1840 г. в с. Малая Березайка Киевской губернии. Будущий литератор учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета и начал печатать статьи уже с 17 лет. В 1880 г. его назначили секретарем начальника эскадры Тихого океана генерал-адъютанта С. С. Лесовского, вместе с которым Крестовский и совершил кругосветное плавание на крейсере «Африка», побывав и во Владивостоке. То, что довелось увидеть в те сентябрьские дни Всеволоду Владимировичу Крестовскому во Владивостоке, он описал в своих путевых очерках.

«При общем беглом взгляде на Владивосток с палубы судна в Золотом Роге он кажется очень значительным городом, широко раскинувшимся на склонах горы вдоль северного берега бухты на протяжении пяти верст с лишком. Но эта значительность только кажущаяся и зависит от беспорядочной разбросанности строений, самая же растянутость города находится в зависимости от гор, которые подступили почти вплотную к прибрежью бухты и не дают Владивостоку развернуться вширь, так что он, за исключением своего северо-западного угла (Манзовский конец), поневоле тянется лентой вдоль берега. Фасады домов обращены все к бухте, т. е. на юг и частью на юго-восток, соответственно направлению берега Золотого Рога. Почти все без исключения дома расположены под горой, так как в этом крае весьма важно ставить строение таким образом, чтобы дать ему защиту от зимних северных и северо-восточных ветров. Главнейшие пункты панорамы Владивостока, если начать обзор слева направо, будут портовые здания, хотя слово "здания" может быть применено к ним разве что в ироническом смысле. Несколько выше портовых построек находится действительное и чуть ли не единственное "здание" Владивостока, сооруженное за 70 000 рублей военно-сухопутным ведомством: это кирпичная казарма для двух рот 1-го линейного батальона. Правее казармы, после ряда разнокалиберных и большей частью довольно убогих домишек в северо-западном углу залива виднеется городская пристань, почему-то, между прочим, названная в отчете городского головы за 1878 год "грандиозным сооружением". Впрочем, говорят, что пристань действительно замечательная, и именно тем, что суда к ней, будто бы, приставать не могут.

Правее городской пристани сереют два ряда деревянных барабанов, где помещаются лавки городского или манзовского базара. Затем, по набережной (правильнее сказать, просто на голом берегу), составляющей лучшее место города, виден ряд благообразных деревянных домов, принадлежащих торговцам привилегированного, т. е. иностранного происхождения, преимущественно купцу Адольфу Альберсу, имеющему здесь же свои магазины. Рядом с привилегированными домами находится и одноэтажный деревянный дом главного командира, который, впрочем, выглядывает наружу лишь своим чердачным балкончиком, а сам как бы стыдливо прячется за кустарниками общественного сада, замечательного по полному отсутствию в нем деревьев, хотя в 60-х годах здесь стоял лес дремучий. Этот небольшой, довольно скромной наружности домик нельзя, однако, трактовать слегка, потому что он обошелся казне недешево, если принять во внимание, что на одну лишь отделку его отпущено в 1877 году более 44 тысяч рублей.

Далее, вдоль по берегу, за публичным садом находится так называемая "Адмиральская пристань" и салютоционная батарея, с которой вестовая пушка ежедневно возвещает жителям города полдень. Вправо от батареи — "Штабная пристань", и над ней, на довольно крутом и возвышенном берегу, здание штаба главного командира — одноэтажный деревянный с подвальным жильем в бетонном фундаменте дом, украшенный семафорной мачтой. Далее уныло глядит "здание" морского клуба — серый бревенчатый сруб без крыши, с зияющими черными дырами окон — в ожидании разрешения вопроса "Владивосток или Ольга?" — свободному от действия всех стихий, разрушительно подтачивающих его существование и обращающих дерево в ветхое гнилье, пока услужливый огонь не спалит весь этот сруб до основания, что и случилось уже здесь однажды с прежним "зданием" морского же клуба, когда оно, только что отстроенное, готовилось к торжественному открытию».

Эти строки были опубликованы в статье «Путешествие Всеволода Крестовского на эскадре генерал-адъютанта Лесовского», увидевшей свет на страницах газеты «Правительственный вестник» в 1881 г. Всеволод Владимирович Крестовский умер в Варшаве 18 января 1895 г.

«ЭТО УЖ НЕ СИБИРЬ»: НИКОЛАЙ ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ.

 По Транссибу до Владивостока совершил поездку известный русский писатель Н. Гарин, настоящее имя — Николай Георгиевич Михайловский. Он родился 8 февраля 1852 г. в Санкт-Петербурге, там же окончил Институт путей сообщения, затем работал на строительстве Сибирской железной дороги. Гарин-Михайловский является автором популярной тетралогии: «Детство Темы» (1892), «Гимназисты» (1893), «Студенты» (1895) и «Инженеры» (1907). Результатом многочисленных путешествий писателя стали популярные путевые очерки «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову», вышедшие в свет в 1899 г., отрывок из которых мы и предлагаем.

«29 августа. Верст за 15—20 перед Владивостоком железная дорога подходит к бухте и все время уже идет ее заливом. Это громадная бухта, одна из лучших в мире, со всех сторон закрытая, с тремя выходами в океан. Город открывается не сразу и не лучшей своей частью. Но и в грязных предместьях уже чувствуется что-то большое и сильное. Многоэтажные дома, какие-то заводы и фабрики. Крыши почти сплошь покрыты гофрированным цинковым железом, и это резко отличает город от всех сибирских городов. Впечатление усиливается в центральной части города, где очень много и богатых, и изящных, и массивных, и легких построек. Большинство и здесь принадлежит, конечно, казне, но много и частных зданий. На рейде белые броненосцы, миноносцы и миноноски. В общем, своеобразное и совершенно новое от всего предыдущего впечатление, и житель Владивостока с гордостью говорит:

— Это уж не Сибирь.

И здесь такая же строительная горячка, как и в Благовещенске, и Хабаровске, но в большем масштабе. Ходим мы по улицам, ходят матросы наши, русские, немецкие, чистые, выправленные щеголи, гуляют дамы, офицеры, едут извозчики, экипажи-собственники. Это главная улица города — Светланская; внизу бухта и суда. Ночь настоящая южная: живая, тревожная, темная и теплая. Множество огней, и сильное движение по Светлановой улице. Едут торопливо экипажи, снуют пешеходы, из окон магазинов свет снопами падает на темную улицу. Темно, пока не взойдет луна. Кажется, провалилось вдруг все в какую-то темную бездну, в которой снизу и сверху мигают огоньки. Там, внизу, море, там, вверху, небо, но где же эти огоньки? Между небом и землей? Да, там: они горят на высоких мачтах белых, не видных теперь броненосцев. Там между ними теперь и германских три судна.

30 августа. Все эти дни прошли в окончательных приготовлениях: покупаем провизию, разные дорожные вещи. В свободное же от покупок время знакомимся с местным обществом. Один драматический и опереточный театр действует, лихорадочно достраивается другой — там будут петь украинцы; работает цирк. Мы были и в театре, и в цирке. Что сказать о них? Силы, в общем, слабые, но есть и таланты. В общем же житье артиста здесь сравнительно с Россией более сносное, и здешняя публика относится к ним хорошо. Хорошо относится и печать. Вечером я ужинал с несколькими из здешних обитателей, а после ужина один из них позвал меня прокатиться с ним по городу и его окрестностям. Это была прекрасная прогулка. Мои собеседник, живой и наблюдательный, говорил обо всем, с завидной меткостью определяя современное положение дел края.

1 сентября. Сегодня вышел первый номер новой, третьей здесь, газеты — "Восточный вестник". Редакция газеты, очевидно, чистоплотная. Лучшая будущность — 500 подписчиков, и, следовательно, людей собрала к этому делу не его денежная сторона. Сегодня вечер я провел в их кружке, и вечер этот был один из лучших, здесь проведенных вечеров. Хозяйка дома, госпожа М., она же секретарь редакции, из числа тех беззаветных, которые своей любовью к делу, любовью особенной, как только женщины умеют любить дело, перенося на него всю ласку и нежность женской натуры, — греют и светят, вносят уютность, вкус, энергию... Выхлопотать "разрешение", получить вовремя случайно запоздавшую телеграмму и таким образом прибавить интерес номеру, не спать ночь, чтобы номер вышел вовремя, выправлять корректуру и огорчаться от всего сердца, если какая-нибудь буква выскочила-таки вверх ногами, — вот на что проходят незаметно дни, годы, вся жизнь...

3 сентября. Возвратился с вечера в час ночи, а в семь часов утра пароход, на котором я уезжал из Владивостока, уже выходил из бухты в открытый океан. Еду я до бухты Посьета, а оттуда сухим путем в Новокиевск, Красное село и далее, в Корею...».

Вернувшись в Петербург, Николай Георгиевич Гарин-Михайловский опубликовал в 1899 г. сборник «Корейские сказки». Писатель скончался 27 ноября 1906 г. в Санкт-Петербурге.

ПОЭМА ПАВЛА ГОМЗЯКОВА.

Сто лет тому назад отстоял свою первую вахту врач брандвахты Павел Иванович Гомзяков, которого позднее назовут первым поэтом Владивостока. Несмотря на его известность, биография поэта продолжает оставаться запутанной. Немало путаницы внесли в нее и авторы юбилейных публикаций. Поэтому мы и решили вернуться к жизни этого замечательного человека.

 ^{Первый поэт Владивостока и первый врач-подводник России Павел Гомзяков.}

Большую роль в жизни поэта сыграл его отец, протоиерей Иоанн Стефанович Гомзяков, который родился в 1834 г. во владениях Российско-Американской компании на о. Уналашка. В июне 1856 г. он окончил Архангельскую духовную семинарию и был назначен причетчиком Удской Спасо-Николаевской церкви, а через год — священником в Янской церкви. В августе 1864 г. отца Иоанна перевели в Благовещенск, где его назначили священником в местном кафедральном соборе. Занимался он в те годы и миссионерством. В 1872 г. за  успешное обращение корейцев в православие и открытие школы в с. Благословенном отец Иоанн получил награду в 100 рублей. В Благовещенске 13 июня 1867 г. и родился будущий поэт Павел Гомзяков. Позднее Иоанн Стефанович служил на Камчатке, во Владивостоке и Хабаровске. Всего же в семье было семеро детей: четыре дочери и три сына.

Всю свою жизнь протоиерей Гомзяков досадовал, что не получил хорошего образования. Это и стало одной из причин того, что священник постарался, чтобы все дети смогли окончить хорошие учебные заведения. В конце 1895 г. Павел Гомзяков получил диплом медицинского факультета знаменитого Юрьевского университета. Уже на следующий год он решил вернуться в родные края, на Дальний Восток. В августе 1896 г. его назначили младшим врачом Владивостокского пехотного полка, но сухопутная жизнь его не привлекла, и в мае 1899 г. П. Гомзяков стал корабельным врачом Сибирского флотского экипажа, пройдя сначала практику в должности врача Владивостокского морского госпиталя.

Гомзякову пришлось немало времени провести в море. Он был судовым врачом на крейсере «Память Азова», транспортах  «Ермак», «Надежный», «Якут», крейсере «Забияка». На «Якуте», под командованием А. А. Новаковского, он совершил плавание к Командорским островам и к Берингову проливу.

Во время Русско-японской воины 1904—1905 гг. П. И. Гомзяков был прикреплен к первому в России соединению подводных лодок и стал, таким образом, первым врачом-подводником.

Врач Гомзяков был деятельным членом Общества изучения Амурского края. Он часто выступал на собраниях, помогал советами начинающим краеведам. За эту деятельность 11 января 1901 г. его избрали членом-соревнователем общества. В одном из протоколов отмечалось, что он, «всегда сочувствуя целям общества, сдал в его музеи свои еще гимназические коллекции». Избирался Гомзяков и членом Распорядительного комитета ОИАК, а в 1903 г. стал заведующим библиотекой. Одной из своих задач Гомзяков считал пополнение книжного фонда ОИАК, а также работу с теми, кто «забывал» вернуть книги.

Служба у Гомзякова протекала не всегда спокойно. В архиве сохранилась тоненькая папка, в которой в деталях описывался случаи, когда палатный ординатор Владивостокского морского госпиталя Гомзяков попал под суд. 27 октября 1908 г., обходя арестованных больных, П. И. Гомзяков каждый раз запирался начальником караула. «Зачем ты меня запираешь, — спросил его врач в первой палате, — разве я хулиган или арестованный?» Ответа он не получил. В другой палате процедура повторилось. «Болван, — сказал раздраженно Гомзяков, — почему вас не обучают, как обращаться с офицерами?» Начальник караула унтер-офицер Богданов ответил ему тоже на повышенных тонах. Разгорелся скандал, в результате которого П. И. Гомзякова отправили на 4 месяца на гауптвахту. В ней не было места для офицеров, и врача послали на транспорт «Тобол» с приставлением часового. Это было незаконно, и Главный военно-морской суд на основании закона отменил наказание. Командование не осталось безучастным и ходатайствовало о смягчении приговора. П. И. Гомзяков очень переживал. «Сознавая свою вину, — писал он, — осмеливаюсь объяснить свои проступок не злым умыслом или намерением оскорбить или унизить караульного начальника, а лишь невольной случайной вспышкой раздражения, вызванного, как и судом признано, повышенным тоном унтер-офицера Богданова». В ноябре 1909 г. Николай II подписал бумагу, что «наказание не является препятствием к награждению».

Писать стихи Павел Гомзяков начал в детстве, и обращался к поэзии в течение всей своей жизни. В 1899 г., например, он выступил на литературном вечере во Владивостоке, посвященном столетию со дня рождения А. С. Пушкина. В 1911 г. увидела свет книга Гомзякова «Библейское наследие», единственный его прозаический опыт. Узнав о плохом положении лепрозория вблизи Николаевска-на-Амуре, П. Гомзяков отправился туда, изложив затем увиденное в цикле очерков, которые и составили книгу. «Написанная живым языком, она давала удивительно меткую и острую характеристику старого Николаевска, его обитателей, сообщала обширные сведения о древнем и страшном заболевании — лепре, — отмечал хабаровский журнал "Дальний Восток". — Автор правдиво рассказал о тяжелом положении лечебницы, отдал должное стойким, самоотверженным людям, выполняющим свой врачебный долг в исключительно трудных условиях. Книга привлекла внимание общественности, способствовала улучшению здравоохранительного дела. Гонорар за книгу был пожертвован автором на нужды лепрозория». К сожалению, эту 15-страничную книгу не найти сегодня в дальневосточных библиотеках, как и двух первых сборников стихов Гомзякова.

В самом начале 1912 г. отец Павла Гомзякова ушел на покой. По этому поводу газета «Приамурские ведомости» писала: «Всю свою многолетнюю, более 50 лет, службу в священническом сане посвятил Приамурскому краю. Здесь он прожил полвека, неустанно трудясь на пользу религиозно-нравственного и учебно-школьного просвещения народа, начиная с совершенно дикого в то время и пустынного севера Якутской области в качестве миссионера. В мае 1907 года праздновал 50-летний юбилей своего служения...».

Иван Степанович Гомзяков умер 16 марта 1923 г. в Хабаровске и был похоронен в ограде Иннокентьевской церкви.

С 16 июля 1912 г. Павел Гомзяков служил старшим врачом Либавского флотского полуэкипажа, затем в Гельсингфоргском и Архангельском портах. Последняя его должность — старший врач УбекоСевер (управление по безопасности кораблевождения). В последних документах послужного списка отмечается членство П. И. Гомзякова в общественных организациях: «В политических партиях не состоял. В обществе морских врачей Владивостокского и Либавского портов. В профессиональном союзе морских врачей в Гельсингфорсе. В профессиональном союзе "Всемедикосантруд" в Архангельске». Последнюю аттестацию дал поэту и врачу начальник Севмора: «Более 20 лет безупречно служил врачом в Морведе, обладает солидными сведениями по медицине, как теоретическими, так и практическими. Все время внимательно и добросовестно и с любовью относился к своему делу. Необыкновенно гуманен с больными. Работая, не считался с усталостью и собственным здоровьем. Помимо обслуживания своей части, охотно шел на помощь всем гражданам, нередко оканчивая работу около полуночи». О последнем годе жизни П. И. Гомзякова имеются отрывистые сведения. Отмечалось, что его отправляли в сопровождении матросов лечиться в Москву. По возвращении в Архангельск он скончался в 1921 г.

О семейном положении поэта послужной список сообщает, что первым браком он был женат на дочери статского советника Лилии Карловне Рюмфон-Лилиетитерн. Этот брак продлился недолго: жена умерла молодой, оставив двух дочерей — Марию, которая родилась 22 октября 1896 г., и Наталью, родившуюся 13 апреля 1898 г. Известно также, что П. И. Гомзяков женился второй раз на дочери статского советника Вере Афанасьевне Яржмбской. Ей он посвятил один из своих поэтических переводов. Детей у них не было, но в семье воспитывалась дочь от первого брака. Что же стало с другой дочерью, неизвестно. Интересно, что племянник поэта Георгий Александрович Гомзяков успешно продолжил занятия медициной. В 1928 г. он окончил Ленинградский институт медицинских знаний. Участвовал врачом в Советско-финской и Великой Отечественной войнах. Многое из опыта фронтового врача легло в научные работы профессора Г. А. Гомзякова. Он скончался в 1969 г. в возрасте 70 лет. Что же касается книг Павла Гомзякова, то некоторые из них сейчас находятся музеях Хабаровска и Владивостока.

Павел Гомзяков откликнулся на 50-летний юбилей Владивостока стихами, опубликованными в поэтическом сборнике «Ad astra», увидевшем свет во Владивостоке в 1911 г. Конечно, не все в них отвечает вкусу взыскательного читателя, но впечатления старожила Владивостока в начале XX века они передают точно.

Но были времена, когда Он в город жаловал сюда И на Светланской (точно так!) Ловил породистых собак. За то он и стяжал себе Местечко в городском гербе. ... Картина жизни прошлых дней Патриархальна и проста: В тайге — казарма для поста, Два офицера, взвод солдат... Был незатейлив жизни склад: Ловили неводом кету, Фазанов били на лету И почту ждали чуть не год... ... Стал город шириться в концы, И на Семеновский покос Кулик не смел казать свой нос, Да и фазаны реже с гор Летали к жителям во двор... Картины местной старины Бывали юмором полны: Жизнь захолустных уголков Всегда рождает чудаков... ... Край молод... Твердою ногой Стоять должны мы. Дорогой Ценой России стоил он... Мы здесь среди чужих племен  И, сохраняя дружбу к ним, Должны мы жить трудом своим, Откинув дрязги, сплетни, лень: В работе дорог каждый день. Нам за примерами, как жить, Не надо далеко ходить: Здесь был Мякотин, был Дьячков, Работал Буссе... Стариков Мы многих знаем честный труд... Пусть все, как братья, подадут Друг другу руки и тогда — Все для работы, для труда! И клич: «В честь родины святой!» — Не будет только звук пустой.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ В. А. ПАНОВА.

«В 1876 г. население Владивостока составляло около 8000 душ обоего пола. Первый план города был разбит еще в 1872 г. Заселенный район охватывал тогда только нижнюю часть того берегового ската, который занят нынешней городской территорией, а выше к водоразделу тянулись сплошные пустыри.

Светланская улица, названная так по имени фрегата "Светлана", на котором Владивосток посетил в 1872 г. великий князь Алексей Александрович, в нынешней своей главной части между Восточным институтом и гостиницей "Золотой Рог" представляла, как вообще и все улицы города, лишь простую грунтовую дорогу, где местами пробивалась трава. Она была еще слабо застроена домами, редко стоявшими на огороженных пустырях. Угловой из дикого камня, одноэтажный маленький домишко у Соборной площади и деревянное здание бывшей мужской гимназии против Городского сада — это все, что уцелело до нашего времени от тогдашних построек на указанном протяжении Светланской улицы.

 ^{Здание Морского штаба (почтовая карточка).}

Весь город в то время был еще деревянный, за исключением нескольких небольших одноэтажных домов, сложенных из дикого нетесованного камня неправильной кладки. Маленькая деревянная церковь стояла немного ниже нынешнего собора. Адмиральский дом с большим садом тоже был деревянный, одноэтажный. Вся эта сторона улицы от адмиральского дома до Восточного института (вниз до береговой черты) представляла сплошной пустырь. Морской штаб помещался в деревянном же доме в нынешней ограде сквера Завойко (ныне здесь стоит памятник С. Лазо. — Примеч. авт.) — против нынешнего нового Морского штаба. Наискосок от Адмиральского дома, на другой стороне Светланской улицы, стоял женский институт (где теперь Морской штаб), а рядом с последним — деревянный магазин Чурина. Деревянный же магазин фирмы Кунст и Альберс находился там, где теперь стоит особняк этой фирмы (против главного магазина), но вход в него имелся не со Светланской, а с Береговой улицы. На месте Городского сада лежал сплошной пустырь, на прибрежной части которого располагался Манзовский базар с причалом против него китайских лодок и шаланд. Через него шла дорога в военный порт, занимавший район нынешней территории Добровольного флота.

Остальные улицы в этой части города (Китайская — Океанский проспект, Алеутская, Суйфунская — Уборевича, Семеновская, Пекинская — Адмирала Фокина. — Примеч. авт.), благодаря китайскому и корейскому населению были люднее. На месте же нынешнего Семеновского базара (ныне Спортивная гавань. — Примеч. авт.) лежала болотистая низина, где любители охотились на куликов, а ранее купец Я. Л. Семенов косил сено, отчего это местность и получила название Семеновского покоса. Далее (севернее) шли Фельдшерский покос (у нынешней городской бойни) и Куперовская падь, названная так по имени американца Купера, косившего там сено.

Таков был в то время нынешний городской центр, являвшийся и тогда деловою, "торговой стороною" старого Владивостока и заселенный исключительно частным населением. Именно эта часть в общежитии и именовалась «городом».

Но "культурною стороною", с интеллигентной общественностью, была восточная половина города, где в Офицерской, Экипажной и Матросской слободках сосредотачивались исключительно военно-морские служащие, составлявшие главную часть европейского населения Владивостока. Здесь жизнь была теснее. Здесь находилось единственное общественное место в городе — Морское собрание — в деревянном доме на углу Шефнеровской (ныне Дальзаводская. — Прим. авт.) и Дегеровской улиц. Если смотреть с судна на береговые огни в домах вечером, то здесь они казались гуще.

[...] Чтобы попасть из "города" в слободки, нужно было пересечь глубокий овраг (засыпанный позже после постройки дока в начале 90-х годов), начинавшийся почти сразу же за Восточным институтом, где Светланская улица и обрывалась. Спуск верхом и в экипаже шел по косогору наискосок к берегу. Затем дорогою вдоль бухты, мимо нынешней территории военного порта, по косогору же пересекали Жариковский овраг и попадали в Офицерскую слободку, а из нее, мимо Экипажной слободки, снова спускались в другой глубокий овраг, который отделял Матросскую слободку от Экипажной.

Пересечь первый овраг в прямом направлении вдоль Светланской улицы можно было только пешеходною тропинкою, настолько спуск был крут. За оврагом же лежал пустырь. Впервые объездная улица вокруг вершины этого оврага (часть нынешней Пушкинской. — Примеч. авт.), с ответвлением для спуска опять на Светланскую по другую сторону оврага, была проложена только около 1880 г.

Городской бюджет даже еще в 1878 г. составлял всего около 40 000 руб. в год. Коммерческих судовых рейсов за этот год во Владивосток было сделано 61, и товаров в порт было ввезено на сумму около 1 155 000 руб. и на 20 000 руб. вывезено морской капусты.

Как частный эпизод из рейдовой жизни Владивостока укажу, что в 1876 г., 29 августа, порт посетил американский корвет "Кирсердж", который пробыл несколько лет стационером в водах Китая и послан был сюда адмиралом из Манилы для освежения команды. В первый раз этот корвет, состоявший при ученой экспедиции, наблюдавшей прохождение Венеры через солнечный диск, приходил сюда еще в 1874 г., сейчас же — после переноса военного порта из Николаевска.

Я считал интересным упомянуть о приходах названного судна по той причине, что этот корвет известен как победитель морской дуэли (по вызову) у берегов Франции (Брест) знаменитого неуловимого капера южан "Алабама" в междоусобную войну между Северными и Южными штатами за освобождение негров. Корвет простоял здесь в 1876 г. десять дней. В этом же году, осенью, наша эскадра ушла отсюда в Америку, чтобы быть готовой к крейсерским действиям в случае разрыва с Англией в русско-турецкую войну.

Военно-морской элемент во Владивостоке представлял собою подвижное население, в котором одни лица сменялись другими. Большинство офицерства служило здесь 5 лет, реже — 10 лет и немногие прослуживали 20 лет. За выслугу 5 лет полагались "пятилетки", т. е. двойные прогонные и подъемные деньги на фактический проезд отсюда к месту нового назначения или же в виде пособия, если служащий оставался здесь на второе пятилетие. За прослужение 10 лет назначалась половинная пенсия (выдававшаяся немедленно на службе) и снова двойные прогонные деньги, но только при условии фактического выезда отсюда или выхода в отставку. За прослужение же 20 лет давалась полная пенсия.

Офицерство, выслужив 10 лет, и редко 20 лет, обыкновенно переводилось отсюда в Европейскую Россию, и лишь немногие выходили в отставку. В последнем случае они получали двойные прогонные и подъемные деньги до места, "куда выехать пожелают". Теми же правами пользовались и чиновники морского ведомства, если они не были местными или сибирскими уроженцами или вообще были фактически присланы сюда из Европейской России. На этот случай все почтовые дорожники были изучены офицерством и чиновничеством до тонкости, и все расстояния, с умножением их на "поверстные платы" по разным сухопутным трактам, взвешены и сравнены самым тщательным образом. Самая большая сумма таких прогонных выдавалась до Петропавловска-на-Камчатке, но не потому, что расстояние было наибольшим, а вследствие наивысших "поверстных плат" (4 коп. на версту) в большей части сухопутных трактов по этому направлению. Вследствие этого все, выходившие в отставку, при истребовании себе прогонных денег, обязательно указывали, что выезжают в Петропавловск, а, получив прогонные деньги, фактически поселялись во Владивостоке или же возвращались на родину, в Европейскую Россию. Когда мне в 1883 г. пришлось быть в Петропавловске, там фактического населения состояло всего около 200 душ, но, если бы туда собрать всех офицеров и чиновников, получивших прогонные до этого города, то население его сразу же удвоилось бы.

Все эти льготы были установлены, чтобы удержать служивших в малолюдном крае на более долгие сроки. "Пятилетки", выдававшиеся как пособие, являлись огромным подспорьем. Семейные люди устраивали на них дом, холостые при помощи их расплачивались по своим торговым и ресторанным долгам. У кого была близка "пятилетка", тот чувствовал свой кредит упрочившимся и повышенным, ибо "пятилетки" достигали до 1300—2000 руб. в зависимости от чина и должности. Но зато и сторожили же такого счастливца его кредиторы в дни, когда ему составлялась ассигновка и поступала затем в казначейство для оплаты! Он был всегда в "поле зрения" своих кредиторов, как новая комета в телескопе астрономов. У ненадежных главные кредиторы заблаговременно брали доверенность на получение их "пятилетки" и представляли по начальству, чтобы обеспечить свое получение. Впрочем, все рассчитывались сами вполне добросовестно, и доверие к "пятилеткам" не иссякало.

Мне лично пришлось сделаться местной юридической знаменитостью среди тогдашних офицеров и чиновников морского ведомства по этому животрепещему для них вопросу о "пятилетках", потому что в отношении себя я выиграл дело в Сенате, посрамив старого петербургского юрисконсульта морского ведомства. Долго рассказывать эту историю, но суть ее в том, что зная о существовании в морской библиотеке полного собрания законов (101 том), я проследил всю историю законодательства и его мотивы о здешних льготах. Это дало возможность доказать неправильность существовавшей практики и выиграть через Сенат лишнюю "пятерку", какой до меня никто не получал.

Это лишняя "пятерка", получение которой совпало с получением обычных прогонных денег при отставке, дала мне возможность начать в 1892 г. издание газеты "Дальний Восток". Уже спустя несколько лет 3—4 чиновника обращались ко мне за помощью по исходатайствованию их "пятилеток", хотя я указывал, что дело их заурядное и стоит лишь написания обычной докладной записки по форме, они все-таки просили составить им хотя бы даже такую записку, потому что у меня "рука легкая". Потом все эти "амурские" льготы отменили, и жизнь стала тяжелее.

Старый Владивосток в области культурной и общественной жизни носил на себе ясный подавляющий военно-морской отпечаток. Все главное начальство состояло из моряков Сибирской флотилии и военного порта. Стоянка Тихоокеанской эскадры оживляла всю местную жизнь. Летом бухта была всегда полна русскими военными судами, вплоть до занятия нами Порт-Артура в 1897 г., куда затем отошла на постоянную стоянку Тихоокеанская эскадра, а вместе с тем сразу же упало и военное оживлением на рейде.

В плане самого Владивостока (название улиц) и в названии мысов и бухт сохраняются имена старых судов и моряков, здесь служивших или плававших. Первое женское училище (прогимназия) здесь принадлежало морскому ведомству. Первая по времени издания здешняя частная газета "Владивосток" (1883 г.) существовала на субсидии (3000 руб.) морского ведомства. Вторая частная газета "Дальний Восток" (1892 г.) была основана мною, под моим редактированием, когда я еще состоял на морской службе. Морская библиотека первоначально была здесь единственною и питала весь город. Общество изучения Амурского края возникло здесь по инициативе морского инженер-механика, а постройка его музея была осуществлена благодаря только личному влиянию бывшего здешнего капитана над портом В. М. Лаврова на сбор пожертвований и материальной помощи самого порта. Вся главная медицинская практика в городе долго находилась здесь исключительно в руках морских врачей. Лишь с образованием в 1884 г. Приамурского генерал-губернаторства доминирующая роль морского ведомства теряется и переходит в руки крепости (1889 г.)».

 Панов, Виктор Ананьевич (1854 — 1922, Владивосток) — журналист, краевед, востоковед. Окончил Техническое училище Морского ведомства и вступил в действительную службу (1 июня 1871, Кронштадт). Служил в Сибирской флотилии (20 дек. 1875 — 23 дек. 1878), переведен обратно в Сибирскую флотилию (31 авг. 1879). Соредактор газеты «Владивосток» (1885). Заведовал мореходными картами и инструментами при управлении дирекции маяков и лоции Восточного океана (8 марта 1886 — 6 марта 1893). Директор маяков и лоции Восточного океана (30 июня 1887—1 мая. 1889). Зав. Владивост. Александров, мореход. классами (1890 — 1902). Отв. редактор и издатель газеты «Дальний Восток» (25 окт. 1892 — конец янв. 1920, нерегулярно в 1921 и 1922). уволен в отставку по прошению с мундиром и с производством в капитаны корпуса флотских штурманов (12 июля 1893). Гор. голова Владивостока (1903—1905). Автор книг, опубликовал много статей в газете «Дальний Восток», которые затем напечатал отдельными оттисками.

ИЗ КНИГИ О ЛАНЦЕПУПАХ.

 ^{П.В. Шкуркин.}

В конце своей жизни П.В. Шкуркин начал писать свою книгу — воспоминания «Ланцепупы: Галерея дальневосточных портретов». Один отрывок из нее был опубликован в сан-францисской газете «Новая заря» в марте 1936 г.

«Среди лиц, формально или по духу примыкавших к знаменитым ланцепупам (о которых до сих пор черной лжи написано гораздо больше, чем правды), — была одна любопытная и красочная личность, не так давно сошедшая с жизненной сцены.

В конце 80-х и в 90-х прошлого века "процветал" во Владивостоке нотариус Владимир Федорович А-с. Жил он на углу Ботанической и Ключевой улиц в несуществующем теперь старом деревянном доме в глубине двора, в котором впоследствии помещалась редакция и типография первой "вольной", не субсидированной, во Владивостоке газеты (называлась она, кажется, "Дальневосточный вестник"), принадлежавшей доктору Сущинскому.

Сам А-с — высокого роста, худощавый, с густыми, всклокоченными твердыми волосами на голове, маленькою неаккуратной бородкой, росшей только на подбородке, дерзкими серыми глазами, скрипучим голосом и полным непризнанием общепринятым в "хорошем" обществе условных форм обращения или даже просто вежливости, — он на первый взгляд производил неприятное впечатление. Небрежность его костюма и чересчур откровенная речь еще более это впечатление усиливали. Словом, это был бы типичный член "клуба лапцепупов", в который его неоднократно приглашали незадолго до закрытия этого клуба правительственной властью в 1887 г. Но А-с отказывался вступить, быть может, потому, что он больше одной рюмки не пил, а следовательно, он не мог бы выдержать обязательного при вступлении в клуб испытания.

Но при дальнейшем знакомстве неблагоприятное впечатление постепенно ослаблялось и в конце концов заменялось симпатией к нему. Это происходило потому, что А-с был человеком на редкость честным и правдивым; он много читал, познания его в самых разнообразным областях были весьма обширны. Отличный музыкант (на пианино и виолончели), он почти не знал нот, а играл только по слуху, часто подпевая себе весьма противным голосом. Был прекрасным рассказчиком — но только того, что он сам видел. А чего только он ни видел и где ни бывал за время своей бродяжнической жизни! При ближайшем знакомстве он оказывался чрезвычайно добрым, отзывчивым и мягким, что очень противоречило его растрепанной, нарочито-неряшливой фигуре и грубоватой манере говорить. А говорил он совершенно одинаково с китайцем — разносчиком товаров, с солдатом, офицером, губернатором, дамой общества или с любым из своих клиентов.

В общем — все относились к нему хорошо, но побаивались его не стесняющегося ничем языка.

Я много слышал о нем раньше, но в первый раз увидел его при следующих обстоятельствах.

Как-то раз в 1889 году был вечер в гарнизонном собрании, помещавшемся в казарме Восточно-Сибирского линейного полка. Барышня, танцевавшая с мичманом, как-то встала со своего стула. Бывший тут же А-с быстро сел на ее место и громко сказал:

— Ну, теперь я узнаю ваши мысли!

Соседи фыркнули, барышня ничего не поняла и только хихикала. Но мичман побагровел. Когда через минуту А-с встал и возвратил барышне ее место, к нему подошел мичман и потребовал, чтобы А-с попросил извинения у барышни.

— В чем?

— Вы ее оскорбили!

А-с тотчас подошел к барышне:

— Вы на меня обиделись?

Девушка с недоумением вытаращила глаза:

— За что? Я не знаю... нет... — проговорила она растерянно. А-с вернулся к мичману:

— Вы, мичман, ошиблись; барышня даже не знает, за что ей можно на меня обижаться!

— Да, но вы обидели и меня, ее кавалера. Я требую от вас удовлетворения!

— С удовольствием удовлетворю и вас, и ее, если вы сейчас пойдете со мною к ней и объясните ей, за что именно она должна на меня обижаться!

Назревало столкновение, недопустимое в стенах гарнизонного собрания; дали знать дежурному старшине — штаб-офицеру, который направился к ссорящимся. Кроме того, мичман не рискнул объяснить барышне, чем, по мнению А-са, она думала, — и инцидент был исчерпан.

Весь жизненный путь А-са, начиная с его происхождения, был необычен. Был он, по его словам, внуком одного из президентов Северо-Американских Соединенных Штатов. Отец его приехал по делам в Россию. Здесь его покорила женская "славянская душа"; он женился на русской и остался в России навсегда. Единственный ребенок этой русско-американской семьи, мальчик, воспитывался под обоюдным влиянием и отца, и матери; вероятно поэтому в нем удивительно сочетались русская мечтательность, идеализм, доброта, мятущийся дух, стремление к таинственному и мистическому, — с американским порывом к опыту, практичностью, трудолюбием и неспособностью опускать руки ни при каких неудачах, а также пренебрежением к условностям и общепринятой морали.

Мальчик поступил в классическую гимназию и окончил ее, а затем, по чьей-то протекции, был принят в Александровское военное училище в Москве (в которое принимались по уставу только окончившие существовавшие тогда военные гимназии).

Из училища А-с был выпущен офицером в один из туркестанских батальонов. Но офицером пробыл недолго: что-то с ним случилось, он оказался "выброшенным на улицу", и вместо строевой службы ему нежданно-негаданно пришлось сделаться участником экспедиции, производившей раскопки на месте древнего Афросиаба. Занятие археологией было, вероятно, не слишком прибыльным, потому что вскоре он... пешком отправляется в Москву. И дошел, — это из Туркестана-то!..

Через год он держит специальный экзамен, выдерживает его и делается помощником присяжного поверенного. Но недолго он пробыл в Москве и скоро очутился во Владивостоке нотариусом.

Конкурентов у него не было, и зарабатывал он много. Определенной таксы за нотариальные работы у него тоже не было: с богатых он брал во много раз больше того, что следовало по закону, с бедных — меньше, а с неимущих — не брал ничего.

Катался он, как сыр в масле: общественное положение — хорошее, денег — много, друзей — тоже, с женщинами — незнаком; чего бы, казалось, ему еще больше нужно?! А вот, поди ж ты, бросает нотариальное дело и строит кирпичный завод. Да не простой, в котором, по старинке, кирпичи выделывались бы ручным способом из глины, — а выписывает для завода из Америки специальные машины, прессующие кирпичи прямо из глинистого сланца. Убил он на эти машины почти все свои деньги. Завод стал работать полным ходом, но... инженерное ведомство, производившее тогда во Владивостоке большие работы, предпочитало брать кирпич у небольших китайских заводов, а от кирпича А-са отказалось: кирпичи у него выходили всегда с трещинами, да и размера меньшего, чем требовалось кондициями...

Неудача ли с заводом или что-либо другое повлияло на А-са, но только он вскоре очутился в психиатрической лечебнице, где пробыл шесть месяцев. Выздоровев и вернувшись во Владивосток, он ликвидировал кирпичный завод и купил на вырученные деньги заимку ("фарму") на реке Лянчихэ (Лянь-цзы-хэ). Заимка была большая на великолепном месте, как: раз около нынешней железнодорожной станции Океанской. Дело было поставлено широко, с американским размахом, но почему-то оно давало одни убытки.

Пришлось ликвидировать и фарму. На вырученные деньги А-с купил себе получастка земли во Владивостоке на углу Ключевой и Пушкинской улиц (контр-визави от выстроенного впоследствии здания Восточного института, теперь университета); другую половину этого участка с домиком купил знаменитый Ландсберг, освободившийся с Сахалина (о нем — в другой раз). А-с выстроил себе кирпичный дом по своему вкусу как раз против старой лютеранской кирхи и снова открыл в нем нотариальную контору.

Случалось, что в воскресенье высокий, дородный, уважаемый пастор Руперт, войдя в кирху для службы задней дверью и видя, что в кирхе Вольфарт, доверенный фирмы Кунст и Альберс, — становился на амвоне с одетым на шее белым священническим галстуком и, вместо ожидаемых священных слов службы, — говорил.

— Для таких свиней, как вы, я и служить не буду. Пойдемте к А-су водку пить.

Хотя последний сам почти не пил, но для друзей у него всегда был запас бутылок».

 Шкуркин, Павел Васильевич (1868—1943, Сиэтл, США) — китаевед. После окончания Александровского военного училища (1888) служил на Дальнем Востоке. Окончил Восточный институт во Владивостоке с 1-м разрядом (1903). Помощник Владивост. полицмейстера (с 20 мая 1903). Участник Руссско-японской войны, штабс-капитан, командир разведки Ренненкампфа, неоднократно отличался в боях, имел награды с надписью «За храбрость», в т. ч. китайский орден Мойного Дракона 2-й степени. Служил переводчиком на KB ДД и преподавал в учебных заведениях Харбина. Эмигрировал в США (1927). Член-учредитель Русского исторического общества в США. Участвовал в общественный жизни Сиэтла. Автор многих книг и статей по китаеведению.

В.П. ШКУРКИН. ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТСТВА О ВЛАДИВОСТОКЕ.

Рассказывая о жизни своего деда, В. В. Шкуркин показал огромный рукописный том воспоминаний, написанных его отцом. Оказалось, что Владимир Павлович Шкуркин, ставший в Калифорнии известным художником, описал в нем свое детство, которое он провел в бухте Ольга и во Владивостоке, — местах, где служил его отец. Во Владивостоке дом Шкуркиных находился чуть выше современного здания театра им. Горького. Конечно, нынче там ничто не напоминает прошлое, но нам показались любопытными описания мальчика, и мы решили опубликовать небольшой отрывок из его рукописи. Одним из наиболее ярких воспоминаний Володи Шкуркина является огромный, как ему казалось, морской пароход, увозящий его из Ольги во Владивосток. В особенности сильное впечатление произвели на него дымовые трубы парохода — целые башни, из которых клубами вырываются тучи бурого дыма, закрывая временами солнце и почти все небо.

«Переезд был совершен благополучно без всяких приключений. Во Владивостоке семья поселилась в собственном доме на Нагорной улице (ныне ул. Суханова). По склону горы вдоль улицы в сторону бухты спускалась деревянная лестница с перилами, а внизу на площадке стоял деревянный дом оригинальной архитектуры с верандой, крытой галереей и множеством разных "сюрпризов" внутри в виде винтовых люков и прочих причуд (ныне на этом месте стоит здание института искусств).

Склон горы был укреплен двумя ярусами каменной кладки. Там, где кончалась лестница, устроен был хороший колодец с крышкой и воротом. Перед верандой стояла беседка, увитая виноградом, а немного дальше — большое развесистое дерево. Особенностью этого дерева было то, что все оно было покрыто большими шипами.

Площадка, на которой стоял дом, понемногу понижалась в сторону бухты и кончалась оврагом, куда спускалась очень крутая тропинка.

Рядом с полем начиналась гора Алексеевская, на верхушке которой стояла бывшая пожарная каланча. В этой деревянной двухэтажной башне он никогда не видел ни пожарных, ни караульных. Изредка навещали ее люди довольно подозрительной наружности. Оригинальна эта каланча была тем, что посетители оставляли на ее стенах, окнах и дверях многочисленные надписи, вырезанные ножом, а так как эта каланча была довольно преклонного возраста, вследствие чего, вероятно, и была заброшена, то некоторые надписи, судя по датам, были сделаны давным-давно.

Кроме надписей были на ней также и образцы резьбы по дереву, довольно хорошо сделанные. По гнилой, качающейся под ногами лестнице молено было подняться на второй этаж. Отсюда был виден весь город и бухта со стоящими в ней судами. Видом мальчишка, конечно, не любовался, но любил сидеть на верхней площадке около "пня" от спиленной мачты».

ЗАБИРАЯ С СОБОЙ ПАМЯТЬ...

  ^{Базар (почтовая карточка).}

Стало уже доброй традицией праздновать день рождения Владивостока. Даже те, кто на время уезжает из него, не забывает об этом. Так было и прежде. Еще в прошлом основатели города встречались в Санкт-Петербурге в одном из шикарных ресторанов, вспоминая дни юности на берегах Японского моря. Эту традицию продолжили и те, кто в октябре 1922 г. навсегда покинули Владивосток и провели остатки дней своих на чужбине. Они собирались на празднование каждого юбилея города. Как водится, бывшие владивостокцы часто публиковали свои воспоминания. Особой датой для них стало столетие Владивостока. Газета «Русская жизнь» в Сан-Франциско напечатала по этому поводу большую статью, подписанную С. И. Бельдиновым. Вот отрывок из нее.

«Молодой город обустраивался по последнему слову техники, поэтому он был красивее старейших сибирских городов: Читы, Иркутска, Красноярска и тем паче Томска. Такие магазины, как фирмы Кунста и Альберса, И. Я. Чурина, Лангелитье и другие, не снились в то время этим городам. А базар... Не тот базар, который в последние дореволюционные годы был перенесен на Семеновский ковш, а старый, маленький, экзотически своеобразный, что был у самой бухты, в центре, около городского сада (около памятника Борцам за власть Советов. — Примеч. авт.). Не базар, а музей всех даров морского дна и таежных недр.

На земле — большие лотки из белой жести, на которых, среди водорослей, все виды морских даров. Каких только рыб здесь нет! От косоглазой камбалы до пузатых морских бычков, синеватой скумбрии с полосатыми на спине пятнами, с глазами на спине — верхоглядом, пилой-рыбой, треской... Не перечтешь! Крабы, морские пауки, большие и малые, обычные и редкие — бархатисто-голубые, нарядные, красивые, но несъедобные, ядовитые. Покупают их для аквариумов и для забавы, так как светятся они ночью фосфорически-голубым огоньком. Морские огурцы, ежи колючие, морские, пятилучевые, с множеством трубчатых присосков. Молодые спруты, или осьминоги, для китайцев съедобные, с красными страшными, темно-студенистыми, вьющимися восемью присосками. Раки, красные вареные и зеленые, что медленно по водорослям пятятся; раковые шейки, малюсенькие, что "чилимами" здесь прозывают. Вкусное легкое блюдо. Под пиво, под разговор таковых чилимов можно незаметно скушать до сотни, потому и порциями их подают не меньше 50, и тащат их целыми горами.

 ^{Каток на льду бухты Золотой Рог (почтовая карточка).}

На базаре можете полюбоваться на рака-отшельника, что живет вдали от берегов, в самой морской глубине, спрятавшись в постороннее тело, камень-песчаник или в обломок песчаных отложений. Его маленькая келья от постоянных прибоев и волн снизу всегда гладко отполирована, а сверху маленькая дырка. Из дырки этой при абсолютной тишине покажется осторожный глазок, а потом вылезает наполовину и сам отшельник. От малейшего движения воздуха вздрогнет и спрячется. Около балаганчиков, на разостланной парусине, чаще брезенте, кучи самых разнообразных фруктов: яблоки, апельсины, ананасы, японская фурма, маленькие сладкие мандарины в небольших ящичках, по 25 в каждом, за 20 копеек. На ветках кистями — бананы, виноград всевозможных сортов, малюсенькие в ящичках померанцы. Масса всевозможных цветов: разных видов пальмы, олеандры, белые ландыши, лилии, крупные пионы, ирисы. Обилие цветов и множество заморских, ярко-цветистых птиц: от цветных попугаев до малюсеньких колибри.

Изделия китайских кондитерских: большие и малые, круглые и квадратные вафли и особо сладкие, круглые священные вафли из священного риса "сальбе", такие сладкие, что у грешников зубы не выдерживают и болезненно ноют. Много больших и маленьких черепах и обезьян, которых здесь зовут макаками. Для китайцев нет большей обиды и оскорбления, если назовут его макакой или черепахой.

Китайцы очень любили и любят своего маньчжурского соловья. На базаре, на длинных шестах, перекинутых поперек прохода, над головами качаются большие клетки с этими маньчжурскими соловьями, которые, собственно, не поют, а прищелкивают, и то только в такт той мелодии, которую им насвистывают.

На базаре всего много, и все баснословно дешево, особенно зелень и куриные яйца: 40 копеек сотня. Дорого только обычное говяжье мясо. Хозяйкам во Владивостоке незачем было ходить на базар. Весь город обслуживал Ван Фузин, или, по-русски, просто Вася. Он являлся тотчас же, едва вы успели перебраться на квартиру.

— Мадама, капитана, твоя не надо базар ходи... Морковку, луковку, помудоля, караба, камбала, огуреза — все, все принося... Деньги не надо, мало-мало обмани не надо.

Ван Фузина-Васю все знали: в руках его вся торговля. Если с Васей произошло разногласие — в суд он не пойдет, но и для спорщика не легче. Где он что хочет купить, ни один носильщик ничего не принесет, и на базаре ни один китаец-торговец ничего не отпустит:

— Мало-мало ходи, псол мимо: твоя мало-мало машинка есть.

Потому ли, что старый замечательный базар-музей был вблизи адмиральского дома, но ни пьяных, ни буянов там не было. Перемещенный на большую Семеновскую площадь, вблизи Амурского залива, базар сразу потерял свою чарующую экзотику. Все спряталось в больших магазинах с зеркальными стеклами, по специальностям. Даже ручная торговля, лотки — под особой крышей. В силу ли большого простора площади, или по каким иным причинам, на новом Семен-базаре появилась масса гадальщиков, предсказателей судьбы, гадальщицы — морские свинки и белые мышки; гадание на картах и карточная игра, а по праздничным дням рукопашные драки. Между матросами и пехотинцами была вражда. Ходят они на Семен-базар только группами: не приведи, господи, оторваться от колонны, одинокому попадет за милую душу.

 Сразу после Пасхи, а случалось, и на самой Святой неделе, прибывали во Владивосток на стоянку в бухте Золотой Рог наши военные корабли. Едва таковые показались на горизонте, как всюду слышались радостные возгласы:

— Эскадра пришла! Эскадра! Военные корабли! Моряки, моряки!

На средину огромной бухты величественно, тихо, спокойно вплывали расцвеченные флагами, при встречных пушечных салютах, наши крейсера и броненосцы: "Петропавловск", "Рюрик", "Память Азова", "Изумруд" и другие. Владивосток сразу точно преображался, подтягивался, принаряжался; у всех веселое, праздничное и радостное настроение. Понимали жители, что это не простые корабли, а оплот и утверждение нашего могущества в водах Тихого океана и на Дальнем Востоке.

Матросы — народ веселый: гуляют, сорят деньгами, но иногда и бесчинствуют. Молодые женщины и девушки любят веселиться с матросами, попеть, потанцевать, выманить как можно больше денег, подарков. Перед вечерней зарей, по корабельному свистку, вынуждены моряки, все бросив, спешить в свою часть. На Семен-базар женщины идут разнаряженными, большей частью в малороссийских костюмах, с лентами, с блестящими цветными бусами или в белых жемчугах. Обычно идут они группами, обнявшись, со сплетенными за спиной руками, идут веселые, с песнями. Приходилось наблюдать удивительное явление. В каком бы разгаре ни был кулачный бой, он моментально прекращался, едва только показались женщины. Появлялся гармонист, расчищалась площадка: под музыку, припевы, хлопанье в ладоши начинались пляски. Общая пляска: матросы и пехотинцы, забыв вражду, дружно отплясывали, желая перещеголять друг друга. Пляски, русские песни от всего сердца, с увлеченьем, с восторгом, когда ноги сами ходят, выделывая самые замысловатые фигуры, а туловище прыгает, как мяч.

— Эх, мастера! — восторгаются зрители. — Точно в воздухе кружатся.

Позднее, в апреле 1916 года, получив военную командировку, я прибыл во Владивосток. В первый праздничный день отправился на Семен-базар. Ни драк, ни плясок. Знакомые разъяснили:

— Война: не до плясок...

При восходе солнца бухта Золотой Рог блестит особым сиянием, точно просыпаясь, дышит серебряная водная грудь радостным восторгом, приветствуя появление дневного светила. Поднимается на военных кораблях Андреевский флаг, раздается пение молитв, музыка играет "Боже, царя храни".

Вечерами, когда уходящее солнце уже спряталось в синеве гор, нет его на горизонте, но золотые лучи его еще долго-долго ласкают уставшую землю, горят ярким блеском на сопках амфитеатром раскинутого города. Точно блестящая огненная лета ползет по вершинам гор, одна над другой, до самой высокой вершины горы Орлиное Гнездо. Забрались и туда уже домики, и горят ярким блеском их маленькие окна. На военных кораблях опускается Андреевский флаг, музыка играет "Коль славен...".

В праздничные и воскресные дни военные корабли нарядно расцвечены флагами. В послеобеденное время разрешается желающим осмотр кораблей. Не требуется никаких разрешений и документов. Подплывают желающие на китайской шаланде к крейсеру, с которого спускается трап, на борту встречает дежурный офицер, который показывает прибывшим весь корабль, от кают господ офицеров до машинного отделения. Показывает все вооружение, вращательные пушки, минокидатели, преградительные и предупредительные аппараты.

На китайских шаландах катается по бухте вся публика. Китаец приводит шаланду в движение большим длинным веслом сзади лодки — "юли-юли", мало-мало, тихонько шевеля. Шаланда движется тихо. У молодых людей желание завести парусную лодку, быстро скользящую ладью, подобную тем, что на военных кораблях, а то и моторную лодку. Желание не дешевое, но что значит молодому, сильному и здоровому поработать месяц-другой ночами при высоких ставках на Эгершельде, при разгрузке пароходов Добровольного флота?

Летом катанье на лодках, под парусами; зимой катанье на катках. Два общественных катка: один в центре города, на льду бухты, правее арки в честь приезда Цесаревича, другой в Гнилом Углу — расстояние до пяти километров. Там и там играет музыка. Колоннами конькобежцы отправляются под музыку с одного катка на другой и несутся по льду бухты к другому, где их также встречают с музыкой. Для любителей сильных ощущений — катание на буерах. Нужно хорошо знать дорогу, иметь острое зрение и мускульную силу: сани несутся по льду бухты с головокружительной быстротой. Групповые катания на буерах были запрещены — часто случались несчастья.

На возвышении красовался на Светланской улице изящный собор. У китайцев на окраине (теперь центр), в конце Китайской улицы находилась большая и стильная буддистская кумирня, где перед идолами и изображениями Будды теплились китайские, из особой бумаги, свечи, а в маленьких изящных фарфоровых чашечках лежал сухой рис. В кумирне нередко происходили служения, которые свободно могли посещать и европейцы. Ежегодно в свой Новый год, в январе месяце, китайцы проводили торжественное шествие с драконом Шествие начиналось от кумирни на Китайской улице, шло вдоль всей Светланской улицы до Матросской слободки в Гнилом Углу и обратно к кумирне.

Китайцы несли огромного дракона, выделанного из прозрачной, как тонкое стекло, рыбьей кожи. Кожа эта, натянутая на обручи, составляла 12 круглых цилиндров, соединенных между собой. Первый — голова с разинутым ртом и длинным жалом и последний — хвост имели своеобразное построение; средние — туловище — одинаковые цилиндры, не менее метра радиусом. Все цилиндры соединены между собой, внутри украшены цветными фонариками, снаружи прикреплены к длинным бамбуковым палкам, с помощью которых и несут дракона. При движении то голова, то хвост, то средняя часть — спина дракона — поднимаются и опускаются; получается впечатление, точно дракон изгибается. Процессию сопровождают живущие в городе буддисты: китайцы, корейцы; что-то уныло напевают, порой кричат, ибо, чтобы быть услышанным, Бога надо будить — поэтому усиленно хлопают хлопушки, раздается фейерверочная стрельба. Бенгальские огни и ракеты — особенные, китайские. Шествие происходит после полудня, огней фейерверка почти не видно, слышны только усиленное хлопанье, свист, взрывы в воздухе, и на маленьких парашютах спускаются с воздуха драконы, слоны, обезьянки, черепахи, свинки, птицы, наполняют воздух, падают на плечи.

Владивосток жил тихой, покойной и радостной жизнью. В то время корыстных грабежей и разбоев почти не было, но очень часто газеты отмечали случаи самоубийства. Основная причина — тоска и одиночество. Слишком мало было женщин. Первое время, до 1890 года, таковых по статистическим данным приходилось одна на четверо мужчин.

Самая отдаленная окраина нашего отечества, Владивосток, уже к 1890 году имел женскую и мужскую гимназии, портовую навигационную школу. Когда городу еще не было и 40 лет, во Владивостоке было основано высшее учебное заведение — Восточный институт, воспитавший и давший стране много видных ученых, общественных и литературных деятелей.

Революция прошла во Владивостоке бурно. Большевизм как-то обезличил прекрасный город, убив его яркий, самобытный колорит. Первое время большевики старались надсмеяться, повредить, разрушить все ценное, в созидание чего народ и правительство вложили все, что могли. Уничтожен и взорван собор. Жители, которые отвоевывали кусочки тайги и потом оказались в центре города, были ликвидированы как крупные домовладельцы. Старики-служащие Торгового дома Кунст и Альберс были до старости обеспечены фирмой, которая аккуратно посылала им из Германии жалованье по последним ставкам.

— За что получаете из-за границы деньги? — спросили у них. — За шпионаж?

Стариков расстреливали, семейства отправляли в ссылку».

 Бельденинов, Сергей Иванович. (1879—1962, Нью-Йорк) — краевед. Учился в Иркутской гимназии и на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Эмигрировал в США, публиковал статьи в газетах «Русская жизнь», «Русский путь», «Наше время», «Россия» и др.

«ОДИССЕИ БЕЗ ИТАКИ».

 Михаил Васильевич Щербаков был по образованию физиком, но в начале Первой мировой войны он закончил летное училище и воевал во Франции. Гражданскую войну он провел на Дальнем Востоке и, находясь в это время во Владивостоке, работал журналистом. Уехав в Шанхай, Михаил Щербаков стал публиковать свои очерки во всех местных газетах. Он был членом литературных содружеств «Понедельник» и «Восток». В их изданиях журналист печатал свои стихи и прозу. В Шанхае Щербаков опубликовал книги «Черная серия», сборники рассказов «Корень жизни» и «Отгул». До конца своей жизни М. В. Щербаков вспоминал о том дне, когда навсегда покинул Родину. Вот какие строки есть в его стихотворении, посвященном лучшему поэту русского зарубежья, жившему в Китае, А. Несмелову:

Улисса дом манил во мраке И Пенелопа за станком, Мы, Одиссеи без Итаки, Каким прельстимся маяком?

Из коммунистического Китая М. В. Щербаков уехал в Сайгон, где заболел душевным расстройством. Как французского гражданина его эвакуировали во Францию. 3 января 1956 г. поэт покончил с собой. Мы публикуем воспоминания, относящиеся к октябрьским дням 1922 г. Это отрывок из произведения М. В. Щербакова «Кадет Сева. К десятилетию эвакуации Владивостока», увидевшего свет на страницах шанхайской газеты «Слово».

«Вы бывали во Владивостоке? Помните, как он замкнут в горном кольце, этот странный нерусский город? Слева полого вытянулся Чуркин мыс с детскими кирпичиками домиков и дубняком по плешистым скалам; справа мыс Басаргин запустил в океан свою голую, обглоданную солеными ветрами лапу; выплыл далеко в море бело-сахарный маячок на тонкой изогнутой нитке Токаревской кошки: ветер с берега, вот его и отнесло.

 ^{Карикатура на интервентов. Янки.}

^{Карикатура на интервентов. Японцы.}

А в самом замке кольца лежит мшистым зеленым пирогом Русский остров. Владивосток желт и сер, а остров совсем зеленый. Внутри же всего круга глубокая бухта — Золотой Рог. Там уж все цвета радуги скользят, играют, плещутся и затухают на воде.

И в этот городок, прилипший ласточкиными гнездами к обрывам сопок, которые выперли то пасхами, то куличами, то просто шишками какими-то, — сколько людей, сколько пламенных надежд лилось в него в двадцатых годах из агонизировавшей России, из ощетинившейся зелено-хвойной Сибири, из благодатного Крыма, с Кавказа, из Туркестана, через жженые монгольские степи и даже окружным путем — по морщинистым лазурным зеркалам тропических морей!

Лилось, оставалось, бродило на старых опарах, пучилось, пухло — и вдруг: ух! — сразу осело. Чего-чего там только не было: и парламенты с фракциями, и армия, и журналы, и университеты, и съезды, и даже — о, архаизм! — Земский Собор. Точно вся прежняя Россия, найдя себе отсрочку на три года, микроскопически съежилась в этом каменном котле, чтобы снова расползтись оттуда по всем побережьям Тихого океана, пугая кудластыми вихрами и выгоревшими гимнастерками цвета колониальных мисс и шоколадных филиппинок...

Странная жизнь текла тогда во Владивостоке: тревожно острая, несуразная, переворотная и все-таки какая-то по-русски вальяжная и не трудная. И каких только людей туда не выносило: вот какой-нибудь бородатый до самых глаз дядя в торбазах и кухлянке продает "ходе" — китайцу мешочек золотого песка, намытого под Охотском. А рядом меняет свои лиры оливковый поджарый итальянчик, и мерно работает челюстями, точно топором, рубленый янки-матрос.

И повсюду — неусыпное око — шныркие коротконогие японцы, кишевшие во всех концах города и расползшиеся по всем окрестным пороховым складам и фортам могучей прежде крепости. Точно муравьи на холодеющей лапе недобитого зверя...

Завершилось великое затмение России. Тень неумолимо заволакивала ее всю целиком. Только один узкий светящийся серпик оставался на Дальнем Востоке. Я был там, когда и он потух. С щемящей горечью и болью я вспоминаю последние дни Владивостока. Наступили тревожные дни, и красный пресс все сильнее давил на Приморье, выжимая остатки белых армий к морю. Японцы, которых большевики боялись и ненавидели, окончательно объявили о своем уходе. Правда, город не особенно верил их заявлениям, но слухи о всеобщей мобилизации носились в воздухе, и папаши побогаче срочно прятали своих сынков в спокойный и безопасный Харбин».

Сегодня Владивосток вступил в новый этап своей жизни, и как никогда важно собрать по крохам свидетельства его прошлого. Надо оценить потери и вернуть утраченное.

КОРЕЙСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ.

 Однажды к соавтору этой книги обратился генеральный консул Республики Корея во Владивостоке с просьбой принять делегацию корейских писателей, которые попросили выделить место для установки памятника корейскому писателю Чо Мён Хи, жившему в Приморском крае в 20—30-е годы прошлого столетия. Первое же место, предложенное в районе библиотеки ДВГТУ, делегации приглянулось, здесь и решили установить памятник. Все затраты по его изготовлению взяла на себя корейская сторона. Закончить работы должны были за один месяц, так как открытие памятника приурочили к приезду во Владивосток большой делегации корейских писателей. О корейском писателе по имени Чо Мён Хи во Владивостоке не было известно ничего. Поиски в энциклопедиях и сети Интернет дали совсем немного, а его небольшую книгу — сборник рассказов «Нактонган» на русском языке — разыскали только по межбиблиотечному абонементу в одной из центральных библиотек России. Постепенно стал складываться трагический образ писателя-интернационалиста, которого в настоящее время называют одним из создателей современной корейской литературы. Чо Мён Хи родился в 1894 г. в бедной крестьянской семье, учился в средней школе Сеула, принимал участие в народном восстании в марте 1919 г., за что был арестован. Сразу после освобождения эмигрировал в Японию, где до 1923 г. учился на философском отделении Восточного института в Токио. В эти годы начал писать и публиковать стихи и рассказы, принял участие в создании Корейской ассоциации пролетарских писателей.

 ^{Памятник корейскому писателю Чо Мён Хи.}

В 1928 г. Чо Мён Хи эмигрировал в СССР. Первые три года жил в одной из деревень Приморского края и занимался литературным творчеством. С 1931 г. работал в Уссурийске, сотрудничая в газете «Авангард» и журнале «Родина трудящихся». После первого Всесоюзного съезда писателей в 1934 г. по предложению Александра Фадеева его приняли в члены Союза писателей СССР. Его псевдонимы на русском языке Михаил Чон, на корейском — Пхосок.

В 1937 г. Михаил Чон написал роман «Маньчжурские партизаны», посвященный корейскому партизанскому движению на северо-востоке Китая. Однако книга не увидела света, потому что в это время Михаила Чона арестовали органы НКВД и доставили в Хабаровск. По российским сведениям, он умер в заключении в 1942 г., по корейским — в 1938-м. По настоянию корейской стороны эта дата (1938) и была выбита на памятнике.

Корейская делегация приехала в начале августа. К этому времени успели установить памятник в традиционном корейском стиле, выполненный из крупного камня на гранитном постаменте с подписями на корейском и русском языках. Корейцев было более пятидесяти человек, да еще школьников человек двадцать. Писатели и поэты прочитали стихи.