Часть III. ПОЛИТИКА.

7. Левые: старые и новые.

Айн Рэнд.

Если вам довелось видеть очень плохой кинофильм «Знак язычника» (Sign of the Pagan), недавно показанный по телевидению, который рассказывает о завоевании Европы Аттилой, вероятно, вы заметили, что единственным советчиком, всегда находившимся рядом с Аттилой и дававшим ему советы накануне каждого кровавого похода, был астролог. Возможно, вы испытали при этом чувство собственного превосходства (на достижение которого западному человеку понадобилось полторы тысячи лет), лучше всего выражающееся во фразе: «Теперь такого быть не может». Вероятно, вы считаете астрологию чем-то примитивным, антинаучным и забавным, однако вполне подходящим для Аттилы; и кстати, для опустошения мира он и его орды располагали лишь дубинками и мечами.

А теперь скажите, сочли бы вы забавным, если бы тот же Аттила поигрывал атомной бомбой и спрашивал у астролога совета, стоит ли ее сбросить?

Что ж, вы могли увидеть или, скорее, услышать проникнутое радостным предвкушением объявление о приближении этого события из уст каких-нибудь глашатаев консервативного толка, зачитанное ими вовсе не из летописей гуннов, а со страниц считающегося глубоко благопристойным журнала, и не в 450 году нашей эры, а 19 декабря 1969 года.

Статья под заголовком «Грядущее десятилетие: в поиске целей» появилась в этот день на страницах журнала Time, и начинается она с обращения к астрологии за поддержкой и подтверждением прогноза на будущее десятилетие. Оказывается, путь, по которому в настоящее время движется планета Нептун, представляет собой «знак идеализма и духовных ценностей», которые произведут «огромные перемены» в способе мышления и действий людей.

«Не исключено, — заявляет — нет, не советник Аттилы, а журнал Time, — что астрологи правы… В исторической перспективе это и следующее десятилетие вполне могут быть оценены как переходный период, подобный тому, который последовал за Средневековьем и предшествовал Возрождению.

Преклонение перед рационализмом было особым мифом современного человека. Неотъемлемыми частями картины мира, созданной благодаря воцарению разума как высочайшей человеческой ценности и меры всего, стали индивидуализм и конкуренция; сейчас этот миф отмирает… Культурная революция 1960-х провозглашала не аполлонические, а дионисийские добродетели, в 1970-х ее ждет дальнейшее развитие».

Ничем, кроме астрологии, подтвердить подобные заявления невозможно. Необходимость их как-то комментировать вызывает полное замешательство. Но ради самых юных я все же остановлюсь на некоторых вещах, которые на самом деле очевидны.

Средние века были эпохой мистицизма, где правила слепая вера и слепое подчинение догмату превосходства веры над разумом. Период Возрождения стал в первую очередь временем возрождения разума, освобождения человеческого мышления, триумфа рациональности над мистицизмом — непродолжительным, неполным, но страстным триумфом, который позволил зародиться науке, индивидуализму и свободе.

Я не знаю, в чем корень заявлений Time — в невежестве или в чем-то похуже. Я знаю только, что, когда я говорила о главенстве разума в человеческой жизни, я не приводила в пример историческую эпоху, являющуюся примером прямо противоположной тенденции. Но эта добродетель аполлоническая, а не дионисийская.

В приведенной цитате есть единственный элемент правды, и очень любопытно обнаруживать подобное упущение в данном контексте: эта правда — в упоминании о том, что разум ведет к индивидуализму и конкуренции, то есть к капитализму (и является его фундаментом). Врагам капитализма об этом известно. А его так называемые друзья до сих пор пытаются вывернуться, изо всех сил избегая этого знания.

Хочу также напомнить, что разум — способность, позволяющая идентифицировать и свести в систему материал, поставляемый органами чувств человека; то есть разум — единственный имеющийся у человека инструмент познания реальности и обретения знаний, и, таким образом, человек, отказавшийся от разума, будет вынужден действовать, невзирая на факты реальности или даже вопреки им.

Один из таких фактов — существование ядерного оружия. Если люди отбросят «миф рационализма», как они будут решать, нужно ли использовать это оружие, и если да, то когда, где и против кого? Они не будут располагать ничем, кроме своих «инстинктов» и астрологов, дающих стратегические советы. По сравнению с такими перспективами Аттила покажется самым осмотрительным человеком на свете.

Но это, кажется, не обескураживает пророка из Time, который говорит далее о страхе, порожденном «последствиями» «науки и технологии». Его идеологические братья чаще всего используют пример ядерного оружия в качестве обвинения против науки и основного инструмента интеллектуального террора. Но если их страхи и мотивы действительно таковы, они уже давно должны были бы стать убежденными адвокатами разума: ведь они должны понимать, что водородная бомба не упадет на город сама по себе, и поэтому иррациональность сегодня совершенно неприемлема для человечества. Но их страхи и мотивы совсем иные.

«Возможно, — продолжает Time, — что хиппи — это первые представители, по крайней мере по духу, людей, которые будут жить и мыслить [?] в следующем десятилетии… Индивидуалистические тенденции, вероятно, продолжат ослабевать по мере того, как люди станут искать самоидентификацию через групповую принадлежность… Маршалл Маклюэн предрекает с полной уверенностью: “Нам предстоит снова пройти через период племенного строя, только на этот раз в полном сознании”».

Как можно быть «в полном сознании», если разум отвергается, и как можно применять такое определение к исключительно рассеянному, зомбированному состоянию транса, характерного и необходимого для племенной ментальности, Time не объясняет. Объяснений всегда требуют только аполлонийцы, а не дионисийцы.

«При том, что промышленные технологии продолжат создавать самые разнообразные приспособления, от видеотелефонов до домашних компьютеров, их приобретение уже не будет основной целью для граждан. “Вместо того чтобы покупать товары при возникновении потребности в них, — говорит Бакминстер Фуллер [бодрый молодой человек 75 лет], — все больше и больше людей будут брать их напрокат. Понятие собственности устаревает”».

Еще один молодежный авторитет, гарвардский социолог Питирим Сорокин, предсказывает, согласно Time, что «США станут “обществом развитой чувственности”… Под этим он подразумевает превознесение удовольствий над пуританским долгом и праздного времяпрепровождения над работой». Мистер Сорокин, до мозга костей русский мистик-альтруист, родился в 1889 год у. Самому молодому из этих бунтарей, Маршаллу Маклюэну, 59 лет. Я подозреваю, что журналу, который в своих материалах обращается за поддержкой к астрологии, не приходится быть слишком разборчивым в том, кого из авторитетов цитировать. Но хиппи должны обратить внимание на то, кто занимается формированием их податливых мыслей и пластичных душ и насколько новы и оригинальны побитые молью идеи, которыми им забивают головы.

«Образование, получаемое с целью обогащения и развлечения, — продолжает свой марш Time, — а не ради приобретения профессиональных навыков, станет процессом, продолжающимся всю жизнь… Фактически, говорит Маршалл Маклюэн, пожилым людям придется возвращаться в школу, чтобы получить начальное образование. Молодежь, утверждает он, не интересуется скучными знаниями, нужными для функционирования технологической цивилизации; если старшее поколение хочет, чтобы эта цивилизация продолжала существовать, ему придется овладевать этими знаниями самим».

А почему старшее поколение должно этого хотеть? А что, если оно решит, что ему наплевать? Никаких ответов Time не дает. Однако будущее этого мира Time волнует.

«Все это [дионисийская утопия будущего], — заявлено в статье, — будет зависеть от роста экономики Соединенных Штатов, который, по мнению подавляющего большинства экспертов, неизбежен… Бизнес придется вести в новых, вероятно, более жестких условиях. Хотя прибыль будет оставаться основным движущим мотивом, часть капитала акционеров придется тратить на нужды общества и контроль над загрязнением окружающей среды».

Далее в эйфорическом пророчестве все же проскальзывает нотка беспокойства:

«Не исключено, что в начале 1970-х наступит период репрессивной реакции на дионисийские тенденции в молодежной среде… Также возможно, что упадок трудовой этики или снижение потребительского спроса на товары способны подорвать экономический фундамент гедонистической цивилизации».

Поразмышляв на эту тему на протяжении двух абзацев, Time заключает:

«Возможно, но маловероятно — по крайней мере на протяжении большей части десятилетия». Обратите внимание на период времени, который рассматривают эти якобы серьезные и думающие об общественном благе комментаторы. А что произойдет после этого десятилетия? Но заглядывать так далеко дионисийцы не хотят и не могут, это прерогатива аполлонийцев.

А вот еще предсказания:

«Наиболее важной тенденцией 1970-х вполне может стать религиозное возрождение… В ответ на тенденцию к секуляризации общества [то есть к рациональности] вполне может начаться процесс возвращения к фундаментализму, особенно фанатичного пятидесятнического толка… Многие люди откажутся от традиционных западных религий, найдя вдохновение и утешение в мистических восточных культах или эклектичных духовных практиках собственного изобретения… Для многих астрология, нумерология и френология перестанут быть бреднями и превратятся в образ жизни».

Про искусство:

«Меняющаяся атмосфера повлияет и на искусство, которое может стать эфемерным, преходящим, прихотливым и в конечном счете одноразовым».

Здесь предсказатель выдает свое отношение к сегодняшнему искусству, распространяя его и в будущее. За исключением неверного употребления времени, эта оценка верна. «Эфемерное, преходящее и в конечном счете одноразовое» — эвфемизм для мусора, о котором уже завтра все забудут, который никому не нужен, никем не ценится, кроме ангажированных журналистов.

Это доказывает метафизическую природу искусства: варварыдионисийцы, отвергающие разум и живущие под влиянием сиюминутных ощущений, не имеют метафизического взгляда на жизнь и не нуждаются в искусстве более сложном, чем хеллоуиновские маски и новогодние шляпы, которым суждено на следующее утро быть выброшенными усталой горничной истории.

Большой раздел статьи в Time с подзаголовком «Человек и окружающая среда» посвящен проблеме загрязнения.

«Правительство и бизнесмены будут вынуждены тратить все больше и больше средств — возможно, от $10 млрд до $20 млрд в год, по оценке Германа Кана, — на контроль загрязнения атмосферы и вод и на защиту природной красоты от уничтожения». (Курсив мой. — А. Р.) И далее: «В следующие несколько лет… люди осознают, что нарушение ландшафтов в результате строительства торговых центров или дорог так же сложно обратить вспять, как и любые другие формы загрязнения среды».

Термин «загрязнение» предполагает опасность для здоровья человека, например смог или плохое качество воды. Но не об этом преимущественно беспокоятся авторы статьи; обратите внимание, что они сваливают в одну кучу и «природную красоту», и идею о том, что нам угрожают такие факторы загрязнения, как торговые центры и дороги.

Молодые люди, над которыми висит постоянная угроза военного призыва, также должны заметить, что эти люди, намеревающиеся тратить от $10 млрд до $20 млрд в год на сохранение «природной красоты», считают сумму в $4 млрд в год, необходимую для создания и содержания контрактной армии, чрезмерной.

Подлинный мотив, стоящий за кампанией против загрязнения окружающей среды, утверждается почти открыто:

«В течение следующего десятилетия станет совершенно ясно, что, если старания экологов увенчаются успехом, от большинства существующих сегодня технологий придется отказаться и заменить их чем-то новым… Станет очевидным, что любой вид общественного транспорта, какие бы источники энергии в нем ни использовались, эффективнее, чем личные авто… Гораздо больше внимания будет уделяться планированию».

А вот и мотив, стоящий за этим мотивом:

«Характерная для сегодняшнего мировоззрения вера в то, что все технологии по определению полезны, подвергнется радикальной переоценке. “Наше общество привыкло воспринимать любые технологии как признак прогресса или как нечто неизбежное, — говорит нобелевский лауреат Джордж Уолд, биолог из Гарварда. — Должен ли каждый делать все, что может делать? Обычно отвечают — конечно, но правильный ответ — конечно же, нет”».

Бертран де Ювеналь добавляет: “Западный человек никогда не жил в своей естественной среде. Он только подчинял ее себе”».

Благодаря Аристотелю, Галилею, Пастеру, Эдисону и другим ученым, часто становившимся мучениками, западный человек действительно не жил в своей естественной среде в том смысле, который заключен в этой цитате. Но остальное человечество жило и продолжает жить в ней.

Азиатский крестьянин, работающий от зари до зари с инструментами, изготовленными в библейские времена, южноамериканский индеец, пожираемый пираньями в реке среди джунглей, африканец, которого кусают мухи цеце, араб с позеленевшими сгнившими зубами — все они живут в своей «естественной среде», но вряд ли способны оценить ее красоту. Попробуйте сказать китаянке, чей ребенок умирает от холеры: «Должен ли каждый делать все, что он может делать? Конечно же, нет». Попробуйте сказать русской женщине, отправляющейся по морозу за несколько километров в государственный магазин, чтобы выстоять там длинную очередь за продовольственным пайком, что Америку разрушают торговые центры, шоссейные дороги и личные автомобили.

Естественно, рыцари крестового похода против загрязнения — то есть против технологий  — осведомлены об условиях, в которых живут люди среди неподчиненной природы. И кажется невероятным, что, зная об этом, они призывают вернуться к ней. Однако вот он, этот призыв, раздающийся из их уст.

Делать публичные заявления, которые заставили бы людей, в них поверивших, бежать прочь, как от чумы, возможно благодаря тому, что в эти заявления никто не верит. Большинство людей с детства приучили воспринимать широкие обобщения, абстрактные идеи, фундаментальные принципы и логические построения как нечто несуществующее, неважное, неверное или бессмысленное. «О, на самом деле они вовсе не это имеют в виду, они не собираются заходить настолько далеко. Они просто хотят избавиться от смога и сточных вод» — так обычно относятся люди к борцам с технологиями. Что ж, Гитлер тоже открыто сформулировал свои принципы и цели, прежде чем приступить к их осуществлению, и современные ему прагматики отреагировали на это примерно так же. Советы открыто проповедуют завоевание мира на протяжении вот уже полусотни лет и уже подчинили своей власти треть мирового населения, однако некоторые так до сих пор и не верят, что они именно это имели в виду.

(Если говорить о настоящей проблеме загрязнения, надо понимать, что это вопрос не политический, а преимущественно научный. Единственный политический принцип, имеющий к этому отношение, состоит в следующем: если кто-то создает физическую угрозу жизни и здоровью других людей или условия, которые могут оказаться для них неблагоприятными, например антисанитарные условия, и если это будет доказано, он может и должен нести ответственность за это перед законом. Если такие неблагоприятные для людей условия созданы коллективно — например, в перенаселенном городе, — должны быть приняты соответствующие адекватные и объективные законы, направленные на защиту прав всех заинтересованных лиц, как это уже сделано в отношении добычи нефти, использования воздушного пространства и т. д. Но такие законы не должны требовать невозможного, не должны быть направлены против одного козла отпущения, то есть промышленников, и должны принимать во внимание всю полноту проблемы, то есть необходимость развития промышленности, если в качестве определяющего стандарта берется сохранение человеческой жизни.).

В прессе много раз говорилось о том, что загрязнение окружающей среды будет целью следующего великого крестового похода активистов нового левого движения, после того как война во Вьетнаме потеряет свою актуальность. При этом цель такого похода — отнюдь не чистый воздух, точно так же, как установление мира не было целью и мотивом предыдущего.

В сегодняшней леволиберальной идеологии произошла серьезная перемена, определившая отличие новых левых от старых: это отличие заключается не в главных целях или фундаментальных мотивах, а в форме, которую они принимают; и статья в Time служит излишне красноречивой демонстрацией этого.

В некотором смысле линия поведения новых левых более жесткая и честная — честная не в благородном смысле этого слова, а в смысле сочетания наглости и отчаяния, порожденного верой или надеждой на то, что это сойдет им с рук. Это напоминает поведение пьяницы (или наркомана), который может неожиданно выпалить часть правды, которую он много лет пытался скрыть. Социальная маска коллективистов трещит по швам, и их психологическая мотивация лезет наружу.

Старые левые потратили годы усилий, тонны типографской краски, миллиарды долларов и реки крови на то, чтобы сохранить аполлонийскую маску. Марксисты старого образца объявляли себя сторонниками разума, утверждали, что социализм и коммунизм — научно обоснованный общественный строй, что продвинутые технологии невозможно использовать в капиталистическом обществе, потому что для того, чтобы они приносили максимальную пользу людям и обеспечивали материальный комфорт и повышение уровня жизни, требуется наличие научно спланированного и организованного общества. Они предсказывали, что советские технологии превзойдут американские. Они обвиняли капиталистические государства в обмане народа при помощи так называемой «политики Царствия Небесного», то есть обещаний духовного вознаграждения тем, кто страдал от материальной нищеты. Коммунистические агитаторы даже обвиняли некоторые правительства — в частности, бывших руководителей Китая и британских колонизаторов Индии — в намеренном поощрении наркоторговли с целью достижения пассивности, податливости, безразличия и бессилия народных масс.

Маска рассыпалась после Второй мировой войны.

Видя во всей полноте судьбу промышленности и уровень жизни в Советской России, социалистической Британии и коммунистических странах Европы, никто не может уверенно или убедительно доказывать технологическое превосходство социализма над капитализмом. Старая мысль о том, что капитализм был необходим для создания индустриальной цивилизации, но не для поддержания ее существования, теперь не слишком популярна. Социалистические обещания изобилия звучат не слишком убедительно в мире, где большая часть рабочей молодежи боготворит американские товары и изобретения и готова, появись такая возможность, вплавь преодолеть океан, чтобы попасть в Америку; а обещания свободы мысли при социализме представляются пустым звоном в мире, испытывающем все большее беспокойство по поводу утечки своих лучших мозгов.

Когда-то необходимость индустриализации была главным лозунгом западных либералов, которым они оправдывали любые проявления жестокости, в том числе жуткую бойню в Советской России. Теперь этот лозунг не увидишь и не услышишь нигде. Оказавшись перед выбором между индустриальной цивилизацией и коллективизмом, либералы предпочли отречься от индустриальной цивилизации; оказавшись перед выбором между технологиями и диктатурой, они предпочли отречься от технологий; оказавшись перед выбором между раз умом и прихотью, они предпочли отречься от разума.

Таким образом, сегодня мы можем наблюдать старых марксистов, которые прославляют и поддерживают молодых отморозков (своих же собственных отпрысков и наследников), провозглашающих превосходство чувств над разумом, веры над знанием, отдыха над производством, духовных исканий над материальными удобствами, первобытной природы над технологией, астрологии над наукой, наркотиков над сознанием.

Марксисты старой школы привыкли утверждать, что однаединственная современная фабрика способна обеспечить обувью все население земли и мешает этому только капитализм. Когда они разглядели реальные факторы, имеющие к этому отношение, они объявили, что лучше ходить босиком, чем носить обувь.

Вот вам и забота о бедных и об улучшении человеческого существования на земле.

На первый (очень поверхностный) взгляд непритязательная мораль может найти в идее порабощения и пожертвования поколений ради установления постоянного и всеобщего материального благополучия для всех определенную привлекательность. Но делать это ради сохранения «природной красоты»? Заменить союз кровожадных головорезов и высоколобых интеллектуалов, который и так малоприятен, союзом кровожадных головорезов и дамских садовых клубов?

Если не по содержанию, то по форме марксисты старой школы были порядочнее.

Однако содержание леволиберальных идей — основополагающие принципы, психологические мотивы, конечная цель — осталось прежним. Главное в нем — ненависть к разуму, прикрывается ли она костюмом «мускулистого героя» или, скинув маску, обращается к «духовности» джунглей, проповедует ли диалектический материализм или заменяет его доктринами равной научной ценности: астрологией, нумерологией, френологией.

Формы могут различаться, лозунги — меняться, все что угодно может быть, однако в неприкосновенности остаются три кита: мистицизм — альтруизм — коллективизм. И вместе с ними остается неизменным и их психологическое воплощение — жажда власти, то есть жажда разрушения.

Активисты новых левых стали ближе к раскрытию своих подлинных мотивов: они не стремятся взять заводы в свои руки, они стремятся полностью уничтожить технологии.

Комментаторы, подобные провидцу (или провидцам) из Time, возможно, и не понимают философской сущности и последствий своих заявлений: они подверглись той же самой вакцинации прагматизмом в тех же самых колледжах, что и их жертвы. Среднестатистический современный интеллектуал не стремится сознательно к уничтожению технократического общества или последних остатков капитализма в обществе со смешанной экономикой. Он просто плывет по течению и хочет создать «более жесткие условия» для бизнесменов, при этом не сомневаясь в том, что они все равно будут обеспечивать его всеми необходимыми товарами и всем прочим.

Но самое мерзкое в культурном отношении и самое главное в статье Time состоит в том, что жертвы все это терпят, что выступления в защиту дикой природы и астрологии не встречают никакого заметного протеста. Это свидетельствует об уровне современного презрения к интеллекту. Это демонстрация несостоятельности левых и пустоты культуры, в которой уважение к разуму было уничтожено поколениями кантианско-прагматистского философствования.

Новая линия поведения левых — гротескная карикатура на старую и, как многие карикатуры, многое открывает. Ненависть к разуму ведет к страху перед реальностью; поскольку страх всегда был самой яркой стимулирующей эмоцией для левых, именно его они чаще всего используют как основной психологический инструмент пропаганды, будучи уверены в том, что он имеет такую же абсолютную власть над сознанием всех прочих, как и над их собственным.

Поставив себе конечной целью уничтожение капитализма, они вначале пытались возбудить в обществе экономический страх — распространяя идею о том, что капитализм ведет к общему обнищанию и концентрации богатства в руках все меньшего и меньшего числа людей. В Европе эта стратегия имела определенный успех, но для США оказалась неудачной, так как здесь слишком очевидны факты, свидетельствующие об обратном.

Следующей попыткой левых была ставка на страх перед атомной бомбой, сопровождаемая предположением, что мы должны сдаться без боя коммунистам, чтобы предотвратить уничтожение всего живого. Помните лозунг: «Лучше быть красным, чем мертвым»? Однако и это не прошло.

Если кроме утверждений, подобных таким, как «Капитализм приведет вас в работный дом» и «Капитализм приведет вас к войне», у новых левых не остается ничего лучше, чем «Капитализм разрушит красоту вашей сельской местности», то любой может справедливо заключить, что как интеллектуальная сила коллективизм себя изжил.

Но возможно, у левых еще есть шанс добиться успеха — по умолчанию. Общество не может долгое время существовать в интеллектуальном вакууме. Наша культура достигла такой стадии, когда любой может оказаться лидером, главное, чтобы его идеи были достаточно иррациональны. В культурном вакууме возникают свои любители ловить рыбку в мутной воде — и при таких условиях побеждает тот, кто лучше всех мутит воду.

В статье «Выгодное дело: студенческие волнения» (глава 1), посвященной студенческому бунту в Беркли, я писала: «Для пестрой левацкой верхушки студенческие беспорядки — это пробный шар, своего рода измерение культурной температуры общества. Это проверка пределов, до которых они могут безнаказанно дойти, и сил противника, с которыми им придется столкнуться». Также я говорила о том, что основная идеологическая цель лидеров беспорядков состояла в том, чтобы «подготовить страну к признанию силы как метода разрешения политических противоречий».

Обратите внимание на распространение насилия, случившееся за прошедшее с того момента время, и на соглашательское, извиняющее и поддерживающее отношение к насилию со стороны публичных деятелей сегодня.

Статьи, подобные пророчеству Time, — пробный шар того же рода, что и все хулиганские методы новых левых: это часть проверки, направленной на выяснение того, насколько далеко зашло уничтожение разума.

Я спрашивала у моей знакомой, интеллигентной молодой девушки, как студенты колледжей могут читать без возмущения подобные статьи. «Да они их не читают, — ответила она. — Они не читают ничего, кроме новостей. Как правило, они пролистывают редакционные статьи, только мельком оценивая их содержание». То же самое, естественно, можно сказать и про бизнесменов.

И как раз в этом кроется основная опасность статей подобного рода: не в том, что читатель будет с ними согласен — на это никто не рассчитывает, — а в том, что его безразличие к идеям, интеллектуальным проблемам и прогнозам на будущее будет подкреплено, усилено и в конце концов превращено в умственную атрофию.

Если бы Эллсворт Тухи выступал сегодня, он бы мог сказать Питеру Китингу: «Пусть себе приходят и уходят. Те, кто верит в астрологию, будут нашей паствой: никто, кроме нас, не защитит их с их чувством вины и слабостью. Те, кто не верит, будут испытывать такое отвращение, презрение и разочарование, что все равно отступятся от сферы идей и разума. Интеллектуальный паралич, Питер. Неважно, чем он вызван — наркотиками, горьким скептицизмом или невыносимым отвращением, главное, чтобы они перестали думать и сдавались, сдавались, сдавались…».

Если бизнесмены готовы игнорировать заявления новых левых и служить дойными коровами для наглых, любящих природу отморозков, значит, они заслужили то, что получат.

Но молодежь этого не заслуживает — по крайней мере те из молодых людей, кто задыхается в сегодняшней атмосфере и слепо тянется хоть к какому-то проблеску разумности. Именно они должны бороться за свою хрупкую твердыню разума, которая сегодня подвергается систематическому подрыву.

Первый шаг в этой схватке — понять, что их враг — это не писклявые марионетки-хиппи, а те умеренные и уважаемые граждане, которые мягко внушают им в школьных кабинетах, что слова, идеи и философия не имеют значения и что Аттила вовсе не это имел в виду.

Февраль 1970 г.

8. Для журнала^[7].

Айн Рэнд.

Новые левые не стремятся устроить революцию, несмотря на то что об этом объявляют их пресс-агенты. Они стремятся устроить путч. Революция — это конечный результат длинного философского пути и выражение огромного недовольства народа; путч — это захват власти меньшинством. Целью революции всегда бывает свержение тирании; целью путча — ее установление.

Тирания — это любая политическая система (абсолютная монархия, фашизм или коммунизм), не признающая права личности (которые обязательно включают права собственности). Свержение существующего строя насильственным путем оправданно только в том случае, если это свержение тирании: это акт самозащиты против того, кто правит с помощью насилия. К примеру, американская революция. Применение силы не для защиты, а для нарушения прав личности не может иметь никакого морального оправдания; это уже не революция, а бандитские разборки.

Во главе революции не могут стоять трясущиеся и подвывающие наркоманы, гордящиеся своей иррациональностью, не имеющие никакой программы, но при этом намеревающиеся управлять двухсотмиллионной нацией и проводящие время, изобретая поводы для обиды, потому что не могут воспользоваться ни одним настоящим источником народного недовольства.

Материальное положение Америки нельзя назвать отчаянным, однако интеллектуальное и культурное — можно и нужно. Новые левые — продукт культурного разложения; они выводятся не в трущобах, а в университетах; они представляют собой не авангард будущего, а последнюю стадию прошлого.

Интеллектуально активисты нового левого движения — самые покорные конформисты. Они принимают как догму все философские убеждения предков: что вера и чувства превыше разума, что забота о материальном достатке — зло, что любовь побеждает все, что самый благородный способ существования — слияние с родом или обществом. Нет ни одного основополагающего принципа сегодняшнего истеблишмента, который бы они ни разделяли. Вовсе не являясь бунтовщиками, они воплощают в себе тенденцию развития философии за последние 200, а то и больше лет: ось мистицизма — альтруизма — коллективизма, которая доминирует в западной философии, начиная с Канта, продолжаясь Гегелем, Джеймсом и т. д.

Но эта философская традиция несостоятельна. Она рассыпалась в прах после Второй мировой войны. Разочаровавшись в своих коллективистских идеалах, американские интеллектуалы отреклись от интеллекта. Политическая система, которую мы имеем сейчас, не капитализм, а смешанная экономика, взрывоопасная смесь свободы и контроля — это их наследие. Несправедливость, неуверенность, замешательство, война групп влияния, которую ведут все против всех, безнравственность и пустота случайных, прагматических, сиюминутных политических решений — совместное произведение смешанной экономики и философского вакуума.

В обществе действительно существует огромное недовольство, но новые левые не являются его рупором; многие испытывают чувство горечи, непонимания и бессильного негодования, величайшее беспокойство за морально-интеллектуальное состояние страны, отчаянную потребность в философском руководстве, которое ориентированные на церковь и традицию консерваторы никогда не могли предоставить народу и от которого отказались либералы.

Не имея противников, новые левые выползают из-под интеллектуальных руин. Они устраивают антииндустриальную революцию, бунт первобытной дикости — нет, не против капитализма, но против его корней, против разума, прогресса, технологий, достижений, реальности.

Чего хотят эти активисты? Ничего. Их не влечет какая-либо цель, а толкает панический безумный ужас. Жестокость, ненависть, разрушение ради разрушения — их способы сиюминутного спасения. Это отчаявшееся стадо, жаждущее фюрера.

Они не стремятся к установлению какой-то конкретной политической системы, потому что не могут заглянуть за пределы «сейчас». Но в головах у разного рода мелких фюреров, использующих их в качестве пушечного мяса, имеется определенная система: тоталитаризм с коммунистическими лозунгами и фашистской политикой. Это их последняя лихорадочная попытка выиграть, сыграв на интеллектуальном вакууме.

Есть ли у них шанс на победу? Нет. Но они могут ввергнуть страну в слепую, безнадежную гражданскую войну, и никто не будет противостоять им, кроме продуктов той же антирациональности вроде Джорджа Уоллеса.

Можно ли это предотвратить? Да. Самое разрушительное влияние на мораль нации оказывают не юные головорезы, а цинизм публикаций в уважаемых изданиях, где этих головорезов называют идеалистами. Иррациональность — это не идеализм; наркомания — это не идеализм; теракты в общественных местах — это не идеализм.

Стране необходима философская революция, бунт против кантианской традиции во имя самого первого из наших отцов-основателей — Аристотеля. Это подразумевает восстановление превосходства разума и всего, что из этого следует: индивидуализма, свободы, прогресса, цивилизации. Какой же общественный строй должен быть установлен в результате? Тот, которого еще не было: подлинный laissez-fair-капитализм. Но для этого потребуется нечто большее, чем борода и гитара.

9. «Политические» преступления.

Айн Рэнд.

Сегодня в нашу культуру проникает одна очень вредная идея. Первоначально она была представлена как собственная противоположность, в форме, казавшейся обратной ее истинному значению и логическим последствиям. Эта форма — симпатия к преступникам, которые объявляют мотивы своих действий политическими; сама идея — законодательно утвержденная категория «политических преступлений».

При американской законодательной системе не может быть никаких политических преступлений. Так как у каждого гражданина есть право иметь и проповедовать любые идеи по своему выбору (в том числе, естественно, и политические), правительство не может вмешиваться в это; оно не может ни наказывать, не поощрять его за идеи; никакая идеология не может стать причиной юридического разбирательства.

Исходя из того же принципа, правительство не может как-то по-особому относиться к человеку, совершившему преступление, руководствуясь некой идеей.

Преступление — это насильственное (или мошенническое) нарушение прав других людей. В свободном обществе преступлением может считаться только применение физической силы в отношении других людей, если оно не является самообороной (в этом отличие уголовного преступления от административного нарушения). В свободном обществе никакие идеи не могут считаться преступлением, равно как и не могут служить оправданием совершенному преступлению.

Если ясно представлять себе нравственно-юридический контекст (и иерархическое происхождение) любого политического принципа, то очень легко применить его к любому конкретному случаю. Например, американские граждане имеют право на свободу вероисповедания; однако, если некая секта начнет исповедовать верования и приносить человеческие жертвы, это будет считаться убийством. Совершенно ясно, что это не является вмешательством в религиозные установки членов секты; это адекватное применение принципа, согласно которому первичным является право на жизнь, и нарушающие его не могут требовать защиты своих интересов, то есть права на нарушение права.

Совершенно аналогичным образом и по тем же самым причинам отвратительные мелкие обдолбанные чудовища, прибегающие к насилию и перешедшие, не встречая практически никакого сопротивления, от студенческих сидячих забастовок к поджогам и терроризму, должны по закону считаться преступниками, а не политическими недовольными.

С моральной точки зрения они хуже, чем обычные уголовники: те по крайней мере не вторгаются в сферу идей и не выставляют себя защитниками прав, закона и свободы. Но закон должен быть одинаков и для тех и для других. Там, где в дело вступает оружие, идеям места нет.

Моральное банкротство сегодняшней либеральной верхушки (в том числе и его прямое следствие — разрушение концепции личных прав) — это основная причина поступков, совершаемых малолетними бандитами. Они становятся все более активными потому, что их называют «диссидентами» и «идеалистами». Экономическое оправдание, которое они находят для своих насильственных действий, — бедность — могло бы быть непростительным злом, если бы было правдой; но в свете растущего количества свидетельств того, что у этих юнцов в основном совершенно благополучные в материальном плане семьи, оно выглядит просто нелепым.

Продолжение всего этого возможно только при принятии доктрины альтруизма. Я уже говорила, что фактически альтруизм есть отрицание морали.

Сегодня вы видите этот принцип в действии. Если терроризм считается примером «святого идеализма» благодаря тому, что те, кто его практикует, утверждают, что действуют «на благо людей», а либеральные журналисты, распространяющие такую точку зрения, не лишаются своих мест, значит, сегодняшняя культура потеряла последние остатки и даже претензии на мораль.

Подлинные мотивы тех, кто манипулирует мнением запутавшихся и перепуганных либералов, совершенно очевидны: возбуждая симпатии к «политическим» преступникам, устраивая акции протеста и требуя снисхождения от судов — якобы во имя политической свободы, сторонники тоталитаризма устанавливают прецедент политических процессов. Если предметом рассмотрения в суде становится идеология, тем самым утверждается следующий принцип: государство должно выступать в суде как арбитр идей. Если государство берет на себя власть освобождать человека от юридического преследования на основании его политических взглядов, из этого автоматически следует и возможность наказывать его на тех же самых основаниях.

Законодательное различие между политическими и неполитическими преступлениями было принято в Европе при деспотизме абсолютных монархий. Первая категория определялась не как акты насилия, а как акты публичного выражения идей, неугодных правительству. А при растущем стремлении к политической свободе общественное мнение становилось на сторону таких преступников: они боролись за права личности, против правления силы.

Если в свободной стране общественное мнение начинает проводить границу между политическими и неполитическими преступниками, оно признает категорию политического преступления и поддерживает использование силы для нарушения прав, и политическое развитие обращается вспять: страна переходит черту, за которой начинается политический деспотизм.

Май 1970 г.

10. Расизм.

Айн Рэнд.

Расизм — самая низшая, откровенно жестокая и примитивная форма коллективизма. Его суть — в придании нравственной, общественной или политической значимости набору человеческих генов; в идее о том, что интеллект и характер человека являются производными биохимии его организма и наследуются в таком качестве. На практике это означает, что человека нужно судить не по проявлениям его собственного характера и не по его собственным действиям, а по проявлениям характера и действиям группы его предков.

Согласно доктрине расизма, содержимое человеческого разума (не сам мыслительный аппарат, а его содержимое) передается по наследству; убеждения, ценности и личные черты человека предопределены еще до его рождения физическими факторами, на которые он никак не может влиять. Это пещерная версия учения о врожденных идеях — или о генетической памяти, — которое на сегодняшний день полностью опровергнуто философией и биологией. Расизм — это доктрина, придуманная дикарями и для дикарей. Это коллективизм животноводческой фермы или скотного двора, подходящий для интеллекта, который видит разницу между животными разных пород, но не между животными и человеком.

Как и любая другая форма детерминизма, расизм отрицает значение уникального признака, выделяющего человека из остального животного царства, — его способности к мышлению. Расизм не признает двух аспектов человеческого существования: мышления и свободы выбора, то есть разума и морали, заменяя их химической предопределенностью.

Уважаемое семейство, которое оказывает поддержку никчемным родичам или покрывает их преступления, чтобы «защитить доброе родовое имя» (как будто моральный облик одного человека может быть испорчен действиями другого); бродяга, который кичится тем, что его далекий предок строил империю, или старая дева из провинциального городишки, задирающая нос потому, что ее двоюродный дед был сенатором, а четвероюродная сестра выступала в Карнеги-холле (как будто человек может перестать быть посредственностью благодаря достижениям других); родители, тщательно штудирующие генеалогические древа с целью оценить потенциального зятя; знаменитость, начинающая автобиографию с подробного изложения фамильной истории, — все это примеры расизма, атавистические проявления доктрины, полное воплощение которой можно обнаружить в бесконечных племенных войнах доисторических дикарей, в истреблении миллионов нацистами, в сегодняшних зверствах, творящихся на территориях так называемых «молодых развивающихся государств».

Теория, которая представляет «хорошую кровь» или «дурную кровь» как нравственно-интеллектуальный критерий, на практике не может вести ни к чему, кроме рек крови. Для людей, считающих себя лишенными разума наборами химикалий, единственная возможная линия поведения — физическое насилие.

Современные расисты пытаются доказать превосходство или неполноценность какой-либо расы на основании исторических достижений ряда ее представителей. В истории нередко можно было наблюдать, как великий изобретатель, которого всю его жизнь его же соотечественники подвергали осмеянию, нападкам, презрению и гонениям, затем, через несколько лет после смерти, удостаивался национального монумента и провозглашался доказательством величия германской (или французской, или итальянской, или камбоджийской) расы: это зрелище коллективистской экспроприации, осуществленной расистами, столь же омерзительно, как любая экспроприация материальных ценностей, осуществляемая коммунистами.

Как не существует такой вещи, как коллективное или расовое сознание, так не существует и такой вещи, как коллективные или расовые достижения. Есть лишь индивидуальное сознание и индивидуальные достижения, и культура — не анонимный продукт, порожденный недифференцированной массой, а сумма интеллектуальных достижений отдельных личностей.

Даже если бы было доказано — а это не доказано, — что частота встречаемости потенциально более высокого интеллекта выше среди представителей какой-либо расы, это все равно не сказало бы нам ничего о любом конкретном человеке и было бы совершенно неважно для суждения о нем. Гений есть гений, неважно, сколько тупиц принадлежит к той же расе, что и он, а тупица есть тупица, неважно, сколько гениев насчитывается среди представителей одной с ним расы. Трудно сказать даже, что является более кричащей несправедливостью: заявление южан-расистов о том, что с гением-негром нужно обращаться как с низшим существом, потому что его раса «породила» некоторое количество жестоких ублюдков, или претензия немецкого ублюдка на статус высшего существа на основании того, что его раса «породила» Гете, Шиллера и Брамса.

Само собой, это не два различных убеждения, а два практических приложения одного и того же базового принципа. Неважно, приписывается ли кем-то определенной расе низший или высший статус: психологический корень расизма во всех случаях один и тот же — чувство собственной неполноценности самого расиста.

Подобно всем прочим формам коллективизма, расизм — это стремление получить незаработанное. Это стремление обрести знание автоматически: всегда иметь в своем распоряжении автоматическую оценку качеств любого человека, тем самым уклоняясь от ответственности, связанной с вынесением рациональных или моральных суждений; а главное — это стремление к автоматической самооценке (или псевдосамооценке).

Приписывать достоинства, которыми может обладать человек, его расовому происхождению — значит признавать, что ему самому ничего не известно о том, как можно обрести эти достоинства, а чаще — что ему не удалось их обрести. Подавляющее большинство расистов — это люди, которые не сделали ничего, чтобы обрести самоидентичность, которые не могут похвастаться никакими личными достижениями или выдающимися качествами и которые пытаются заменить все это иллюзией «племенной само оценки», объявляя какое-то другое племя менее развитым. Вспомните об истерическом упорстве расистов-южан; а кроме того, вспомните, что расизм гораздо шире распространен среди белой необразованной бедноты, чем среди тех, чей интеллектуальный уровень выше.

Исторически расизм всегда усиливал или ослаблял свои позиции с усилением или ослаблением коллективизма. Согласно коллективистской доктрине, индивидуум не имеет никаких прав, его жизнь и труд принадлежат группе (обществу, племени, государству, народу), и группа имеет право пожертвовать им по собственной воле ради своих интересов. Единственный способ воплощения такой доктрины в жизнь — при помощи физического насилия; а тоталитаризм всегда был политическим следствием коллективизма и остался им.

Тоталитарное государство — это всего лишь официально утвержденная форма криминальной бандитской власти, неважно, какая именно банда в данный момент доминирует. И, поскольку не существует рационального оправдания такому правлению, мистика расизма оказывается важным элементом любой тоталитарной системы. Они взаимозависимы: тоталитаризм был порожден доисторическими племенными войнами, когда члены одного племени представляли собой естественную добычу для членов другого; затем тоталитаризм стал источником собственных внутренних подкатегорий расизма: системы каст, объединявших людей по рождению, — например, наследственное дворянство или наследственное рабство.

Расизм нацистской Германии — где люди должны были заполнять анкеты о многих поколениях своих предков, чтобы доказать свое арийское происхождение, имел аналог в Советской России, где люди тоже заполняли схожие анкеты, в которых для доказательства пролетарского происхождения нужно было показать, что их предки не владели собственностью. Советская идеология основана на идее, что человеку можно привить коммунизм генетически, то есть что несколько поколений, проживших свои жизни при тоталитаризме, передадут коммунистическую идеологию своим потомкам, которые станут коммунистами от рождения. Преследования национальных меньшинств в Советской России, на основании их расовой принадлежности и по прихоти любого комиссара, зафиксированы документально; особенно распространен антисемитизм — только официальные погромы теперь носят название «политических чисток».

Есть только один антидот против расизма: философия индивидуализма и ее политико-экономическое следствие — капитализм с неограниченной свободой предпринимательства.

Индивидуализм рассматривает человека — каждого — как независимую, самостоятельную сущность, обладающую неотъемлемым правом на собственную жизнь, правом, основывающимся на природе человека как разумного существа. Согласно принципам индивидуализма, цивилизованное общество или любую другую форму объединения, кооперации или мирного совместного существования людей можно построить только на основе признания индивидуальных прав; группа же как таковая не имеет иных прав, кроме индивидуальных прав своих членов ( см. главы 12,  13).

На свободном рынке ценятся не предки, не родственники, не гены и не биохимия организма человека, а только его способность к продуктивной деятельности. Капитализм оценивает человека исключительно по его индивидуальным способностям и усилиям и вознаграждает его в соответствии с ними.

Ни одна политическая система не может провозгласить всеобщую рациональность законодательно (или установить силой). Однако капитализм — единственная система, действующая таким образом, что рациональность вознаграждается, а все формы иррациональности, в том числе и расизм, порицаются.

Полностью свободное капиталистическое общество до сих пор нигде построено не было. Но крайне важное значение имеет связь расизма и политического контроля в полусвободных экономических системах XIX века. Степень преследования меньшинств по расовому и/ или религиозному признаку была обратно пропорциональна степени свободы в государстве. Наиболее силен был расизм в обществах с наибольшей долей государственного контроля в экономике, таких как Россия и Германия, а в наименьшей степени был выражен в Англии, которая тогда была самой свободной из европейских наций.

Именно капитализм дал человечеству возможность сделать первые шаги к свободе и рациональному образу жизни. Именно капитализм с помощью свободной торговли разрушил межнациональные и межрасовые барьеры. Именно капитализм запретил крепостничество и рабство во всех цивилизованных государствах мира. В Соединенных Штатах именно капиталистический Север уничтожил рабство на аграрно-феодальном Юге.

Таков был путь человечества на протяжении краткого периода примерно в полторы сотни лет. Поразительные результаты, достигнутые на этом пути, не имеет смысла перечислять здесь снова.

С появлением коллективизма началось движение вспять.

Когда людям вновь начали внушать, что отдельный человек не имеет никаких прав, что верховная власть, моральное руководство и вся сила принадлежат группе и что человек вне группы не имеет никакого значения, это неизбежно повлекло за собой всеобщую тенденцию к присоединению людей к каким-либо группам. Самый простой вариант коллектива, к которому можно присоединиться, который проще всего распознать — особенно человеку с ограниченными умственными способностями, — меньше всего требующая от человека форма «принадлежности» и «объединения» — это раса.

Именно таким образом теоретики коллективизма, «гуманистические» сторонники «добровольного» тоталитаризма, обеспечили возрождение расизма в XX веке в новой, куда более заразной форме.

В великую капиталистическую эру Соединенные Штаты были самой свободной страной на земле и самым лучшим опровержением расистских теорий. Сюда прибывали люди со всего света, некоторые — из сумрачных, культурно ничем не выдающихся государств, и достигали таких высот, которые ни за что не могли бы быть достигнуты в их родных, стонущих под государственным контролем странах. Люди разных рас, на протяжении столетий убивавшие друг друга, научились жить вместе, в гармонии и мирном сотрудничестве. Америка была названа «плавильным чаном» вполне заслуженно. Но мало кто понимал, что Америка переплавляла людей не в серую массу: она объединяла их, защищая их права на индивидуальность.

Главными жертвами тех расовых предубеждений, которые существовали в Америке, были негры. Эта проблема зародилась и была наиболее стойкой на некапиталистическом Юге, хотя и не ограничивалась его пределами. Преследования негров на Юге были и остаются по-настоящему отвратительными. Но в остальной части страны, пока люди оставались свободными, даже эта проблема постепенно отступала под воздействием просвещения и экономических интересов белых людей.

Сегодня эта проблема вновь обостряется — так же, как и все остальные формы расизма. Америка вновь обратилась к расизму в манере, отсылающей к худшим дням в наиболее отсталых странах Европы XIX века. Причина та же самая: рост популярности коллективизма и тоталитаризма.

Несмотря на пропаганду расового равенства, которая ведется «либералами» в последние десятилетия, Бюро переписей недавно сообщило, что «экономическое положение [негров] по сравнению с белыми не улучшилось за последние двадцать лет». Оно улучшалось в более свободные годы нашей «смешанной экономики», но стало ухудшаться с разрастанием «либерального» государства всеобщего благосостояния.

Возрождение расизма при «смешанной экономике» идет в ногу с усилением государственного контроля. «Смешанная экономика» ввергает страну в официальную гражданскую войну между группами влияния, каждая из которых борется за получение различных привилегий за счет друг друга.

Существование таких групп влияния и их политических лобби сегодня откровенно и цинично признано. Они практически перестали делать вид, что у них существует какая-либо политическая философия, какие-либо принципы, идеалы или долгосрочные цели; и уже практически все признают, что наша страна движется куда-то безо всякого направления, по воле слепой власти быстро сменяющих друг друга тоталитарных шаек, каждая из которых стремится удержать в руках законодательное оружие, чтобы выиграть максимум преимуществ в данный конкретный момент.

В отсутствие какой-либо приемлемой политической философии каждая экономическая группировка действует во вред сама себе, продавая собственное будущее ради сегодняшних привилегий. В этом отношении политика бизнесменов в течение некоторого времени была наиболее самоубийственной. Но нынешняя политика негритянских лидеров переплюнула даже ее.

Пока они боролись против одобряемой государством дискриминации, права, справедливость и мораль были на их стороне. Но они больше не борются против этого. Путаница и противоречия, окутавшие расовый вопрос, на сегодняшний день достигли невероятной критической отметки.

Пришла пора разобраться с принципиальными аспектами.

Политика южных штатов по отношению к неграм была и остается постыдным нарушением основных принципов нашего государства. Расовая дискриминация, установленная и поддерживаемая законом, является настолько непростительным попранием прав личности, что расистские нормы Юга должны были быть признаны неконституционными давным-давно.

Ссылаясь на «права штатов», расисты Юга вступают в терминологическое противоречие: не может быть такой вещи, как «право» одних людей на нарушение прав других. Конституционное положение о «правах штатов» имеет отношение лишь к разделению власти между местными и государственными органами управления и служит для защиты отдельных штатов от федерального правительства; оно не дает властям штатов неограниченной, произвольной власти над своими гражданами или привилегии игнорировать их индивидуальные права.

Федеральное правительство действительно использовало расовый вопрос для того, чтобы расширить свою власть и создать прецедент для ограничения законных прав штатов бессмысленным и неконституционным образом. Но это значит лишь то, что все власти были неправы; это не оправдывает политики расистов Юга.

Одно из худших противоречий в этом контексте — позиция многих так называемых «консерваторов» (не только с Юга), которые называют себя защитниками свободы, капитализма, прав собственности и Конституции, но при этом оправдывают расизм.

Кажется, они не слишком дружат с принципами, чтобы понять, что рубят сук, на котором сами же сидят. Люди, отрицающие права личности, не могут претендовать вообще ни на какие права, защищать или провозглашать их. Такие «защитники» капитализма на самом деле помогают дискредитировать и разрушать его.

«Либералы» повинны в том же самом противоречии, но в иной форме. Они выступают за жертву личными правами в пользу неограниченной власти большинства, в то же самое время заявляя, что защищают права меньшинств. Но самое малое меньшинство на земле — это личность. Те, кто отрицает права личности, не могут претендовать на защиту прав меньшинств.

Это накопление противоречий, близорукого прагматизма, циничного презрения к принципам, откровенной иррациональности в настоящее время достигло максимума в новых требованиях негритянских лидеров.

Вместо того чтобы бороться с расовой дискриминацией, они требуют, чтобы расовая дискриминация была узаконена и подкреплена. Вместо того чтобы бороться с расизмом, они требуют установления расовых квот. Вместо того чтобы бороться за «цветовую слепоту» в социальных и экономических вопросах, они заявляют, что «цветовая слепота» — это зло и что «цвет» должен приниматься во внимание в первую очередь. Вместо того чтобы бороться за равноправие, они требуют особых расовых привилегий.

Они требуют, чтобы на рабочих местах были установлены расовые квоты и чтобы эти места распределялись на расовой основе, пропорционально процентному соотношению представителей разных рас в местном населении. Например, если негры составляют 25% населения Нью-Йорка, им следует отвести 25% рабочих мест в этом городе.

Расовые квоты были одним из худших зол при любом расистском режиме. Они существовали в университетах царской России, среди населения крупнейших российских городов и т. д. Одним из обвинений в адрес расизма в Штатах была существовавшая в некоторых школах практика тайной системы расовых квот. Когда в анкетах при приеме на работу перестала существовать графа о расовой и религиозной принадлежности, это провозглашалось как триумф правосудия.

Сегодня не угнетатели, а угнетенное меньшинство требует установления расовых квот (!). Это конкретное требование оказалось чрезмерным даже для «либералов». Многие из них выступили против него — справедливо — с отвращением.

The New York Times (23 июля 1963 года) писала: «Демонстранты следуют мерзкому принципу в игре “в цифры”. Требование 25-процентной (или любой другой) квоты на рабочие места для негров (или любой другой группы) неверно по одной основной причине: это требование введения “системы квот”, которая сама по себе является дискриминирующей… Наша газета долго боролась против религиозных квот в судах; мы точно так же выступаем против расовых квот на рабочие места, от наиболее престижных до самых незначительных».

Как будто откровенного расизма подобного требования было недостаточно, ряд негритянских лидеров пошли еще дальше. Уитни Янг, генеральный директор Национальной городской лиги (NUL), сделал следующее заявление (The New York Times, 1 августа):

«Белые лидеры должны быть достаточно честными, чтобы признать, что на протяжении всей нашей истории существовал особый привилегированный класс, пользовавшийся особыми правами. Это были белые. Теперь мы говорим так: если два человека, один негр и один белый, имеют равную квалификацию для какой-либо работы, наймите негра».

Задумайтесь о смысле этого заявления. Это не просто требование особых привилегий на расовой основе — это требование наказания для белых людей за грехи их предков. Это требование отказа в работе для белого человека на основании того, что его дед, возможно, практиковал расовую дискриминацию. Но может быть, его дед и не был виновен в дискриминации. А может, его дед вовсе жил в другой стране. Так как эти вопросы во внимание не принимаются, значит, этот белый рабочий обвиняется в коллективном расовом преступлении, состав которого заключается исключительно в цвете его кожи.

Но именно этим принципом руководствовались худшие из расистов-южан, вынося всем неграм коллективное обвинение за любое преступление, совершенное отдельным негром, и относясь к ним как к низшей расе на том основании, что их предки были дикарями.

Такие требования можно прокомментировать только вопросами: «По какому праву? По какому закону? По каким стандартам?».

Эта абсурдная греховная политика разрушает нравственное основание негритянской борьбы. Их дело основано на принципе индивидуальных прав. Если они требуют нарушения прав других людей, они отрицают и нарушают собственные права. В таком случае им можно ответить так же, как расистам-южанам: не может быть такой вещи, как «право» одних людей нарушать права других.

Однако вся политика негритянских лидеров в настоящее время приобрела именно такую направленность. Таково, например, требование введения расовых квот в школах, в связи с чем сотни детей, и белых, и черных, будут вынуждены ходить в школы, расположенные довольно далеко от мест их жительства, — ради сохранения «расовых соотношений». Это опять же чистейшей воды расизм. Как замечают противники этого требования, обязывать детей посещать определенную школу в зависимости от их расы одинаково неправильно, по какой бы причине это ни делалось — ради сегрегации или ради интеграции. А идея использовать детей в качестве пешек в политической игре сама по себе должна вызывать отвращение у любых родителей — любой расы, вероисповедания и цвета кожи.

Законопроект о «гражданских правах», сейчас находящийся на рассмотрении в конгрессе, — еще один пример откровенного посягательства на индивидуальные права. Запрет на любые проявления дискриминации в государственных учреждениях и на предприятиях абсолютно справедлив: правительство не имеет права ущемлять интересы любой группы или отдельных граждан. Но согласно тому же принципу, у него нет права и ставить определенную группу или отдельных граждан в привилегированное положение за счет ущемления прав других. Кроме того, у него нет права нарушать право частной собственности, запрещая проявления дискриминации на предприятиях, находящихся в частном владении.

Никто, ни негр, ни белый, не может иметь никаких притязаний на собственность другого гражданина. Отказываясь иметь дело с подобным нарушителем права собственности, ее владелец сам не нарушает прав человека. Расизм — отвратительная, иррациональная и аморальная доктрина, но доктрина не может быть запрещена или, наоборот, предписана законодательно. Мы должны защищать право коммунистов свободно высказываться, невзирая на то, что их доктрина также дурна; точно так же мы должны защищать право расистов свободно распоряжаться той собственностью, которой они владеют. Личный расизм — это не юридическая, а нравственная проблема, и решать ее можно исключительно с личных позиций, например с помощью экономического бойкота или социального остракизма.

Нет нужды говорить, что, если закон о «гражданских правах» будет принят, это станет самым серьезным нарушением прав собственности за всю печальную историю данного вопроса в американской государственности.

То, что сейчас те люди, которые более всего нуждаются в защите индивидуальных прав, — негры — сами оказались в первых рядах разрушителей этих прав, с горькой иронией демонстрирует философское безумие и связанные с ним самоубийственные тенденции нашего времени.

Хотелось бы предупредить каждого из вас: не становитесь жертвами расистов, поддаваясь расизму; не обвиняйте всех негров поголовно за позорно неразумное поведение некоторых их лидеров.

В заключение позвольте процитировать поразительную редакционную статью, опубликованную в The New York Times, — поразительную потому, что подобные идеи вовсе не типичны для нашего времени:

«Вопрос следует ставить не о том, должна ли какая-либо группа граждан, отличающаяся по цвету кожи, чертам лица или культуре, пользоваться определенными правами как группа. Нет, речь идет о том, чтобы не нарушались права любого из американских граждан, вне зависимости от цвета его кожи, черт лица и культуры. Если гражданин владеет всеми правами и привилегиями, данными ему законами и Конституцией страны, о группах волноваться не стоит: на самом деле группы — это не более чем фигура речи».

Сентябрь 1963 г.

11. Глобальная балканизация.

Айн Рэнд.

Вы когда-нибудь задумывались о процессе краха цивилизации? Не о причине — она всегда лежит в области философии, — а о процессе, специфических путях, по которым знания и достижения, накопленные за века, исчезают с лица земли?

Сложно представить или поверить в возможность краха западной цивилизации. Большинство людей по-настоящему в него не верят, невзирая на множество фильмов ужасов о конце света в результате ядерной катастрофы. Но естественно, мир может быть уничтожен внезапной катастрофой. Антропогенные катастрофы такого масштаба не бывают внезапными, это результат долгого, поступательного процесса, развитие которого можно прогнозировать.

Позвольте напомнить, что не существует никакой исторической предопределенности. Мир не обязан продолжать движение к краху. Но если люди не изменят своих философских установок — а у них еще есть на это время, — он настанет. И если вам интересно, как именно это произойдет, вы можете наблюдать за этим процессом — началом конца — уже сегодня.

В The New York Times от 18 января 1976 года в заметке под заголовком «Беспокойные европейские племена» (Europe’s Restive Tribes) колумнист К. Л. Шульцбергер с тревожным недоумением распространяется о явлении, которого не может понять:

«Становится не по себе, когда, возвращаясь из Африки, обнаруживаешь на давно освоенном Европейском континенте возрождение некой формы племенных отношений, в то время как правительства новых африканских стран прилагают серьезные усилия к ограничению влияния племен и подчинению их идее национального государства».

Под «племенными отношениями» мистер Шульцбергер подразумевает сепаратистские движения, активизирующиеся в Европе.

«Действительно, — говорит он, — это примечательное современное явление — что многие регионы, ранее бывшие сильными и важными, теперь как будто намеренно пытаются избавиться от своей собственной силы… Нет никакой логики в том, что Шотландия, которая гордилась тем, что является частью Британской империи во времена, когда над ней никогда не заходило солнце — от Калькутты до Кейптауна, — теперь все сильнее стремится расстаться с тем, что осталось от этой великой традиции на окраинном островке Европы» (Курсив мой. — А. Р.).

О, у распада Великобритании есть вполне логичная причина — но мистер Шульцбергер ее не видит, так же, как он не видит, что именно великого было в древней традиции. Он — автор Times, специализирующийся на европейской тематике, и его как добросовестного репортера тревожит нечто, кажущееся ему категорически неправильным, но его склонность к либеральным взглядам не позволяет ему найти этому объяснение.

Он вновь и вновь возвращается к этой теме. 3 июля 1976 года в заметке под названием «Синдром расщепления национальностей» (The Split Nationality Syndrome) он пишет:

«Самая парадоксальная особенность нашей эпохи — это конфликт между движениями, стремящимися объединять крупные географические регионы в федерации или конфедерации, и движениями, стремящимися поделить на еще более мелкие кусочки существующие национальные образования».

Он приводит внушительный перечень примеров. Во Франции существует движение за корсиканскую автономию и подобные же движения французских басков, французских бретонцев и т. д.

«Британия в настоящий момент охвачена процессом, имеющим странное название “децентрализация”. Это означает разбавленную автономию и служит для того, чтобы удовлетворить уэльских, а особенно шотландских националистов. Бельгия остается разделенной «кажущимся неразрешимым спором между франкоговорящими валлонцами и голландскоговорящими фламандцами. Испания столкнулась с требованиями местного самоуправления в Каталонии и северной Стране Басков… Немецкоговорящие жители итальянского Южного Тироля жаждут покинуть Рим и присоединиться к Вене. Существует незначительный британско-датский спор по поводу статуса Фарерских островов… В Югославии не прекращаются столкновения между сербами и хорватами… Продолжается брожение и среди македонцев, часть из которых время от времени вспоминает о древней мечте о своем собственном государстве, включающем греческие Салоники и часть Болгарии».

Заметьте, что все эти народы и народности, о которых в мире мало кто слышал, потому что они не сделали ничего такого, о чем стоило бы слышать, борются за отделение от любой страны, в составе которой находится их территория.

Нет, стоит сделать одну поправку. Эти народности обладают одной чертой, выделяющей их из прочих: историей бесконечных кровавых военных конфликтов.

Вернемся к мистеру Шульцбергеру: Африка, отмечает он, растерзана племенными конфликтами (невзирая на старания местных правительств), и большинство войн, происходивших там за последнее время, возникали из-за такого рода конфликтов. В заключение он пишет:

«Шизофренические импульсы, раскалывающие Европу, Африку могут просто разложить на атомы — и все во имя прогресса и единства».

В статье под названием «Западная шизофрения» (Western Schizophrenia от 22 декабря 1976 года) Шульцбергер восклицает:

«Запад не объединяется, он рвется на части. В Северной Америке этот процесс менее очевиден, однако, возможно, внушает больше тревоги, чем происходящее в Европе».

Я бы добавила к этому: и более отвращения. Шульцбергер продолжает:

«Канада, по всей видимости, готова к расколу по причинам эмоционального, пусть и нелогичного, характера, которые напоминают тот языковой конфликт, который уже долгое время терзает Бельгию, только в более крупном масштабе…».

Он предполагает вероятность официального отделения франкоговорящего Квебека от остальной Канады и печально и беспомощно замечает: «Что бы ни случилось, трудно представить, что Запад ожидает светлое будущее». Что действительно так.

Так какова же природа и причины современных племенных распрей?

С философской точки зрения родоплеменной строй — продукт иррационализма и коллективизма. Это логическое следствие современной философии. Если люди соглашаются с отрицанием ценности разума, то что должно ими руководить и как они должны жить? Очевидно, что они будут стремиться присоединиться к какой-либо — любой — группе, которая заявит о готовности руководить их действиями и обеспечивать некие знания, добытые некими неопределенными методами. Если человек убежден в интеллектуальной и нравственной беспомощности отдельной личности, в том, что у нее нет собственного мышления и прав, что она не значит ничего, а группа — все, и единственное, что имеет для человека моральную значимость, — это бескорыстное служение группе, то он с готовностью присоединяется к коллективу. Но к какому именно? Если вы верите в то, что у вас нет собственного мышления и моральных стандартов, вы не обладаете уверенностью, необходимой для того, чтобы сделать выбор, поэтому единственное, что вам остается, — присоединиться к коллективу, не выбирая его: к тому, к которому вы принадлежите по рождению, к которому вы обречены принадлежать вследствие всемогущей биохимии.

Это, естественно, расизм. Но если ваша группа достаточно мала, это не назовут расизмом: это будет называться этничностью.

Вот уже больше полувека современные либералы смотрят, как их идеи приводят к результату, противоположному заявленным ими целям. Коммунизм вместо «освобождения» привел к кровавой диктатуре в Советской России; социализм вместо процветания привел к голоду в Китае, на Кубе и в Индии (и в России); государство всеобщего благополучия вместо «братства» привело к застою, жестокой борьбе за власть между представителями «элиты» в Великобритании и Швеции и ко многим другим, не столь очевидным жертвам. Интернациональное распространение альтруизма вместо «мира» привело к двум мировым войнам, нескончаемым локальным конфликтам и атомной угрозе, нависшей над человечеством. И несмотря на все это, либералы не спешат пересматривать свои взгляды или обратить внимание на то, чего смогла достичь общественная система, остатки которой они так яростно стараются уничтожить.

Сегодня мы получили возможность увидеть и другое доказательство того, что заявляемые ими цели отнюдь не являются истинным мотивом современных либералов. Мы можем наблюдать интеллектуальную маскировку совершенно особого рода — настолько грязную и подлую, что по сравнению с ней Уотергейт покажется детской шалостью.

Обратите внимание, что после Второй мировой войны расизм стал восприниматься всеми как отвратительно лживая и преступная доктрина, чем он и является в действительности. Не в расизме причина всех социальных бед, истинная причина — коллективизм, однако, как я уже писала ранее (в книге «Добродетель эгоизма»[8]), «Расизм — самая низшая, откровенно жестокая и примитивная форма коллективизма». Может показаться, что Гитлер достаточно убедительно продемонстрировал зло расизма. Однако сегодняшние интеллектуалы, а либералы в особенности, поддерживают и пропагандируют самую заразную форму расизма — трибализм, или племенное обособление.

Это стало возможным благодаря маскировке, выражающейся одним словом: этничность.

Этничность — это антиидея, применяемая для маскировки понятия «расизм», и ясно определяемого значения этот термин не имеет. Но если вы поработаете со словарем, вы можете нащупать путь к его смыслу. Вот что удалось найти мне в The Random House College Dictionary (1960) — издании, рассчитанном на молодых людей.

Термина «этничность» в этом словаре нет. Зато есть понятие «этнический», которому дано следующее определение: «характерный преимущественно или исключительно для группы населения, особенно выделяемой по языку, в широком смысле также может употребляться в отношении расы». Словосочетание «этническая группа» в качестве социологического термина определяется как:

«группа людей, объединенная расово или исторически, с общей характерной для этой группы культурой, например итальянская или китайская община в крупном американском городе».

Тогда я посмотрела определение слова «культура». Опять же в социологии оно означает «всю совокупность черт образа жизни, присущего группе людей, которая передается из поколения в поколение». Еще я решила узнать значение слова «племя». Оно оказалось таким: «1. Любая совокупность людей, имеющих общее происхождение, обычаи и традиции, подчиняющихся одним и тем же вождям и т. д. 2. Локальное сообщество людей у первобытных и варварских народов».

Если обобщить все эти определения, становится совершенно ясно, что термин «этничность» подчеркивает в первую очередь не биологические, а традиционные характеристики группы, например общность языка; однако и биологические (т. е. расовые) признаки также включены во все определения, кроме одного. Следовательно, поддержка «этничности» означает расизм и традицию, то есть расизм и конформизм, или, если хотите, расизм и застой.

Признание достижений личности другими личностями не является этничностью: это признак культурного разделения труда на свободном рынке, сознательный личный выбор каждого из заинтересованных лиц; достижения, о которых идет речь, могут быть научными, технологическими, промышленными, интеллектуальными или эстетическими, и совокупность этих достижений составляет культуру свободного цивилизованного народа. Традиция не имеет к этому ни малейшего отношения; в свободном цивилизованном обществе традиция подрывается и подавляется: в таком обществе граждане признают идеи и вещи не на основании их древности или признания предками, а на основании их истинности и/ или качественности. В таком обществе конкретные предпочтения и проявления постоянно меняются, но при этом абсолютно неизменными — не по традиции, а по личным убеждениям — остаются те философские принципы, которые согласуются с реальностью, то есть с истиной.

«Древний» и «предковый» — это стандарты традиции, превосходящие реальность, ценностные стандарты для тех, кто принимает и применяет на практике «этничность». Культура, с точки зрения современных социологов, это не совокупность достижений, а «совокупность черт образа жизни… передающаяся из поколения в поколение». Это значит: неизменный, строго определенный образ жизни. Можете ли вы — дети Соединенных Штатов Америки — вообразить весь ужас жизни, которая не меняется из поколения в поколение? Но именно это проповедуют защитники этничности.

Совместима ли такая жизнь с разумом? Нет. C независимостью и индивидуальностью? Нет. Совместима ли она с прогрессом? Очевидно, что нет. C капитализмом? Это просто смешно. О каком веке идет речь? Мы имеем дело с явлением из доисторических времен.

Где-то под поверхностью цивилизации всегда существовали обрывки и отголоски старых времен, особенно в Европе, среди старых, усталых, покорных и тех, кто сдался без боя. Эти люди и являются носителями этничности. Образ жизни, который они передают из поколения в поколение, состоит из народных песен, народных танцев, специфической кухни, традиционных костюмов и фолк-фестивалей. Хотя профессиональные «этнофилы» всегда готовы с боем доказывать отличие своих песен от песен их соседей (и с удовольствием этим занимаются), на самом деле между ними нет никакой существенной разницы; все народное искусство вынужденно одинаковое и невыносимо скучное: если вы видели одну группу людей, хлопающих в ладоши и подпрыгивающих, можете считать, что вы видели их все.

А теперь давайте взглянем на природу этих традиционных этнических «достижений»: все они относятся к перцептивному уровню человеческого сознания. Все они привязаны к чему-то конкретному, сиюминутно данному и непосредственно воспринимаемому.

Все это проявления доконцептуальной стадии развития человека. Процитирую одну из моих статей:

«Конкретное, антиконцептуальное мышление может взаимодействовать только с людьми, привязанными к той же самой конкретной данности, к тому же самому “конечному” миру. Для подобного менталитета это означает мир, где человеку не нужно иметь дела с абстрактными принципами: они заменяются заученными правилами поведения, которые принимаются как данность, безоговорочно. “Конечность” мира означает в данном случае не его протяженность, а уровень мыслительных усилий, требующийся для его обитателей. Говоря о “конечности” мира, они имеют в виду его “ощущаемость”. (Из статьи «Недостающее звено» (The Missing Link) из сборника «Философия: кому она нужна» (Philosophy: Who Needs It).).

В той же самой статье я писала:

«Теория прогрессивного образования Джона Дьюи (преобладающая в школах вот уже почти полвека) устанавливает метод подавления концептуальных способностей ребенка и заменяет познание “социальной адаптацией”. Это систематические усилия по внедрению племенного менталитета».

Симптомом характерного для такого менталитета ограниченного, перцептивного уровня развития является позиция трибалистов в отношении языка.

Язык — это концептуальный инструмент, набор визуальнослуховых символов, соответствующих определенным идеям. Для человека, понимающего назначение языка, неважно, какие звуки служат для наименования объектов, главное — чтобы они обозначали четко определенные аспекты реальности. Но для трибалиста язык — мистическое наследие, звуковая нить, протянувшаяся от предков, заученная, но не понятая. Для него самое главное — конкретный образ, звучание слова, а не его значение. Он готов убить и погибнуть сам за привилегию печатать на каждой почтовой марке для англоговорящих граждан Канады слово «postage», а для франкоговорящих — «postes». Поскольк у большинство этнических наречий являются не полноценными самостоятельными языками, а всего лишь диалектами или местными искажениями государственного языка, то получается, что трибалисты готовы драться по еще менее значимым поводам.

Но конечно же, трибалисты дерутся вовсе не за язык: они пытаются отстоять свой уровень восприятия мира, свою мыслительную пассивность, свою преданность племени и свою мечту жить в совершенно замкнутом мире, полностью игнорируя существование остального человечества.

Изучение других языков расширяет абстрактные способности и видение человека. Лично я знаю три — или, скорее, три с половиной — языка: английский, французский, русский и наполовину немецкий, на котором я могу читать, но не разговаривать. Я осознала невероятную полезность этих знаний, когда начала писать: они предоставляют мне возможность более широкого выбора идей, разнообразные выразительные средства, а также позволяют проникнуть в природу языков как таковых, вне зависимости от конкретной формы.

(Если уж говорить о конкретной форме, то я сказала бы, что любой язык цивилизованного народа обладает собственной неповторимой силой и красотой, но я больше всего люблю английский — этот язык я считаю своим по сознательному выбору, а не по рождению. Английский — самый выразительный, самый точный, самый емкий и, следовательно, самый мощный из всех языков. Он больше всего подходит мне — хотя я могла бы выразить себя на любом из западных языков.).

Трибалисты вопят о том, что их язык обеспечивает сохранность их «этнической идентичности». Но такой вещи просто не существует. Слепая приверженность расистской традиции не может составлять человеческой идентичности. Расизм обеспечивает псевдосамооценку тем людям, которые не заслужили подлинной, и истеричная преданность своему диалекту играет ту же роль: она создает видимость «коллективной самооценки», иллюзию безопасности для спутанного, испуганного, непрочного состояния застывшего сознания трибалиста.

Если кто-то заявляет, что мечтает сохранить свой родной язык и его литературные памятники, он делает это исключительно ради маскировки. В свободном и даже полусвободном обществе никому не запрещено говорить на каком бы то ни было языке с теми, кто также захочет на нем говорить. Но насильно навязывать свой язык другим нельзя. Страна должна иметь только один государственный язык, если ее жители хотят понимать друг друга, и совершенно неважно, какой именно это будет язык, так как люди руководствуются смыслом, а не звучанием слов. Совершенно справедливо, что государственным языком в стране должен быть язык большинства населения. А что касается сохранения литературных памятников, то оно никак не зависит от государственной политики.

Но для трибалистов язык — это не орудие мышления и общения. Для них язык — символ племенного статуса и власти, проявляющейся в навязывании своего диалекта другим племенам. Не только вожди племен жаждут таким образом доказать свое могущество; это так же льстит больному, хрупкому самолюбию прочих членов племени.

В связи с этим мне хотелось бы упомянуть о возникшей у меня гипотезе; это действительно не более чем гипотеза, потому что я не проводила никаких специальных исследований по вопросу двуязычных стран, то есть стран с двумя государственными языками. Но по моим наблюдениям, двуязычные страны кажутся культурно угнетенными в сравнении с теми, где государственным является один из этих двух языков. Двуязычные страны редко отличаются великими, исключительными достижениями в любой интеллектуальной сфере, будь то наука, философия, литература или искусство. Сравните достижения Бельгии (частично франкоговорящей страны) с достижениями Франции, или достижения Швейцарии (где государственных языков целых три) с достижениями Франции, Германии и Италии, или достижения Канады с достижениями Соединенных Штатов.

Причиной малого количества достижений может быть меньшая территория этих стран, но это не относится к случаю США и Канады. Возможно также, что причина в том, что самые лучшие, самые талантливые граждане двуязычных стран стремятся эмигрировать в те, где государственный язык один, но тогда все равно остается вопрос: почему они это делают?

Моя гипотеза такова: политика двуязычия (позволяющая части граждан не учить дополнительный язык) — это уступка и гарантия развития в стране сильного этноплеменного элемента. А это элемент антиинтеллектуальности, конформизма и застоя. Лучшие умы должны стремиться сбежать из такой страны: они должны чувствовать, хотя бы на подсознательном уровне, что трибализм не оставляет им шансов.

Но если даже моя гипотеза неверна, нет никаких сомнений в том, что трибализм крайне антиинтеллектуален и вреден. Если, как я уже говорила, некоторые элементы этничности веками скрывались под поверхностью цивилизации, не причиняя особого вреда, почему теперь случилось их внезапное повсеместное возрождение? Иррационализм и коллективизм — философские идеи доисторической эры — должны быть применены на практике, в политике, прежде чем они смогут поглотить высочайшие научнотехнические достижения человечества. Политическая причина возрождения племенных отношений — смешанная экономика, переходный этап на пути ранее цивилизованных стран Запада к тому политическому уровню, выше которого остальной мир так и не поднялся, — уровню постоянных племенных междоусобиц.

Как я писала в статье «Расизм»[9] (в книге «Добродетель эгоизма»):

«Возрождение расизма при “смешанной экономике” идет в ногу с усилением государственного контроля. “Смешанная экономика” ввергает страну в официальную гражданскую войну между группами влияния, каждая из которых борется за получение различных привилегий за счет друг друга».

Когда государство начинает использовать формулировки типа «получить больший кусок пирога», значит, оно принимает догмат чистого коллективизма: идею о том, что товары, произведенные в стране, принадлежат не производителям, а всем, а распространять их должно государство. Если так, то какие у отдельного гражданина шансы на получение куска от пирога? Вообще никаких, даже крошек. Отдельный гражданин становится «честной добычей» для организованного хищника любого сорта. Таким образом, люди вынуждены жертвовать своей независимостью ради получения защиты со стороны племени.

При смешанной экономической системе правительство само создает группы влияния — и в частности, создает «этничность». Выгоду от этого имеют лидеры групп, которые неожиданно обнаруживают, что могут использовать беспомощность, страх и разочарование своих «этнических» братьев, объединить их в группу, выдвинуть требования к правительству и обеспечить голоса избирателей. В результате лидеры этнических группировок получают политические посты, средства, влияние и престиж.

Однако это никак не улучшает жизнь прочих членов такой этнической группы. Для безработного любой расы и цвета кожи не имеет никакого значения, какие рабочие, студенческие и правительственные квоты предоставлены политическим кукловодам, принадлежащим к его расе. Но отвратительный фарс продолжается при помощи и с одобрения интеллектуалов, которые пишут о «победах меньшинств».

Вот пример целей таких побед. В The New York Times от 17 января 1977 года появилась статья со следующим заголовком: «Испаноязычные артисты говорят, что средства на поддержку искусства распределяются несправедливо». На слушании по этому делу Роберт Гарсия, сенатор от штата Нью-Йорк, заявил:

«Вопрос заключается в том, получаем ли мы справедливую долю при распределении доходов штата». Государственные деньги требуются «на развитие “немассовых форм искусства”». Иными словами, тех форм, на которые не желают смотреть и которые не желают поддерживать люди. На слушаниях были сформулированы рекомендации, включившие в том числе и требование «отдавать не менее 25% средств на поддержку испанского искусства».

Вот так, дамы и господа, тратятся ваши налоги: те, кто сейчас получает выгоду от альтруизма, — не нищие, больные или безработные, а женщины из этнического движения, трясущие юбками в старинных испанских танцах, которые не были очень хороши, даже когда были новыми.

Это типичный пример мотивов и личной заинтересованности, стоящих за ростом, пропагандой и навязыванием обществу этничности.

В британском журнале Encounter (февраль 1975 года) вышла интересная статья. Называется она «Универсализация этничности» (The Universalisation of Ethnicity), а ее автор — Натан Глейзер, известный американский социолог. В этой статье прекрасно раскрывается отношение современной интеллигенции к распространению этничности — причем более ясно в том, о чем мистер Глейзер умолчал, чем в том, что он сказал.

Он отмечает:

«Подавляющее большинство людей… выбирают себе религию не сознательно, а по рождению, точно так же, как национальность. В этом отношении то и другое очень похоже. Как в религиозную, так и в этническую группу человек попадает не благодаря каким-то достижениям, а просто по праву рождения. Это группы, члены которых получают статус автоматически, только появившись на свет, а не за счет какой-то деятельности».

Это абсолютно — и ужасающе — верно. Можно долго говорить о пугающей перспективе жить в мире, в котором будут править люди, предпочитающие право рождения достижениям и желающие иметь биологически обусловленный, данный автоматически статус, а не тот, который нужно заслужить. Мистер Глейзер не рассуждает об этом, он просто констатирует факты.

Его волнует отношение «этнических групп» к «кастам», но только как проблема определения терминов. Однако, естественно, касты — неотъемлемая часть этнической идеи; касты высших и низших существ, определяемые по рождению, защищаемые и поддерживаемые законом, разделяющие людей на «аристократов», «простолюдинов» и так далее, вплоть до «неприкасаемых».

Мистер Глейзер делает верное и крайне важное заявление:

«Соединенные Штаты, вероятно, единственное государство в мире, где термин “народ” употребляется в отношении не этнической группы, а всех людей, которые захотели быть американцами».

Однако он не делает из этого никаких выводов. Тем не менее очень важно, что Соединенные Штаты стали главными врагами и разрушителями этничности, что они запретили кастовую систему и любые наследственные титулы, что они отказались от признания групп как таковых, а признавали лишь право личности на выбор коллектива, к которому она хочет присоединиться. Свобода объединений — противоположность этничности.

Мистер Глейзер не поднимает вопроса об оригинальной американской философии и о связи между ее уничтожением и подъемом этнических настроений. Его интересы лежат в другой плоскости. Он пишет:

«Надежде социалистов на интернациональную классовую борьбу, основанной на классовой идентификации, не суждено сбыться. Ее место займут национальные и этнические конфликты. В большинстве стран национальные интересы, по-видимому, доминируют над классовыми».

Мистер Глейзер озадачен таким развитием событий. Он предлагает кое-какие осторожные объяснения, которые, кажется, не удовлетворяют и его самого:

«Тенденции модернизации, разрушая некоторые основы самобытных культур и самоопределения, в то же время создают потребность в самоопределении нового типа, родственного древнему, сакральному типу деревни или племенного объединения».

Современное технологичное общество, с ядерным оружием и космическими путешествиями, должно управляться деревнями или племенными объединениями?

Мистер Глейзер и сам склонен не доверять подобным теориям, но признает, что не может найти адекватного объяснения.

«Это сердце тьмы. Почему главными общественными конфликтами стали не классовые, а этнические?.. В большинстве развивающихся стран марксизм остается идеологией студентов и нередко — правящей группы, однако этничность — центр, вокруг которого формируется единство и лояльность».

Мистер Глейзер подходит к ответу ближе, когда замечает «иррациональную притягательность» этничности, но дальше в своих рассуждениях не идет. Вместо этого он пишет:

«Кажется, громкие призывы, обращенные к классам, в последние десятилетия стали не столь мощными, как крики, обращенные к расам, племенам, религиозным и языковым объединениям — словом, к этническим группам. Возможно, эпидемия этнических конфликтов отражает тот факт, что лидеры и организаторы верят, что их скорее ждет удача, если они будут обращаться не к классовым интересам, а к этничности».

И действительно, лидеры и организаторы в это верят, но почему? Ответ на вопросы мистера Глейзера содержится в том факте, что марксизм — это интеллектуальное построение; пусть эта теория ложна, однако она абстрактна, — слишком абстрактна для конкретной перцептивной ментальности трибалистов. Чтобы уловить суть понятия «интернационального рабочего класса», требуется очень высокий уровень абстрагирования, уровень, недоступный сознанию, осознающему реальность собственной деревни, однако с трудом представляющего реальность соседнего города. Нет, уровень человеческого интеллекта не падает в результате естественных причин; его подавляют, тормозят, притупляют современная антиинтеллектуальная система образования и современная иррациональная философия.

Мистер Глейзер не обращает внимания на эти доводы. Очевидно, что его беспокоит распространение этничности, но он пытается надеяться на лучшее — и это в конце концов приводит его к совершенно невероятному заключению. После предложения некоторых вариантов решения проблемы, вроде «либо гарантировать определенную долю во всех сферах каждой группе, либо гарантировать права каждому гражданину и каждой группе», он продолжает:

«Соединенные Штаты в прошлом, кажется, сочли подход, основанный на “гарантии прав”, более приемлемым, чем основанный на гарантии долей; но в последнее время американцы начали менее серьезно относиться к правам личности и более серьезно к групповой доле».

Справившись с тошнотворным ощущением в желудке, я спросила себя: о каких американцах говорит мистер Глейзер? Я не знаю, но его утверждение — клевета на всю нацию. Оно означает, что американцы готовы продать свои права за деньги — за «кусок пирога».

В последнем абзаце мистер Глейзер замечает, что было время, когда:

«к проблеме этничности как источнику конфликта внутри нации и между нациями относились преимущественно просто как к пережиткам и рудиментам прошлого. Я убежден, что сегодня требуется поставить эту проблему в центр нашего внимания к человеческой природе».

Его опасения совершенно справедливы.

Нет более простого способа заразить человечество ненавистью — дикой, слепой, распространяющейся как пожар ненавистью, — чем разделить его на этнические группы или племена. Если человек верит в то, что его качества предопределены неким неизвестным, непознаваемым образом при рождении и таким же образом предопределены качества всех прочих людей, то между ними невозможно никакое общение, никакое понимание, никакие договоренности, а может существовать лишь взаимный страх, подозрения и ненависть. Племенное или этническое общественное устройство существовало в какой-то период в любом регионе мира, а в некоторых странах — на протяжении всех периодов истории. И свидетельства характерной для него жестокости везде и всегда одинаковы. Самые страшные зверства происходили во время этнических (в том числе и религиозных) войн. Последний масштабный пример — фашистская Германия.

Междоусобицы — постоянные — отличительная особенность племенного устройства. Племя — с его правилами, догмами, традициями и ограниченным умственным развитием — это непродуктивное объединение. Племена выживают на грани голодной смерти, они отданы на милость природных катаклизмов в большей степени, чем даже стада животных. Война с другими, на данный момент более удачливыми племенами, в надежде захватить какое-то жалкое добро, — это их вечное крайнее средство выживания. Вожди вынуждены постоянно подпитывать в своих соплеменниках ненависть к другим племенам, чтобы иметь козлов отпущения, на которых можно взвалить вину за страдания своих подданных.

Нет более отвратительной тирании, чем этническое общественное устройство, поскольку оно означает вынужденное подневольное состояние, которое требуется воспринимать как ценность, и влияет в первую очередь на человеческий разум. Уважающий себя человек отказывается соглашаться с тем, что содержание его мыслей определяется его мышцами, то есть его собственным телом. Как же можно согласиться, что все определяется телами каких-то предков? Лучше уж брать в качестве определяющего фактора продуктивность — это тоже неверно, однако не так оскорбительно для человеческого достоинства. Марксизм — порочная идеология, однако в сравнении с застойной, омерзительной, едкой вонью этничности и он кажется чистым.

Если же хотите воочию убедиться в том, что племенные отношения неизбежно ведут к застою, вспомните о Балканах. В начале ХХ века Балканы считались позором Европы. Шесть-восемь народностей плюс еще сколько-то более мелких этнических подразделений с непроизносимыми названиями толкались на территории Балканского полуострова, ведя бесконечные войны друг с другом, завоевывались более сильными соседями или просто творили жестокости ради жестокостей, вступая в конфликты по поводу микроскопических языковых различий. Термин «балканизация» — распад крупных народов на этнические племена — использовался европейскими интеллигентами того времени в качестве бранного слова. Та же самая интеллигенция после Первой мировой войны была невероятно горда тем, что ей удалось объединить большинство балканских племен в два более крупных государства: Чехословакию и Югославию. Но племена никуда не делись; то и дело среди них вспыхивают мелкие взрывы, и в любой момент может произойти взрыв более серьезный.

Принимая во внимание историю трибализма, просто нелепо мириться с ним, надеяться на лучшее или ожидать какого-то честного «группового распределения». От племенных отношений нельзя ожидать ничего, кроме жестокости и войн. Но только на этот раз племена будут вооружены не луками и стрелами, а ядерными бомбами.

Предварительным обзором того, какое значение может иметь трибализм в современном, технологичном мире, может послужить статья в The New York Times от 23 января 1977 года, в которой сообщается о требовании франкоговорящих канадцев Квебека официально пользоваться французским языком везде, в том числе в аэропортах, но «Верховный суд поддержал запрет министерства транспорта на использование французского языка при переговорах диспетчеров с пилотами в двух монреальских международных аэропортах». (Английский является международным языком, принятым для переговоров в аэропортах всех стран мира.).

Позвольте напомнить вам о недавнем ужасном столкновении двух самолетов на Канарских островах. Несмотря на то что все служащие, имевшие отношение к этой катастрофе, прекрасно говорили по-английски, расследование показало, что столкновение было вызвано языковым недопониманием. Что же говорить о канадцах Квебека, или угандийском диктаторе Иди Амине, или о любых других этнических трибалистах, которые требуют, чтобы пилоты самолетов во всем мире говорили на их языке? Кстати, то столкновение самолетов произошло из-за того, что маленький аэродром был перегружен самолетами, которые не могли сесть на близлежащем крупном аэродроме: там произошел теракт, который совершили этнические террористы, борющиеся за независимость Канарских островов от Испании.

Как долго просуществуют достижения технократической цивилизации при племенном управлении такого рода?

Кое-кто спрашивает: есть ли у местных группировок или провинций право отделения от страны, частью которой они являются? Ответ таков: на этнической почве — нет. Этничность не является, ни морально, ни политически, принципиальным фактором и не обеспечивает никому каких-то особых прав. Что касается иных, кроме этнических, оснований, не забывайте о том, что права принадлежат лишь личностям, и не существует никаких «коллективных прав». Если провинция желает отделиться от государства с диктаторским правлением или даже со смешанной экономической системой, чтобы основать собственное свободное государство, она имеет право на это. Но если местная бандитская группировка, этническая или любая другая, захочет отделения с целью установления собственного правительственного контроля, такого права у нее нет. Ни одна группа не имеет права нарушать права граждан, которые живут в том же месте. Желание — индивидуальное или коллективное — это еще не право.

Есть ли способ избежать глобального возрождения племенных отношений и прихода новых Темных Времен? Есть, причем всего лишь один: возрождение того, что уже доказало на деле свою способность свести этничность к уровню безвредного рудимента — капитализма.

Обратите внимание на парадоксы, выросшие вокруг капитализма. Эта система считалась основанной на эгоизме (что абсолютно правильно и хорошо в моем понимании этого термина), при этом только она смогла дать людям основу для добровольного объединения разных народов в великие государства и мирного сотрудничества с заграничными партнерами, в то время как коллективизм, интернационализм, система «одного мира» раскалывают мир на племена.

Капитализм называли системой, основанной на жадности, однако именно эта система подняла стандарт жизни самых бедных своих граждан до таких высот, к которым ни одна коллективистская система не приблизилась и которых ни одна племенная бандитская группировка даже не в состоянии себе представить.

Капитализм называли националистическим строем, однако только при капитализме этничность оказалась под запретом и стало возможным — в Соединенных Штатах — мирно жить вместе людям самых разных, прежде враждовавших друг с другом национальностей.

Капитализм называли жестоким — однако он принес людям столько надежды, прогресса и общей доброй воли, что сегодняшнему юношеству, которое не было свидетелем этому, трудно даже вообразить такое.

А гордость, благородство, уверенность в себе и самоуважение — те черты характера, которые обрекают человека на участь мученика при племенном строе и любой другой общественной системе, за исключением капитализма.

Если вы хотите на конкретном примере познать, каким был когда-то подлинный дух Америки, дух, который невозможен для сегодняшнего дня, но который мы теперь обязаны возродить, я процитирую одно старое стихотворение, демонстрирующее противоположность самоуничижению этничности. Это стихотворение Бэджера Кларка, которое называется «Человек Запада».

Оно начинается с выражения уважения к предкам: «Праотцы мои спят на Восточной равнине, и каждый из них спит один», — а продолжает поэт так:

Но мертвые мне — не опора.

Я сам покрою свое имя славой или позором, Мир начался, когда я появился на свет, И этот мир — для меня.

12. Трибализм в отношениях между полами.

Питер Шварц.

Все формы коллективизма опираются на определенную метафизику. Источником любых коллективистских догматов — экономических (производство — это в первую очередь общественная деятельность), политических (правами обладает не личность, а коллектив), нравственных (человек должен жертвовать своими интересами ради общества), эпистемологических (суждение отдельного человека подчиняется коллективному консенсусу) — является одна основополагающая идея: отдельный человек бессилен взаимодействовать с реальностью. Согласно этой идее, человек не может жить сам по себе и его выживание зависит от группы.

Именно такую точку зрения, в применении к женщинам, проповедуют феминистки.

Сами феминистки воспринимают женский пол с таким презрением, что любому «патриархальному» обществу до этого далек о. Только феминистки сегодня рисуют женщин от рождения беспомощными созданиями, которые постоянно становятся чьими-то «жертвами».

Именно феминистки заявляют, что женщины без поддержки государства могут получать только 75% от заработной платы мужчин, что их продвижение по службе ограничено «стеклянным потолком», разбить который под силу только государству, что женщины не в состоянии работать с полной занятостью, если государство не обеспечит их детей местами в детских садах, что женщины не могут рассчитывать на лучшие рабочие места и поступление в престижные учебные заведения, не обладая сильной правовой поддержкой, что у женщин не может быть адекватной самооценки, пока разрешены к продаже издания типа Playboy (которые, согласно судебному прецеденту, оказывают «негативное влияние на чувство собственного достоинства личности»).

Феминистки хотят сказать, что женщина сама по себе, собственными силами, не может достичь в жизни успеха. Она находится во власти сил, которые не в состоянии контролировать, она не может сама получить ни работы, ни образования, ни даже самоуважения — для всего этого ей требуется помощь (правительственной) няньки.

Это не просто описание того, что феминистки воспринимают как печальное положение современных женщин. Скорее это часть их основополагающей философии, которая считает метафизическую слабость женщин естественным для них состоянием.

Причем это положение феминистки очень активно продвигают. Они хотят заставить женщин поверить в то, что они должны полагаться не на собственные качества, а на силу коллектива. С огласно доктрине феминизма, для женщины приобретение особенных качеств, необходимых для достижения успеха в какой-либо области, вовсе не должно являться первоочередной задачей. Даже напротив, она должна отрицать необходимость наличия в себе таких способностей. Единственное, на что должна полагаться женщина, — это ее половая принадлежность.

К примеру, средний балл на вступительных экзаменах в медицинский колледж среди девушек ниже, чем среди юношей (из-за недостаточности знаний у первых). Должны ли девушки, желающие стать врачами, прийти к логическому заключению, что им следует усерднее заниматься? Нужно ли советовать им улучшать свои знания, чтобы быть принятыми в колледж на тех же условиях, что и юноши, независимо от пола? Нет, утверждают феминистки; единственный вывод, который нужно сделать, — что в колледж принимают слишком мало девушек, так что необходимо изменить условия приема.

Если женщина захочет стать, к примеру, пожарным, феминистки не будут советовать ей убедиться в том, что она соответствует необходимым физическим стандартам. Ей скажут, что самое главное — чтобы в ее пожарной части был в достаточном количестве представлен женский пол. А если она не обладает необходимыми физическими данными для такой работы? А она и не должна, возразят феминистки; у женщин есть право на свою квоту рабочих мест.

Несмотря на всю свою болтовню про «расширение возможностей» женщины, феминистки отрицают единственное законное значение этого понятия, то есть возможность для женщины своими силами превратить себя в действительно ценного члена общества, чтобы работодатели хотели продвигать ее по службе, а учебные заведения — принимать ее в число своих студентов, на основе взаимной выгоды, а не делая уступку ее половой принадлежности. Но это слишком независимый подход для того, чтобы феминистки согласились с ним.

Все те призывы, с которыми они обращаются к женщинам, подразумевают одно: «Вы не можете самостоятельно добиться успеха, но вы и не должны; ваш коллектив должен предоставлять вам все, в чем вы нуждаетесь».

Забавно, что в 1960-е, когда современное женское движение только начиналось, люди считали, что у него совершенно иные цели. Они верили, что феминизм призывает женщин отказаться от традиционного менталитета «домохозяйки», то есть от установки (которой в одинаковой степени придерживались как мужчины, так и сами женщины) на то, что женщины не способны нормально существовать и действовать за пределами кухни и спальни. Они думали, что феминистки действительно пытаются убедить женщин делать карьеру, отказываться от обязанностей, которые они исполняют вопреки своему желанию, утверждать свое моральное право на стремление к счастью, смело выходить в мир, становясь летчиками, нейрохирургами, композиторами и гендиректорами предприятий.

Но коллективизм, лежащий в основе движения, очень скоро вылез наружу, раскрыв всем подлинную природу феминизма. Стало совершенно понятно, что подразумевается, что все эти новые возможности женщины должны не заслужить благодаря личным качествам, а автоматически получить на основании принадлежности к женскому полу. Стало ясно, что образ домохозяйки не только не был отвергнут, но, напротив, полностью одобрен феминизмом, только в обновленном, еще более отвратительном качестве.

Если мировосприятие домохозяйки старого образца основывалось на предпосылке, что женщина не способна выполнять работу, требующую определенных физических или интеллектуальных способностей, на том же уровне, что мужчина, то теперь утверждается, что от нее этого вообще не требуется. Теперь положено считать, что пол должен гарантировать женщинам «справедливую долю» рабочих мест, например, среди вице-президентов компаний, независимо от их способностей. Теперь, согласно новой, улучшенной версии «доктрины домохозяек», женщины не должны стремиться заслужить какую-либо награду, они должны просто позвать на помощь Большую Маму — государство, — и им все поднесут на блюдечке. Сегодня, как и в прошлом, главный вывод для женщин таков: пол решает все.

Такое нравственное извращение термина «равноправие» стало возможно исключительно благодаря порочному влиянию современного коллективизма.

Продвигая эту философию, феминизм притягивает к себе самых отвратительных представительниц женского пола. Он привлекает тех, кто не желает нести ответственность за свое собственное существование. Любую домохозяйку, испытывающую чувство вины за то, что навсегда отбросила мечты о карьере, любую санитарку, жалеющую, что ей не удалось достичь большего, любую отчаявшуюся женщину, которая уже перестала надеяться на лучшую работу или лучшую жизнь, феминизм успокаивает и оправдывает, убеждая в том, что она не виновата в своей жалкой доле. Феминистская доктрина провозглашает, что женщина сама по себе не может ничего достичь, так что нельзя возлагать на нее вину за ее собственные неудачи.

Однако для феминисток существует один тип женщин, которые достойны порицания. Это по-настоящему независимые женщины. Женщина, которая хочет оценивать все и сама быть оцененной в соответствии с ее личными качествами и заслугами, которая не желает опираться на костыль государственной поддержки, которая достигает успеха сама и гордится этим, считается предательницей своего «племени». Она ничего бы не добилась, упрямо твердят феминистки, если бы не коллективные действия всех женщин.

Феминизм основан на зависимости. Он привлекает и держит мертвой хваткой — а затем подвергает необходимой обработке — зависимых, неуверенных в себе женщин. Он внушает им веру в собственную метафизическую беспомощность, а затем ждет, пока они превратятся в покорных членов стада.

Феминизм стремится сохранить тот самый менталитет, от которого он якобы «освобождает» женщин. Он хочет перенаправить жизненную установку домохозяек — стремление к тому, чтобы кто-то их обеспечивал, — просто заменив старый источник обеспечения (мужей) новым («сестринским коллективом»).

Лидеры феминисток исповедуют кредо социальных работников. Такие люди существуют не для того, чтобы помогать людям, попавшим в беду, а для того, чтобы убеждать их: вся жизнь — это одна большая беда, от которой можно спастись только с помощью социального работника. Феминистки пытаются внушить женщинам аналогичную систему взглядов, убеждая их в том, что каждая женщина в отдельности обречена на разочарование и неудачу в жизни, если только не прицепит свой вагон к составу женского коллектива.

В основе этого совершенно неверного отношения к женщинам лежит идея свободы воли. Феминизм предполагает, что у женщин не существует подлинной волевой сферы и они не могут свободно делать выбор.

Таким образом, согласно доктрине феминизма, женщина не может ни в чем себя винить, как бы низко она ни опустилась. Если она разрушит  свою жизнь несчастным замужеством, наркотиками, проституцией или совершит какое-либо преступление, феминистки будут уверять в том, что она ни в чем не виновата. Источн ик ее страданий — не в ее выборе. Это общество не позволило ей поступить по-другому. Это общество, а не она должно измениться. И следовательно, единственный правильный «выбор», который может сделать женщина, — это коллективный выбор: солидарность во всем со своими «сестрами».

Героини феминистского движения — не те женщины, которые собственными усилиями обеспечили себе достойную жизнь, а те, кто объявляет, что их жизнь была бы пустой и невыносимой, если бы не материальная помощь симпатизирующего женскому движению государства. Женщина, которая не может самоутвердиться, потому что ей нечего утверждать, которая жаждет, чтобы о ней заботились «сестры», которая поддерживает систему квот и покорность коллективу, которая заявляет, что источник ее несчастий — не в ее иррациональных решениях, а в деспотизме культуры, становится образцом для подражания.

Из-за того, что феминизм считает волевые решения мифом, женщины обычно стандартно представляются жертвами. Так как они якобы не несут ответственности за то, что им не удается достичь какой-либо цели, их жалобы на любой неудовлетворенный каприз считаются признаком того, что их снова кто-то несправедливо обидел. Это выступает в качестве доказательства того, что женщины лишены положенной им по праву доли благ. «Феминистское сознание, — пишет один автор, — это сознание мучеников».

Подлинный «мучитель» — это, конечно, сама реальность. Если женщина хочет быть принятой на какую-либо работу или поступить в какое-либо учебное заведение не потому, что она подготовлена к этому, а потому, что принадлежит к группе, желания которой не исполняются, значит, этому мешает реальность. Потому что реальность требует объективной оценки знаний и способностей. Реальность подчиняется непреклонному закону причинности, согласно которому работа может выполняться только тем, кто способен ее выполнить. Настоящий враг феминизма — объективность, то есть необходимость соответствовать требованиям реальности.

Но феминистки отрицают саму идею объективной реальности, потому что не обладающая свободой воли женщина не может выжить в таком мире. Она не может приспособиться к миру, который выдвигает такие жесткие требования. Ей нужна «гибкость» необъективного. Она чувствует себя в объективной реальности совершенно беспомощной, поэтому феминизм отменяет для нее эту реальность.

«Феминистский анализ, — говорит один профессор из юридической школы Университета Нью-Мексико, — начинается и заканчивается принципом, что объективная реальность — это миф».

Таким образом, феминистки восстают против «запретительных» методов, с помощью которых общество оценивает врачей, юристов, военных. Почему, вопрошают они, женщин должны оценивать по объективным стандартам? И если кто-то отвечает им: потому что этого требуют реальность и здравый смысл, они задают новый вопрос: почему женщины должны подчиняться реальности и здравому смыслу? Почему бы не позволить женщине создать более уступчивый мир, такой, который будет более благосклонным к ее желаниям? Почему бы ее не оценивать, к примеру, по степени сочувствия к больным, а не по способности к проведению хирургических операций, или по умению говорить, а не по способности к логическому анализу правовых принципов, или по степени дружелюбности к однополчанам, а не по тому, может ли она преодолеть полосу препятствий в полной боевой выкладке?

Как пишет президент Нью-Йоркского Сити-колледжа, жалуясь на отсутствие «разнообразия» в университетах:

«Высшие учебные заведения в Соединенных Штатах — производные западного общества, в котором мужские ценности типа ориентации на успех и объективности ценятся выше, чем сотрудничество, открытость и субъективность».

Почему, удивляются феминистки, факты, пусть даже непреложные, должны вставать на пути женских желаний? К примеру, почему сумма ежегодных взносов в пенсионный фонд для женщин выше только из-за того, что у них выше средняя продолжительность жизни? Почему они должны платить больше за медицинскую страховку только из-за того, что она включает в себя покрытие медицинских услуг, связанных с беременностью и родами? Почему женщина не может быть членом команды Dallas Cowboys или Венского хора мальчиков? Как заявила одна из феминистских организаций: «Не бывает честной и нечестной дискриминации».

В этой войне женщин с объективностью, между прихотями и реальностью, признание превосходства объективности и реальности считается дискриминацией.

Но поскольку реальность как таковая не слишком подвержена воздействию политических акций протеста, феминистки направляют свое недовольство против партии, на которую они возлагают ответственность за «изобретение» такой неудобной вселенной, — против мужчин.

Это мужчины активно продвигают идею объективности — утверждают феминистки — для того, чтобы держать женщин в подчиненном положении. Это мужчины специально отказываются исполнять женские желания, настаивая на том, чтобы о женщинах судили не на основании половой принадлежности, а на основании заслуг и способностей. Это мужчин нужно винить в том, что женщины работают стюардессами, а не летчиками, поддерживают футбольные команды вместо того, чтобы играть на поле, и занимают в компаниях должности секретарш, а не вице-президентов.

Феминистки видят, что мужчинам каким-то образом удается достичь успеха в реальном мире. Они каким-то образом получают работу, богатство, славу и счастье. Женщинам, чтобы достичь того же, как утверждают феминистки, нужно не учиться взаимодействовать с реальностью, а приспособить для своих нужд тех, кто замещает женщинам реальность, — мужчин. Каким образом? Действуя, как дети, которыми, как считают феминистки, они являются в метафизическом смысле, и самым бесцеремонным образом требуя, чтобы все их прихоти исполнялись мужчинами. Настаивая на том, чтобы мужчины обес печивали их «льготами» — в виде определенных квот на рабочие места, продвижения по службе, мест в колледжах и т. д. — за свой счет. (Метод домохозяек прошлого, которые стремились обеспечить себе материальное благополучие путем замужества, — это по крайней мере более честная форма зависимости.).

Женщина сама по себе — ничтожное существо, не обладающее собственной волей, а любой мужчина — подлый деспот, пользующийся ее беззащитностью: вот установка, составляющая каркас всей философии феминизма. Но в одной области эта установка совершенно бесстыдным образом выставляется напоказ — а именно в отношении секса.

Если верить феминисткам, секс между мужчиной и женщиной вовсе не является добровольным актом для обеих сторон. Например, профессор права Сюзан Эстрих пишет:

«Многие феминистки возразили бы, что до тех пор, пока женщина остается бессильной перед мужчиной, считать “да” знаком истинного согласия — заблуждение».

Другие представители движения уверены, что женщина никак не может самостоятельно принять решение о сексуальных отношениях.

«Может существовать множество причин, из-за которых женщина оказывается не в состоянии сопротивляться приставаниям мужчины, так что нежелательная для нее связь происходит без насилия. Женщина… может просто растеряться. Ее социальные установки часто делают отказ крайне затруднительным».

Другими словами, женщина — взрослая женщина — не в состоянии сказать «нет», если она не хочет секса с мужчиной. Она — пассивный, запрограммированный продукт «социальных установок». Следовательно, продолжают феминистки, женщина, точно так же, как и ребенок, не может нести ответственность за секс.

Этот образ женщины как безвольной подстилки уничтожает различие между добровольным актом и насилием. Обладают ли женщины разумом, который позволил бы им решать, заниматься сексом или нет? Согласно точке зрения феминисток, которые заявляют, что «словесное принуждение» к занятиям сексом является изнасилованием, — нет. А что такое «словесное принуждение»? Это «согласие женщины на нежелательные для нее сексуальные отношения вследствие словесного убеждения со стороны мужчины, не содержащего угрозы применения насилия». (Курсив мой — А. Р.) Значит, стоит мужчине хоть как-то выразить желание заняться сексом, и любой сексуальный контакт, последовавший за этим, независимо от того, происходит ли он с согласия женщины или нет, может привести его на скамью подсудимых.

Поэтому в том случае, если мужчину обвиняют (иногда справедливо) в «половом извращении» — вспомните, к примеру, случай на съезде представителей Военно-морского флота в Тэйлхуке в 1991 году, — не придается совершенно никакого значения тому, были ли эти сексуальные отношения добровольными со стороны женщины. С точки зрения феминисток, женщина всегда занимается сексом исключительно «по принуждению».

При таком восприятии решающее значение для приговора суда имеют не объективные факты, а субъективные ощущения женщины. Говорит Кэтрин Маккиннон, профессор права:

«Если женщина участвует в половом акте и чувствует, что ее принудили к этому, я называю это изнасилованием». (Курсив мой. — А. Р.).

От фактов феминистки попросту отмахиваются. Так как они считают женщин неспособными принимать волевые решения, в вопросах, касающихся секса, принципиально важно не то, дала ли женщина свое согласие на участие в половом акте, а чувствовала ли она при этом, что подверглась «насилию». На основании этого чувства мужчине может быть предъявлено обвинение, его могут судить и приговорить к какому-либо наказанию.

Исследования, проведенные среди студенток колледжей в 1985 году при финансовой поддержке журнала Ms., были широко разрекламированы как авторитетная, строго научная работа, демонстрирующая уровень сексуального насилия в американском обществе. В ходе этих исследований было обнаружено, что более 25% девушек студенческого возраста были жертвами изнасилования или попытки изнасилования. Эти данные укрепили образ патриархального уклада, при котором женщины подвергаются постоянному принуждению со стороны своего главного естественного врага — мужской половины населения — и нуждаются в постоянной защите от него.

Однако такие результаты были получены исключительно вследствие искаженного определения понятия «изнасилование», принятого в этом исследовании. Это определение основывалось на восприятии женщины как «социализированной» марионетки, неспособной принимать собственные решения. Например, согласно использованному в работе опроснику, если мужчина угощает женщину спиртными напитками, а затем они по обоюдному согласию вступают в половую связь, это может считаться изнасилованием, потому что мужчина «воздействовал на суждения или самоконтроль партнерши с помощью наркотического или отравляющего вещества».

На самом деле 73% из тех девушек, которых авторы исследования отнесли к группе изнасилованных, сказали, что не думали, что данные сексуальные отношения могут считаться изнасилованием. А более 40% «жертв» неоднократно имели секс с «насильниками».

Это движение новых домохозяек считает, что с женщинами нужно обращаться, как с детьми.

Они не в состоянии дать «обоснованного согласия», они не могут знать, действительно ли над ними было совершено насилие, и им необходим постоянный родительский надзор, чтобы все их потребности были удовлетворены.

Когда в Вашингтоне проходила демонстрация, организованная женским движением с целью открыть глаза общественности на «насилие над женщинами», их протест был направлен не просто против физических актов насилия, а против сокращения программ финансовой и правовой поддержки. Как сообщалось в New York Times, феминистки «приравняли то, что они называют “политическим насилием” к актам физической расправы». Родителей, которые бьют ребенка, и родителей, которые лишают его питания, можно в равной степени обвинить в жестоком физическом обращении. Проводя параллель, феминистки заключают, что в отношении взрослых женщин «насилием» следует считать в равной степени и физическую расправу, и лишение материальных привилегий.

Как сущностью изнасилования, по мнению феминисток, является не акт физического принуждения женщины к занятию сексом, так и преступлением оно должно считаться не потому, что совершается физическое насилие, а потому, что оно относится к сфере коллективной «дискриминации» одного класса граждан другим.

Этот примитивный, трибалистский взгляд на проблему наиболее откровенно отстаивает Маккиннон, которая пишет:

«Сексуальное насилие — это одновременно практическое действие и показатель неравенства между полами, одновременно символ и проявление в действии подчиненного статуса женщин по отношению к мужчинам».

Маккиннон неспособна увидеть в женщине личность даже в качестве жертвы конкретного акта насилия и считает подобные преступления направленными против всего женского «племени». При изнасиловании главное зло заключается не в нападении конкретного мужчины на конкретную женщину, и даже не в применении физической силы вообще, а в том, что один «коллектив» унижен другим.

Маккиннон говорит, что за изнасилование должны судить как за дискриминацию. При слушании такого дела главный вопрос, который необходимо решить в отношении подсудимого: «Как этот мужчина обращается с женщинами, с которыми вступает в связь? Стремится ли он к доминирующей роли?» Если суды примут такой подход, заключает она,

«по крайней мере юридически изнасилование будет признано тем, чем оно является в реальной жизни, — сексуальной дискриминацией».

Но если сущность изнасилования — в дискриминации, то есть в неравенстве, то в чем разница между сексуальным актом и изнасилованием? Любой сексуальный акт так или иначе связан с неравенством, так как в его основе лежит различие полов. Так значит, это делает его по определению преступным?

Любое заключение, которое делают феминистки в связи с этим, — что «да» приравнивается к «нет» или что изнасилование приравнивается к «неравенству» — говорит о том, что для них секс — это архетипический акт агрессии мужчин по отношению к женщинам. Секс per se становится изнасилованием. И все мужчины в этом виновны.

Изнасилование, по словам одной дамы, занимающейся сексуальным просвещением,

«это не какая-то форма психического отклонения, свойственная очень небольшому количеству мужчин. На самом деле оно почти ничем не отличается от того, что мы привыкли считать социально приемлемым или даже одобряемым мужским поведением».

Изнасилование, утверждает известная писательница-феминистка, это «сознательный процесс унижения, при помощи которого все мужчины держат всех женщин в страхе».

В чем источник такой ненормальной ненависти к мужчинам, а в особенности к сексуальным отношениям между мужчинами и женщинами? Айн Рэнд рассматривает секс как акт метафизического утверждения:

«Для рационального человека секс — это выражение своей самооценки, чествование себя самого и бытия в целом… Это его реакция на то, что он более всего ценит в другом человеке».

Секс — утверждение сознания собственной значимости человека, его способности успешно существовать в реальном мире и радоваться этому успеху.

Тогда какая же оценка секса следует из противоположной метафизики? Если секс — добро, так как провозглашает способность личности контролировать реальность и достигать чего-либо, как должны воспринимать секс феминистки, которые считают, что женщины в принципе лишены такой способности?

Для них секс — это соединение не двух партнеров, разделяющих ценности друг друга, а двух противоборствующих сил: жестокого деспота, который незаслуженно лишает женщину того, что ей положено, требуя от нее, чтобы она сама завоевывала свое место в мире, и беспомощной вечной жертвы, которая отчаянно пытается за кого-нибудь удержаться, чтобы не потеряться в этом мире и просто выжить. С этой точки зрения секс для женщины — не радостное утверждение своего чувства самоценности, а невыносимое подтверждение чувства бессилия и обиды на мужчину за то, что он обладает тем, чего она лишена.

Согласно доктрине феминизма, секс — это абсолютное подавление. Мужчина доминирует над женщиной. Ее вечный враг «овладевает» ею. Секс — квинтэссенция женских «мучений» для тех женщин, которые не в состоянии даже выразить собственное отношение к происходящему в ответ на мужское «словесное принуждение».

Теоретик феминизма Андреа Дворкин, изображающая секс как «военное вторжение и оккупацию», абсолютно откровенно озвучивает эту точку зрения:

«Физически женщина в момент полового акта представляет собой населенную территорию, территорию в буквальном смысле, которую также в буквальном смысле занимает враг; это оккупация даже в том случае, если он не встречает сопротивления и не применяет силу, даже тогда, когда противник умоляет его: “Да, пожалуйста, да, быстрее, да, еще!”».

Дворкин утверждает, что, если женщина считает секс приятным, это делает его еще большим злом.

Эти «захваченные врагом женщины опускаются в своем предательстве ниже любого другого предателя: они находят наслаждение в своем падении и называют сотрудничество с врагом свободой».

Взгляды Дворкин — вовсе не бред сумасшедшей. Ее одиозное восприятие секса логически вытекает из феминистской метафизики. Если женщина сама по себе — беспомощное, безвольное, лишенное подлинной человеческой личности нечто, то секс действительно представляется грубым вторжением и недостойной уступкой врагу. Дворкин просто более последовательна в своих умозаключениях и относится к идеям феминизма более серьезно, чем большинство ее единомышленниц.

Доктрина феминизма все глубже проникает в современную культуру. Подвергать сомнению и опровергать ее «политкорректные» постулаты, особенно в научных кругах, может решиться только независимый ум. Иными словами, для этого требуется обладать именно той способностью, существование которой не признают феминистки и которой они не в силах противостоять.

Отвергать феминизм должен каждый, мужчина или женщина, кто понимает абсолютную необходимость самостоятельного мышления и действий. Если вы понимаете, что человек сам должен закладывать фундамент своей личности, независимо от пола, если вы можете раскрыть в себе способность достигать поставленных целей собственными силами, если вы решительно отвергаете требование жить за счет руководства и силы коллектива, значит, вы не должны позволять идеям феминизма распространяться свободно, не встречая сопротивления. Разоблачайте и открыто опровергайте покорную зависимость, которую взращивает это «освободительное» движение. И прежде всего дайте людям увидеть, что идеологическая битва за идеи феминизма ведется не между женщинами и мужчинами, а между племенным сознанием и независимостью.