Часть II. КУЛЬТУРА.

4. Аполлон и Дионис.

Айн Рэнд.

16 июля 1969 года миллион людей со всей страны собрались на мысе Кеннеди, во Флориде, чтобы наблюдать приземление «Аполлона-11», на котором астронавты летали на Луну.

15 августа 300 000 людей со всей страны собрались в местности Бетел, штат Нью-Йорк, неподалеку от Вудстока, чтобы присутствовать на фестивале рок-музыки.

Два этих события — из разряда новостей, а не философской теории. Это факты реальной жизни, которые вроде бы не имеют никакого отношения к философии.

Но если вы озаботитесь пониманием значения этих двух событий — их корней и их последствий, — то поймете силу философии и научитесь распознавать особые формы, в которых абстракции проявляются в нашем реальном существовании.

Суть в данном случае — якобы существующая дихотомия между раз умом и эмоциями.

В истории философии эта дихотомия была представлена во множестве вариантов, но наиболее яркое и красноречивое утверждение принадлежит Фридриху Ницше. В «Рождении трагедии из духа музыки» Ницше заявляет, что на примере греческих трагедий наблюдал два противоположных элемента, в которых, на его взгляд, проявляются метафизические принципы, встроенные в природу реальности; он дал им названия по именам двух греческих богов: Аполлона, бога солнечного света, и Диониса, бога виноделия. Согласно метафизике Ницше, Аполлон — это символ красоты, порядка, мудрости, полезной деятельности (хотя насчет последнего Ницше выражается уклончиво), то есть символ разума. Дионис — это символ пьянства, или же, вернее, Ницше видит пьянство как выражение всего набора понятий и явлений, которые Дионис олицетворяет: диких, примитивных чувств, оргиастического веселья, темного, нецивилизованного, неясного элемента в человеке; то есть Дионис — это символ эмоциональности.

Аполлон, по Ницше, — это необходимый элемент, однако в качестве силы, направляющей существование, он менее надежен и, соответственно, менее значим, так как дает человеку поверхностное восприятие реальности: иллюзию упорядоченной Вселенной. Дионис — это свободный, ничем не стесненный дух, предлагающий человеку — посредством таинственной интуиции — более глубокое видение иного качества реальности и таким образом являющийся высшим. Кроме того, Аполлон отражает принцип индивидуальности, в то время как Дионис ведет человека к «полному самозабвению» и «слиянию» с природой. (На это стоит обратить внимание тем, кто, поверхностно ознакомившись с трудами Ницше, считает его защитником индивидуализма.).

Все это совершенно верно: разум — это свойство личности, управляемое строго ею; и только темные, иррациональные эмоции, затопляющие разум, могут позволить человеку слиться, соединиться и раствориться в толпе или племени. Мы можем принять символику Ницше, но не его мнение о ценности того и другого и не метафизическую необходимость дихотомии «разум — эмоции».

Неверно, что разум и эмоции — это непримиримые антагонисты или что эмоции представляют в человеке дикий, непознаваемый, не поддающийся описанию и систематизации элемент. Но именно этим становятся эмоции для того, кто не заботится о том, чтобы разобраться в своих чувствах, и кто пытается подчинить разум эмоциям. Для любого варианта подобной попытки — а также ее последствий — образ Диониса может служить вполне приемлемым символом.

Символические образы — важный инструмент философии: они позволяют людям воспринять и удержать в голове суть сложных вопросов. Аполлон и Дионис представляют фундаментальный конфликт нашей эпохи. А для тех, кто может счесть их неясными абстракциями, реальность предложила два замечательных, почти литературных воплощения этих абстрактных символов: на мысе Кеннеди и в Вудстоке. Они совершенны во всех отношениях, отвечая всем требованиям добротной литературы: они конкретизируют суть двух соответствующих принципов в действии, в чистой, крайней, изолированной форме. Тот факт, что космический корабль носил название «Аполлон», — просто совпадение, однако весьма удачное.

Если вы хотите знать точно, в чем смысл конфликта между раз умом и иррациональными эмоциями — фактически, в реальности, в нашем мире, — держите в голове эти два события: его смысл в «Аполлоне-11» против фестиваля в Вудстоке. Также не забудьте о том, что вы должны были выбрать между этими двумя событиями и что вся масса сегодняшней культуры была использована для того, чтобы столкнуть вас на сторону и в объятия вудстокской грязи.

В моей статье «Аполлон-11» (The Objectivist, сентябрь 1969 г.) я рассуждала о значении и величии высадки на Луну. Цитирую:

«Никто не станет спорить с тем, что мы стали свидетелями достижения человека как рационального существа — достижения разума, логики, математики, полной преданности абсолюту реальности… Никакой скептик не смог бы отрицать того, что никакие чувства, никакие желания, стремления, инстинкты или «удачные» условия… не позволили бы достичь этого ни с чем не сравнимого результата; что мы стали свидетелями воплощенной единственной человеческой способности: способности мыслить».

В этом заключается смысл и причина потрясающей мировой реакции на полет «Аполлона-11», неважно, насколько это понимали радостные толпы, — а большая их часть не понимала. Это была реакция людей, стосковавшихся по зрелищу достижения, а не по образу человека-героя.

Именно поэтому миллион человек собрались на мысе Кеннеди в день приземления. Эти люди не были бессмысленным стадом или управляемой кем-то толпой; они не причинили вреда населению Флориды, они не опустошили сельскую местность, они не сдавались, как хнычущие подонки, на милость своих жертв; у них не было никаких жертв. Они собрались там, как ответственные люди, способные спланировать свое существование на два-три дня и обеспечить себя всем необходимым для него. Там были люди всех возрастов, вероисповеданий, цветов кожи, уровней образования и экономических статусов. Они жили и спали в палатках или машинах, некоторые по несколько суток, в некомфортных условиях и невыносимой жаре; и они делали это играючи, весело, легко; они излучали общее настроение уверенности и доброй воли, их связывал общий энтузиазм; они публично продемонстрировали ответственное уважение к личности и уехали точно так же, как приехали, не дав никакой «пищи» представителям прессы.

Наилучший отчет об этом общем ощущении дала мне одна моя знакомая, интеллигентная молодая женщина. Она пошла смотреть парад, посвященный прибытию астронавтов в Нью-Йорк. Стоя на углу улицы, она несколько секунд махала им, когда они проезжали мимо. «Это было так удивительно, — сказала мне она. — После парада люди не хотели расходиться. Они просто продолжали стоять на своих местах, обсуждая то, что произошло, с незнакомыми людьми, все улыбались. Было просто чудесно вдруг ощутить, что люди не злы, что не нужно ждать от них плохого, что всех нас объединяет нечто доброе».

Вот в чем сущность подлинного чувства человеческого братства — это братство на основе ценностей. Это единственная подлинная форма единения людей — и достичь ее можно лишь с помощью ценностей.

В прессе практически нельзя было найти высказываний по поводу сути реакции общества на полет «Аполлона-11»; те комментарии, которые были, оказались преимущественно поверхностными, формальными, в основном касающимися статистики. Был краткий всплеск глупостей по поводу «единства», где оно было представлено как таинственный беспричинный эмоциональный инстинкт, наряду с предложениями направить это единство на такие вдохновляющие цели, как искоренение бедности, борьба с загрязнением атмосферы, с разрушением природных ландшафтов и даже с городским транспортом. Потом об этом забыли, как и обо всей истории с «Аполлоном-11».

Один из парадоксов нашего времени — то, что интеллектуалы, политики и все те голоса, которые забивают, подобно астматическому кашлю, горло средств массовой коммуникации, никогда еще не провозглашали так восторженно и громко свою преданность делу общественного благосостояния и никогда еще не были настолько безразличны к людям. Совершенно очевидно, что причина этого — в том, что коллективистские лозунги служат тем, кто стремится не следовать за народом, а управлять им. Но есть, однако, и более глубинная причина: самая глубокая пропасть в этой стране разделяет не богатых и бедных, а народ и интеллектуалов. С точки зрения последних, американский народ преимущественно аполлонийский, а интеллектуалы — дионисийцы.

Это значит: народ — это ориентированные на реальность, здравый смысл и технологию люди (интеллектуалы зовут их «материалистами» и «средним классом»), интеллектуалы же — люди, ориентированные на эмоции, в панике ищущие убежища от реальности, с которой они не в силах справиться, и от технологической цивилизации, которая не обращает внимания на их чувства.

Полет «Аполлона-11» сделал все это явным. За редкими исключениями, интеллектуалы восприняли его триумф в штыки. Двухстраничный обзор их ответной реакции, помещенный в The New York Times 21 июля, практически полностью состоял из пренебрежительных и обвинительных заявлений. Предметом обвинений была технология, а возмущение у них вызвал ее успех и его источник: разум. То же самое отношение — за редким исключением — продемонстрировали и популярные журналисты, являющиеся не создателями, а продуктами и флюгерами преобладающих интеллектуальных тенденций.

Достойным упоминания исключением стал Уолтер Кронкайт из CBS. А вот Эрик Сиварейд из той же CBS оказался типичным представителем указанной тенденции. 15 июля, накануне приземления, он вел репортаж с мыса Кеннеди; позже его комментарии были напечатаны в Variety (23 июля 1969 года).

«В Вашингтоне и повсюду, — сказал он, — ведутся разговоры о будущих полетах, их числе, стоимости и выгодах, как будто успех “Аполлона-11” уже доказан. Мы — народ, который ненавидит проигрывать. Это не по-американски. Можно почти наверняка предположить, что неудача “Аполлона-11” заставила бы не свернуть космическую программу, а продолжать ее с новой энергией».

Посмотрите, пожалуйста, на эти два предложения: «Мы — народ, который ненавидит проигрывать. Это не по-американски». (В контексте всего остального, это было высказано не в качестве комплимента, коим, по сути является; автор вкладывал в свои слова сарказм.) А кто не ненавидит проигрывать? Может ли это кому-то нравиться? Есть ли на Земле такой народ, который не ненавидит это? Естественно, можно было бы сказать, что проигрывать — это не по-британски, не по-французски или не по-китайски. Я могу вспомнить лишь один народ, к кому это не относится: нельзя сказать, что проигрывать — это не по-русски (в смысле более глубоком, чем политический).

Но господин Сиварейд на самом деле говорил не о проигрыше. Он высмеивал американское поклонение успеху. Действительно, нет другой нации, столь же успешной в целом, как американцы, и это — величайшее преимущество Америки. Но успех никогда не бывает мгновенным; пассивное подчинение нетипично для американцев, они редко сдаются. Господин Сиварейд издевался над этой установкой на успех, над принципом «пытаться и пытаться снова и снова».

Далее он сказал, что в случае успеха «Аполлона-11»:

«вес этих огромных денежных сумм, распределяемый на околоземное пространство, саму земную твердь и живущих на ней людей, будет постоянно возрастать».

Далее он рассмотрел взгляды тех, кто верит:

«в то, что эта авантюра, какой бы величественной ее ни представляли, на самом деле — очередная попытка бегства; в то, что человек, ее осуществляющий, снова пытается убежать от себя и своих реальных нужд; в то, что мы достигли светлой стороны Луны и одновременно — темной стороны себя… Мы знаем, что скоро человеческому раз уму будет больше известно о строении Луны, чем о строении собственного мозга… [и] о том, почему люди делают то, что они делают».

Последнее верно, и кому-то может показаться, что отсюда неизбежно следует, что человек должен использовать свой мозг для изучения человеческой природы теми же самыми рациональными методами, которыми он так успешно изучает неживую материю. Однако господин Сиварейд так не считает; он приходит к другому выводу:

«Возможно, божественная искра в человеке заставит его сгореть в пламени, что большой мозг окажется нашей смертельной ошибкой, как большое тело для динозавров; что металлическая табличка, которую Армстронг и Олдрин должны оставить на Луне, станет эпитафией человека».

20 июля, пока «Аполлон-11» подлетал к Луне, а мир затих в ожидании, господин Сиварейд заявил следующее: неважно, насколько значимо это событие, на самом деле мало что изменилось, «люди все так же надевают штаны, просовывая в штанины ноги по очереди, все так же ссорятся с женами» и так далее. Что ж, каждый выступает согласно своей собственной иерархии ценностей и значимости событий.

В тот же самый день Дэвид Бринкли с NBC заметил, что, так как человек теперь может видеть и слышать все в прямом эфире по телевидению, воспринимая происходящее непосредственно своими органами чувств (что он подчеркнул), комментаторы больше ни к чему. Это подразумевает, что воспринятые события каким-то образом автоматически снабжают человека и подходящими концептуальными выводами. Но правда состоит в том, что чем больше человек воспринимает, тем больше он нуждается в помощи комментаторов, но именно таких, которые способны дать концептуальный анализ.

Если верить письму от одного из моих канадских почитателей, американские телекомментаторы, освещавшие полет «Аполлона-11», были гораздо мягче канадских.

«Мы выслушивали отвратительные выступления “экспертов”, которые пренебрежительно называли этот проект “всего лишь технологической ловкостью глупой, напыщенной пылинки, затерянной в космосе”… Также они переживали за то, как “раздуется американское эго”, если полет будет успешным. Один из них высказывался так, что создавалось впечатление, будто они вздохнут с облегчением, если миссия провалится!».

Какой подлинный мотив стоит за таким отношением — непризнанный, подсознательный мотив? Интеллигентный американский журналист, Гарри Ризонер с CBS, непреднамеренно раскрыл его; мне кажется, он даже не понял всей важности своего собственного заявления. В то время раздавалось множество голосов тех, кто считал, что успех «Аполлона-11» разрушит поэтическо-романтический ореол Луны, ее таинственную притягательность, ее влияние на влюбленных и на человеческое воображение. Гарри Ризонер подвел этому итог, сказав просто, тихо и слегка грустно, что, если обнаружится, что Луна состоит из зеленого сыра, это будет удар по науке; но если нет, то это будет ударом по «тем из нас, чья жизнь не так хорошо организована».

В этом-то и есть весь старый секрет: для некоторых людей демонстрация достижений — это упрек, напоминание о том, что их собственная жизнь иррациональна и что не существует лазейки, спасения от разума и реальности. Их возмущение — это загнанное в угол и скалящее оттуда зубы дионисийство.

Заявление Гарри Ризонера предполагает, что только передовые отряды дионисийской армии состоят из диких, буйных иррационалистов, открыто проповедующих свою ненависть к разуму, брызжа вином и кровью. Основные силы этой армии, ее массовые последователи, состоят из тихих маленьких душонок, которые никогда не совершали никаких серьезных преступлений против разума, которые просто время от времени тайком потакают своим пустячным иррациональным желаниям, а в открытую ищут «баланса сил», компромисса между прихотями и реальностью. Но разум абсолютен: чтобы предать его, не нужно танцевать голым на улице с виноградным венком на голове. Предательство совершается, когда кто-то просто тихо ускользает через черный ход. А потом в один прекрасный день он обнаруживает, что не способен понять, почему научные открытия, помогающие продлить человеческую жизнь, вызывают у других людей восторг и почему обнаженные танцоры топчут его ногами.

Таковы последователи Диониса. Но кто руководит ими? Это не всегда совершенно очевидно или сразу понятно. Например, величайший дионисиец в истории был жалким мелким «обывателем», который никогда не пил и не курил марихуану и каждый день совершал прогулку с такой точной, монотонной регулярностью, что городские жители проверяли по нему часы; его звали Иммануил Кант.

Кант был первым хиппи в истории.

Но генералиссимусу такого типа необходимы лейтенанты и унтер-офицеры: Аполлона нельзя победить одними рядовыми, которые представляют собой лишь продукт убеждения и руководства своих командиров. И простые рядовые не могут вывести дионисийские отряды в мир из зоопарков, кофеен и колледжей, где они размножаются и растут. Для этого нужны фигуры более выдающиеся, способные прикрыть половину лица, обращенную к миру, аполлонийской полумаской, таким образом убеждая доверчивых в том, что «компромисс» возможен.

Это приводит нас к одному из кантовских унтер-офицеров (он — не единственный, но весьма типичен), человеку, который играет роль приводного ремня для Диониса и Вудстока: это Чарльз Линдберг.

42 года назад Линдберг был героем. Его великое свершение — одиночный перелет через Атлантику — требовало выдающихся качеств, в том числе и рационального мышления. В качестве мрачной демонстрации природы человеческой воли — и того факта, что ни рациональность, ни любое другое качество не является автоматически постоянным, — я предлагаю как свидетельство письмо Линдберга, посвященное предстоящему полету «Аполлона-11», которое было опубликовано в журнале Life 4 июля 1969 года . По этому письму видно, что осталось от человека, когда-то бывшего героем.

Господин Линдберг признается в том, что он не знает всех мотивов, которые побудили его перелететь через Атлантику (что не доказывает ничего, кроме неспособности к внутреннему анализу).

«Но я могу сказать со всей определенностью, что они происходили больше из интуиции, чем из рациональности, и что любовь к полетам перевешивала практические цели — несмотря на то, что последние часто были важными».

Обратите внимание на то, что выбор и любовь к профессии здесь представляются как не имеющие связи с рациональностью или с практическими целями, какими бы они ни были.

«Потом, когда искусство полета стало наукой, я обнаружил, что мой интерес к самолетам падает. Разумом я приветствовал преимущества, которые давали автоматические стартеры, закрытые кабины, радио и автопилоты. Но интуитивно я чувствовал к ним отвращение, потому что они нарушали баланс между интеллектом и чувствами, который делал мою профессию таким источником радости».

Из такого рода заявления можно многое понять о характере «интуиции» господина Линдберга и о мотивах, которые он считает такими таинственными. Но я предоставлю ему возможность высказаться самому, а вам — сделать собственные выводы.

«И поэтому, как интуиция привела меня когда-то в авиацию, теперь она вернула меня обратно к созерцанию жизни».

Он не говорит о том, какие методы он собирался использовать в этом созерцании, если он отказывается от разума.

«Я обнаружил, что механика жизни не так интересна, как таинственные качества, которые она отражает. Придя к таким выводам, я начал изучать сверхчувственные феномены и в 1937 году полетел в Индию в надежде овладеть практиками йогов».

Через несколько лет он предпринял экспедиции в дикие районы Африки, Евразии и Американского континента, где нашел новые перспективы, «которые внушили моему телу и моему мозгу тот факт, что космический план жизни проявляется скорее в инстинктах, чем в интеллекте».

Присутствие при запуске «Аполлона-8» произвело на него огромное впечатление.

«Разговаривая с астронавтами и инженерами, я ощутил почти непреодолимое желание вновь оказаться в сфере астронавтики — с ее научными комиссиями, лабораториями, предприятиями и подземными бункерами управления — и, может быть, даже самому полететь в космос. Но я знал, что не вернусь, несмотря на бесконечные возможности для изобретений, исследований и приключений.

Почему же нет? Десятилетия, проведенные в контакте с наукой и созданными ею транспортными средствами подтолкнули мои мысли и чувства к областям, находящимся за пределами их досягаемости. Сейчас я воспринимаю научные достижения не как цель, а как путь — путь, ведущий к тайне и исчезающий в ней».

Зачем нужно выносить свои мотивы за пределы власти рассудка? Это позволяет считать удовлетворительными объяснения такого рода, а подобные эпистемологические доводы — не требующими дальнейшего подтверждения.

Из не имеющих отношения к делу абзацев, следующих далее, можно уяснить лишь то, что господин Линдберг винит науку в том, что она не дает нам всезнания и всесилия.

«Научное знание гласит, что космические аппараты никогда не смогут достичь скорости света, поэтому срок жизни человека позволит ему проникнуть в космос лишь на ничтожные расстояния; следовательно, масштабы Вселенной заставят нас ограничить наши физические исследования планетами, обращающимися вокруг Солнца… получается, что научно установленные принципы вынуждают [человека] оставаться в пределах территории системы незначительной звезды, вокруг которой он вращается. Мы ограничены недостатком времени, как когда-то были ограничены недостатком воздуха».

Но, размышляет он, возможно, мы сможем когда-нибудь найти и приоткрыть проход в следующую эру,

«ту, которая сменит эру науки, как в свое время эра науки сменила эру религиозных суеверий? Следуя путями науки, мы все время сталкиваемся с тайнами, которые не принадлежат к сфере научного познания. Я думаю, на этих пока смутно предвосхищаемых дорогах лежат великие приключения будущего: в путешествиях, представить которые не в состоянии рациональное мышление человека XX века, — за пределы Солнечной системы, через далекие галактики, может быть, через области, нетронутые пространством и временем».

Если все это кажется вам бессмысленным, проблема в вашем «рациональном мышлении человека XX века». Господин Линдберг ратует за другие методы познания.

«Нам известно, что десятки тысяч лет назад человек освободился как от опасностей, так и от защиты инстинктивного естественного отбора, и его интеллектуальная деятельность стала настолько мощной, что вернуться обратно стало совершенно невозможно… Мы должны искать способы дополнения нашего деспотичного разума бесчисленными, тончайшими и пока почти неизвестными для нас элементами, которые формируют как физическое тело человека, так и те неосязаемые качества, с помощью которых мы сможем идти дальше».

Далее ни к селу ни к городу автор разражается хвалебной песнью в адрес «дикости» — не «природы», а именно «дикости». В этой самой «дикости», которую господин Линдберг противопоставляет технологическому прогрессу и цивилизации, он обрел «направление… понимание ценностей… и пути к спасению человечества».

Чтобы помочь вам со всем этим разобраться, я могу лишь процитировать слова Эллсворта Тухи из «Источника»: «Не утруждайтесь изучением глупости, спросите у себя, лишь зачем она нужна». Господин Линдберг придумал все это ради следующего:

«Если бы мы смогли соединить наши научные знания с мудростью дикости, если бы мы могли питать цивилизацию через корни первобытности, человеческие возможности стали бы неограниченны… он смог бы слиться с чудесным, для которого не придумано лучшего имени, чем “Бог”. И в этом слиянии, — как мы давно ощущаем интуитивно, но пока лишь очень смутно можем воспринять рассудком, — опыт сможет путешествовать, выйдя за пределы земного существования.

Поймем ли мы тогда, что жизнь — это лишь одна из стадий (хотя и необходимая) космической эволюции, в ходе которой наше развивающееся сознание начинает сознавать? Обнаружим ли мы, что только без космических кораблей сможем достичь далеких галактик; что только без циклотронов сможем познать строение атомов? (Курсив автора.) Чтобы выйти за пределы фантастических достижений нашей эпохи, чувственное восприятие должно быть дополнено сверхчувственным, и, подозреваю, окажется, что эти два свойства — разные стороны одного и того же».

Чего стоят жалкие мелкие компромиссы, которые стараются найти сегодняшние политики, по сравнению с поиском компромисса такого рода?!

Я говорила в «Атланте» о том, что мистицизм — это античеловечная, антиразумная, антижизненная установка. Я получала яростные протесты от мистиков, которые пытались убедить меня в том, что это не так. Обратите внимание, что господин Линдберг рассматривает жизнь, космические корабли и циклотроны как в равной мере необязательные средства, что он говорит об «опыте», который путешествует, «за пределами реального существования», и что его интуиция обещает ему достижения высшие, чем те, которые доступны адвокатам жизни, разума и цивилизации.

Что ж, реальность оказала ему услугу. Ему не пришлось десятки тысяч лет дожидаться эволюции, объединения с дикостью, интергалактических путешествий. Цель, идеал, спасение и экстаз были достигнуты 300 000 людей, валявшихся в грязи на загаженном склоне холма поблизости от Вудстока. Их название для опыта путешествий, не сопровождающихся телесной жизнью, в края, нетронутые временем и пространством, — это «ЛСДтрип».

«Вудстокский фестиваль музыки и искусства» проходил не в Вудстоке; его название было фальшивкой, попыткой сыграть на артистической репутации вудстокской общины. Фестиваль проходил на пустом пастбище в тысячу акров, которое промоутеры арендовали у местного фермера. Откликнувшись на рекламу и анонсы прессы, на которые было потрачено $200 000, 300 000 хиппи съехались сюда. (Цифры даны по публикациям The New York Times, другие источники оценивали количество зрителей еще выше.).

Согласно журналу Newsweek (25  августа ):

«Трехдневный Вудстокский фестиваль с самого начала не был похож на обычные поп-фестивали. Это был не просто концерт, а племенной сход, выражающий все идеи нового поколения: жизнь общиной вдали от городов, наркотический кайф, землеройное искусство, выставки одежды и ремесел и прослушивание революционных песен».

В статье приводятся слова одного из организаторов, который заявлял:

«Все люди приедут за чем-то своим. Это не просто музыка, а собрание всего, что имеет отношение к новой культуре».

Так оно и было.

Организаторы не обеспечили гостей ни проживанием, ни питанием, ни удобствами; они заявляли, что не ожидали такой огромной толпы. Newsweek описывает существовавшие там условия так:

«Запасы продуктов практически мгновенно были уничтожены, а вода, которую брали в колодцах, вырытых в окрестностях, иссякла или стала грязной. Сильный ливень, прошедший в ночь на пятницу, превратил амфитеатр в болото, а торговые и выставочные ряды — в сточные канавы… Орды мокрых, больных и получивших травмы хиппи потянулись к импровизированным больничным палаткам, страдая от простуды, больного горла, переломов, ран от колючей проволоки и гвоздей. Фестивальные врачи назвали это “чрезвычайной медицинской ситуацией”, и, чтобы справиться с кризисом, из Нью-Йорка вылетели еще 50 докторов».

Согласно The New York Times (18 августа), когда начался ливень,

«по меньшей мере 80 000 молодых людей, сидевших и стоявших перед сценой, начали выкрикивать проклятья в потемневшее небо, а по склону холма, смываемый дождевыми потоками, лавиной катился мусор. Другие укрылись в протекающих палатках, шалашах, машинах и фургонах… Многие юноши и девушки бродили под дождем голыми, облепленные красной глиной».

Наркотики на фестивале повсеместно употреблялись, продавались, отдавались бесплатно. По свидетельствам очевидцев, 99% толпы курили марихуану; но и героин, гашиш, ЛСД и другие более сильные наркотики также предлагались в открытую. Кошмарные судороги так называемых «бэд-трипов» были обычным зрелищем. Один молодой человек скончался, очевидно, от передозировки героина.

В завершение репортажа Newsweek пишет:

«Организаторы наняли членов Hog Farm, коммуны хиппи из НьюМексико, для охраны порядка на фестивале. К концу недели рядом с лагерем Hog Farm можно было наблюдать сборище безумцев, лающих по-собачьи и трясущихся в причудливом хороводе в мелькающем свете стробоскопов. В текстах песен суммировалось то, чему, по убеждению всей этой молодежи, был посвящен весь фестиваль, невзирая на неприятности: “Сейчас, сейчас, сейчас — это все, что есть. Любовь — это все, что есть. Любовь есть. Любовь”».

Кто заплатил за этот фестиваль любви? Очевидно, те, кто не любим.

Граждане Бетеля, ближайшего населенного пункта, оказались жертвами, покинутыми правоохранительными службами. Эти жертвы не были ни нищими, ни миллионерами; это были фермеры и мелкие бизнесмены, тяжким трудом зарабатывающие себе на жизнь. Их рассказы, помещенные в The New York Times (20 августа), звучат как свидетельства людей, переживших иноземное вторжение.

Ричард Джойнер, управляющий местного почтового отделения и универсального магазина, сказал, что.

«фестивальная молодежь практически захватила его собственность — они разбили лагерь у него на лужайке, жгли костры в патио и использовали задний двор как уборную…

Кларенс Таунсенд, владелец молочной фермы в 150 акров… был потрясен тем, что видел. “Все наши поля оказались заставлены тысячами автомобилей, — сказал он. — Ребята были повсюду. Они превратили нашу собственность в полную людей выгребную яму и ездили на автомобилях прямо через кукурузу. Вокруг не осталось ни одного забора. Они просто ломали их и использовали на дрова…”.

“Мой пруд превратили в болото [говорит Ройден Габриэль, еще один фермер]. У меня не осталось ни одного забора, а мое поле использовали как туалет. Они обрывали кукурузу и ставили палатки, где им взбредет в голову. Они были повсюду… Мы прогнали с сеновала 30 человек, которые курили марихуану… Если они опять приедут на следующий год, я просто не знаю, что буду делать, — сказал мистер Габриэль. — Если я не смогу продать свою ферму, я ее просто сожгу”».

Никакой любви от антисанитарных апостолов этого чувства несчастные пострадавшие не увидели — никто из них даже не задумался о местных жителях ни на секунду (а когда-нибудь мир поймет, что без мыслей не может быть вообще никакой любви). Более того, организаторы фестиваля не поделились этой вселенской любовью даже друг с другом.

«После Вудстока, — пишет The New York Times 9 сентября, — когда эйфория “трех дней мира и музыки” прошла, на поверхность выплыли истории проблем, несогласия, борьбы за влияние и разницы философии взглядов четверых молодых бизнесменов».

Организаторами фестиваля были четверо молодых людей, все не старше 30; один из них, наследник состояния, заработанного на продаже лекарств, отдал его на покрытие фестивальных убытков. Так как орды зрителей Вудстока сорвали процедуру продажи билетов и половина из них попала на фестиваль, не заплатив положенных $7, мероприятие, по словам молодого наследника, оказалось «финансовой катастрофой» — он рассказал (в одной из более ранних публикаций), что его долги, по предварительным подсчетам, должны составить приблизительно $2 млн.

Теперь эти четверо организаторов разругались и дерутся друг с другом за право контролировать Woodstock Ventures Corporation.

Одного из них характеризуют как «хиппи, который при этом никогда не терял теплого местечка в финансовой среде», и парня, «который не признает ботинок, рубашек и парикмахеров (однако питает склонность к «кадиллакам» с шофером, авиаперелетам через океан на реактивных лайнерах и игре на бирже)…» Очевидно, у всех них имелись связи с «несколькими крупными ориентированными на элиту корпорациями и инвестиционными фирмами с Уолл-стрит, [которые] были заинтересованы во вложении денег в молодежный рынок…».

Один из этих молодых бизнесменов заявил открыто:

«Вероятно, лучше всего определить андерграундный индустриальный комплекс… можно как материалистов из андерграунда, которые пытаются делать деньги на поколении андерграундных ребят, которые думают, что деньги тут ни при чем».

Проблемы, преследовавшие организаторов «до, во время и после фестиваля отражают трудности, возникшие из-за необходимости одновременно “делать на ребятах деньги” и заставлять их верить тому, что, например, рок-фестиваль — это, как выразился [один из них], “традиционный племенной сход, часть революции”».

Если это вызывает у вас отвращение, есть кое-что еще более отвратительное — психология сотен тысяч «андерграундных ребят», которые, говоря по справедливости, не заслуживают большего.

25 августа The New York Times под заголовком «Вудсток: как это было» опубликовала длинное интервью с шестью молодыми людьми, которые были на фестивале. В газете приведены лишь имена пятерых парней — Стива, Линдси, Билла, Джимми и Дэна — и одной девушки — Джуди. Большинство из них учатся в колледжах; самый младший — «шестнадцатилетний ученик одной из лучших частных школ города… Все они из благополучных семей среднего класса».

Я процитирую отрывки из этого интервью. Оно представляет собой примечательный философский документ.

«В.: Почему вам захотелось поехать [на фестиваль]?

Линдси: Из-за музыки. Я хотел поехать из-за музыки. Это единственная причина.

Джуди: Там был самый фантастический список звезд, о котором только можно было мечтать, больше, чем на всех других фестивалях, о которых я слышала, лучше, чем в Ньюпорте.

В.: Вы думали о том, где вы будете спать или что вы будете есть?

Джуди: Ну, мы поехали на двух машинах — нас было две девушки и четверо парней, — но мы рассчитывали встретиться еще с 20 или 30 людьми из Нью-Гемпшира, а они собирались привезти тент, но мы так и не встретились. Мы все просто потерялись. В.: А как насчет еды?

Джуди: Мы взяли мешок морковки. И немного газировки. В.: Вы рассчитывали что-то купить на месте? Джуди: Да мы об этом как-то не думали».

Когда их спросили, что они чувствовали, оказавшись на месте, Джуди ответила:

«У меня было только чувство, что — вау! — нас тут так много, мы действительно сила. Я всегда ощущала себя как бы в меньшинстве. Но тут я подумала, вау, мы же — большинство, мне так казалось. Я чувствовала, что вот ответ всем, кто называл нас извращенцами. В.: Это было еще до того, как вы услышали музыку?

Джуди: Я до концерта так и не добралась. Я так никакой музыки и не услышала.

В.: За все выходные?

Джуди: Ага. За все выходные».

Далее:

«Все участники испытывали то чувство, что называют “общностью”…

Стив: Все приехали туда, чтобы быть вместе — это не значит, что кто-то переставал быть собой, — но все приехали туда, чтобы выразить свое отношение к жизни…

В.: Люди там делились друг с другом?

Голос: Да, всем делились…

Билл: Я сидел среди людей, и было жарко, солнце так и жарило. Вдруг меня ударяет в бок коробка воздушных зерен с какао. Мне сказали: “Возьми себе и передай дальше”. А еще днем в субботу мы сидели там, и тут появился арбуз, от которого откусили всего три раза. Надо было тоже откусить и передать дальше, все так делали. Потому что какой-то парень за три ряда от нас сказал: “Дайте тем чувакам тоже арбуз”».

Далее:

«Все привезли с собой какие-нибудь наркотики — в основном марихуану… Часто люди стремились поделиться и отдавали наркотики другим бесплатно. То, что нельзя было получить за так, можно было купить у дилеров, которые свободно бродили там в толпе… Большинство участников считали, что наркотики — это необходимая часть происходящего…

В.: Какую часть времени вы, ребята, были обдолбаны?

Линдси: Примерно 102%…

В.: Вы пережили бы все это без наркотиков?

Стив: Я уверен, что там были люди, с которыми у вас могли бы быть проблемы, если бы там не было наркотиков».

Один из парней заметил, что некоторые из людей постарше употребляли кокаин.

«В.: Постарше? И насколько?

Джуди: Ну, года по 24 или 26».

Когда их спросили, кем они хотят стать в будущем, ответы были такими:

«Джимми: Всю мою жизнь у меня было все, чего я хотел. И надо, чтобы так продолжалось всю мою жизнь, но теперь я должен начинать думать о том, как обеспечить себя. Но работать я не хочу, потому что я не смогу иметь все, что мне захочется, и делать то, что захочется, если я буду торчать на одном месте с девяти до пяти вечера.

Джуди: Мне хочется попробовать всего хотя бы по одному разу. Месяц я жила на общинной ферме на Кейпе. И, знаете, мне это понравилось, и мне правда там было здорово, и я всегда хотела вернуться туда и попробовать пожить так еще, растить помидоры и все такое. В.: А ты хочешь иметь семью?

Джуди: Одного ребенка, да. Ну, знаете, просто чтобы оставить потомство. Но семья мне не нужна, потому что я не хочу такой большой ответственности. Я хочу быть легкой на подъем. Я хочу иметь возможность поехать куда-нибудь в любой момент. Я не хочу таких ограничений».

Далее: «В.: Был ли секс важной частью происходящего [в Вудстоке]?

Дэн: Он был просто частью. Не знаю, важной или нет.

Стив: Когда находишься в обществе 500 000 людей на протяжении трех дней, у тебя обязательно будет секс — давайте это честно признаем.

Джимми: <…> В Вудстоке не было больше или меньше свободы, чем в любом другом месте у этих людей.

Дэн: Но в том, как люди себя вели, все-таки были какие-то правила общежития. Я имею в виду, они ждали до ночи.

В.: То есть определенные приличия соблюдались?

Дэн: Я думаю, да. У людей все еще есть какие-то условности. Некоторые. Их немного».

Достаточно?

Вам никогда не приходило в голову, что, когда подобные люди называют своих оппонентов «свиньями», это не случайность, а психологический механизм проецирования?

Вот перед вами молодые люди, которых пресса провозглашает «новой культурой» и движением большой моральной значимости — та же самая пресса и те же самые интеллектуалы, которые пренебрежительно или возмущенно отзывались об «Аполлоне-11» как о «всего лишь технологии».

Из всех публикаций, которые я прочла, самую жесткую позицию в отношении Вудстока занял Newsweek: там воздержались от похвальных слов. The New York Times начала с критики фестиваля в редакционной статье «Кошмар в Катскилле» (18 августа), но на следующий день пошла на попятный, опубликовав другую редакционную статью в более мягком тоне.

Журнал Time пошел дальше всех: там появилась статья под названием «Сообщение о величайшем мероприятии в истории» (29 августа). Она содержала такие слова :

«Как момент открытого проявления силы, притягательности и власти американской молодежной культуры 60-х, это событие вполне достойно считаться одним из важнейших в политике и культуре нашего времени».

Или:

«Спонтанное объединение молодежи, созданное в Бетеле, — явление из разряда тех, о которых слагают легенды…».

Журнал Life сработал на два фронта. Издатели выпустили специальный выпуск, посвященный Вудстокскому фестивалю; лучшие достижения технологии цветной фотографии были использованы для того, чтобы заполнить этот выпуск прекрасными изображениями грязных молодых дикарей. И только в конце хвалебного текста автор позволил себе ноту опасения:

«Выдающееся рок-представление сработало как чудо наоборот, выгодно использовав свободу находиться в невменяемом состоянии, превратив ее в силу, которая усмирила толпу и добилась ее согласия на все. Конечно, далеко не все были против — для многих свобода прийти в невменяемое состояние является единственной нужной свободой… В холодном кислотном свете загаженное поле чем-то напоминало оруэлловский концентрационный лагерь, полный наркотиков, музыки и милейших охранников. Умиротворяющие голоса громкоговорителей только усиливали ощущение кошмара… Я боюсь, что со временем это будет вспоминаться со все большим ужасом, когда культ безумия приведет нас к таким последствиям, которых лучше бы не видеть».

В The New York Times от 3 сентября я обнаружила коротенькое письмо в редакцию, одинокий голос разума и морали. В частности, там было сказано:

«Возможно, самым странным в этом событии, если рассматривать фестиваль как символ, был ужасный бездумный конформизм во внешнем виде и поведении и очевидное отчаяние этого одинокого стада пилигримов, поступающих так, как велит Дхарма, — в отсутствие личной воли или духа…».

Все эти публикации демонстрируют, что хиппи правы в одном: сегодняшней официальной культуре пришел конец, она прогнила насквозь; и бунтовать против нее — все равно что бунтовать против дохлой лошади.

Однако они неправы, когда выставляют себя бунтарями. Они — очищенный продукт этой самой культуры, воплощение ее духа, олицетворение идеала поколений тайных дионисийцев, неожиданно вышедшее на свет.

Среди разнообразных представителей сегодняшнего молодого поколения хиппи являются самыми покорными конформистами. Неспособные на собственные идеи, они принимают философские убеждения предшественников как неоспоримую догму, подобно тому как в прошлом наиболее слабые представители юношества склонялись перед фундаментальными библейскими взглядами.

Хиппи учились у своих родителей, соседей, прессы и преподавателей тому, что вера в инстинкт и эмоции выше разума, и поверили в это. Их учили тому, что думать о хлебе насущном — зло, что Царствие Небесное обеспечено, что лилии не прядут; и они поверили в это. Их учили, что любовь, бескорыстная любовь к ближнему, есть высшая добродетель, и они поверили.

Им сказали, что слияние со стадом, племенем или общиной — это самый благородный способ человеческого существования, и они поверили.

Нет ни единого основного принципа истеблишмента, который бы не разделяли хиппи, нет ни одной идеи, с которой они не были бы согласны.

Когда они обнаружили, что эта философия не работает — потому что на самом деле она никак не может работать, — у них не хватило ни мужества, ни силы выступить против нее; вместо этого они нашли выход для своего бессильного разочарования, обвинив старшее поколение в лицемерии, как будто лицемерие было единственным препятствием для их идеалов. И, оставленные слепыми, беспомощными после перенесенной лоботомии один на один с непонятной реальностью, которая оказалась неприятна для их чувств, они не способны ни на что, кроме как выкрикивать оскорбления в адрес всех и всего, что их разочаровывает, — людей или дождевых туч.

Для сегодняшней культуры вполне типично, что люди, воплощающие кипящую, гневную ненависть, считаются в обществе адвокатами любви.

Антиматериалисты, единственным проявлением бунта и индивидуализма которых оказывается выбор одежды, которую они носят, — это совершенно нелепое зрелище. Из всех типов нонконформизма этот самый простой и самый безопасный.

Но даже в этом случае есть особый психологический компонент: посмотрите, какую одежду выбирают хиппи. Она рассчитана не на то, чтобы сделать их привлекательными, а на то, чтобы сделать их гротескными. Она рассчитана не на то, чтобы вызывать восхищение, а на то, чтобы вызывать усмешку и жалость. Никто не станет делать из себя карикатуру, если только он не ставит перед собой цель, чтобы его внешний вид умолял: пожалуйста, не воспринимайте меня всерьез.

И в голосах, провозглашающих хиппи героями, заметна злобная гримаса и презрительная усмешка.

Это то, что я называю «установкой придворного шута». Шуту при дворе абсолютного монарха было позволено говорить все что угодно и оскорблять кого угодно, потому что он принял на себя роль дурачка, отказался от любых претензий на личное благородство и использовал в качестве защиты собственное униженное положение.

Хиппи — это отчаявшееся стадо, ищущее пастуха, которое готово подчиниться кому угодно; любому, кто скажет им, как жить. Это менталитет, готовый принять своего фюрера.

Хиппи — живая демонстрация того, что значит отказаться от разума и положиться на первобытные «инстинкты», «побуждения», «интуицию» и капризы. С такими инструментами они неспособны даже понять, что необходимо для удовлетворения их желаний, например желания устроить праздник. Где бы они были без местных «обывателей», которые их кормили? Где бы они были без тех 50 докторов, которые прилетели из Нью-Йорка, чтобы спасать их жизни, без автомобилей, которые привезли их на фестиваль, без газировки и пива, которые заменяли им воду, без вертолета, который привез музыкантов, безо всех тех достижений технологической цивилизации, которые они отрицают? Оставленные одни, они не сумели даже спастись от дождя.

Их истерические поклонения «настоящему моменту» совершенно искренни: настоящий момент — это единственное, что существует для перцептивного, конкретного, животного менталитета; понять, что такое «завтра», — это немыслимая степень абстрагирования, интеллектуальная проблема, подвластная только концептуальному (то есть рациональному) уровню сознания.

Отсюда их состояние застойной, безвольной пассивности: если никто не приходит им на помощь, они будут сидеть в грязи. Если коробка с воздушными зернами ударяет их в бок, они их едят; если к ним попадает кем-то надкусанный арбуз, они тоже откусывают от него; если им в рот суют косяк марихуаны, они его курят. Если нет, значит, нет. Как может вести себя человек, если следующий день или час — непроницаемая черная дыра для его рассудка?

И как может такой человек чего-то желать или что-то чувствовать? Очевидная истина состоит в том, что эти дионисийские поклонники желаний на самом деле не желают ничего. Малолетний паразит, который заявляет: «Мне нужно, чтобы у меня всю жизнь было то, чего я хочу», — не знает, чего он хочет. Равно как и девочка, которая заявляет, что ей хотелось бы «попробовать всего хотя бы по одному разу». Все они отчаянно ищут кого-то, кто обеспечит их тем, чем они смогут наслаждаться и чего смогут захотеть. А желания — это ведь тоже производное концептуальных способностей.

Но есть одна эмоция, которую хиппи испытывают очень ярко: хронический страх. Если вы видели их представителей по телевидению, вы наверняка заметили, как этот страх бросается на вас с экрана. Страх — это их отличительный знак, их клеймо; страх — это особая вибрация, которая помогает им находить друг друга.

Я уже упоминала о природе связи, объединявшей зрителей приземления «Аполлона-11»: это было братство ценностей. У хиппи тоже есть братство, но совсем другого рода: это братство страха.

Именно страх гонит их искать тепла, защиты, «безопасности» в стаде. Когда они говорят о слиянии в «единое целое», именно страх они надеются утопить в нетребовательных волнах небрезгливых человеческих тел. И они надеются выловить из этого водоема мгновенную иллюзию незаслуженной личной значимости.

Но все обсуждения и споры о хиппи кажутся достаточно поверхностными перед лицом одного факта: большинство хиппи — наркоманы.

Сомневается ли кто-нибудь в том, что пристрастие к наркотикам — это бегство от невыносимого внутреннего состояния, от реальности, с которой человек не может справиться, от атрофированного мышления, которое нельзя разрушить окончательно? Если для человека неестественна аполлонийская рассудочность, а дионисийская «интуиция» приближает его к природе и истине, то апостолы иррациональности не должны прибегать к помощи наркотиков. Счастливый, уверенный в себе человек не стремится «обдолбаться».

Пристрастие к наркотикам — это попытка уничтожить собственное сознание, поиск намеренного безумия. Как таковое оно представляет собой настолько отвратительное зло, что любые сомнения в моральных качествах тех, кто практикует это, сами по себе являются совершенно отвратительными.

Вот какова природа конфликта между Аполлоном и Дионисом.

Все вы слышали старое изречение о том, что глаза человека устремлены к звездам, в то время как ноги его утопают в грязи. Это обычно воспринимается в том смысле, что человеческий рассудок и его физические ощущения тянут его в грязь, а мистические, сверхъестественные эмоции возносят его к звездам.

Это одно из самых мрачных извращений смысла среди многих, имевших место в человеческой истории. Но прошедшим летом реальность представила вам буквальную демонстрацию истины: именно иррациональные эмоции человека тянут его в грязь, а рассудок поднимает его к звездам.

Декабрь 1969 г. — январь 1970 г.

5. «Необъяснимая личная алхимия».

Айн Рэнд.

Приведенная здесь заметка Генри Камма появилась в The New York Times 13 октября 1968 года под заголовком «Три минуты я чувствовал себя свободным».

«Москва. На прошлой неделе на одну из грязных улиц Москвы на три дня как будто бы пришла “пражская весна”. С утра до вечера диссиденты, несогласные с советским режимом, открыто излагали свои радикальные взгляды группе собравшихся зевак, а милиция в это время перекрывала движение на улице.

Нелояльные интеллектуалы не просто выступали под надзором КГБ (тайной полиции), они знали, что многие из тех, с кем они вступали в дискуссию на улице, либо являются штатными работниками служб безопасности, либо временно работают по их заданию.

Если бы они собрались для такого протеста в другое время и в другом месте, их бы обязательно арестовали, как тех пятерых диссидентов, в поддержку которых и был устроен этот пикет на грязной улице перед зданием суда.

В здании же шел суд над пятью людьми — Ларисой Богораз, Павлом Литвиновым, Вадимом Делоне, Константином Бабицким и Владимиром Дремлюгой, — которые около полудня 25 августа вышли на Красную площадь и на протяжении нескольких минут открыто протестовали против оккупации Чехословакии.

С ними была еще Наталья Горбаневская, поэтесса, которую не отдали под суд, так как у нее было двое маленьких детей, и Виктор Файнберг, искусствовед, которому во время ареста выбили четыре зуба, поэтому его внешний вид сочли неприемлемым для демонстрации даже немногим зрителям, допущенным на слушания. Вместо этого его отправили в сумасшедший дом.

Но для троих обвиняемых правительство решило возродить меру наказания, которая применялась в старину, при царизме, по отношению к радикальным политическим агитаторам, — изгнание. Остальные двое были приговорены к заключению в лагерях.

Литвинов, тридцатилетний ученый-физик, внук Максима Литвинова, наркома по иностранным делам при Сталине, был приговорен к пяти годам ссылки в отдаленном районе России; конкретное место так до сих пор и не стало известно. Госпожа Богораз, супруга заключенного писателя Юлия Даниэля, была сослана на четыре года. Бабицкий, сорокалетний лингвист, получил три года ссылки.

Дремлюга, двадцативосьмилетний безработный, был приговорен к максимальному сроку заключения — три года. Делоне, студент и поэт, получил два с половиной года тюрьмы, к которым прибавили четыре месяца ранее полученного им условного срока.

Если принять во внимание, что диссиденты смогли устроить публичное собрание только в тот момент, когда других диссидентов судили за попытку пробудить сознание своей политически пассивной нации, и что их аудитория состояла исключительно из людей, доказавших свою устойчивость к радикальным мыслям, становятся очевидными жесткие рамки, ограничивающие инакомыслие в Советском Союзе.

Обычные граждане понятия не имели о том, что пятеро мужчин и две женщины выступили против агрессии своего государства и затем были арестованы и судимы по обвинению в создании препятствий для передвижения пешеходов по огромной пустой Красной площади.

Знали об этом только те, кого послали изображать обычных юных коммунистов или рабочих. Их задачей было наблюдать и фотографировать тех, кто благодаря необъяснимой личной алхимии смог отбросить конформизм общества и обрек себя на роль изгоя.

Но диссиденты не могут иначе. Перед другим зданием суда, во время другого процесса, Лариса Богораз сказала: «Я не могу поступить иначе».

Диссиденты понимали, что о них знают только те, кто ненавидит их, и те немногие, кто любит их. Они понимали также, что их очень мало и все они держатся друг за друга. Двое из ведущих участников уличных демонстраций — лидеров там не было, — когда их спросили, знает ли кто-нибудь, кроме них самих, о том, что они сделали, в ответ лишь пожали плечами.

Но Владимир Дремлюга на вопрос судьи, считает ли он правильным свой поступок, ответил: «Как вы думаете, я пошел бы в тюрьму за то, что не считал бы правильным?».

Эта маленькая группа решилась на столь открытый протест не потому, что советское общество стало более толерантным к инакомыслию. Говоря с диссидентами, ощущаешь растущее чувство тревоги из-за того, что небольшие намеки на большую свободу, промелькнувшие во время правления предыдущего премьера Никиты Хрущева, сегодня уничтожаются. Их отвага родилась из отчаяния.

Они сознают, что запреты должны наиболее негативно восприниматься в научной среде. Однако они утверждают, что большинство ученых далеки от политической мысли, которая только и может породить стремление к свободе.

Диссиденты знают и о том, что некоторые люди искусства наслаждаются статусом диссидентов, находясь за пределами страны. Возникает раз умный вопрос: если они действительно считают себя диссидентами, то почему они не в России?

Эти молодые люди, решившиеся на протест, не наивны политически, хотя кое-кто из них отличается нездешним благородством ума и страстью Дон Кихота. Но все они разделяют и земную, реальную страсть Вадима Делоне, который безо всякой бравады заявил судье перед оглашением приговора: “Три минуты на Красной площади я чувствовал себя свободным. Я с радостью приму за это ваши три года”».

Эта заметка — настолько яркий пример журналистики в ее лучшем проявлении, что мне захотелось, чтобы мои читатели ознакомились с ней и задумались над ее глубинным смыслом.

Ее автор — журналист, который знает, как увидеть главное и какие вопросы поднять. Это на первый взгляд обычная новость, но сама ее простота и берущая за душу ясность придает ему качества не новостного сообщения, а произведения искусства: красоту, величие, отчаянную смелость и не выставляемый напоказ крик о помощи — крик, ни к кому конкретно не обращенный, звучащий между строк и несущийся от замерзших булыжников сумеречных московских мостовых куда-то в космос.

За многие годы, прошедшие после того, как я покинула Россию, это первая журналистская история об этой стране, которая «зацепила» меня. Она заставила меня ощутить своего рода личную причастность и глубокую душевную боль, каких я очень давно не ощущала в связи с событиями в России. Это странное чувство: близость, ностальгия, беспомощность и, прежде всего, печаль — просто чистая, тихая печаль. Когда я читала эту заметку, в голове у меня звучали слова: «Если бы не милость Соединенных Штатов Америки, подобное случилось бы и со мной».

Я не имею в виду, что я оказалась бы одной из обвиняемых в советском суде: уже в студенческие годы я знала достаточно для того, чтобы понимать: политический протест в Советской России — бесполезная затея. Но это знание много раз покидало меня; так что, возможно, я и оказалась бы в числе протестующих на улице. Я знаю, что они чувствовали и что могло заставить их пойти на это.

Существует фундаментальное убеждение, которого некоторые люди так никогда и не приобретают, другие хранят лишь в юности, но очень немногие придерживаются его до конца своих дней: убеждение в том, что идеи имеют значение. В юности это убеждение воспринимается как само собой разумеющийся абсолют, и человек просто не способен до конца поверить в то, что не все люди с ним согласны. То, что идеи важны, значит, что важны знания, истина, человеческий разум. И сияние этой уверенности — лучшее качество юности.

Из этой убежденности следует неспособность поверить в силу или победу зла. Какой бы упадок и коррупцию ни наблюдал человек непосредственно вокруг себя, он не может счесть это нормальным, постоянным или метафизически правильным. Он чувствует: «Эта несправедливость (или ужас, или ложь, или разочарование, или боль, или муки) — исключение, а не правило жизни». Он уверен, что где-то на земле — пусть не рядом с ним и вне пределов его досягаемости — для человека возможна достойная жизнь, а правосудие имеет значение. На то, чтобы согласиться с тем, что он живет среди недочеловеков, уходят годы, — если это вообще происходит; согласиться с этим в юности невозможно. А если правосудие существует, значит, нужно за него сражаться: человек высказывается, ощущая неназванную уверенность в том, что кто-то где-то его поймет.

В данном случае важнее всего — не конкретное содержание юношеских идеалов, а отношение к идеям как таковое. Лучше всего описать это можно, сказав, что человек относится к идеям серьезно; правда, «серьезно» — это слишком несерьезное слово в данном контексте: он принимает идеи с самой глубокой, чистой и страстной готовностью. (Благодаря такому отношению его разум всегда открыт для того, чтобы исправить свои идеи, если они неверны или неподлинны; но ничто на свете для него не может стоять выше истины идеи.).

Вот в чем состоит «необъяснимая личная алхимия», поразившая Генри Камма: независимый разум, преданный главенству идей, то есть истины.

Молодым людям, сохраняющим это убеждение, не требуется «отбрасывать конформизм общества». Они просто никогда и не были конформистами: они судят и оценивают; если они соглашаются с любым проявлением господствующих общественных взглядов, то лишь после оценки разумом (который может ошибаться), а не путем автоматического согласия с большинством. Чтобы видеть зло, ложь и противоречия общества, в котором они живут, им не нужно знать другие общественные системы: единственный необходимый для этого инструмент — интеллектуальная честность.

Люди, обладающие это «личной алхимией», крайне редко встречаются; они составляют крайне малое число в любой стране и культуре. В Советской России это трагические мученики.

Скорее всего, многие из этих молодых протестующих были социалистами или «коммунистами-идеалистами», так же, как обреченные чехословацкие бунтари, против подавления которых они протестовали. (Так не было в моем случае и в мое время, но четыре десятилетия спустя это, скорее всего, так.) Возможно, эти молодые диссиденты воспринимали советскую пропаганду всерьез: воспитанные на лозунгах, провозглашающих (неопределенную) свободу, справедливость и братство и порицающих военную агрессию, они смогли заметить отсутствие всех этих общественных ценностей в России и увидеть во вторжении в Чехословакию наиболее жестокий вид военной агрессии. Следовательно, если они воспринимали идеи всерьез, они восстали во имя тех самых идей, на которых их воспитали.

(В этом, кстати сказать, и состоит итоговое наказание для всех диктаторов и всех обманщиков: их рок — это те, кто им верил. Диктатура должна выдвигать некие отдаленные цели и моральные идеалы, чтобы оправдать свою власть и насилие над народом; пока она в состоянии убеждать свои жертвы, она в безопасности; но рано или поздно все ее противоречия оказываются брошенными ей же в лицо лучшими из граждан: самыми способными, самыми умными, самыми честными. Поэтому диктатура вынуждена постоянно уничтожать лучшие из «человеческих ресурсов». И пусть пройдет хоть 50 лет, хоть пять столетий, у диктатуры для эксплуатации и управления все равно будут оставаться лишь честолюбивые бандиты и безразличные бездельники; остальные будут умирать — физически или духовно — молодыми.).

На практике верность идеям ведет к почти неосознанным проявлениям доброй воли по отношению к людям — или, скорее, к чему-то более глубокому и важному, что лежит в основе доброй воли: к уважению. Она ведет к тому, что при личном общении такой человек относится к другим как к мыслящим существам, руководствуясь презумпцией невиновности, предполагая, что человек добр, пока он сам не докажет, что он злой; «зло», в понятиях такого отношения, означает закрытость для власти идей, то есть разума.

Именно это заставляло молодых бунтарей обсуждать политические вопросы с агентами тайной полиции. Не выраженное в словах, безымянное, неопределенное ощущение того, что «это люди», взяло верх над пониманием того, что это монстры в человеческом обличье. Если давать этому мотиву название, то можно определить его как аргумент, которому, на их взгляд, нечего противопоставить: «Разве вы не видите? Это же правда!» — и они будут говорить при любых обстоятельствах, перед любой аудиторией, чувствуя, что для них это вопрос жизни и смерти.

И они будут чувствовать это, оказавшись, если будет нужно, и перед лицом вооруженного противника; у них не будет времени на то, чтобы понять, зачем они это делают, и выяснить, что движет ими наиблагороднейшая форма метафизического инстинкта самосохранения: отказ от духовного самоубийства путем отказа от собственного разума и от выживания в качестве безмозглых роботов.

Пока ее мужа судили и приговаривали к заключению, Лариса Богораз сказала в его поддержку: «Я не могу поступить иначе». Да, как настоящий человек, она не могла.

Отвечая на вопрос судьи, «который спросил у него, считает ли он правильным то, что делал на Красной площади», Владимир Дремлюга сказал: «Как вы думаете, я пошел бы в тюрьму за то, что не считал бы правильным?» Заметьте: это обращение к разуму, ответ, который родился спонтанно, исходя из внутреннего убеждения, что «правда» имеет значение, что логически и морально непротиворечивый ответ должен иметь смысл для судьи, который тоже человек. Я сомневаюсь, что в свои 28 лет Дремлюга мог осознать моральную порочность тех, с кем имел дело; осознать, что сама чистота и правдивость его ответа должна была породить у судьи не ощущение справедливости, а реакцию виноватой, мстительной ненависти.

Теперь вдумайтесь в слова Вадима Делоне, сказанные им тихо («безо всякой бравады») судье, приговорившему его к трем годам тюрьмы: «Три минуты на Красной площади я чувствовал себя свободным. Я с радостью приму за это ваши три года».

Мне кажется, это одно из самых благородных и откровенных заявлений, когда-либо сделанных.

Делоне, вероятно, был прекрасно осведомлен о сущности своих судей и общественной системы, которую они представляли.

К кому в таком случае он обращался?

Заметьте, что эти молодые бунтари «пытались пробудить сознание своей политически пассивной нации», нации, смирившейся с рабством, безразличной к добру и злу, однако они не были «политически наивными», а двое из их сторонников на уличной демонстрации, «когда их… спросили, знает ли кто-нибудь, кроме них самих, о том, что они сделали, в ответ лишь пожали плечами».

Сознательно или нет, любой несогласный с порядками в Советской России, особенно из молодых, единственной конечной инстанцией для обращения с воззванием против несправедливости, жестокости, садистского ужаса антигуманной общественной системы, пленником которой он является, считает заграницу.

Значение этого слова для советского гражданина невозможно объяснить тому, кто никогда не жил в этой стране: если вы попытаетесь представить, как бы вы относились к некоему гипотетическому сочетанию Атлантиды, Земли Обетованной и наиболее великой цивилизации с другой планеты, представленной в прогрессивной научной фантастике, это будет лишь слабым приближением. Для жителей Советской России «заграница» — это нечто столь же далекое, сияющее и недостижимое; однако для любого русского, который на мгновение поднимает голову от советских мерзостей, понятие «заграницы» — это психологическая необходимость, линия жизни и спасение души.

Это понятие составлено из драгоценных осколков, украденных, спрятанных или выплывших из густого серого тумана, клубящегося внутри материальных и духовных стен из колючей проволоки: в виде иностранных фильмов, журналов, радиопередач или даже одежды и уверенной манеры держаться гостей из-за рубежа. Эти осколки настолько чужды всему советскому и настолько живы, что в восприятии советских граждан они сливаются в видение свободы, изобилия, невообразимых достижений технологии, невероятных возможностей и, прежде всего, чувства искреннего, бесстрашного, добровольного веселья. И если в этом восприятии европейские страны — это яркие планеты, то Америка — это солнце.

И дело не в том, что кто-то надеется получить помощь или освобождение «из-за границы», дело просто в том, что такое место есть на свете. Одно лишь знание, что где-то возможен более достойный способ существования, позволяет оправдать человечество. И когда в минуты отчаяния или крайней нужды кто-то издает протестующий вопль, этот вопль сознательно не адресован никому, только любому возможному правосудию, которое существует где-нибудь во Вселенной; однако подсознательно эта Вселенная воплощена в образе «заграницы».

Так что же такое «заграница»? Что представляет собой сегодняшняя Америка?

Если верить господствующему в прессе мнению, в Америке тоже есть авангард юных бунтарей, несогласных и борцов за свободу. Шагая по проходу в зрительном зале, они выкрикивают свой протест миру: «Я не могу путешествовать без паспорта!.. Мне не разрешают курить марихуану!.. Мне не позволяют раздеться догола!» (The New York Times, 15 октября, 1968 г.).

Это марионетки в поисках кукловода, истерически пляшущие и дергающиеся на ниточках, за которые никто не хочет дергать, умоляющие и требующие, чтобы о них кто-нибудь позаботился, это эксгибиционисты, которым нечего показывать, соединяющие в себе черты разбойников с большой дороги и провинциальных евангелистов, у которых «творческое самовыражение» так же пованивает, как и их немытые тела, а мозги выедены наркотиками. Единственное, что они способны высказать от души, — это оскорбления, а единственная явная эмоция — это всепоглощающая ненависть. Они являются воплощенными символами и протеже того самого истеблишмента, вызов которому они пытаются изображать. Это даже хуже, чем конформизм: это можно назвать «модным нонконформизмом».

Все эти «нонконформисты» — продукты декадентской культуры, продукты распада, выползающие из-под обломков, оставленных в кампусах колледжей предшествующими поколениями, исповедовавшими культ иррациональности. Одним глазом косясь на шеренгу аплодирующих им учителей, они протестуют против «системы» во имя таких противоречивых вещей, как «любовь» и «бедность»; требуют свободы ломать двери и выгонять лекторов из университетских аудиторий, свободы сжигать рукописи профессоров и разбивать черепа оппонентов и, открыто провозгласив свое намерение убивать, завоевывают прощение судей, президентов колледжей и редакторов газет, которые зовут их «юными идеалистами»; за ними по пятам следуют телеоператоры и репортеры, они сражаются на баррикадах кофеен и дискотек, они осаждают Голливуд и штурмуют Бастилию коктейльных приемов высшего света.

В то время, когда молодые люди в тоталитарном государстве отдают свои жизни за свободу мысли, бунты американских юных головорезов кажутся обычным безумием, противоречащим «тирании» разума. Именно разум — власть идей — собирается разрушить западная цивилизация, предлагая взамен власть наркотиков, оружия и разбойничьих банд.

Есть, правда, интеллектуальные разложенцы, которые еще хуже, чем малолетняя шпана: это взрослые лицемеры, заявляющие, что шпаной движет сострадание. «Сострадание? Справедливость? Братство? Тревога за страждущих? Освобождение угнетенных?» Если их настоящие мотивы действительно таковы, то где эти крестоносцы были в октябре прошлого года? Почему они не устраивали пикетов перед советским посольством?

Если кого-то удивляет провал морального доверия, тяжкая, серая тупость нашей культурной среды с ее тошнотворной смесью скуки и крови, летаргический цинизм, скептическое безразличие, моральное бессилие и отвращение к стране в целом, то знайте: всему этому виной альтруизм.

Кто может всерьез принимать какие-либо ценности, если в качестве морального образца ему предлагают небритого босого выпускника Гарварда, кидающего бутылки и бомбы в полицейских или слащавого, разочарованного во всем маленького диктатора Корпуса мира, кормящего с ложечки детей в больнице где-то в джунглях?

Нет, это не типичные представители американской молодежи — на самом деле они составляют небольшую ее долю, за которую очень громогласно высказывается группа добровольных агентов на факультетах университетов и в СМИ, — но тогда где они, действительно типичные? Где молодые американские борцы за идеи, всем нутром бунтующие против конформизма, молодые люди с «необъяснимой личной алхимией», независимые мыслители, преданные главенству истины?

За редчайшими исключениями, они пропадают неизвестными и незамеченными. Сознательно или нет, но культ иррациональности — то есть весь наш академический и культурный истеблишмент — философски и психологически направлен против них.

Они постепенно исчезают, опуская руки, уничтожая свой разум еще до того, как у них появляется шанс распознать природу зла, с которым они сталкиваются. В одинокой агонии они переходят от уверенной готовности к смущению, затем к негодованию, затем к покорности — и в конце концов уходят в небытие. И пока старшее поколение занимается ерундой, охраняя секвойи в лесу и сооружая домики для диких уток, никто не обращает внимания на то, как эти молодые люди один за другим пропадают с глаз, подобно искрам, исчезающим в бесконечном черном пространстве; никто не строит убежищ для лучших представителей рода человеческого.

Так и юные русские бунтари духовно исчезнут — даже если физически переживут свои сроки заключения. Как долго может человек сохранять свой священный огонь, если он знает, что наградой за верность разуму служит тюрьма? Бывают исключения, которым удается выстоять в любых обстоятельствах. Но человечество не имеет права полагаться на эти исключения.

Читая заметку о русских бунтарях, я думала о том, что бы чувствовала я, будучи такой же молодой и оказавшись на их месте: если бы я знала, что кому-то удалось сбежать из советского ада, я надеялась бы, что он (или она) выступит в мою поддержку.

Сегодня, так как сбежать удалось мне и у меня есть возможность публично высказаться, я чувствую, что должна высказаться в их поддержку — во имя справедливости, — даже если мало кто услышит меня.

Не знаю, какой эффект может произвести мой одинокий голос в таком деле. Но я обращаюсь ко всему лучшему в тех людях — объективистах и прочих, — которые сохранили еще хоть какое-то чувство гуманизма, справедливости и сострадания и все еще способны обращать внимание и не оставаться в стороне.

В полусвободном мире для человека доброй воли возможна только одна форма протеста: не одобрять советских тюремщиков, приговоривших этих молодых людей, не помогать им притворяться лидерами цивилизованной страны. Не поощряйте и не поддерживайте отвратительный акт притворства — так называемый «культурный обмен»: любых ученых, педагогов, писателей, художников, музыкантов, танцоров, которых содержит советское правительство (и которые являются либо мерзкими лизоблюдами, либо обреченными измученными жертвами). Не оказывайте финансовой и моральной поддержки любым сторонникам и защитникам Советов в этой стране: они виноваты более всех. Открыто выражайте свой протест и выступайте в поддержку этих молодых мучеников перед любой доступной для вас аудиторией, публичным или частным образом.

В несколько нелепой редакционной статье от 13 октября 1968 года The New York Times заявила, что приговор молодым диссидентам «мог бы быть — и, скорее всего, был бы — гораздо более суровым, если бы не широкомасштабное восхищение этими советскими противниками советской же агрессии и не мировое внимание к их судьбам».

Если бы протест людей доброй воли был достаточно масштабен и достаточно последователен, приговоренных, возможно, удалось бы спасти.

И никому не известно, каким образом и в какой форме этот протест долетел бы до одиноких детей на Красной площади.

Январь 1969 г.

6. Эра зависти.

Айн Рэнд.

У культуры, так же, как у личности, имеется ощущение жизни, или, скорее, эквивалент ощущения жизни — эмоциональная атмосфера, которая создана ее доминирующей философией, видением человека и бытия. Эта эмоциональная атмосфера отражает главные ценности культуры и служит основной темой конкретной эпохи, устанавливая направление ее развития и стиль.

Западная цивилизация пережила Эру разума и Эру просвещения. В эти периоды стремление к разуму и просвещению служило интеллектуальной движущей силой и создавало соответствующую эмоциональную атмосферу, в которой эти ценности могли бы процветать.

Сегодня мы живем в Эру зависти.

Большинство людей воспринимают зависть как пустяковую, поверхностную эмоцию, и таким образом, она служит получеловеческим прикрытием для сложного чувства, которое по своей сути настолько нечеловеческое, что те, в ком оно присутствует, крайне редко осмеливаются признаться в этом даже самим себе. Человечество с незапамятных времен живет с ним, видит его проявления и в разной степени испытывает на себе его разрушительное воздействие, но все еще не способно уловить его смысл и начать открыто бороться с теми, кто это чувство культивирует.

Сегодня именно это чувство составляет главную тему в нашей культуре. Оно окружает нас повсюду, мы погружены в него, о нем почти открыто заявляют наиболее отчаянные его проводники — и все равно человечество продолжает игнорировать его существование и странным образом страшится назвать его, подобно тому как первобытные люди боялись произносить имя дьявола.

Это чувство — ненависть к добру за то, что это добро.

Эта ненависть — не отрицание некоего предписанного понимания добра, с которым кто-то может быть не согласен. Например, если ребенок терпеть не может некоего послушного мальчика, которого все время ставят ему в пример, это не ненависть к добру: ребенок не считает того мальчика хорошим, и его отрицание — следствие несоответствия между его собственными ценностями и ценностями, пропагандируемыми старшими (хотя сам ребенок слишком мал для того, чтобы описать проблему в таких терминах). Аналогичным образом, если взрослый человек не считает альтруизм добром и отказывается от преклонения перед чем-то «гуманитарным», это несоответствие между его ценностями и ценностями окружающих, а вовсе не ненависть к добру.

Ненависть к добру за добро — это ненависть к тому, что человек сам считает добром (сознательно или подсознательно). Это ненависть к тому, кто обладает ценностями или качествами, которыми ненавидящий сам хотел бы обладать.

Если ребенок мечтает о хороших оценках в школе, но не может или не хочет стараться их получать и начинает из-за этого ненавидеть тех, кто их получает, — это ненависть к добру. Если человек считает интеллект ценностью, но его терзают сомнения в себе, и поэтому он начинает ненавидеть тех, кого он сам считает умными, — это ненависть к добру.

Природа конкретных ценностей, которые выбирает для себя человек, — это не главный фактор в данном вопросе (хотя иррациональные ценности могут внести значительный вклад в развитие этого чувства). Главный фактор — это извращение эмоционального механизма: реакция ненависти по отношению не к человеческим грехам, а к человеческим добродетелям.

Если быть точным, этот эмоциональный механизм работает лишь в одну сторону: те, в ком он присутствует, не испытывают любви к злым людям; их эмоциональный уровень ограничен двумя реакциями — ненавистью и безразличием. Испытывать любовь, которая является реакцией на ценности, невозможно, если ценности автоматически вызывают ненависть.

В каждом случае этот тип ненависти неразрывно переплетен с попытками логических обоснований. Самое распространенное из них: «Я ненавижу его не за интеллект, а за высокомерие!» Как правило, если поинтересоваться у говорящего, какие он может привести свидетельства в пользу высокомерия жертвы, он выдавливает из себя общие места вроде: «Он высокомерен… он упрям… он эгоист», — и заканчивает какими-то неопределенными обвинениями, которые сводятся к: «Он умен, и он это знает». Хорошо, а почему же он не должен этого знать? Ответа нет. Он что, должен это скрывать? Ответа нет. Если скрывать, то от кого? Ответа нет. Вернее, ответ подразумевается, но никогда не бывает озвучен: «От таких, как я».

Однако такие ненавистники соглашаются и даже, кажется, восхищаются тем, как громко превозносят собственные предполагаемые добродетели или достижения хвастуны с неадекватной самооценкой. Это, естественно, намек на природу ненависти. Ненавистники, судя по всему, неспособны концептуально различить «высокомерие» и заслуженную гордость, однако чувствуют эту разницу «инстинктивно».

Так как мало кто из людей обладает действительно целостным характером, часто бывает сложно сказать, ненавидят ли человека за его хорошие качества или за его подлинные недостатки. В отношении собственных чувств только выработанная привычка к точной, добросовестной интроспекции позволяет человеку быть уверенным в природе и причинах своих эмоциональных реакций. Но интроспекция — это мыслительный процесс, от которого ненавистники всеми силами стараются держаться подальше, чтобы иметь практически неограниченный выбор рациональных объяснений. В отношении же эмоциональных реакций окружающих крайне сложно распознать их причины в каждом конкретном случае, особенно если в дело вовлечены сложные межличностные взаимоотношения. Таким образом, наблюдать ненависть к добру в ее самой чистой, несомненной форме, можно в пределах обширной сферы общих эмоциональных реакций, не несущих личной окраски, возникающих у человека в отношении незнакомых или малознакомых людей, публичных фигур или событий, не влияющих непосредственно на его жизнь.

Самое очевидное проявление такой ненависти — настрой человека, который привычно испытывает негодование, сталкиваясь с чьим-то успехом, счастьем, достижением или удачно сложившейся судьбой, и удовольствие при виде чьей-то неудачи, несчастья или невезения. Это чистая, «бескорыстная» ненависть к добру за добро: при данных обстоятельствах ненавистник ничего не теряет и не приобретает, они не имеют для него практической ценности, у него нет никаких экзистенциальных мотивов и никаких знаний, за исключением простого факта чьего-то успеха или неудачи. Реакция выражается кратко, как бы «между делом», как правило, неосознанно. Но если вам довелось ее увидеть, значит, вы видели неприкрытое лицо зла.

Не путайте эту реакцию с реакцией человека, возмущенного чьим-то незаслуженным успехом или радующегося чьей-то заслуженной неудаче. Такие реакции проистекают из чувства справедливости, представляют собой совершенно иное явление и проявляются по-другому: в таких случаях человек выражает негодование, а не ненависть, или облегчение, а не злорадное торжество.

С поверхностной точки зрения мотивом тех, кто ненавидит добро, принято считать зависть. Словарь дает такое определение: «Зависть — 1. Чувство неудовольствия или ревности по отношению к чьим-то преимуществам, успеху, благосостоянию и т. д. 2. Желание обладать преимуществами, имеющимися у кого-то». В том же словаре дается поясняющее дополнение: «Завидовать — ощущать досаду из-за того, что кто-то другой владеет тем, чем человек сам хотел бы владеть, или достиг чего-то, чего он сам хотел бы достичь».

Это определение включает в себя многочисленные эмоциональные реакции, порожденные различными мотивами. В определенном смысле второе определение противоречит первому и более невинно по сути.

Например, если бедняк испытывает мгновенную вспышку зависти к богатству другого, это чувство может представлять собой не более чем моментальную конкретизацию желания стать богатым; оно не направлено против конкретного человека и имеет отношение не к нему, а только к богатству. Его можно выразить следующим образом: «Мне хотелось бы иметь такой же доход (дом, машину, шубу), как у него». Это чувство может послужить человеку дополнительным стимулом для усилий по улучшению своего финансового положения.

Хуже, если чувство отражает личную неприязнь и может быть описано как: «Я хочу костюм, как у этого человека». В результате жизнь того, кто испытывает такие чувства, становится «вторичной», он живет не по средствам, отчаянно пытаясь «ни в чем не уступать Джонсам».

Еще хуже, если подобное чувство формулируется в словах: «Я хочу машину (шубу, бриллиантовые запонки, предприятие) этого человека». Результат оказывается криминальным.

Но те, кто испытывает вышеописанные чувства, — все же люди, пусть с разной степенью нехватки морали, по сравнению с нечеловеческим существом, которое чувствует следующее: «Я ненавижу этого человека, потому что он богат, а я нет».

Зависть является частью того, что чувствует такое существо, но не более чем поверхностной, не слишком серьезной частью; ее можно сравнить с верхушкой айсберга, представляющей собой всего лишь обычный лед, тогда как подводная часть состоит из гниющей живой массы. В этом случае зависть не слишком серьезна, потому что она как будто отражает нормальное человеческое желание обладания материальными ценностями. Но внутри, в глубине, у этого существа нет такого желания: оно не хочет быть богатым, оно хочет, чтобы другой был бедным.

Это особенно ясно видно в куда более опасных случаях ненависти, замаскированной под зависть, к тем, кто обладает личными ценными качествами и добродетелями: ненависти к человеку за то, что он красив, умен, успешен, честен или счастлив. В этом случае существо не желает и не пытается как-то улучшить свой внешний вид, развивать или использовать ум, бороться за успех, вести себя честно или быть счастливым (ничто не может сделать его счастливым). Оно знает, что, если его жертва будет изуродована, потеряет рассудок, потерпит неудачу, совершит нечто постыдное или испытает личную драму, ее преимущества не достанутся ему. Оно не желает обладать преимуществами: оно желает их уничтожить.

«Они не хотят владеть вашим состоянием — хотят, чтобы вы его лишились. Они не хотят преуспеть — хотят, чтобы вы потерпели неудачу. Они не хотят жить — хотят, чтобы вы умерли; не желают ничего, они ненавидят существование и спасаются бегством»[6].

Это существо есть абсолютное зло, поскольку оно понимает, что такое ценности, и способно распознать их в людях. Если бы оно было просто лишено морали, оно было бы безразличным; оно не могло бы отличить добродетель от порока. Но оно умеет различать — и главным признаком его извращенности является то, что при распознавании его раз умом чего-то ценного включается эмоциональный механизм ненависти, а не любви, мечты или восхищения.

Задумайтесь о глубинном смысле такого отношения. Ценности — это то, что человек старается обрести и/ или сохранить. Ценности необходимы для выживания человека, более того — для выживания любого организма. Жизнь — это деятельность по самоподдержанию и самопостроению, и стремление к обладанию ценностями — обязательное условие сохранения жизни. Посколь ку природа не обеспечила человека автоматическим знанием о системе ценностей, которая ему необходима, существует различие между системой, которую человек принимает, и целями, которые он преследует. Но возьмите абстрактную «ценность» отдельно от конкретного содержания любой системы и спросите себя: какова природа существа, у которого вид чего-то ценного пробуждает ненависть и стремление к уничтожению? Такое существо — убийца, не физический, а метафизический — это не враг ваших ценностей, а враг всех ценностей, враг всего, что позволяет человеку выжить, враг жизни как таковой и всего живого.

Общность ценностей необходима для любых успешных взаимоотношений между живыми существами. Если вы дрессируете животное, вы не должны бить его каждый раз, когда оно вас послушалось. Если вы воспитываете ребенка, вы не должны наказывать его, когда он ведет себя правильно. Какие взаимоотношения могут быть у вас с ненавидящим существом и что оно может привнести в социальные отношения? Если вы боретесь за существование и обнаруживаете, что ваш успех приносит вам не одобрение и оценку ваших усилий, а ненависть со стороны других людей, то что станет с вашей доброй волей? Сможете ли вы относиться к этим людям по-доброму?

Самая страшная опасность во всем этом — это человеческая неспособность или, хуже того, нежелание окончательно идентифицировать проблему.

Как бы ни были злы ненавидящие, есть зло еще худшее: те, кто пытается как-то их умилостивить.

Понятно, что человек может стремиться скрыть свои грехи от глаз тех, чье мнение он уважает. Но есть люди, которые прячут свои добродетели от глаз чудовищ. Есть люди, которые извиняются за собственные достижения, скрывают собственные ценные качества, чтобы доставить удовольствие тем, о чьей глупости, извращенности, испорченности и злобе им прекрасно известно. Подобострастные попытки польстить тщеславию какой-то вышестоящей персоны ради определенных практических целей — достаточно мерзкое явление. Однако угодничество по отношению к тому, кто явно ниже — особенно в том, что касается обладания конкретным ценным качеством, — это настолько позорное предательство собственных ценностей, что тот, кто его совершает, не может сохранить ничего — ни в интеллектуальном, ни в моральном плане.

Если человек пытается копировать тех, кем он восхищается, приписывая себе те добродетели, которыми на самом деле не обладает, это бессмысленно, но по-человечески понятно, если и не оправданно. Но намеренно приписывать себе грехи, слабости, недостатки, уродства? Намеренно унижать свою душу и достоинство? Ограничивать свои таланты, свой интеллект?

Вот лишь одно из социальных последствий такого отношения: подобные льстецы никогда не откажутся присоединиться к любому призыву к милосердию и снисхождению, но они никогда не будут выступать за справедливость.

Трусость — унизительное внутреннее состояние для человека, поэтому перед лицом реальной опасности он старается его преодолеть. Льстецы же выбирают трусость и там, где никакой опасности не существует. Жить в страхе — настолько недостойное состояние, что люди гибнут на баррикадах, отвергая тиранию власть имущих. Но тот, кто угождает ненавистникам, сам решает жить в хроническом бессильном страхе. Люди умирают в пыточных застенках, на демонстрациях, в концентрационных лагерях, под выстрелами карателей, лишь бы не отказываться от своих убеждений. Льстец и угодник готов отказаться от убеждений из страха перед неудовольствием первого попавшегося подонка. Люди отказываются продавать душу за успех, деньги, власть, даже за собственную жизнь. Льстец не продает душу: он отдает ее задаром, ничего не получая взамен. Обычное его рассуждение таково: «Я не хочу, чтобы меня не любили». Кто? Те, кого он сам не любит, презирает и порицает.

Позвольте привести несколько примеров. Некий интеллектуал, набирающий новых членов Mensa — международного общества, членами которого могут быть только очень умные люди, которых отбирают по результатам тестов на коэффициент интеллекта, — в одном интервью выразился следующим образом:

«Интеллект не слишком ценится среди людей. Вне своего общества мы должны быть очень осторожны, чтобы не победить в споре и не потерять из-за этого друга. Только в Mensa мы можем быть собой, и это большое облегчение» (The New York Times, 11 сентября 1966 года).

Значит, друг важнее истины? Какой же это друг? Ведь он ненавидит вас за то, что вы правы.

У профессора, главы факультета одного крупного университета, был любимый ученик, который хотел стать преподавателем. Профессор проверял его знания и считал очень интеллектуально одаренным. В личной беседе с родителями студента он очень высоко отзывался о нем и сказал: «В его будущем существует только одна опасность: он будет настолько хорошим преподавателем, что остальные сотрудники будут его ненавидеть». Когда молодой человек получил степень, профессор не предложил ему работу, хотя мог это сделать.

Широко распространено мнение, что умная девушка должна скрывать свой интеллект, чтобы иметь успех у мужчин и выйти замуж. Как же она будет относиться к такому мужу? Ответа нет.

В старом фильме о студентах юноша просит девушку помочь ему получить хорошие оценки фактически криминальным способом (требовалось украсть задания из кабинета профессора). Когда она отказалась это проделать, юноша насмешливо спросил: «Ты что, такая правильная?» — «Нет, нет, — поспешно и извиняющимся тоном ответила девушка. — Просто понимаешь, я выросла в маленьком городке».

Не стоит путать угодничество с тактом или благородством. Угодничество — не внимание к чувствам других, а внимание и подстройка под несправедливые, иррациональные и злые чувства других. Это политика исключения чьих-то эмоций из сферы справедливой оценки и готовности пожертвовать кем-то невинным и добрым ради зла, которое несут в себе такие эмоции.

Такт — это внимательное отношение к другим в разумных пределах. Тактичный человек не будет кичиться своим успехом перед лицом тех, кому не повезло, кто пережил утрату или несчастье, не потому, что он будет подозревать их в зависти, а потому, что понимает, что такой контраст только оживит и усугубит их боль. Он не будет в чьем-то присутствии выставлять напоказ свои добродетели: он принимает как должное, что люди и так должны их замечать. Как правило, успешный человек не щеголяет своими успехами ни среди равных, ни среди тех, кто ниже или выше его; он не оценивает себя — и других — по сравнительному стандарту. Его позиция не: «Я лучше, чем ты», а: «Я хорош».

Если, однако, он сталкивается с завистливым ненавистником, который начинает выражать свою злобу, пытаясь игнорировать, отрицать или опорочить его достижения, он заявляет о них с заслуженной гордостью. На стандартный вопрос всех ненавистников: «Что ты о себе возомнил?» — он отвечает честно.

Громче всех кричит не о собственных преимуществах и достижениях как таковых, а о том, что он выше других, человек, который в действительности является претенциозной, хвастливой и наглой посредственностью. Он руководствуется исключительно сравнительным стандартом, у него нет подлинных ценностей и есть желание принижать других. Достойный человек, естественно, не любит таких хвастунов, у завистника же к ним совсем иное отношение: он видит в выскочке родственную душу.

Оскорбительное самовосхваление и самоуничижительная лесть на самом деле не являются противоположностями. Как и в любых человеческих взаимоотношениях, руководством к правильному поведению должны быть объективность и справедливость. Но не этому учили и продолжают учить людей.

«Думай своей головой — но не позволяй никому об этом узнать. Ставь высокие цели — но не признавайся в этом. Будь честным — но не выставляй этого напоказ. Будь успешным — но скрывай свой успех. Будь великим — но веди себя мелко. Будь счастлив — и да храни тебя Господь, если тебе это удастся». Вот какие моральные установки мы усваиваем из той культурной атмосферы, в которой растем: так же, как это делали люди на протяжении всей истории.

Угодничество злу — неизвестному, неопределимому, непонятному злу — было подводным течением культурного потока во все исторические эпохи. В примитивных культурах (и даже в античной Греции) это угодничество принимало форму веры в то, что богам неугодно человеческое счастье или успех, потому что это — прерогатива самих богов. Отсюда суеверный страх признавать собственную удачу: как, например, ритуал, при котором родители плачут над своим новорожденным сыном, причитая, что он жалкий, уродливый, никчемный, из страха перед демоном, который может нанести ему вред. Обратите внимание на противоречие: зачем пытаться обмануть всемогущего демона, который сам может распознать истинные качества ребенка? Смысл ритуала, таким образом, не: «Не дайте ему узнать, что ребенок хорош», а:

«Не дайте ему узнать, что вы это знаете и вы счастливы!».

Люди создают богов — и демонов — по своему образу и подобию; как правило, мистические фантазии служат для объяснения явлений, которым люди не могут найти объяснения. Люди не выдумали бы богов, которые настолько злобны, что желают им хронических страданий, и не стали бы верить в них, если бы не чувствовали повсюду вокруг присутствие непонятной злой воли, направленной исключительно на их личное счастье.

Неужели ненавистников добра так много? Нет. На самом деле в любой эпохе и культуре их жалкое меньшинство. Распространяет это зло тот, кому это выгодно.

Это люди, которым выгодно психологическое разрушение человечества и которые пробивают себе путь к положению моральноинтеллектуальных лидеров. Они предоставляют ненавистникам неограниченные возможности для рационализации, обмана, оправдания и маскировки, в том числе и способы выдачи грехов за добродетели. Они оговаривают, смущают и разоружают жертв. Их интересует власть. Им нужна любая система мышления или веры, направленная на уничижение человека.

Задумайтесь о смысле некоторых древнейших легенд человечества.

За что были наказаны вавилоняне? За то, что вознамерились построить башню до неба.

Почему погиб Фаэтон? Потому что пытался управлять солнечной колесницей.

Почему разбился Икар? Потому что захотел полететь.

Почему Арахну превратили в паука? Потому что она вызвала богиню на соревнование в искусстве ткачества и выиграла его.

«Не надейся — не рискуй — не возвышайся — амбиции саморазрушительны» — веками звучит один и тот же припев — во все эпохи, вплоть до голливудских фильмов, где юноша, пытающийся пробиться в большом городе, обретает богатство, но не счастье, а провинциальный паренек, сидящий на своем месте, завоевывает любовь соседской девчонки, отказавшейся от соблазнов роскошной жизни.

Существует и всегда существовало огромное множество доказательств того, что проклятие подавляющего большинства людей — не амбиции и смелость, а пассивность, тупость и страх.

К концу Второй мировой войны в газетах появились следующие сообщения: когда русские войска двигались на запад и занимали иностранные города, советское командование автоматически приговаривало к расстрелу всех граждан, у кого был банковский счет хотя бы в 100 долларов или имелось высшее образование; остальные покорялись. Это физическое выражение духовной политики морально-интеллектуальных лидеров человечества: уничтожить верхушку, а остальные сами сдадутся.

Как политическому диктатору необходимы бандиты с особыми убеждениями для претворения в жизнь его приказов, так и интеллектуальные работники нужны ему для поддержания власти. Эти бандиты — ненавистники добра; их особые убеждения — альтруистическая мораль.

Совершенно очевидно — исторически, философски и психологически, — что альтруизм — это неисчерпаемый источник оправдания самых злых мотивов, самых антигуманных действий и самых отвратительных эмоций. Несложно уловить смысл идеи о том, что всем хорошим нужно жертвовать, и понять, что невнятное обвинение в «эгоизме» — скрытое проклятие для всего живого.

Но нужно учесть один важный феномен: ненавистники и завистники — самые громкие провозвестники альтруизма — невосприимчивы к альтруистским критериям добра. Их тщеславие — которое мгновенно вспыхивает гневом при любом намеке на чье-то истинное превосходство — никак не реагирует на поступки святых или героев альтруизма, превосходство которых они открыто провозглашают. Никто не завидует Альберту Швейцеру. А кому завидуют? Людям умным, способным, успешным и независимым.

Если кто-нибудь когда-нибудь верил (или пытался поверить) в то, что мотивом альтруизма служит сострадание, что его цель — в облегчении человеческих страданий и искоренении нищеты, то состояние сегодняшней цивилизации полностью лишает такой самообман опоры. Сегодня альтруизм идет в атаку, срывая покровы обоснований и оправданий.

Альтруистов больше не заботят материальные ценности и даже их «перераспределение», важно лишь их уничтожение — и то в качестве средства для достижения цели. Их дикая ярость направлена на уничтожение разума — способностей, амбиций, мышления, упорства, справедливости; на уничтожение любого вида морали; на уничтожение ценностей как таковых.

Последний фиговый листок академического притворства — ярлык, которым маскируют это движение: эгалитарность. На самом деле это не маскировка, а полное раскрытие карт.

Эгалитарность означает веру в равенство всех людей. Если принимать слово «равенство» в серьезном или разумном смысле, крестовый поход за эту веру начался около века назад или даже раньше: Соединенные Штаты Америки превратили ее в анахронизм, создав систему, основанную на принципе личных прав. «Равенство» в гуманитарном контексте — это политический термин: он означает равенство перед законом, равенство в фундаментальных, неотчуждаемых правах, которыми каждый человек наделен от рождения в качестве человеческого существа и которые не могут быть отменены или ограничены любыми созданными человеком институтами, такими как наследственные дворянские титулы или разделение людей на касты. С появлением капитализма кастовая система была разрушена, в том числе институты аристократии, рабства или крепостничества.

Но не этот смысл вкладывают в понятие «равенство» альтруисты.

Они превратили это слово в антиидею, используя его для обозначения не политического, а метафизического равенства — равенства личных свойств и качеств, независимо от природных задатков или личного выбора, деятельности и характера. Они намерены бороться не с созданными человеком институтами, а с природой, то есть с реальностью, с помощью институтов, созданных человеком.

Поскольку природа наделяет не всех людей в равной степени красотой или умом, а свойство свободной воли позволяет человеку делать собственный выбор, сторонники эгалитарности пытаются запретить «несправедливость» природы и свободного выбора и установить фактическое — отрицающее факты — общее равенство. Так как Закон самоидентичности не поддается влиянию, они стараются отменить Закон причин и следствий. Так как личные качества или способности невозможно «перераспределить», они стараются лишить людей того, что из них следует, — наград, преимуществ, достижений.

Они ищут не равенства перед законом, а неравенства: построения перевернутой общественной пирамиды, верхушку которой занимает новая аристократия — аристократия отсутствия ценностей.

Рассмотрим природу различных методов, которыми эта цель может быть достигнута.

Так как равная плата за разное качество и количество деятельности — слишком явная несправедливость, сторонники эгалитарности решают проблему путем запрещения неравноценной деятельности. (Вспомните политику многих профессиональных союзов.).

Так как есть люди, способные достигнуть большего в более короткие сроки, чем остальные, приверженцы эгалитарности отвергают идею «ценности» сотрудника в качестве основы для продвижения и заменяют ее идеей «старшинства». (Вспомните о положении дел на современных железных дорогах.).

Так как экспроприация богатства — политика, которая уже была несколько дискредитирована, эгалитаристы накладывают ограничения на использование богатства и постоянно ужесточают эти ограничения, таким образом делая богатство бесполезным. Это «нечестно», кричат они, что только богатые могут получить наилучшее медицинское обслуживание, или наилучшее образование, или наилучшее жилье, или любые вещи ограниченной доступности, которые должны распределяться, а не быть предметом конкуренции, и т. д. и т. п. (Посмотрите на любую редакционную статью в любой газете.).

Так как есть женщины красивые и некрасивые, эгалитаристы борются за запрещение конкурсов красоты и телерекламы, в которой снимаются прелестные модели. (Вспомните движение за женское равноправие.).

Так как некоторые ученики умнее и прилежнее других, эгалитаристы запрещают систему отметок, основанную на объективной оценке успехов ученика, и заменяют ее системой оценок «по кривой», основанной на сравнительном стандарте: набор оценок от отличных до неудовлетворительных дается каждому классу, независимо от личных успехов учеников, и отметки «распределяются» на основе успехов класса в целом. Таким образом, ученик может получить за одну и ту же работу пятерку или двойку, в зависимости от того, находится ли он в классе тупиц или гениев. Нет лучшего способа сформировать в юном человеке заинтересованность в отсталости других учеников и страх и ненависть к их успехам. (Вспомните о состоянии современного образования.).

Задумайтесь о том, что все эти методы не дают худшим тех добродетелей, которые присущи лучшим, а просто приносят тем, у кого эти добродетели есть, разочарование и нежелание их проявлять. И каков в этом случае общий множитель и главная идея всех этих методов? Ненависть к добру за то, что оно является добром.

Но все это старые примеры идеи, которая, будучи однажды внедрена в культуру, растет в геометрической прогрессии, двигая ненавистников вперед и создавая новых там, где их никогда не существовало ранее.

Война между группами влияния — неизбежный результат смешанной экономики, которая следует ее философским курсом: эта война начинается между экономическими группами и ведет к всплеску антиинтеллектуальной, антиидеологической борьбы. Для новой группы влияния сегодня отправной точкой может стать все что угодно, главное, чтобы это была чья-то слабость.

Слабость любого рода — интеллектуальная, моральная, финансовая или количественная — это сегодняшний ценностный стандарт, критерий прав и почва для привилегий. Требование законодательно утвержденного неравноправия сегодня звучит открыто и воинственно, а право на двойные стандарты провозглашается с сознанием полной справедливости такого требования.

Так как количественное превосходство имеет определенную ценность, по крайней мере в сфере практической политики, те же самые коллективисты, которые когда-то выдвинули мерзкую доктрину неограниченной власти большинства, теперь отказывают большинству — в любом вопросе — в специальных привилегиях, которые передаются любой группе, которая заявляет о себе как о меньшинстве.

Расизм — это самая дурная и примитивная форма коллективизма. Сегодня расизм считается преступлением, если практикуется большинством, но неотчуждаемым правом, если его практикует меньшинство. Идея о том, что какая-то культура стоит выше других только потому, что представляет собой традиции предков, считается шовинизмом, если ее придерживается большинство, но «этнической» гордостью, если об этом заявляет меньшинство. Нежелание перемен и прогресса рассматривается как реакционность, если его проявляет большинство, но возвращение в балканскую деревню, индейский типи или джунгли приветствуется всеми, если к этому призывает меньшинство.

«Толерантность» и «понимание» считаются односторонними добродетелями. Нам говорят, что обязанность всех — то есть большинства — по отношению к любому меньшинству состоит в том, чтобы быть терпимыми и понимать ценности и обычаи этого меньшинства. А в это время само меньшинство заявляет о том, что его душа недоступна пониманию других, что оно не собирается принимать ничего из ценностей, обычаев или культуры большинства и будет продолжать выкрикивать расистские эпитеты ( или делать что-нибудь похуже) ему в лицо.

Никто больше не может делать вид, что цель такой политики — в искоренении расизма, особенно если задуматься о том, что реальными жертвами оказываются лучшие члены этих привилегированных меньшинств. Уважающие себя мелкие домовладельцы и хозяева магазинов являются незащищенными жертвами каждого расового бунта. Лидеры-эгалитаристы любого меньшинства ожидают от его членов, что они будут пассивным стадом, молящим о помощи (что является необходимым условием для контроля группы влияния). Те, кто не обращает внимания на угрозы и пытается пробиться собственными силами, считаются предателями. Предателями чего? Предателями коллектива, основанного на физиологической общности (расовом признаке), предателями некомпетентности, нежелания что-либо делать, тупости или симуляции остальных. Если выдающийся человек отличается черным цветом кожи, он подвергается нападкам, как Дядя Том из известного романа. Но статус привилегированного меньшинства не ограничивается чернокожими, он простирается на все расовые меньшинства — при одном условии.

Этим условием, имеющим для эгалитаристов огромную глубину и значимость, является примитивный характер традиций данного меньшинства, то есть его культурная слабость.

От нас требуют изучать, принимать и уважать именно примитивные культуры — любые, кроме нашей собственной. Глиняный горшок, форма которого остается неизменной из поколения в поколение, представляется нам достижением, а пластмассовая чашка — нет. Медвежья шкура — это достижение, искусственный мех — нет. Воловья упряжка — достижение, самолет — нет. Травяная настойка и змеиный жир — это достижения, а кардиохирургия — нет. Стонхендж — достижение, а Empire State Building — нет. Черная магия — достижение, «Органон» Аристотеля — нет.

Почему западная цивилизация должна восхищаться примитивными культурами? Потому что в них нечем восхищаться. Почему примитивного человека заставляют игнорировать достижения западной цивилизации? Потому что они действительно восхитительны. Почему самовыражение гения оказывается подавленным и игнорируемым? Потому что ему есть что выражать.

«Оказывается, капиталистические Соединенные Штаты должны оправдываться за свои небоскребы, автомобили, водопровод и за своих улыбающихся, уверенных, не замученных, не ободранных живьем и не съеденных граждан перед мусульманами, буддистами и каннибалами!.. Люди ненавидят Соединенные Штаты Америки не за их недостатки, а за их достоинства, не за их слабости, а за их достижения, не за их ошибки, а за их успехи — за их великолепные, блестящие, дающие жизнь успехи» («Уничтожение капитализма» (The Obliteration of Capitalism), The Objectivist Newsletter, октябрь 1965 года).

Если существует такая вещь, как страсть к равенству, то тем, у кого она присутствует, должно быть очевидно, что достичь такого равенства можно лишь двумя способами: подняв всех людей на вершину или опустив эту вершину. Первый метод невозможен, потому что положение и действия человека определяются его свободной волей; однако ближе всего к нему подошли в Соединенных Штатах при капитализме, который защищал свободу и стимулы для достижений каждого человека, согласно его способностям и амбициям, таким образом поднимая интеллектуальный, моральный и экономический уровень всего общества. Второй метод невозможен потому, что если все человечество опустить до уровня его наименее способных членов, то оно попросту не выживет (а наилучшие его члены и не согласятся выживать на таких условиях). Однако альтруисты-эгалитаристы пытаются провести в жизнь именно второй метод. Чем больше свидетельств последствий их политики, то есть чем больше в мире страданий, несправедливости, неравенства, тем отчаяннее они пытаются ей следовать. Это говорит о том, что не существует такой вещи, как добровольная страсть к равенству, и заявления об этом служат прикрытием страстной ненависти к добру.

Чтобы понять значение и мотивы эгалитарности, попробуйте распространить этот подход на сферу медицины. Допустим, врача вызывают к человеку со сломанной ногой, а он, вместо того чтобы заняться лечением травмы, ломает ноги еще десяти человекам, объясняя, что благодаря этому пациент будет чувствовать себя лучше; когда все эти люди окажутся инвалидами на всю жизнь, врач станет требовать принятия закона о том, что все должны ходить на костылях, чтобы инвалиды чувствовали себя лучше и «несправедливость» природы была бы устранена.

Если это кажется вам немыслимым, то как такие идеи признаются нравственными сегодня? Однако мотивация подобного рода — ненависть к здоровым за их здоровье, то есть к добру за добро, — руководящая идея современной культуры.

Рассмотрим некоторые примеры, которые вскрываются повсюду вокруг нас, как нарывы какой-то скрытой болезни.

Деятели эгалитарного образования отклонили план открытия детского центра Монтессори для детей из неблагополучных семей, потому что «испугались, что после посещения центра Монтессори дети из неблагополучных семей попадут в обычный детский сад или школу с преимуществом по отношению к остальным». И что же двигало этими деятелями — желание улучшить жизнь бедным детям или желание опустить всех до одного уровня?

Знаменитый экономист предложил ввести налог на персональные способности, предположив, что «скромным первым шагом может стать специальный налог, который должны будут платить люди, получавшие высокие отметки при обучении». Чем это чревато для талантливых, целеустремленных молодых людей, которым с трудом хватало средств на жизнь во время обучения? Будут ли они способны платить налог на привилегию использования собственного интеллекта? Кто — богатые или бедные — захочет в таких условиях пользоваться своими способностями? Неужели такой шаг, обрекающий лучших людей на пожизненное сокрытие своего интеллекта, как постыдной тайны, продиктован любовью?

Сострадание ли двигало известным социальным работником, который много лет назад посетил Советскую Россию, когда он писал: «Приятно было видеть, что все люди на улицах одинаково одеты»? И сострадание ли движет теми, кто сетует на существование трущоб в городах США, однако ничего не говорит о своих симпатиях к советской системе, которая превратила целую страну в сплошные гигантские трущобы, где нормальная жизнь является уделом лишь крошечной правящей элиты, а все остальные прозябают в кошмарном кровавом отстойнике?

Спросите себя, каковы мотивы в следующем примере. Профессор спросил у группы студентов, какую из двух систем они бы предпочли: систему неравного распределения заработной платы или систему, при которой зарплата всех будет равной, при этом ниже, чем самая маленькая при неравной системе? За исключением одного студента, вся группа проголосовала за систему равных зарплат (за которую был и сам профессор).

А вот пример из политики: вспомните чопорное ханжество любого местного агитатора, который повторяет ритуальную формулу о защите «нищих, черных и юных». Почему именно их? Потому что они (как принято считать) слабы. А кем являются остальные граждане и кто будет защищать их интересы? Неизвестно. Смысл не в том, что упомянутым группам граждан противопоставляются «богатые, белые и старые». Смысл в том, что противопоставление здесь может быть только одного рода, вне зависимости от возраста, пола, религии, цвета кожи или экономического статуса: знания и интеллект противопоставлены невежеству.

На рубеже XX века, когда идея социализма приобретала своих сторонников, считалось, что компетентные люди должны быть порабощены с целью поднятия остального человечества до их уровня и уравнивания материальных преимуществ. Хотя и такое убеждение — явное зло, однако его сторонники были все же лучше, чем современные эгалитаристы: подобно тому как человек, убивающий ради грабежа, все же лучше, чем тот, кто убивает просто ради развлечения. Сегодня история социалистических государств демонстрирует непрактичность порабощения человеческого разума — и поднимает на поверхность ранее глубоко скрытые мотивы. Сегодняшние защитники «равенства» не пытаются делать вид, что хотят улучшить долю бедняков; они хотят не использовать для этого самых умных и профессиональных людей, а уничтожить их.

Если кто-то сомневается в возможности существования таких мотивов, все сомнения должен разрешить экологический крестовый поход.

Сегодня величайший благодетель человечества — технология — объявляется его врагом, Соединенные Штаты проклинают не за эксплуатацию народных масс, а исключительно за их материальное благополучие, злодеем выступает не делец с Уолл-стрит, а американский рабочий, чье единственное преступление — обладание телевизором. Сегодня принято ненавидеть не богатых, а средний класс (то есть самую лучшую, самую знающую, самую целеустремленную, самой продуктивную группу в любом обществе, группу людей, которые сами всего добились), а бедными считать не нищих, а относительно бедных. Сегодня автомобиль подвергается нападкам как общественное зло, шоссейные дороги объявляются надругательством над дикой природой, немощная молодежь обоих полов со стеклянными глазами завывает о вреде технических приспособлений и требует, чтобы люди отдавали свою жизнь ручному труду и сбору мусора, а так называемые ученые искажают, подделывают или замалчивают научные факты с целью посеять среди невежественных панику по поводу всепланетных опасностей вроде присутствия ртути в тунце. Сегодня интеллектуальные лидеры заявляют, что труд — это старинный предрассудок, что амбиции нужно заменить беспорядочными развлечениями и что стандарты жизни должны быть снижены, а толпы современных варваров мешают постройке электростанций и готовы ввергнуть Нью-Йорк в катастрофу из-за перегрузки электросетей. Так не пора ли понять, что мы имеем дело не с защитниками человечества, а с убийцами?

Культурные движения часто производят карикатуры на самих себя, подчеркивая сущность современной культуры. Одна из таких карикатур — хиппи. Эти экологические крестоносцы, которые загрязнили бы любой источник, зайдя в него, — есть физическое воплощение духа сегодняшней культуры. Об их мотивах можно говорить долго, но подумайте хотя бы о смысле их внешнего вида. Назначение показного намеренного уродства и телесной грязи — в оскорблении окружающих (одновременно с взыванием к жалости), в отрицании, вызове, введении в искушение тех, у кого есть хотя бы какие-то ценности.

Но хиппи — это еще не все. Их превзошла самая карикатурная из всех карикатур — Движение за права женщин.

Подобно эгалитаристам, которые выезжают на имидже борцов за политическое равноправие, в то же самое время стремясь к противоположному, феминистки пытаются выехать на достижениях тех женщин, которые боролись за права личности против власти государства, и стремятся получить особые привилегии с помощью той же самой государственной власти.

Крича о том, что борются с предрассудками, касающимися женщин в обществе, они повсеместно — на каждом углу и каждом телеэкране — представляют обществу свидетельства предрассудков, свойственных самому отъявленному женоненавистнику.

Американские женщины — самые привилегированные женщины на земле: они контролируют богатство Соединенных Штатов, унаследованное от отцов и мужей, которые раньше срока отправились на тот свет, угробив себя непосильным трудом в попытках обеспечить все удобства для играющих в бридж и попивающих коктейли дамочек, мало что дававших им взамен. Феминистки заявляют, что они должны отдавать еще меньше, и требуют, чтобы женщины перестали готовить своим мужьям еду. Они пишут на своих плакатах: «Умори крысу голодом!» (Что же будет есть кошка после того, как все крысы перемрут? Неизвестно.) Идея о том, что место женщины — домашний очаг, — это древнее, примитивное зло, поддерживаемое и сохраняемое женщинами в той же степени (если не в большей), что и мужчинами. Агрессивная, озлобленная, уверенная в своей правоте и завистливая домохозяйка — злейший враг женщины, делающей карьеру. Феминистки играют на этой агрессии, озлобленности, уверенности и зависти и направляют их против мужчин. (Однако это развенчивает по крайней мере один мужской стереотип относительно женщин: их считают подобными кошкам, но ни одна кошка не способна на такую жестокость, которую демонстрируют эти дамы.).

Нет другого такого места на земле, где женщине предоставляется столько возможностей, сколько в Соединенных Штатах, и где так много женщин делают успешную карьеру. Феминистки заявляют, что успех не должен достигаться своими усилиями, а должен быть гарантирован изначально. Должно быть законодательно закреплено, заявляют они, чтобы женщин принимали на любую работу, в любой клуб и на любую руководящую должность, которую они выберут, и пусть работодатель попробует доказать в суде, что он не позволил женщине продвинуться по службе потому, что она дура, а не потому, что она женщина.

Действительно существуют мужчины, которые боятся умных и амбициозных женщин. Феминистки хотят искоренить подобные чувства, утверждая, что значение имеют не интеллект и способности, а исключительно половая принадлежность.

Есть мужчины, которые считают женщин иррациональными, нелогичными, непонятливыми, слишком эмоциональными и ненадежными. Феминистки хотят опровергнуть это при помощи неряшливых безумных женских толп, марширующих по улицам, крича снова и снова одни и те же короткие лозунги с тупой монотонностью варварского ритуала и обидой испорченного ребенка.

Борясь с мужской властью, феминистки протестуют против отношения к женщине как к «сексуальному объекту» — причем тем, кто кричит громче всех, явно бояться нечего.

Провозглашая женскую независимость от мужчин и равенство с ними, феминистки требуют освобождения от ответственности за любую сексуальную жизнь, которую захочет вести женщина, и перекладывания этой ответственности на других: они требуют бесплатных абортов и детских садов. А кто будет платить за все это? Правильно, мужчины.

Сексуальные взгляды, пропагандируемые феминистками, настолько нелепы, что обсуждать их просто невозможно — по крайней мере для меня. Рассматривать мужчину как врага, а женщину — как смесь матриарха с портовым грузчиком, заменить классовую борьбу половой борьбой, притянуть половые вопросы к политике в качестве инструмента для групповой борьбы за власть, провозглашать духовное единство с лесбиянками и клясться в вечной ненависти к мужчинам — все это настолько мерзкий набор убеждений, что точный комментарий потребовал бы такой лексики, какую мне бы не хотелось видеть в печати.

Есть ли что-нибудь хуже, чем женщины-феминистки? Есть. Это мужчины, которые их поддерживают. Сам факт того, что такие мужчины есть, — ключ к разгадке этого нелепого явления.

У любой другой группы влияния есть хоть какое-то оправдание своего существования. У феминисток и этого нет. Но у них есть общий множитель со всеми остальными, обязательный элемент для любой группы влияния: опора на слабость. Движение, подобное феминизму, смогло завоевать доверие и симпатию среди сегодняшних интеллектуалов только благодаря тому, что мужчины метафизически являются доминирующим полом и считаются (хотя и на ложных основаниях) более сильными, чем женщины. Феминистки бунтуют против мужской силы, против силы как таковой, это бунт тех, кто никогда не пытался и не хотел эту силу обрести.

К чести большинства американских женщин надо сказать, что успех феминисток не так велик. Но то же самое можно сказать и о студенческих активистах, и о хиппи, и о защитниках природы. Но общество слышит лишь самые громкие голоса, а на телеэкранах мелькают лишь самые претенциозные фигуры, выставляющие напоказ свои язвы и потрясающие кулаками. Это командиры армии ненавистников, выползшие из вековых сточных канав и кривляющиеся на публике, разбрызгивая на проходящих мимо, на тротуары улиц, на витрины и на чистые белые газетные листки грязь, которая превращается в постоянный поток, призванный породить у окружающих чувство вины и заработать их «сострадание».

Проходящие мимо — это мы все, вынужденные жить, дышать и работать в такой атмосфере.

Нет, большинство людей не являются ненавистниками добра. Большинство питает отвращение к подобным патологическим демонстрациям. Но хроническое отвращение не способствует уважению, взаимному доверию или доброй воле между людьми. Хроническое созерцание гротескного позирования, невнятных заявлений, невразумительных требований, необъяснимых противоречий, жалкого уродства, несдерживаемой жестокости и циничной несправедливости — созерцание агрессивного злобного существа, встречаемого слезливым, сентиментальным одобрением, — разрушает мораль и нравственность всех, за исключением наиболее выдающихся представителей человечества.

Процесс разрушения начинается с запутывания и продолжается разочарованием, отчаянием, злобой и страхом. Внутри себя человек прячется в тумане субъективности, а внешне перестает доверять людям, а затем постепенно перестает стремиться к ценностям, впадает в слепую ярость по отношению ко всему и всем, так что его поведение начинает напоминать поведение настоящих ненавистников, которые и стоят за всеми этими процессами.

Эти манипуляторы — умные люди, занятые в сфере гуманитарных наук. Большинство людей, управляемые только здравым смыслом и наивными, неопределенными чувствами, слепо стремятся к разумному руководству. Они не понимают того, что их интеллектуальные руководители уже давно потеряли разум и заменили его чувствами, которые их жертвы не способны понять и которым не способны поверить. Самый явный пример психологической пропасти, лежащей между народом и интеллектуальными лидерами — сравнение их реакции на полет «Аполлона-11».

Сами интеллектуалы являются отчасти жертвами, а отчасти — убийцами. Кто же в таком случае настоящие убийцы? Крохотное меньшинство, которое монополизировало сферу философии и с помощью Иммануила Канта посвятило ее пропаганде ненависти к добру за добро.

Но этот род ненависти — очень древнее чувство. Современная философия — это не причина этой ненависти, а всего лишь производитель боеприпасов и рационализаций для нее. Тогда в чем же причина? Ответ лежит в природе человеческого сознания.

Человек не может взаимодействовать с реальностью исключительно на перцептивном уровне; его выживание требует концептуализации, но концептуальное мышление требует воли. Человек может по собственному выбору мыслить концептуально или не мыслить. Большинство людей совершают переход от предварительной детской стадии концептуальности до полноценного концептуального мышления взрослого с разной степенью успеха и в результате останавливаются на том или ином уровне сочетания этих двух методов. Ненавистник добра — человек, который вообще не совершил этого перехода. Это случай остановки в психоэпистемологическом развитии.

Мыслительные функции ненавистника остаются на детском уровне. Для него нет ничего полностью реального, кроме настоящего момента, того, что дано в сиюминутных ощущениях, без прошлого и будущего. Он научился говорить, но так и не научился процессу концептуализации. Для него концепции — не более чем определенный тип кодовых сигналов, которыми другие люди пользуются по непонятным причинам, а для него самого эти сигналы не имеют значения. Он относится к идеям так же, как к образам, и их значение для него меняется при любой смене обстоятельств. То, чему он научился, или то, что случайно задержалось у него в памяти, его мозгом воспринимается как факт конкретного восприятия, а откуда и каким образом это знание получено, он не помнит. Его мозг подобен куче необработанного материала, который возникает и пропадает по воле случая.

В этом состоит самая принципиальная разница между его мышлением и мышлением ребенка: нормальный ребенок активно ищет знание. Ненавистник остается на месте; он не стремится к знаниям, он «открывает себя» для «опыта», надеясь, что в результате что-нибудь окажется у него в голове. Мыслительные действия, то есть мыслительные усилия — любого рода обработка, определение, организация, интеграция, критическая оценка или контроль содержания его разума, — для него являются чужой страной, попадания в которую он всю свою искалеченную жизнь пытается избежать. Его мышление настолько застойно, насколько возможно в жизни человеческого существа, не переступившего грань, отделяющую пассивность от психоза.

Ум, который пытается избежать усилий и действовать автоматически, полностью отдается на милость эмоций. С психоэпистемологической точки зрения (невзирая на все доводы сознания об обратном) ненавистник воспринимает свои эмоции как неизбежные и непреодолимые, как силу, которую нельзя подвергать сомнению и которой нельзя не подчиниться. Но источник происхождения эмоций — автоматизированные ценностные суждения, имеющие абстрактное, метафизическое происхождение. У ненавистника отсутствуют постоянные ценностные суждения, а есть лишь случайные сиюминутные побуждения. Однако его эмоции — это не великие страсти, в пользу которых он жертвует своим интеллектом, не всевластные демоны, а всего лишь чумазые маленькие чертенята, скачущие, поверхностные и немыслимо банальные.

Им управляют не мечты, а капризы.

Как человеческое существо может опуститься до такого уровня? Для этого существуют различные психологические причины, но общий план примерно таков: процесс превращения себя в шута запускается в детстве, если ребенок слишком много врет, но ему это сходит с рук. В ранние, критические для развития годы, когда ребенок должен обучиться мыслительным процессам, необходимым для знакомства с огромной неизвестной реальностью, он обучается абсолютно противоположному. Он учится не наблюдать, а выдумывать, он учится тому, что все можно получить обманом, мольбами и угрозами (истериками), то есть манипулируя взрослыми. Отсюда он заключает, что реальность — враг ему, раз он должен фальсифицировать ее — лгать — ради того, чтобы получить желаемое. Реальность не подчиняется ему, она разочаровывает его, она непостижима для его чувств и не отвечает на его действия так, как это делают взрослые; однако ему кажется, что этого врага не стоит принимать в расчет, поскольку у него есть способ справиться с ним, не применяя иных средств, кроме своего воображения, — ведь оно заставляет загадочно всесильных взрослых делать за него то, что он не может сделать сам: каким-то образом одурачивать реальность и удовлетворять его капризы.

Постепенно эти подсознательно сделанные выводы автоматизируются в его мышлении в форме привычного двойственного чувства: подленького ощущения успеха, с одной стороны, и ощущения собственной ущербности — с другой. Он пытается бороться с последним, внушая себе, что он велик, так как может обдурить кого угодно, и в поисках утешения продолжает расширять практику обмана. Без слов, как внутреннюю установку, он принимает на веру, что ему для выживания необходимо манипулировать людьми. На определенной стадии развития он приобретает единственную подлинную и постоянную эмоцию, которую ему суждено испытать: страх.

Ребенок растет, и страх растет вместе с ним. Он постепенно осознает собственное бессилие перед лицом реальности, такой же непостижимой для него, как и в детстве, но уже темной, злобной и требовательной. Реальность ставит перед ним задачи, с которыми он не в состоянии справиться (а ведь другие почему-то в состоянии). Он способен уловить сиюминутную данность, но этого недостаточно: он не способен встроить ее в какую-либо систему. Он оказывается в ловушке между двумя зияющими черными дырами: между вчера и завтра. Он никак не может знать, какие опасности могут наброситься на него сзади или ждать его впереди (он ощущает лишь, что действительно заслужил их). Он чувствует, что с ним, с его разумом, что-то не так, что в нем есть какой-то страшный дефект, который нужно любой ценой скрыть ото всех, а в первую очередь от себя. Его разрывает изнутри конфликт двух противоборствующих стремлений, которые он боится определить: стремления отсталого ребенка к тому, чтобы его вели, защищали, руководили им, и стремления манипулятора искать утешение в постоянном утверждении власти над окружающими.

На этом этапе для такого человека существуют два возможных пути. Большинство ищет покоя в безопасном застое и пропадает в мрачной безвестности, становясь растрепанными домохозяйками и туповатыми клерками, которые добавляют страданий всем, с кем общаются, проклинают жизнь и человечество и захлебываются от восторга, когда узнают о чьих-то неудачах или горе.

Но те, кто более амбициозен и тщеславен, выбирают иной путь. Надев непроницаемую маску наглеца, которому все нипочем, такой человек продолжает развивать в себе детское презрение к концептуализации. Для него язык — не более чем некий искусственный сигнальный код, которым он может пользоваться, не вступая в конфликт с реальностью. При помощи языка он всегда контролировал окружающих и теперь продолжает пытаться делать то же самое. Такова в общих чертах картина рождения интеллектуала, который считает идеи инструментами обмана.

Психиатрам известен феномен, получивший название «гениального сумасшедшего»: так называют человека с интеллектом дебила, который по каким-то еще не раскрытым причинам способен выполнять в уме сложнейшие арифметические действия. Ненавистник добра становится чем-то подобным: «идиотомфилософом», человеком, который неспособен постичь связь идей с реальностью, но в то же время посвящает свою жизнь производству, продвижению и использованию идей для поддержания самооценки.

Идеи таких философов (и их последователей) исключительно далеки от реальности, похожи на игральные карты, сделанные из тумана и растворяющиеся в воздухе от дуновения хотя бы единственного факта. При всей своей путаной сложности все эти идеи имеют единственную, неизменную цель: вырыть пропасть между человеческим мышлением и реальностью, тем самым обесценив значение реальности в делах человеческих; и единственный метод: игра на человеческих слабостях, сомнениях и страхах, та самая, которой будущие ненавистники овладевают еще в детстве.

В качестве примера этого вида людей я приведу Иммануила Канта: настолько последовательно античеловеческая система взглядов, как у него, не может быть результатом невинного заблуждения.

Если вам неясен парадокс, который представляют собой такие мыслители — люди, с детства стремящиеся найти способ избегать мыслительных усилий, а затем посвящающие всю жизнь мучительным мыслительным извращениям, — вспомните подобный же парадокс из материальной сферы. Это случай человека, который считает, что «работают только неудачники», и ищет кратчайший путь к обогащению, становясь грабителем банков; а затем его жизнь превращается в череду тюремных сроков, разделенных краткими периодами свободы, которые он проводит в изнуряющей работе по изобретению и осуществлению планов очередного ограбления.

Объяснение кроется в том факте, что мыслительный контекст, требующийся для зарабатывания денег и для ограбления, различен и, соответственно, различны происходящие при этом умственные процессы. Зарабатывание денег трудом требует личной ответственности за взаимодействие с реальностью; ограбление требует лишь обмана нескольких охранников или полицейских. Формулировка философских идей требует огромной личной ответственности, связанной с наблюдением, вынесением суждений и интегрированием фактов реальности; фальсификация идей не требует ничего, кроме обмана безразличных, напуганных или невежественных людей. И грабитель банков, и «идиотфилософ» — психологические паразиты. Основная причина такого паразитизма — интеллектуальное развитие, ограниченное стремлением обладать незаработанным. А основная мотивация — невыносимый ужас перед реальностью и желание убежать от него.

Человеческая потребность в самооценке — худший враг ненавистника. Самооценка означает опору на свою силу мысли. Ее никак нельзя заменить силой обмана. Уверенность в себе ученого и уверенность в себе мошенника — вещи, которые не могут переходить одна в другую. Успех человека, который имеет дело с реальностью, подкрепляет и повышает его уверенность в собственных силах. Успех мошенника увеличивает только его же панику.

Интеллектуальный мошенник обладает только одним способом защиты от этой паники: сиюминутным облегчением, которое он находит в том, чтобы заходить все дальше и дальше по пути обмана. Его навязчивой идеей становится сохранение иллюзии собственного превосходства. И в чем же? Он сам этого не знает. Он не может мыслить концептуально. Он судит о людях, событиях и действиях «инстинктивно», то есть не по тому, чем они являются на самом деле, а по тому, что они его заставляют чувствовать. Обманывая людей, он ощущает свое превосходство, а почему, он давным-давно забыл (да и до конца не знал никогда).

В нем развивается особый «инстинкт»: он «чует» наличие в людях слабости, притворства, неуверенности, колебаний и страха (не перед ним, а перед общим врагом — реальностью). Рядом с такими людьми он чувствует себя «большой шишкой» и имеет у них успех. Но когда он сталкивается с успешными и уверенными людьми, то оказывается полностью разбит и чувствует только всепоглощающий ужас. Этот ужас и помогает ему распознать в человеке подлинную уверенность в себе.

Человек, обладающий такой уверенностью, полагается на суждения собственного рассудка. Он не поддается всему и всем подряд; он может ошибиться или быть одурачен в каких-то случаях, но он полностью уверен в абсолюте реальности, то есть в поиске правды. Перед ним манипулятор ощущает себя бессильным; этот ужас не относится к конкретному человеку, это метафизическое чувство: ему кажется, что его лишают средств к существованию.

У настоящей уверенности в себе может быть только один источник: разум. Отсюда и возникает страстная ненависть интеллектуального мошенника к разуму и ко всем его проявлениям и последствиям — уму, уверенности, целеустремленности, успеху, достижениям, добродетели, счастью, гордости. Все эти явления — родом из той вселенной, в которой он не может существовать. Подобно созданию из океанских глубин, он чувствует свежий воздух, которым не может дышать.

Таково краткое описание причин и закономерностей развития, порождающего в итоге ненависть к добру за добро.

На этой конечной стадии ненавистник, руководимый одними лишь чувствами, не может сказать, что заставляет его действовать, он сознает лишь свою ненависть и всепоглощающую жажду разрушения. Он понятия не имеет о том, за какие давным-давно позабытые капризы он сейчас расплачивается и к какой цели стремится; у него больше нет целей, желаний и капризов, его поиски наслаждений увенчались провалом; его ненависть бесцельна и бескорыстна, он знает лишь, что должен разрушать — разрушать все яркое, улыбающееся, чистое — для того, чтобы сохранить во вселенной хотя бы возможность того, что какая-то потенциальная прихоть будет успешно удовлетворена, хотя сейчас он не видит на горизонте ничего, что можно было бы преследовать.

Чтобы объяснить природу своего чувства, он притягивает случайные логические обоснования, что привык делать всегда. «Этот человек, — орет он, — надменный эгоист!.. Он отрицает богов! Он упрямый, он не идет на компромиссы, он никого не слушает!.. Он противится народной воле! Он ставит под угрозу общественное благо! Он — враг ближним своим, которых он грабит, разоряет и эксплуатирует! Он холоден, у него нет чувств, он не способен любить!.. Он аморален: он не прощает! Он изобрел мораль, чтобы мы чувствовали себя виноватыми! Он — причина всех страданий на земле! Мы бедны, потому что он богат… мы слабы, потому что он силен… мы страдаем, потому что он счастлив… Мы ничего не можем с этим поделать, ничего! Нас не в чем обвинить, все люди равны! Да кто он вообще такой?!» Лихорадочная горячность помогает не замечать ответа: он человек.

Именно из-за стремления уклониться от этого ответа многие ненавистники сегодня выбирают интеллектуальные специальности, подобно тому как на протяжении всех эпох их притягивала философия или ее более примитивный предшественник — религия. В любую эпоху существовали люди с ограниченным мышлением, которые, смертельно боясь реальности, искали психологической защиты, пытаясь одурачить окружающих.

Человеку требуется много лет (а человечеству — многие и многие столетия), чтобы понять: для жизни ему необходим разумный взгляд на реальность, на который он, сознательно или бессознательно, будет опираться. Но из всех задач, стоящих перед человеком, формулировка такого взгляда — самая трудная. Пока остальные были заняты борьбой за выживание, ненавистники занимались тем, что лишали их необходимых для этого средств — в первобытных джунглях, Древней Греции и Соединенных Штатах Америки.

Сегодня, когда лучшие американские умы уходят в естественно-научные профессии, где реальность сложнее (хотя можно) сфальсифицировать, сфера философии, опустевшая, как ничейная земля, все гуще зарастает кантианскими сорняками и заселяется нелегальными поселенцами. Если сорняки не выпалывать, они растут быстрее, чем культурные растения, и, отбирая у них питание, вытесняют их с огородов и полей, а затем прорастают сквозь трещины в бетоне, разрушая фундаменты неприступных небоскребов, — именно это мы наблюдаем сегодня.

Ненавистники уже совершенно открыто контролируют нашу культуру. Они отбросили старый камуфляж вроде Господа Бога, народа, будущего и даже любви. Они проповедуют чистую ненависть к добру — к человеку, разуму, ценностям, существованию — в школьных классах, гостиных, театрах и на площадях; через книги и картины; на суше, на море, в воздухе и через канализацию.

Их главный оплот — сфера образования, которая находится под их полным контролем. «Прогрессивные» учебные заведения выпускают полноценных ненавистников добра. Толпы, покидающие их стены, бродят по земле, проповедуют закон «Сейчас», тем самым признаваясь в ограниченности своего мышления, которое не может заглянуть в будущее, не может хранить верность теориям, целям и ценностям, не может ничего — может только ненавидеть и разрушать. Западная цивилизация подвергается нашествию психоэпистемологических варваров. Они воют и потрясают знаменами «Освобождения». Согласно их философским лидерам, то, чего они требуют, — это освобождение от реальности. Все предельно просто и ясно.

Чем это грозит нормальным людям? В момент, когда они более всего нуждаются в философском руководстве, их оставляют вообще без него. Когда они пытаются найти смысл в том, что видят вокруг, они сталкиваются с таким количеством иррационального, с таким хаосом необъяснимого, что начинают верить в то, что реальность — действительно кошмар, созданный воображением ненавистников. Некоторые сдаются, некоторые присоединяются к толпам варваров, некоторые винят себя в своем непонимании, некоторые продолжают день за днем бороться, не думая о прошлом или будущем. Невозможно бороться, не понимая и постоянно слыша кругом голоса трусливых подпевал, которые упорно стараются обелить природу врага.

Пока люди считают, что имеют дело с «ошибающимися идеалистами», или «молодыми бунтарями», или «новой моралью», с переходным периодом в изменчивом мире, с неизбежным историческим процессом или даже с немыслимо сильным чудовищем, это заблуждение подрывает их волю к сопротивлению, и интеллектуальная самозащита оказывается невозможна. Категорически необходимо понять, что сейчас не время выжидать, идти на компромиссы и обманывать себя. Необходимо полностью осознать природу врага и его менталитет.

За опустошением мира стоит никакой не великан, а всего лишь жалкое создание со сморщенным от обиды личиком ребенка, который намеревается разгромить всю кухню, потому что ему не удается украсть печенье и съесть его.

Каким же оружием нужно сражаться с таким врагом? Когда-то именно я сказала, что это оружие — любовь, любовь в подлинном смысле этого слова — к добру за добро. Если вы будете держаться за ценность, которую любите, — за ваш разум, вашу работу, вашу жену, мужа или ребенка, — и помнить, что именно это хочет отобрать у вас враг, искра бунта внутри вас вырастет в нравственный огонь, отвагу и стойкость, необходимые для этой битвы. А каким же топливом поддерживать этот огонь? Любовью к человеку в его лучшем проявлении.

Июль–август 1971 г.