Следователь прокуратуры вспоминает...

«Интересно у меня с этой бандой получилось, — словно судьба меня на нее выводила и выводила. И главное — я был первым, кто начал расследование совершенных ею преступлений. И последним, по сути дела, кто этим зани­мался. А в промежутке столько крови, столько крови...».

Коржев Михаил Николаевич, следователь. В органах прокуратуры не первый год... Так уж случилось, что с само­го начала специализировался на раскрытии изнасилова­ний и убийств.

По «делу братьев Ахтаевых» начал работать в 1989 году.

«Я тогда служил следователем районной прокуратуры в Кирове. Поскольку районные следователи дежурят раз в неделю, то в день дежурства выезжают на все убийства. Порядок такой. Но вот ведь случилось, что не на одно даже, на несколько убийств, совершенных в нашем регио­не, из тех, что сегодня проходят по «делу Ахтаевых», выез­жал именно я...».

Бывают же такие совпадения.

«Можно пошутить, что в этом был их самый главный стратегический просчет. Убивали бы где-нибудь в другой области, может, и сошло бы с рук. А тут один и тот же сле­дователь попался. Дело, конечно, не во мне. Любой про­фессионал, попади в его руки разные ниточки одного дела, непременно раскрутит весь клубок.

Так что, конечно, судьба, что мне довелось раскручи­вать всю цепочку совершенных ими убийств потом, по­зднее, уже в качестве фактического руководителя группы, и довести дело до суда. А можно и сказать — закономер­ность.

Однако тогда, в тот день, когда вызвали меня как де­журного следователя прокуратуры «на труп», было не до смеха...

И не то, чтобы мертвое тело было в новинку. Всякое за время работы на следствии повидал... Просто, как бы это объяснить...

Представьте себе: хороший, чистый, русский провин­циальный город. И везде — хорошие люди, и в обкоме-гор- коме, и в милиции-прокуратуре. Взяток не берут, с насе­лением по-человечески. Продавцы в магазинах если и воруют, то в меру. Патриархальные нравы. Учителя, ху­дожники, музыканты местные — такие, знаете ли, русские провинциальные интеллигенты-бессребреники... И кон­церты шефские, и выставки со свободным входом. Учителя вечера русской поэзии проводят. Библиотекари каждого читателя в лицо знают, и не только, что он уже прочитал, но и то, что прочитать должен.

И погода такая спокойная у нас... Зима — так зима. Сне­жок падает, легкий морозец. А и летом тоже без особой жары.

Вы понимаете, о чем я? У нас все в меру... гармонично как-то.

Ну, живые люди, всякое бывает.

И убийства бывали. Но все больше на бытовой почве, по пьянке. Значительно реже — из хулиганских побуждений, в драке. Но уж убили — так убили. Как говорится, ногами лежачего не бьют. А тут... Страшно вспомнить, во что убий­цы тот первый из увиденных мной после «работы» банды Ахтаевых труп превратили...

Для нашего хорошего, русского провинциального (с гордостью, не с уничижением слово это произношу) горо­да убийство с особой жестокостью — событие громкое. Сенсация.

Кто?

Ну, прокуратура, милиция перебирает версии, прикла­дывает к схеме убийства биографии бывших наших нару­шителей, рецидивистов, отсидевших свое и вернувшихся на родину озлобленными и школу криминальную прошед­шими...

Действовала банда. Скорее всего — банда. А у нас ни­чего на такое стойкое криминальное сообщество в 1989 году не просматривалось.

Я тогда на место происшествия выехал как дежурный прокурор. Расследовали уже другие люди. Но память у меня всегда хорошая была. И вот запомнились все обстоя­тельства дела, подробности места происшествия, характер ранений, более того, даже планы следствия. Успел позна­комиться со следственными версиями, предположениями сыскарей милицейских по поиску преступников. И при хо­рошей памяти, даже спустя порядочное время, удержал в голове разные мелкие подробности, замеченные при ос­мотре мест происшествия... Маленькие камешки, кото­рые, если доведется это дело расследовать, и будут месяц за месяцем складываться в одну большую, осмысленную мо­заику, помогая искать единственно верное решение.

Ну, было страшное убийство... Идет по нему след­ствие... Меня вроде как это и не касается. У меня другие поручения.

А банда тем временем гуляет по России, оставляя после себя кровавые следы, да вот сыскари никак след не возьмут. Одни версии и догадки. А главное, каждое убий­ство, совершенное в разных городах и пригородах, рас­сматривается, анализируется, расследуется отдельно от Других.

И преступников разные следователи и сыскари ищут разные. Чтобы понять главное, что привело бы к успеху в расследовании этого дела, нужен был качественный сдвиг.

И вот летом 1990 года перешел я на работу в аппарат Кировской областной прокуратуры. И первое дело, кото­рое мне дали расследовать уже в новом качестве, на облас­тном, так сказать, уровне, было дело о нераскрытом убий­стве с особой жестокостью.

Собственно, мне его тогда даже не поручили официаль­но вести, а дали, как говорится, на подмену. Знаете, как актера в театре вводят в уже готовый спектакль: и слова плохо знаешь, и режиссерские гениальные замечания на протяжении всего репетиционного цикла слушал не ты, а другой, и с партнерами никакой поначалу системы контак­тов. Нуда, я заядлый театрал и книгочей: мы с женой, пока детишки не пошли, ни одной премьеры в театре русской драмы не пропускали. Да ничего, дети имеют тенденцию быстро расти. Подрастут, уже все вместе будем ходить на премьеры.

Так о чем я? О вхождении в дело. Если ты его совсем не знал, — и времени много надо, и усилий.

Товарищ, который уже полгода вел это дело от област­ной прокуратуры, уходил в отпуск, чтоб дело не застаива­лось, его мне и подбросили. Молодой, пусть покопается. Может, что и раскопает. И главное — никто, естественно, не знал, не помнил, что я именно тот дежурный следова­тель райпрокуратуры, который в свое дежурство полгода назад на это самое убийство с особой жестокостью вы­езжал.

Надо сказать, в облпрокуратуре безнадежным это дело не считалось. Но и следственные версии пока что никуда конкретно не привели, ни на кого не вывели.

А у меня, между прочим, даром, что молодой, уже к тому времени в производстве было восемь дел, разных по труд­ности и вероятности довести их до суда. Но ведь — во­семь... Только представьте: восемь раз в день подумай-ка о разных преступлениях, ум за разум зайдет.

А с другой стороны, когда обо всех восьми думаешь, не­вольно какие-то сопоставления имеют место.

Так ведь?

А, думаю, чем черт не шутит — всех рецидивистов мне не охватить, а уж тех, кто по моим восьми делам проходит, даже если и вовсе далеко его преступление лежит от этого убийства, я поспрашаю... Вдруг кто и расколется? Расчет, конечно, романтический. Но другого на тот момент я ни­чего не придумал. Все обстоятельства помнил, а с чего на­чать, не знал...

И надо сказать, что среди восьми дел было у меня дело об изнасиловании некоей гражданки Гусевой ее другом, и, судя по всему, давним ее сожителем. Дело, по внешнему рисунку, тухлое. Доказать можно, но очень трудно. Если свидетелей факта насилия нет, то, как говорят юристы, «слово против слова». Он говорит — по обоюдному согла­сию, она — имело место насилие. Может, она мстит, мо­жет, он врет.

Ну, дай, думаю, поговорю с подследственными по ду­шам, и, как учили на криминалистическом семинаре, сде­лаю вид, что следствие располагает сведениями о более серьезных преступлениях, совершенных этим гражда­нином.

А надо сказать, что парень этот, работавший официаль­но истопником в местной психбольнице, уже имел судимо­сти. С одной стороны, это плохо — рецидивисты упрямо на следствии «не колются», даже когда следствие припирает их доказательствами к стенке. С другой стороны, «покупа­ются» даже чаще, чем новички. Опять же знают, что и поторговаться можно попробовать. Ты следователю «сли­ваешь» информацию по интересующему его делу, а он мо­жет представить тебя суду в более приличном виде, а если разговор в самом начале, то и оформить явку с по­винной.

Фамилия этого страстного молодого человека была Дробов.

Сергей Дробов... Личность, надо сказать, малопривле­кательная. Ну, готовлюсь я к первому допросу этого Дро­бова, в котором намереваюсь расставить ему сети. Попа­дет — значит, судьба ему такая. Не попадет — значит или невиновен, или дальше искать надо.

Да, вот насчет «дальше искать». Разрозненных сведений о некоей банде, совершающей убийства с особой жестоко­стью, в прокуратуре было накоплено немало. Просто ка­мешки в мозаику пока не легли.

Опера уже выходили на ее след, следователи прокурату­ры уже обсуждали резко сократившееся число версий. И рано или поздно, конечно, на них вышли бы. Но тут ведь так: «поздно» это значит еще гора трупов. А чтоб «рань­ше» — надо еще голову поломать...

Не буду тут приводить наш с Сергеем Дробовым дол­гий и утомительный диалог, в котором для него было расставлено множество ловушек. В некоторые из них он попал. От чего-то из болезненного самолюбия не смог от­казаться, что-то вынужден был признать, руководствуясь принятыми у воров-рецидивистов правилами, но факт — попал...

Попал, как говорится, на «момент истины».

А дальше уж было технической задачей раскрутить его до конца. Надо сказать, человек он мрачный, нелюдимый, я бы даже сказал, закомплексованный. С такими преступ­никами вести диалог-бой и трудно, и легко.

Знаете, в борьбе есть прием, когда вы в момент атаки противника используете при контрприеме активность дви­жения и вес противника. Ну, чтоб понятнее, условно гово­ря, на вас идет здоровый амбал, замахнулся, движется на вас в расчете, что будет противодействие, оборона, а вы, применив контрприем, не просто резко уходите в сторону, а еще и помогаете противнику как бы продолжить движе­ние. Ясна моя мысль? В этом случае вес и агрессивность вашего противника ему не на пользу, а во вред. Чем тяже­лее и энергичнее он в бою, тем скорее он промажет и упа­дет, взятый «на прием».

Дробов был насторожен, агрессивен, опытен. И, как это ни парадоксально, на этом и погорел.

Я сознательно на общие рассуждения разговор перево­жу. Потому что, если я все свои следовательские «покупки» здесь вам расскажу, мне при расследовании очередного дела нечего будет противнику противопоставить. Он уж про рассказанную мной историю знать будет.

Так что не обессудьте, я сразу к концу этой микроисто­рии: раскололся Дробов. И неожиданно дал следствию по­казания, которые и помогли оперативникам выйти на след банды. Конечно, и так бы вышли, но благодаря пока­заниям Дробова сделали это значительно раньше.

Дробов выложил имена членов банды, назвал ряд совер­шенных ими преступлений, ранее не попавших в поле зре­ния следствия.

Конечно, не сразу сдался Серега Дробов.

И вот, честно говоря, мне до сих пор не совсем ясно, — случайно попался Дробов на изнасиловании или нарочно решил «подсесть» по более легкой статье, скрыться в каме­ре и затем в зоне от «расстрельной» статьи за убийство... Учитывая характер подследственного, его хитрость и оз­лобленность, и факт наличия ранее «любовной» связи с гражданкой, заявившей, что он ее изнасиловал, налицо, как говорится, сговор в криминальных целях, то есть в целях сокрытия преступления более тяжкого за менее тяжким.

Арест Дробов воспринял очень спокойно, на допросе держался уверенно. Для приличия поначалу отказывался, а на очной ставке с Натальей якобы раскололся и дал при­знательные показания.

Ну, что? Закрывай дело, пиши обвинительное заключе­ние и передавай его в суд. Но Дробов все-таки попался...».

— Так, Дробов? Готов, как говорится, понести суровое наказание?

— А что ж, гражданин следователь, коли приперли к стенке, то как бы не хотелось идти на нары, а придется.

— На нары тоже загреметь можно по-разному.

— Не понял?

— Можно на один срок, можно на другой, а можно и на «вышку» пойти.

— Нет такого закона, чтоб за изнасилование — вышку. Тем более что вопрос тут тонкий. Это было даже не изнаси­лование, а преодоление легкого сопротивления. На грани добровольной сдачи.

— Я имею в виду не Наталью, которая свою роль сыгра­ла. Давайте восстановим обстоятельства той страшной ночи в подробностях, в мелочах.

— Ну, значит, пришел я к ней вечером, часов в одиннад­цать, принес «пузырь» «Кагора» и конфет россыпью, вы­пили по стакану...

— И тут вы, Дробов, накинули жертве на шею свою удавку...

— Вы про что, гражданин следователь? Какая удавка? Я накинул ей на шею шаль, что на рынке купил. По­дарок.

—А что бы мог рассказать человек, которому вы не шаль на шею, а удавку набросили?.. Если бы он смог загово­рить? А?

— Да нет... Не может того быть... Не сможет он заго­ворить.

—А почему?

— Так... Это... Умер он.

-Кто?

— Так человек этот...

— Которому вы удавку на шею набросили и задушили?

— Нет, не душил я. Это они ножами, заточками, касте­тами... Потом он...

-Кто?

— Ну, Роман, облил бензином и поджег... Я сам видел, как он горел... Как бежал к лесу, весь полыхая пламенем... Нет, не мог он выжить...

—А если мог? Если он сейчас уже поправляется? И ско­ро я смогу провести очную ставку? И он покажет, что именно вы душили его удавкой?

— Нет... Нет, не было этого. Изнасиловал — да, при­знаю. Чего вам еще надо? Признал человек свою вину. Так вот он я — сажайте меня!

— Посадим, но ненадолго: сколько там придется сидеть до суда. И потом — после суда, пока к вам не применят высшую меру наказания. Я, конечно, не судья. Но думаю, что прокурор потребует вам и Роману смертной каз­ни. Если...

— Если? Если что?

— Если вы в ходе расследования этого и других совер­шенных вами и вашими подельниками преступлений не начнете сотрудничать со следствием. Поймите, Дро­бов, вы крепко вляпались. Это вам не драки, не кражи и даже не изнасилования. Это совершение ряда убийств в корыстных целях, целях завладения чужим имуществом, в составе группы, с особой жестокостью. Это — смерть, Дробов.

— Так я не отказываюсь, это, от сотрудничества... Так, гражданин следователь... Я ж просто подчинялся... Это Ро­ман приказывал... Они с Венькой, младшим братом, и уби­вали... А я что. Накинул, это, удавку...

— Вот и на вас накинут удавку и... Вы помните, что было с вашими жертвами, когда на их шеи накидыва­ли удавки? Они хрипели, кричали, просили о помощи? Или не получалось крика, не могли вырваться из поси­невших губ слова, и они просто умирали, быстро и мучи­тельно?

— Да нет, не так. Нет! Не получалось у меня быстро.

— Вы, вроде, не слабый человек, качаетесь?

— Качаюсь. А сноровки не хватает. Так что накиды­вал — да, мучения, как вы говорите, жертвам причинял, — да. Но это другая статья, я не юрист, но я знаю! Не убийство это. Умирали те, наши жертвы, от ударов ножом и заточ­кой... Это Рома и Веня убивали. А я только душил...

— Только душил... Ну, если вы только душили, и смерт­ной казни вам бояться не надо... кстати, смертная казнь че­рез повешение у нас в стране не применяется. А жаль... Но расстрел тоже вещь неприятная. И главное, сделаете сей­час ошибку, не будете до конца искренни, исправить по­том что-то будет уже невозможно. С того света не возвра­щаются, так что давайте, давайте, рассказывайте. И не спе­шите, подробности меня интересуют, подробности. Да не того, как вы по предварительному сговору якобы изнаси­ловали Наталью, а подробности: как убивали в сосновом лесу владельца автомашины ВАЗ и его товарища...

— Так, значит...

— Ничего не значит. Убивали, да одного не убили. Он вас узнает, можете не сомневаться.

—Да я готов, готов. Гражданин следователь. Я — чисто­сердечно! Это они...

«Словом, дал Дробов исчерпывающие показания по со­бытию преступления. Припертый собранными мной к тому времени доказательствами изложил все, что знал, очень близко к действительности. Очень близко пото­му, что когда он вынужден был ввести в свой рассказ брать­ев Ахтаевых, на них и стал валить основную вину в убийстве».

А вина-то делилась на всех...