Глава шестая. Одиннадцать тысяч фунтов.

1.

Маясь от безделья, я даже дал в нете объявление примерно следующего содержания: «Молодой человек ищет работу по профилю: рекламный дизайн, переводы (с польского, русского, английского), репетиторство (только с девочками), государственная разведка, частный сыск, контроль супружеской верности».

Кто в молодости не мечтал о красивом ограблении банка? Но когда оказываешься перед фактом отсутствия денег даже на проезд, эти мечты начинают только смеяться над твоей беспомощностью. Я даже начал посещать банки и изучать их устройство. На одном из сайтов я откопал видеоколлекцию удачных ограблений. И вот наконец я разработал план.

Вместо банка я выбрал захолустное почтовое отделение, где был пункт обмена валют и касса для выплаты лотерейных выигрышей. Обвязав себя муляжами взрывчатки, я продернул через рукав два провода, зажал их в кулаке и отправился на дело.

— Всем ни с места, это ограбление, — сказал я, да так тихо, что только три последних посетителя в очереди обернулись на меня, и одна старушка в больших очках, вздрогнув, по-заячьи подняла к груди руки.

— Я пошутил, — сконфуженно пискнул я и, улыбаясь, помахал проводками в знак примирения.

Те трое молча окинули меня взглядом сверху вниз, отвернулись и спокойно продолжили стоять в очереди. Им хоть бы хны, а я едва в штаны не наложил. Так и стоял в очереди, пришибленный, пока меня кассирша не спросила, что мне угодно. Я сказал, что ничего, и затрусил к выходу.

Через неделю мне удалось найти работу, заключавшуюся в распространении на ночной улице купонов со скидкой на выпивку в ночном клубе. Работа мне пришлась по душе. Раздавать бумажки надо было с девяти вечера до часу ночи, а платили по шесть с половиной стерлингов в час. И того двадцать шесть фунтов за какую-то половину рабочего дня, плюс немереное количество купонов на выпивку. Учитывая, что я продолжал жить в гостях у мистера Тутая, денег мне было почти достаточно. К тому же я был свободен весь день и мог спокойно продолжать поиски достойной работы. В это время у меня появились мысли о продолжении образования, но я отложил их на менее дикий период своей молодости.

Как-то раз по случаю моего дня рождения ко мне приперлись Ник с Мэри и Мадлен, и мы устроили небольшую спонтанную вечеринку у нас на кухне. Сам мистер Стэнли то строил из себя весельчака, млел и таял в присутствии француженки, то становился деревянным, бледнел и почти не разговаривал.

Когда все уже изрядно охмелели, мы с Ником поехали на тутаймобиле в деревенский магазинчик прикупить сыра, сосисок и выпивки. Когда мы вернулись, в прихожую нам навстречу вплыла Мадлен.

— Что это за история с цветочком? — весело спросила она, грозя мне пальцем. — Ты мне ничего не передавал от мистера Тутая. Он такой душенька.

Я цыкнул и приставил палец к губам:

— Ты должна ему сказать, что ты просто забыла и что я передавал тебе от него цветочек.

— Ничего ты мне не передавал! — на весь дом возразила Мадлен и повисла у меня на шее.

— Ты не понимаешь, — сказал я, отлепляя девицу от себя. — Для старика это очень важно.

— Ах ты мерзавец, — хихикая, упиралась она как дурочка. — Разве тебя не учили, что врать нехорошо.

Я отпихнул ее, и она повалилась на вешалку и вместе с ней загремела на пол.

— Э! Ты что, совсем страх потерял! — набросились на меня Ник и Мэри.

Похоже, я действительно хорошо накачался.

— Мне кажется, всем уже пора, — сказал я и стал вызывать такси.

Потом я прошел по зыбкому коридору на кухню и заглянул в комнату. Хозяина нигде не было. Гости еще шумели в прихожей, а дом уже погрузился в какое-то нездоровое молчание. Я подошел к двери его кабинета, постучал и подергал за ручку. Дверь была заперта.

— Мистер Стэнли! — громко сказал я, прислонившись к двери. — Откройте, мне надо с вами поговорить. Мистер Стэнли. Вы что, обиделись? — тарабанил я костяшками по двери. — Не обижайтесь, я… Просто вы должны мне открыть…

Внезапно дверь приотворилась, и я встретил серьезный учительский взгляд поверх сползших на нос очков. Взгляд поверх очков как у швейцара, открывшего незваному гостю. Он был в обычной своей малиновой шерстяной жилетке и клетчатой рубашке.

— Что вам угодно? — спросил он сухим голосом. Точно как швейцар.

— Мне угодно кое-что объяснить вам насчет Мадлен, — сказал я, слегка задыхаясь от растерянности.

— Я думаю, что все разговоры нам лучше оставить до завтра, — сказал он спокойно и медленно, как бы давая мне возможность возразить, затворил перед моим носом дверь. Но возразить мне было нечего. Я прекрасно знал, что ничего не смогу ему объяснить ни сейчас, ни завтра. Надо было бы попросить прощения, но я не умею всерьез просить прощения у друзей. Тяжело вздохнув, я уныло побрел на кухню мыть посуду и разгребать балаган. Утром, еще до того как я вышел из комнаты, он сел в машину и поехал на лекции. В постели я услышал мотор и как прошуршали по гальке шины, успел подскочить к окну, но увидел только почти рассеявшийся дым от выхлопных газов. Так что я остался дома совершенно один.

Жаль, что так получилось. Но честное слово, Мадлен того не стоит. Может быть, конечно, я тоже этого не стою. Или чего-то недопонимаю…

И тут совершенно неожиданно откликнулись на мое полушутливое объявление в Интернете. Человек сообщил, что его интересует «контроль супружеской верности», и мы договорились о встрече в одном очень приличном кафе в Холборне.

Придя вечером на место и заняв маленький круглый столик, стоявший у большого окна как на витрине, я немножечко волновался, так как понятия не имел, что же подразумевает под собой этот самый «супружеский контроль».

Клиент опаздывал, и я даже начал думать, что никто не придет, как вдруг человек за соседним столиком сложил газету и пересел ко мне. Ему было лет сорок на вид, стройный, осанистый, длинные седые волосы были зачесаны за уши. Внешность композитора или драматического актера. Доброе суховатое лицо, умные волчьи глаза, серебристая щетина и маленькие желтоватые зубы курильщика.

— Меня зовут Джек Грац, — улыбнулся он, — а вы, как я понимаю, Александр, — и мы обменялись рукопожатиями.

Я попытался сделать деловое непроницаемое лицо и, с одной стороны, опасаясь разговора о деле, а с другой, боясь показаться непрофессионалом, предложил сразу поговорить предметно — о расценках.

— О деньгах не беспокойтесь! — весело отмахнулся работодатель. — Это вопрос третий, если не четвертый.

— Видите ли, это дело серьезное, здесь трудно подсчитать часы работы, — начал я оправдываться. — В нашем деле принято обговаривать цену наперед. Случается так, что клиент не платит в случае разоблачения неверной супруги, считая, что с него и так уже достаточно горестей, или, наоборот, муж страдает манией и после всех доказательств супружеской верности отказывается платить до тех пор, пока ему специально что-нибудь на жену не состряпаешь. Так что во избежание недоразумений у нас принято обговаривать цену наперед.

— Ну если вы так настаиваете, — улыбнулся он. — Впрочем, я ненавижу разговаривать о деньгах в заведениях. Честно признаться, я заядлый курильщик. Может быть, поедем ко мне?

— Думаю, что нам нужно обговорить условия хотя бы предварительно, чтобы в случае чего вам не терять времени.

— Времени у меня сколько угодно, — вновь отмахнулся он и встал. — Поедемте.

Мы вышли под дождь на тротуар и погрузились в громоздкую карету лондонского такси. Сам я принципиально не пользовался такой роскошью. Было уже темно, и за окнами искрились и расплывались светофоры, фары и неоновые огни реклам. Шофер привез нас в одинокий темный переулок где-то на северо-востоке к подъезду высокого дома, похожего на старую гостиницу. Возле подъезда в свете виселицы уличного фонаря сыпался дождь, рассыпаясь бисером на крышах тесно припаркованных автомобилей. Он набрал код, и мы вошли в осветившийся вестибюль, потом в теснейший лифт и медленно потянулись вверх. На самом верху мы еще немного поднялись по устланной ковровой дорожкой винтовой лестнице, и не успел он воткнуть ключ в замочную скважину, как свет в подъезде сам собой погас.

— Проклятье! — сказал Джек Грац и отворил дверь в темноте.

Мы вошли в прихожую, где скучно зажглась маленькая лампочка, скинули куртки и прошли в холостяцкую комнату. В маленькой каморке густел затхлый стариковский уют и работал монитор компьютера. Только легкий наклон оконной стены выдавал, что мы находимся в мансарде. Желтые обои на стене отсырели большими разводами. Низкое окно было распахнуто в дождь, и на полу была целая лужа дождевой воды. Хозяин подошел к окну, вытащил из-за чугунного бортика корытце с цветами, поставил его на стол и закрыл створки. В комнате сразу стало тише и хуже.

— Присаживайтесь. Хотите чаю или кофе? — спросил он, включая чайник.

Я заметил, что глаза у него стали усталые, и отказался.

— Может быть, немного джина? — спохватился он и распахнул дверцу холодильника, стоявшего тут же в комнате. — Кругом такая сырость, что можно и простыть.

— Пейте, мне не хочется, — сказал я холодно, садясь на низкий диван с протертыми до дыр подлокотниками. — Давайте-ка ближе к делу.

Он замер с бутылкой в руках, как бы думая, обижаться ему или нет.

— Ах да, конечно! — ожил он. Но тут же плеснул в два стакана и подал один из них мне. — Я позволил себе навести о вас кое-какие справки, — виновато объявил он (я сделал вопросительное лицо). — Насколько я знаю, вы из Томска.

— Да, — сказал я нахмурившись. — А в чем дело?

— За какую сумму вы бы согласились выполнить одно поручение? Оно не займет у вас больше двух дней.

Я еще больше озадачился. Он о чем-то вспомнил, подскочил к компьютеру и щелкнул клавишей мышки. На экране появились мои фотографии, в том числе детские.

— Я не понимаю, кто тут за кем должен следить? — с некоторым возмущением спросил я.

— Никто ни за кем не должен! — бойко отмахнулся он. — Вы лучше скажите, хотели бы вы очень хорошо заработать?

— Кто бы не хотел, — сказал я, сознательно окинув несвежую комнату взглядом. — Но, видите ли, я ищу работы, а не поручений.

— Ну, скажем, шесть тысяч фунтов стерлингов вас устроили бы? — быстро спросил он.

Я резко встал, решив, что он издевается. Он тут же замахал руками:

— Подождите! Подождите! Я вам все объясню.

— Вы что хотите, чтобы я кого-то убил. Я этим не занимаюсь.

— Вы меня неправильно поняли! Пожалуйста, сядьте.

Я вспомнил анекдот про бомжа в общественном туалете, который умолял трахнуть его в задницу за две тысячи баксов, и когда один очень нуждающийся в средствах интеллигент пересилил себя и согласился, бомж кричал, упираясь руками в кафель: «Давай! Давай! Вгоняй! Вгоняй меня в долги!».

Но все же я присел, скорее из любопытства, чем из заинтересованности.

Джек Грац облегченно выдохнул.

— Видите ли, я инженер, — начал он размеренно, как начинают все трудные объяснения, и как бы гипнотизируя меня волчьим взглядом. — Я занимаюсь проектированием мостов. — Тут он сделал паузу и посмотрел на меня в упор. — Вы знаете, сколько стоит проект одного загородного дома?

Я пожал плечами:

— Смотря где. В Англии очень дорого. А в России вам за пять-шесть тысяч проект любого дома состряпают.

— Вот именно! — внезапно воскликнул он и многозначительно поднял указательный палец. — Каких-нибудь шесть тысяч, и вам сделают полноценный проект роскошнейшего особняка, за который здесь запросили бы в десять раз больше. А теперь представьте себе, сколько стоит в Англии проект обычного, но большого магистрального моста.

Он поднял брови торжественно и вопросительно.

— Думаю, дорого, — сказал я подчеркнуто без интереса.

— Так вот, — проще продолжил он. — Задание у вас будет творческим. Мы хотим, чтобы вы сделали нам снимки одного моста.

— Какого еще моста? — с возмущением спросил я.

— Да вы не кипятитесь, не кипятитесь, — примирительно поднял он ладони. — Ничего особенного, просто моя фирма подбирает самые удачные проекты современных мостов для того, чтобы разрабатывать наиболее эффективный проект для крупного госзаказа. Но вы же знаете, что во многих странах, в том числе и в России, большие мосты считаются стратегическими объектами и любая информация о них недоступна. И вы прекрасно понимаете, что эта секретность полная ерунда. Так, пережитки холодной войны. Мост — это не микрочип. Любое современное государство может снять его во всех мельчайших подробностях из космоса. Увы, у нашей скромной фирмы таких возможностей нет, — он весело развел руками.

— Видите ли, по профессии я художник-оформитель, — заметил я. — Я не фотограф.

— Для этого и существуют деньги. Лучшего стимула для искусства мир еще не придумал. Кроме разве что любви и страха. Но это не наши методы. Мы предпочитаем платить. Потому что у нас есть свои принципы.

— У всех есть, — заметил я. — А о каком мосте идет собственно речь?

Он щелкнул клавишу, и на экране появился хорошо известный мне мост через реку Томь в районе закрытого города Северска.

— Узнаете? — спросил он.

— Но я же не дурак, — мрачно усмехнулся я. — Это же вблизи города с крупнейшим в Сибири атомным предприятием.

Он мило улыбнулся, как будто ожидал моего замечания.

— В том-то и дело, что достать подробные снимки этого моста для нас крайне проблематично, — сказал он. — А как раз он-то нам и нужен. Поэтому мы и нуждаемся в сообразительном местном человеке.

Я скривился, он встрепенулся и опять поднял ладони:

— Вопрос о цене остается открытым!

Я почувствовал, как лицо у меня наливается кровью.

— Может, хватит мохнать бабушку? — наклонил я голову набок. — Я не буду рисковать жизнью из-за каких-то шести тысяч.

— Только назовите вашу цену, — благосклонно предложил он.

Я задумался и вспомнил блатную песенку тридцатых: «Он предложил мне деньги и жемчуга стакан, ему за то советского завода нужен план. Мы сдали того фраера войскам НКВД, потом его по тюрьмам я не встречал нигде».

Надо использовать ситуацию, думал я, попробовать, с одной стороны, получить деньги, а с другой — исполнить свой патриотический долг и сдать козлов. Я могу поставить ФСБ в известность о вражеских планах и попросить их подготовить заведомо ложную информацию. Хотя никогда не знаешь, как все обернется, когда дело доходит до ФСБ.

— Ну так как? — спросил Грац. — Если хотите, мы можем дать вам время на принятие решения.

Я подумал о лачуге где-нибудь на юге Франции, скромной новенькой машине марки «Альфа-Ромео» и счете в швейцарском банке.

— Нет, — ответил я. — Здесь нечего гадать. Я согласен рисковать только за сорок тысяч.

Он вылупил на меня глаза и откинулся:

— Сорок тысяч! За пару десятков фотографий? Вы с ума сошли!

Я испугался, что ляпнул чушь, и поспешил поправиться:

— Долларов, естественно.

— Но это же двадцать тысяч фунтов! — продолжал возмущаться он. — Это больше в три раза, чем мы готовы платить.

— Вы же сказали назвать цену, я и назвал, — принялся оправдываться я, нервно жестикулируя.

— Десять тысяч фунтов, — сказал он решительно и со вздохом. — Плюс все побочные расходы.

Я встал.

— Лучше я заработаю эти деньги за полгода в Британии, чем буду сидеть за них двадцать лет в России.

— Как хотите, — немило отозвался он, пожал плечами и встал, чтобы проводить меня. — В Лондоне есть еще люди, которым не лишние десять тысяч фунтов стерлингов.

— Конечно, — огрызнулся я. — Патриоты всегда найдутся. Особенно среди нашего брата в Лондоне.

«А все-таки я, сука, поторговался», — с обидой подумал я и вышел в прихожую. Теперь я понимал, почему квартирка бедная. Скорее всего, она арендована нелегально на очень короткий срок.

— Да, кстати, — предупредил он, пока я надевал еще влажную куртку. — Если передумаете, то лучше не стоит пытаться связываться со мной.

— Естественно, — согласился я и, избегая рукопожатия, спешно вышел на лестницу.

Коридоры были узенькие, сплошная лестница без площадок, очень неудобная, но с ковровой дорожкой. Я вызвал лифт вместимостью не больше стандартного шифоньера и с мыслями о толстяках, вынужденных тут бегать пешком по лестницам, и о десяти тысячах съехал вниз и вышел в дождь на темную улицу.

Капли все так же разлетались на крышах машин, свет фонаря, отражаясь, сверкал на закругленных углах их крыш. Мне показалось, что я моментально весь промок. Ежась, я перешел дорогу и спрятался в стеклянной будке автобусной остановки, стараясь разглядеть расписание ночных рейсов.

Что можно купить на десять тысяч фунтиков? На это сейчас и халупы в Томской области не купишь. Короче, вопрос с жильем на эти деньги точно решить нельзя. Машину? Но разве ради этого можно так рисковать? Впрочем, на эти деньги можно было бы год или даже, если постараться, два года не работать и заниматься любимым делом или, например, учиться. Можно было бы написать книгу про собаку Понтия Пилата. Блин! А что будет завтра? Вдруг мы с Тутаем не помиримся? К кому я тогда пойду? После того, что мне рассказала жена, лизать жопу Питеру и умолять его о прощении мне, честное слово, как-то не хочется.

Я проводил взглядом две машины, ехавшие из Лондона. Фары у них отражались в мокрой глянцевой дороге, как длинные перевернутые огоньки свечек, впивающиеся под прямым углом в глубь асфальтового зазеркалья.

Еще минуты три помявшись на промозглой черной улице, я с воплем пнул телефонную будку, выбил одно из стекол и побежал через дорогу обратно к подъездной двери. Номера квартиры я не знал и начал набирать на домофоне все подряд кнопки, начиная с конца, так как мы встречались на самом верху. Пару раз я попал на злых старушек, но тут дверь электрически загудела, и я смог снова войти в подъезд, словно Али-Баба в пещеру сокровищ.

2.

Договорились на одиннадцати тысячах монет, из них тысячу я получил той же ночью в задаток, так что смог без колебаний доехать до Тутая на такси. Моя командировка должна была состояться через три дня. До этого я обязан был еще раз встретиться с Джеком и получить от него все необходимое, включая билеты, командировочные, технику и подробный инструктаж.

Честное слово, я только и думал о том, как поумнее сдать этих паразитов нашим контрразведчикам. Только кто это такие и где их взять, я честно, не знал. Наконец решил ехать, а там уже обратиться на худой конец в милицию к любому начальнику повыше рангом. А там уже ГРУ, ЦРУ, КЕНГУРУ и так далее. Дадут мне какую-нибудь дезинформацию, и я успешно продам ее англичанам (если это, конечно, англичане). И все останутся довольны.

Когда я проснулся, Тутай косил траву, и звук газонокосилки слегка плавал в тональности в зависимости от качества участка, на который ее передвигали. Я встал, натянул тяжелые немного сыроватые джинсы — вечно у него по утрам эта сырость — и пошел в кухню. Через звуки косилки я ощущал его хозяйское присутствие, и мне не терпелось поговорить с ним и убедиться, что вчерашняя неприятность уже позади. Это продолжалось мучительно долго, и я никак не мог заставить себя достать чего-нибудь к завтраку.

«Надо что-нибудь купить», — подумал я и достал из нагрудного кармана влажную и какую-то не мою на ощупь пачку деньжищ, согнутую пополам и перехваченную резинкой.

Я шпион! — осознал я так, словно стал космонавтом или исполнил другую детскую мечту, которая отныне мне не улыбалась. Кто в детстве не мечтал стать знаменитым шпионом?

— Откуда у вас эти деньги? — спросил мистер Тутай. Я и не заметил, что косилка перестала работать. Штанины у него были в мелких ошметках травы.

— Родители выслали, — соврал я. — Просят срочно приехать на похороны дяди.

— Значит, едете домой? А почему вы не завтракаете? — спросил он буднично и принялся набирать воду в чайник. — Мой диадиа самых честных правьил, когда не в щютку заниемог, он уважать себиа заставил и лучше выдумать не мог. Его пример другим наука; но, божье мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь, не отходиа ни шагу прочь! Какое низкое коварство полуживого забавлиать, ему подушки поправлиать, печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себиа: когда же чорт возьмет тебиа!

Закончил он с веселой ноткой и победно посмотрел на меня. Прочитал он с таким акцентом, что некоторые слова было просто не разобрать, но я был очень рад и от души ему поаплодировал.

— Браво!

— Вы сегодня не заняты? — спросил он меня, стеля тоненькую, как носовой платок, ветчину на сандвич.

— Сегодня нет. Завтра у меня будут пробы на новую работу. А что?

— Я собирался поехать сегодня на рыбалку. Если хотите, можете составить мне компанию.

— С удовольствием! — откликнулся я.

Сразу после завтрака мы упаковали узелок с бутербродами, бросили туда же пару банок тушенки, навели морс и залили горячий чай с молоком в дорожный термос. Потом Тутай пошел проверить машину, а я копать червей на заднем дворе.

Погода была серенькой, но опасности попасть под дождь вроде как не было. Мы бросили тутаймобиль у шоссе и пошли пешком через низкорослый липовый лесок к реке. Вода была высокая и желтоватая. Слева был виден старинный каменный мост с аркообразными пролетами, чуть зеленоватый ото мха, который казался мне плесенью. Мост был чуть горбатый и как будто даже не постройка, а какое-то почвенное образование, словно сросшиеся над рекой берега. В густом мраке под ним глубокая вода медленно месилась и закручивалась в омут, в котором черти водятся.

На заросшем ивняком крутом берегу мы бойко соединили части старых бамбуковых удочек и начали насаживать червяков. При этом я с отвращением рвал их, а он выбирал помельче и насаживал целиком. В детстве мы этих дождевых червей разве что не ели, а теперь мне до них противно дотрагиваться. Вдруг на них какая-нибудь зараза водится.

Я всегда удивляюсь тому, с какой практичностью кабинетные европейцы справляются с работой по дому, в саду или если дело касается техники. Все у них всегда получается. Словно есть у них какая-то врожденная хозяйственная сноровка. В России интеллигенты редко разбираются в плотничестве, электрике или садоводстве. У англичанина это в крови. Англичанин легко выточит в гараже деталь для мясорубки или сделает витраж на входную дверь, спаяв кусочки цветного стекла оловом.

Рыбалка сразу же пошла у Тутая лучше, чем у меня. Когда у него первый раз клюнуло, он, едва не спотыкаясь, побежал вдоль берега по течению, подсек, слегка подогнув ноги и вжав голову в плечи, вытянул ярко-серебристую рыбину, отчаянно бившуюся над водой. Мистер Стэнли вознес удочку, выставил руку и поймал невидимую леску с добычей.

— Вот это акула, — гордо сказал он, снимая рыбу с крючка и бросая в корзинку.

Потом он поймал еще четыре, а мне за весь день попался только крохотный недоросль сазана, которого даже соседский кот отказался есть.

На следующий день мне была назначена новая встреча в одном из лондонских баров. Оттуда Джек повез меня за тридевять земель в Бристоль, и там в пустой конюшне с сеновалом, в надстройке, нас ожидали пятеро человек. Они больше походили на бандитов, чем на королевских сборщиков стратегической информации. Четверо молодых были в спортивных костюмах, один постарше был рыжим толстяком в короткой рокерской кожанке с ремнем и тяжелых скинхедовских ботинках. Его джинсы вытянулись на коленках, и, ступая вразвалочку, он тяжеловато переваливался с боку на бок. Двое из молодых были в медицинских респираторах, и, представляя их, Джек полушутя сказал, что у них аллергия на лошадиный помет, русских и все деревенское. Все, кроме самого Джека, выглядели моложе тридцати пяти, вели себя весело и непринужденно. Познакомившись, мы расселись по машинам и поехали снова куда-то далеко. Когда уже почти стемнело, мы вышли под большим железобетонным мостом с ребристым дном, и меня начали учить, как и что нужно делать в России.

— Прежде всего нам необходимо получить снимки снизу, чтобы увидеть, как там все устроено, — лениво и в растяжку объяснял толстяк по имени Кеннет. — Можно делать фотографии в темное время суток с помощью ночного видения, но лучше все-таки днем. И желательно, чтобы днем за мостом не было солнца, потому что оно может оттенять конструкцию.

Мне дали в руки старинную на вид камеру и начали водить от опоры к опоре, показывая, в каком месте нужно сделать снимки.

— А что, если снимки не подойдут? — спросил я.

— Не беспокойтесь! — хором ответили они и замахали руками.

— Все должно получиться, — сказал Джек. — В крайнем случае, если будет видно, что вы хотя бы старались, мы заплатим вам все деньги, как и договорились.

— Как видите, все очень просто, — добродушно улыбнулся толстяк. — Все вопросы и уточнения по старому электронному адресу Джека. Да, и еще! Вам не придется перевозить снимки через границу. Создайте новый ящик и отправьте нам их по мейлу из любого интернет-кафе.

— Это что, цифровик? — удивился я, вертя в руках «лейку».

— Да, конечно, — подтвердил Кеннет, взял у меня аппарат и показал, как вытащить стандартную флэш-карту.

— Могу ли я использовать другой аппарат? — спросил я.

— Нет, ни в коем случае, — погрозил пальцем Кеннет. — В этом аппарате все настроено в соответствии с нашими требованиями. Это очень жесткие требования, и снимки с любого другого аппарата нам не подойдут. Когда будете отправлять снимки, никак их не редактируйте и не сжимайте. В этом случае они нам не подойдут.

Мы вернулись на дорогу и минут пять шли по мосту, по его пешеходной части.

— В России мост будет в три раза длиннее, но в целом конструкции очень похожие. Видите, лестница, — указал толстяк на металлическую стремянку за перилами. — Там обязательно должна быть такая же. Вы должны будете сделать снимки этой лестницы, спуститься по ней под пролет и сделать несколько снимков стальных конструкций с близкого расстояния, чтобы хорошо были видны их устройство и толщина. В опоре ищите дверь. Нам нужны ее подробные снимки. Постарайтесь сделать снимки замкового устройства. Если есть замочные скважины, делайте фотографии в упор, прислоняя объектив к щели.

— Если хотите, можете задержаться в России сколько угодно, — великодушно разрешил Джек. — Мы переведем деньги на ваш счет, и вам не придется с нами снова встречаться. Все банковские реквизиты мы получили на вашей прежней работе.

— А аппарат?

Он улыбнулся:

— Можете оставить себе на память.

— Что делать в случае, если меня задержат с этой штукой на границе или под мостом?

Они вдруг дружно засмеялись и переглянулись. Потом посоветовали все отрицать и прикидываться любителем индустриальной романтики.

— Но ведь наши сразу поймут, что это не любительская техника?

Джек посмотрел на меня исподлобья с иронией:

— Поэтому-то и лучше всю технику уничтожить сразу, как только мы дадим вам добро.

После инструктажа, по моему собственному пожеланию, меня подвезли на станцию и посадили на ночной поезд до Лондона. Больше я никогда не видел ни Джека, ни его молодых друзей.

3.

Честно говоря, я понятия не имел, повезло ли мне страшно или я просто по-крупному попал. Я решил, что домой-то я поехать поеду, а там уж будь что будет. Когда я так постановил, мне стало как-то грустно. Я стал париться над тем, что будет, когда я вернусь. Если вернусь? Ведь если я не выполню поручение, то дадут ли мне дальше спокойно жить в Европе? Последние месяцы я думал, что Лондон мне осточертел, но как странно все переворачивается, если завтра тебе уезжать!

Как бы там ни было, я сдал в кассу билеты, которые мне дали эти ребята. Билеты были дорогие, купленные на мое имя, и в них были указаны мои паспортные данные, включая серию, номер и дату выдачи. В офисе авиакомпании мне вернули полную стоимость без сборов, и на эти деньги я заказал целую кучу билетов с тремя пересадками в Европе и в России, чтобы мой след было сложнее проследить.

В Москве я успешно прошел таможню, и в Барнауле мой скачкообразный перелет закончился. Оттуда я поехал на автовокзал и нанял частника до Томска. И вот за окнами легковушки уже замелькали до боли знакомые пейзажи, от которых у меня по-детски приторно затрепетало в груди. Все эти странные сибирские названия, вроде Тызырачево, Шадаево, Гарлык, и откуда они только взялись? Что это — слады местных народностей? В таком случае до Ермака здесь обитали орки. Гнилые огородики, обнесенные ржавым хламом, серенькие покосившиеся домишки, такие жалкие, что трудно даже представить, что в них еще кто-то живет. На наших полях к тому времени уже местами лежала тонкая корочка снега, там, где снега еще не было, Сибирь напоминала саванну, и лишь однообразные осиновые рощи, то и дело подползавшие к шоссе и проносившиеся мимо, рябя тоненькими стволами, разрушали эту мою зыбкую иллюзию.

— Откуда едешь? — спросил водила после часа езды в молчании.

— Из Москвы. — Я специально сел назад, чтобы не болтать, а хорошенько все обдумать и, если получится, поспать.

— И как там теперь в Москве? — спросил шофер. Ему, наверное, было скучно.

— Нормально, — думая о своем, отозвался я. — В Москве как в Москве. Слякотно.

— А я подумал, из-за границы.

Я отвлекся и посмотрел в его глаза в зеркале:

— С чего это ты так решил?

Он пожал плечами:

— Не знаю. По повадкам видно. Не блатной, а ходишь смело.

— Такие у нас теперь повадочки в Москве, — со вздохом сказал я. — Притормози-ка, мне нужно по нужде.

Он не спеша сбросил скорость, и мы остановились в чистом поле. Только вдали серой стеной тянулся лес с прозрачными макушками деревьев. Я, не сходя с дороги, помочился на камыш, при этом за моей спиной не промчалось ни одной машины, вернулся в старенькую «десятку», и мы молча поехали дальше.

Эта земля уже давно не дикая. Здесь через каждые пять километров деревня или даже поселок. Все поделено между хозяйствами. Но какое же все-таки давящее одиночество застыло в этом распахнутом всем ветрам пространстве. В какой тоскливый час сотворил эти пейзажи бог и почему привел сюда именно нас?

Мы добрались до города, когда уже стемнело, и я заплатил ему как договаривались и дал полтинник сверху.

— Если хочешь, можешь переночевать у нас, — предложил я, когда он помог мне надеть рюкзак возле калитки нашего дома.

Он смутился:

— Да нет, спасибо, браток. Я поеду.

— Нет, честное слово, — настаивал я. — Поужинаешь и спать. Я приглашаю. А с утра пораньше поедешь.

Он пожал плечами и улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Я только закрою машину.

Я открыл дверь ключом, и мы вошли тихо как мыши в темную прихожую. Я сразу почувствовал, что нахожусь дома, когда меня вместе с теплом обволок немного затхлый запах старого дома. Когда я зажег свет, мне стало грустно и приятно видеть этот немного беспризорный уют, старинную тяжелую мебель, гардероб и серенькую старуху в рамке на стене, первой встретившую меня.

Мы прошли на кухню, и я подогрел для нас кастрюлю щей.

— Давно дома не был? — спросил меня водитель, оглушительно всасывавший бульон с ложки.

— Давно, — задумчиво ответил я, глядя в отражающее кухню окно.

Мне было очень приятно, что я его пригласил. На кухне с прошлого века стоял старый раскладной диван, и я принес ему подушку и одеяло. Сам я устроился в гостиной, так как не хотел шуметь наверху (ведь такая бы буча поднялась, если бы кто проснулся), и я долго не мог уснуть из-за разницы во времени. Все думал о большом старом доме и о моем прошлом в нем. Сам дом казался мне безнадежно бедным и грубым. Честно скажу, мне было бы стыдно показать его друзьям в Лондоне, но я хотел как можно скорее привыкнуть к нему вновь и оставить эти предательские мысли.

Когда я проснулся, ни водителя, ни его машины на дворе уже не было. Была только неожиданная густая и обильная метель за окном. Никого не было, все разошлись кто куда. Родители на работе, Лизка на учебе, скорее всего. На столе в столовой завтрак из бутербродов с яйцом и шпротами и еще записка с жирным пятнышком: «Рады, что приехал! Надеемся, что будешь подольше. В холодильнике салат и сардельки. С Галкой познакомишься». Похоже, дом привыкал ко мне быстрее, чем я к нему.

Что делать с проклятым заданием? Идти в ФСБ на проспекте Кирова или просто в милицию? Или для начала поговорить с юристами и обезопаситься, написать какие-нибудь нотариально заверенные заявления, что, мол, совесть у меня чиста и я вовсе не раскололся на допросах, а шел с единственной мыслью все рассказать из патриотических соображений. Но самое гадское то, что с меня все равно возьмут подписку о невыезде. А может быть, вообще заберут загранпаспорт и включат в федеральные списки так называемых невыездных. А десять тысяч! Мне как безработному они совсем будут не лишние.

Внезапно где-то наверху хлопнула дверь, и кто-то мягко прошелся по искони хрустящим шашкам паркета.

Лизка! — встрепенулся я, побежал в гостиную, вытащил для нее книгу по шитью медведей и побежал наверх. В Лизкиной комнате никого? Странно. Пошел, громко открывая дверь за дверью.

— Э-ге-гей! — кричу. — Кто-нибудь есть в доме? — Распахиваю свою дверь, а там стоит голая девочка лет пятнадцати и, слегка выпячивая живот и наклоняя голову набок, расчесывается щеткой перед большим зеркалом.

— Голый человек, скажите, вы кто? — спрашиваю.

— Вас что, не учили стучаться, когда входите? — поинтересовалась она вполне серьезным голосом.

— Извините, — опешил я, кашлянул в кулак и, отступив в коридор, притворил дверь.

Ее звали Галина, что значит «девочка из Галлии». Она была худой и высокой, хотя в женском плане довольно мало развитой, у нее сохранялась совсем еще детская походка, пошаркивающая носками слишком прямо, почти что внутрь, и какая-то разболтанность в суставах, свойственная долговязым подросткам и, пожалуй, смертельно худым девочкам на подиумах.

Она была так мила со мной, что даже облизывалась. И я сразу испытал известный спазм от знакомых с детства повадок этого трудного возраста. У нее был хитренько-веселый взгляд быстрых пестрых глазок под неожиданно черными срастающимися бровями и всегда влажные губы. С первого же дня она свободно садилась ко мне на колени и, верно, чувствовала, что я втайне испытываю, держа ее за крепкую тоненькую талию или бедра, когда она была в тонком платьице, под которым между лямок на подвижных лопатках рассыпались мелкие прыщики.

— А ты, собственно говоря, кем мне приходишься? — спросил я ее, когда мы вместе плавали в университетском бассейне на третий день моего пребывания.

— Любовницей.

Я чмокнул ее в яблочную холодную щеку, и она, закрыв глаза, томно и насмешливо заулыбалась. Она была для меня соблазнительной, даже очень, но я чувствовал к ней какое-то кровное отчуждение, табу, хотя она и была для меня какой-нибудь четвероюродной сестрой, приехавшей на курсы для абитуриентов.

— Куда поступать собираешься?

— Если ты о вузе, то пока не знаю, я только в Гуманитарный лицей поступила, а там уже посмотрим — в мед или на языки.

— Ну, тогда все понятно, — сказал я. — Во вступительном сочинении в лицей я написал «заеблочная даль», — признался я, лежа на спине и легко подгребая ногами и руками, как морская черепаха. — Ну и как там сейчас? Кто остался из старых преподов?

— Почти все. Гурин, Айзикова, Макаров, Сыров…

— О! Сыров — это человек. Что он у вас сейчас ведет?

— Физру и обществознание.

— А у нас вел еще и ОБЖ. Это был единственный предмет, на котором я записывал. Сухостой, по определению Сырова, это то, что высохло, но еще стоит.

Она шлепнула по воде ладонью.

— А нам он выдал: представляете себе, только что произошло землетрясение, вы выходите из укрытия, кругом завалы, стонут мертвые и трупы…

Я влюблялся в нее. Мне был хорошо известен этот механизм. Его даже можно остановить, если вовремя постараться. Влюбляться начинаешь с того, что невольно прослеживаешь взглядом все передвижения, жесты, и они неумолимо возрастают для тебя в цене. Ей было только четырнадцать, но с Лизкой они выглядели чуть ли не ровесницами. Они часто с криком кидались целоваться или хором смеялись над кем-нибудь. В эти дни преимущественно надо мной. Один раз примотали меня скотчем к кровати, пока я спал.

Задание повисало, надо было что-то делать, решать. В конце концов я не выдержал, позвал Димку Скумая в пивную «Крюгер» и все ему рассказал.

— Да забей ты на эти десять тысяч! — посмеивался Диман. — Из-за них потом всю жизнь будешь на измене ходить. И главное, ни у нас покоя тебе не будет, ни за бугром. Напиши им на мыло, что отказываешься, и отсидись здесь месяцок-другой. Или езжай куда-нибудь в другой конец Европы. У тебя же все равно паспорт резидентский. Где-нибудь в Польше англичане беспредельничать не будут.

— Так-то оно так, Диман, только вот у меня должок повис за излечение в госпитале на тысячу с лишним британских монет. За это судебные исполнители могут где угодно прижать. А пока я работу найду, пока заработаю, знаешь, сколько накрутится? А если я сейчас эту десятку сорву за этот никому не нужный мост. Дело-то плевое…

— Э, Парамоша, ты азартный! — перебил он меня со смехом и закурил.

— Да перестань ты, — стукнул я кружкой по столу, — я тут по-крупному встреваю, а ты…

— Молодые люди, у нас нельзя курить! — подошла к нам официантка.

Дима кивнул ей и, сделав долгую затяжку, потушил сигарету.

— Принесите нам еще нефильтрованного, — попросил он и повернулся ко мне. — Я тебе сказал, не лезь в это дерьмо.

— И что прикажешь, к нашим идти сдаваться, чтобы они меня потом до конца дней пасли?

— На кой? — удивился он. — Сиди себе и не пикай. Штуку эту, которую они тебе дали, раздолбай и выброси от греха подальше. Я бы так поступил.

— А что, если я другой мост сфотографирую? — Я уже чуть не плакал по этим десяти тысячам.

— Они же тоже не дураки там. Сразу все поймут и решат, что ты чекист и их специально дезинформируешь.

Я уронил голову на стол.

— Понимаешь, Диман, от меня жена считай ушла, — захныкал я. — Работы нет, хоть на панель иди.

— Ну и что теперь, родину продавать?

— Да при чем тут родина? Кому эти балки нужны под мостом? Мы же ядерная держава. С нами так и так никто воевать не будет. Им нужно пару фоток в архив для отчетности, вот они и разбрасываются баблом. Этот мост никому не нужен. А если бы они меня попросили в горсаду карусели сфотографировать, это что, тоже считается за предательство?

— Да ведь это дело принципов.

— Вот в том-то и дело, Дима, что это дело чьих-то там принципов. Одни зачем-то мост засекретили, а другие теперь за ним шпионят, чтобы только был повод тратить деньги налогоплательщиков. Работать-то всем надо. Ну и будет у них этот мост, ну и что? Я им что, ядерные технологии продаю? Короче, я на сто процентов уверен, что это все для галочки. Никто с нами воевать не собирается.

— Ну хорошо, допустим, ничего в этом нет страшного, — вздохнул он. Между тем принесли пиво, и мы стукнулись кружками. — Мост им нужен для отчетности. Но лично ты-то рискуешь просто залететь на этом как последний шпион, как предатель. И доказывай потом на Кирова, 18, что мост под закрытым городом англичанам нужен только для отчетности.

Нам сказали, что «Крюгер» закрывается, мы запротестовали, но потом пришел дяденька с бэджиком и рацией, я вспомнил «Хачапури» и вытащил товарища на свежий воздух.

— Я думаю, что я все-таки это сделаю, — кладя пружинистые шаги, заявил я.

Мы шли вдоль проспекта в сторону Лагерного сада, скользя и хрустя по замерзшим лужицам.

— А, делай, — запросто махнул он рукой. — Мне-то что. А поехали к Татьяне Регимонтасовне, — предложил он, переведя надоевшую ему тему разговора.

— А кто это? — спросил я.

— Какая тебе разница? Но титьки у нее хорошие. Доички что нужно. Настоящая коровка.

Когда-то на первом курсе мы затеяли с Димкой писать серьезную трилогию «Жизнь и смерть Люсьен Жалюзи», но книга у нас, признаться, не пошла. А начиналась она так: «Юная француженка-секретарша Люсьен бойко настукивала очередной приказ комиссара. Комиссар Жан Генсар по привычке слонялся от стола к окну и то и дело раздвигал жалюзи…» — дальше у нас работа никак не двигалась, и мы решили оставить так, как есть, ибо добавлять-то было и нечего.

Мы перешли через улицу и пошли по Аллее Славы к огромному подсвеченному Вечным огнем монументу в виде матери, дающей сыну винтовку. Мы его называли в шутку «Подержи, мать, винтовку, за пивом сбегаю», но на самом деле, когда поднимаешься по лестнице к Вечному огню и оказываешься под титаническими фигурами, то испытываешь трепетное чувство патриотизма и гордости. Под памятником с двух сторон стелы с именами более семидесяти тысяч горожан, погибших в годы Великой Отечественной.

— Здесь и мои родственники есть! — с гордостью сказал я и нашел на бронзовых плитах четыре свои фамилии.

— А моих здесь штук двадцать, — сказал Диман, и я поверил ему на слово. — Вот видишь, а ты хочешь предать их. Ведь каждый из них мог сказать, что от него одного на фронте все равно ничего не изменится. Но они боролись из…

— Да брось ты козу пороть! — перебил его я и отмахнулся. — Развел пропаганду, тоже мне. Что-то я не припомню, чтобы ты уж очень в армию рвался. Небось тоже билетик прикупил себе.

— Так это, — замялся он, — совсем другое дело. И время другое.

— Вот и у меня тоже другое. Все другое. И вообще, хватит политикам паразитировать на человеческой любви к родине. Между государством и родиной такая же разница, как между Царством Небесным и Московской патриархией. Есть поступки, которые являются страшным грехом, но не являются уголовным преступлением. Например аборты. А есть преступления, которые не являются грехами, например, нелегальное пересечение государственной границы, — что это за грех? — или контрабанда редких попугаев, или фотографирование мостов. Все это — гораздо меньший грех, чем убийство врагов на войне, за которое канонами предусматривается отлучение от церковных таинств. У большинства из тех, чьи имена написаны на этих плитах, просто не было выбора.

— Выбор всегда есть, — серьезно сказал Диман. — Только не всегда хочется поступать правильно, и тогда мы обычно разводим демагогию.

Из бездны, простиравшейся за монументом, дул ледяной ветер, стыли руки, и казалось, что мы летим. Ночная синяя чернота неба в быстро плывущих клочковатых облаках, везде сереньких, а возле плывущего месяца коричневых с желтизной. Посмотришь вверх, а это не облака плывут, а мы летим, словно призраки, вместе с грозной титанической матерью Родиной, которая все поднимается над нами и поднимается. И какое ей до нас дело, до таких крошечных…

Продрогнув до костей, мы вернулись на проспект, быстро схватили такси и поехали за реку в Тимирязево. Там мы парили друг друга вениками до полусмерти, а потом выбегали на улицу и падали в специально собранную кучу снега. Водка лилась рекой, и девочки были расписные!

Кто такая Татьяна Регимонтасовна, я так и не узнал.

Возвращаясь домой на следующий день к обеду, я увидел, что Галька целуется под нашими воротами с каким-то лицеистом-гопником. Заметив меня, она испугалась, прикрыв рот рукой, хихикнула и юркнула за ограду домой. Паренек побледнел, но в грязь лицом не ударил, вытянулся и мрачно сделал шаг назад, пропуская меня.

— Смотри не перни, — сказал я ему и пошел истязать Галину.

Она заперлась в комнате и час не выходила. Когда Лизка пробежалась по дому, созывая всех на обед, Галька выскочила из комнаты и с криком «ай! ай! ай!» ломанулась вниз в столовую, там она прыгала как безумная вокруг стола, пока не вцепилась в маму, держа ее сзади как заложницу.

— Что такое? Что с тобой? — закричала мама.

— Защитите меня, тетя Люда, иначе он убьет меня! — взмолилась она, глядя, как я хищно размешиваю салат двумя большими ложками.

— Кто тебя убьет, Галинька?

— Он! — указала на меня пальцем преступница.

— Никто тебя не убьет, — топнув нагой, пообещала мама. — А ну прекрати! Садись за стол давай. Мало мне было одной Лизки, еще одно испытание бог послал. Галя, а почему у тебя вся тушь размазана?

Заметив, что я не злюсь, она засияла и спрятала лицо в мамином платье.

Мне было так весело с ними, что я ни за что не хотел уезжать. Там на Западе я оставил все проблемы, а здесь, пока у меня еще оставалось что-то от той проклятой тысячи фунтов, я чувствовал себя очень даже уютно.

Мама предложила выселить на время Гальку из моей комнаты, но я ответил, что мне и в Симиной хорошо.

— В Симиной? — удивилась мама, а мне стало неловко. — Ты ее еще помнишь?

— Просто как-то всплыло вдруг, — стал я глупо оправдываться. — Тем более там светлее и лучше читается.

Как-то раз ночью я зажег свет в комнате и задался вопросом, осталось ли в ней хоть что-нибудь ее. Я часа три с бездумным упорством шарился по всем уголкам, даже тем, в которые, кажется, не заглядывал даже в детстве. Я водил руками в паутине под подоконником, медленно, чтобы не шуметь, отодвигал мебель, до конца вытаскивал у стола ящики, пытался посветить спичкой в отдушине. И ничего. Все, связанное с ней, пропало, и даже могилы у нее нет.

Сима, Сима, и почему ты не оставляешь меня?

4.

Я уже начал брать Галю. Еще разок: я уже начал брать Галю на все наши посиделки, и все почти свыклись с мыслью, что она моя девчонка. О жене никто вопросов не задавал, разве что я сам себе.

Только через две недели я получил по электронной почте предупреждение, что у меня осталось три дня для выполнения бристольских договоренностей. Но, честно говоря, мне было на них глубоко все равно. Единственное, о чем я беспокоился, так это о том, чтобы рано или поздно меня не нашли и не прищучили за тысячу фунтов. Хотя, наверное, это не такая большая сумма, чтобы кто-то из-за нее в разведке сильно парился.

Папа все уговаривал делать по утрам зарядку и пить мочу.

— Но это же не доказано! — вопил я, отрицая пользу этаких процедур.

— Вся народная медицина не доказана, — продолжал настаивать папа. — Однако на всем Востоке от Индии до Японии мочу издревле и до сих пор применяют как универсальное средство от гематомы и укусов тропических насекомых.

— Но нас ведь никто, кажется, не кусает, да и зачем же принимать внутрь?

— А ты знаешь, что абсолютно у каждого человека в кишечнике с раннего детства живут паразиты?

— Ну конечно, если их совсем не выводить.

— Вот именно! Большинство людей и не догадываются, что в них живут чужие…

— Боже, какой ужас! Только не чужие!

— Не перебивай. Что в них живут чужие организмы. Продукты жизнедеятельности этих организмов кишечник впитывает вместе с соками, и они попадают в кровь, а далее в мозг. И вот уже часть твоих мыслей твоя да не твоя, — веско вполголоса сообщил отец и погрозил пальцем. — А вот ты возьми и налей на них человеческой, так, чтобы мало не показалось. Я и студентам это советую.

— Представляю, что они там о тебе болтают.

— Моча универсальное средство, — продолжал проповедовать папа, не обращая на меня внимания. — Нам известны случаи спасения благодаря моче в газовых камерах. Спецназ вводит мочу через шприц, йоги купаются в моче, жители Папуа — Новой Гвинеи устраивают ежегодные празднества мочи, весь мир живет и дышит мочой!

— И в Лондоне попахивает, — согласился я.

Я уже было подумывал заставить Гальку мне накапать в баночку, как вдруг, с каким-то диким кровосмесительным ударом, узнал, что папа тоже тайком от мамы пользуется ее нехитрыми услугами. Так что в один прекрасный день с утра пораньше мы с ним вместе торчали под ванной, каждый ожидая свою порцию желтенькой.

— Как тебе не стыдно, папа, — кривился я. — Это же извращение. Ты пьешь ее мочу, потому что она симпатичная и молодая девочка и тебе это нравится.

— Никакое не извращение, — возражал папа. — Если бы это был мальчик, я бы тоже с удовольствием пил.

— Василий Геннадьевич, ваш бокал, — самым светским голосом сообщил донор и протянул винный бокал, держа его пальчиками за ножку.

Папа радостно принял дар, посмотрел на меня с чувством превосходства, облизнулся и, пританцовывая, удалился восвояси.

— А вот и твоя, — вновь высунулась Галочка. — Смотри не поперхнись.

Я взял теплую баночку и пошел в свою комнату. Выпить залпом, и дело с концом. Но ведь она такая теплая, может, подождать, пока остынет, или на окно поставить? Я засунул в баночку палец и обнаружил, что она прямо горячая.

Минут пятнадцать баночка простояла на моем столе, а я просидел на кровати в вялотекущем смятении. Наконец я сломался и пошел вылить ее содержимое куда следует.

Денег у меня уже было не достаточно, чтобы добраться до Англии, на последние я купил новые лыжи и начал помаленечку стрелять на мелкие расходы у родителей. Глупо, конечно. Они здесь вместе зарабатывают в месяц столько, сколько я в Лондоне зарабатывал за неделю. Но здесь совсем другое финансовое измерение. Например, там меньше чем на пятьсот стерлингов точно не проживешь, а здесь у родителей я бы мог вообще жить без денег, как жил, когда учился. Хотя это, конечно, и не жизнь.

Ближе к зиме я стал оплакивать мысль о том, что всего за один день мог заработать такие деньги и упустил этот шанс. Я достал из шкафа аппарат и немножко с ним поковырялся. Подумал насчет того, чтобы его продать, но это было бы очень рискованно. Техника все-таки шпионская. В Шереметьеве я очень волновался из-за этой штуки, когда получал багаж и проходил контроль на сканере.

«Привет, Джек! Извини за то, что отмалчивался. Может быть, наш уговор еще в силе?».

Я написал это на связной адрес так, чтобы только проверить. Еще я там что-то наплел о том, что раньше не мог выйти на связь и что у меня были разные опасения. Мне не верилось, что они еще захотят со мной переговариваться, но любители мостов откликнулись и вежливо попросили поторопиться.

Забросив аппарат в рюкзак, я позвонил другу и позвал его кататься на лыжах в сторону Северска. Лизку с Галькой я тоже взял с собой. В этот год зима запаздывала, лишь во второй половине ноября сухой свирепый ветер принес откуда-то хаотичные хлопья снега и запорошил седые от изморози травы. Потом снег валил несколько дней, и зима наверстала упущенное. В побледневшем вымороженном небе ослепительное белое солнце торопливо описывало дугу над южным горизонтом, проворачивая длинные тени, и полого уходило за реку.

Когда катишься с горы в предчувствии неминуемого падения, дыхание захватывает, следы лыж тасуются, как рельсы на стрелках, и ты кричишь и смеешься, не жалея горла, тогда существуешь в том самом миге, который между прошлым и будущим, в том самом миге, который называется жизнь. И уже лежа в сугробе, с запутавшимися одна в другой лыжами, понимаешь, как это было здорово и что страх ничто по сравнению с трепещущим чувством полета, скольжения и состоянием чем-то близким к невесомости. Тогда вскакиваешь и не в силах удержаться рвешься опять наверх и думаешь, что отдал бы последние деньги за счастье подъемника. Когда мы бежали вдоль леса, маленькое солнце атомной вспышкой скользило и путалось в сетке из березовой бахромы, дурманило голову, алмазами рассыпалось по снегу, и ложбинки в лыжне сверкали ослепительными золотыми полосами.

Катающихся было много. То и дело мелюзга путалась под ногами или приходилось самому уступать лыжню какому-нибудь «спайдермену», затянутому в комбинезон с номером на груди и на спине. Дело было к вечеру, и зимнее солнце, краснея и разбухая, опускалось за рекой в черный лес.

— Идите домой, — сказал я Лизе с Галей.

— Мы без тебя не пойдем.

— Серега, проводи их, — махнул я другу.

— Конечно.

— Ладно, тогда я поехал, — сказал я. — У меня есть кое-какие дела.

— Эй, стой! Куда ты? — бросились за мной девочки. Но я нырнул в лес, наддал скорости и широким коньком оторвался от них.

До моста было еще километра полтора. Издалека он казался узким и почти прямым как горизонт. Река замерзла, и длиннющий мост над ней на толстых слоновых опорах казался мне эстакадой. По нему медленно ползли преимущественно грузовые автомобили с большими белыми коробами-прицепами.

Дело выглядело простым. Раз плюнуть. Но я решил поосторожничать, вытащил камеру из рюкзака, — она была завернута в обыкновенный пакет, — спрятал ее вместе с лыжами на берегу в кустах под проржавелой перевернутой лодкой и пошел на разведку налегке, по-заячьи запутывая следы.

Я стоял уже совсем близко на открытом месте в ста шагах от насыпи, по которой взлетало на мост шоссе, где рвали воздух машины и погромыхивали кузовами грузовики. Над собой я видел стальные рыжеватые ребра моста, навевавшего мне то же чудовищно-индустриальное чувство, что и Эйфелева башня, когда стоишь прямо под ней. Еще мост напоминал мне саркофаг Чернобыля, а я под ним чувствовал себя сталкером.

В рюкзаке у меня всегда валялся коротенький зонт с загнутой рукояткой. Я достал его и начал понарошку стрелять им в те места, где нужно было сделать снимки.

Я подумал о том, что лучше всего было бы подговорить приехать сюда свадебный кортеж и в суете, пока все фотографируются и распивают шампанское, сделать исподтишка необходимые фотографии. Но где возьмешь этот свадебный картеж? У меня всего лишь три дня.

Я уже прошел под мостом и хотел подняться по насыпи и взойти с той стороны на мост, чтобы поискать лестницу, о которой говорил Кеннет, как вдруг я увидел двух людей, неуклюже сбегавших ко мне с шоссе. Резко развернувшись, я побежал обратно под мост.

— Стой! — окликнули меня. — Стоять, гнида!

Я мчался со всех ног, спотыкаясь о спрятанные под снегом дуги арматуры и куски бетона. Как только я оказался в тени под мостом, путь мне преградил милицейский «жигуленок». Двери машины распахнулись, и из нее выскочили силуэты милиционеров в огромных круглых шлемах. На теле у них были бронежилеты, автоматы Калашникова болтались на ремешках. Вид у них был веселый, как у фашистов, наткнувшихся на одинокого партизана.

Остановившись, я посмотрел назад. Двое шли ко мне спокойным шагом. Это были молодые ребята. Один из них в расстегнутом фасонистом молочном плаще, другой в простенькой джинсовой куртке поверх свитера.

— В чем дело? — спросил я, когда они приблизились. — Кто вы такие?

— Узнаешь, — мрачно сказал один из них, на меня надели наручники и потащили к «жигуленку». Возле машины меня поставили на раскоряку и обыскали с ног до головы. Выпотрошили рюкзак и посадили на заднее сиденье. Я, конечно же, был на полной измене. Двое молодых в штатском стиснули меня, устроившись по бокам. Вдобавок справа и слева захлопнулись двери, да так, что у меня в ушах зазвенело. Когда мы поехали, один из них присвистнул и сказал, смеясь и мотая головой:

— Лучше бы ты, парень, не бегал.

Я посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Мне показалось, что вы бандиты, я и побежал, — задыхаясь от страха, сказал я, — а когда увидел милицию, остановился.

— Еще бы ты не остановился, — продолжал смеяться тип справа, тот, который был в джинсовой куртке.

Тип слева был занят моим зонтом. Он открывал, закрывал его и пытался отвинтить металлическую шляпку на конце.

— Где аппарат? — спросил он, бросив зонт назад под стекло.

— Какой аппарат? — удивился я.

— Слушай, ты лоха из себя не строй, — раздраженно сказал тип в джинсовке и ударил меня локтем.

— Вы не имеете права, — взвизгнул я, действительно как последний лох. — Я сотрудничаю с известными российскими и зарубежными газетами!

— Мы знаем, с кем ты сотрудничаешь, — сказал тип в плаще. — Лучше скажи сразу, где аппарат, и ты избавишься от нескольких часов в аду в одной клетке с полосатиками.

— Какой именно аппарат вам нужен? — спросил я, стараясь выглядеть спокойным.

Парень в джинсовке ударил меня в солнечное сплетение, и я очень долго, как рыба, выброшенная на берег, глотал воздух, но не мог вздохнуть.

5.

— Вы извините, честное слово, если наши люди обращались с вами жестковато. Знаете, нижнее звено практически невозможно отучить от грубости. Они слишком много времени проводят, общаясь с уголовниками, и, как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься.

— Можете не объяснять, — мрачно заметил я. Прошли сутки с момента моего ареста.

— Да-да, конечно, — согласился интеллигент и смущенно улыбнулся.

Он только что прилетел из Москвы специально по моему делу. Его звали Анатолий Вадимович, фамилию я не помню. Это был тип преподавательской внешности, с довольно жеманными повадками и тягучим бабьим голосом. Мы сидели в обыкновенном чиновничьем кабинете на первом этаже, где в шкафах по алфавиту выстроились толстые скоросшиватели с круглыми дырками на корешках, на столах стояли старенькие мониторы, а в углу пряталась печатная машинка в чехле из кожзаменителя. Я чувствовал себя очень глупо в трико и лыжных ботинках с синими дутыми голенищами.

— Почему мне не дают связаться с родителями и даже с адвокатом? — поинтересовался я у любезного москвича.

— Зачем вам адвокат, если против вас пока еще не выдвинуто никакого обвинения?

— На каком основании в таком случае меня арестовали?

— Считайте, что вас похитили, — усмехнулся интеллигент, сидя на краю стола. — Ну а если серьезно, то на том основании, что вы сотрудничаете с иностранной разведкой.

— Ложь, — спокойно, но твердо отрезал я.

— А вот и не ложь, — инфантильно заупрямился тип. — И признаться в этом в ваших же интересах. Скоро поймете почему. Кстати, вам что-нибудь говорит имя Джек Грац?

— Впервые слышу.

— Отлично. А Кеннет Блюм?

— Не слыхал.

— А Пол Маккартни?

— Где-то слышал. «Битлз», кажется?

Он улыбнулся.

— Ну конечно, — сказал он, расхаживая по кабинету и прилизывая ладонью волосы с боков на лысину. — Ну что ж. Теперь давайте я вас с ними со всеми познакомлю. Джек Грац, австриец по происхождению, 1967 года рождения. Его настоящее имя Михаэль Берн. Штатный сотрудник английской разведки с девяносто пятого года. С конца девяностых занимается сбором стратегической информации о ядерных объектах России. Кеннет Блюм, — такой толстенький мальчик на побегушках, — инструктаж по стрельбе, по фотографии, специалист по дистанционным средствам наблюдения. Его настоящее имя Джон Маккарти, почти что однофамилец известного музыканта. Я могу назвать еще десяток людей, занимающихся вашим делом, но боюсь, вы можете их не знать.

— Я и об этих впервые слышу, — заметил я. — Если вы меня незаконно удерживаете, я имею полное право на то, чтобы освободиться силой.

— Вы утратили все свои права, вступив в деловые отношения с иностранной разведкой, — заметил добряк и упер подбородок в галстук, так что у него на шее появились выпуклые складочки. — Впрочем, я бы не хотел портить наши с вами отношения, открывая перед вами только неприятные реалии вашего положения, поэтому, форсируя все шероховатости, сразу перехожу к деловому предложению. Дело в том, что, не желая того, вы открыли перед нами весьма и весьма привлекательные возможности. Коротко говоря, мы хотим предложить вам сотрудничество, так сказать, взирая на ваш юный возраст, дать вам возможность полностью искупить вашу оплошность и продолжить нормальную жизнь достойного гражданина своей родины.

— Я предпочитаю жить за границей.

— Вот и чудесно. И нам это нисколечко не помешает. Итак, вы согласны с нами сотрудничать? Одиннадцати тысяч фунтов стерлингов мы вам, конечно, не предлагаем, но от позорной участи спасем.

— У меня есть выбор?

— Выбор есть всегда.

— В чем заключается суть этого сотрудничества? — немного подумав, спросил я.

— Для начала вы должны будете закончить выполнение своих обязательств перед другой стороной.

— Каких именно? — спросил я, напряженно соображая, есть ли возможность реально использовать этот шанс для спасения.

— Вы сделаете все необходимые фотографии и отошлете их Грацу, после чего получите от него свои фунты, а от нас кое-какое поручение.

— После выполнения этого поручения я смогу считать себя свободным человеком?

— Вы же едете в свободные края, — удивился он. — Как мы можем помешать вам быть свободным на той стороне? Итак, вы даете свое первоначальное согласие?

— Что я должен буду делать? — спросил я.

— Это все детали, — отмахнулся москвич. — Прежде всего нам с вами нужно позаботиться о том, чтобы вас отсюда вытащить. Если вы дадите свое предварительное согласие, то вы можете быть свободны, — он великодушно указал на улицу.

— Я согласен, — более не раздумывая, ответил я.

— В таком случае, — солнечно заулыбался Анатолий Вадимович, — вы можете быть свободны.

Я встал, и он проводил меня на улицу.

— Позаботьтесь выполнить свои прежние обязательства в срок, — наставительно сказал он мне, махая рукой.

Выйдя в город, словно на свободу после пятилетнего заключения, я побежал на троллейбус, чтобы немедленно ехать домой.

Всю дорогу я думал, как объяснить дома свою пропажу, но на месте оказалось, что меня никто особо-то не искал. Решили, что я просто забыл предупредить, что переночую у друга.

В ящике было новое сообщение, в котором Джек (если это был Джек) менял тон разговора и в ультимативной форме заявлял, что если я в течение восемнадцати часов не выполню задание, они будут вынуждены разорвать со мной все договоренности и применить санкции.

Сначала я дернулся, чтобы сделать снимки, но потом меня озарила смутная мысль: а что, если они специально выпустили меня доделать дело, чтобы взять с поличным? Ведь на этот раз камера со снимками будет у меня в руках. За поимку настоящего шпиона их наверняка всех бы повысили, а без камеры их достижение не выглядело бы таким убедительным. Тем более с чего бы это они мне разрешили передавать западной разведке стратегическую информацию. Они ведь и сами вряд ли имеют на это право.

Ночь была глухой и пустынной. Сквозь бледно-серую пелену туч просачивались желто-масляными пятнами три звезды, а по улицам томленым чадом стлался морозный туман, и дома вдоль улиц казались мертвыми мастодонтами. Я без спросу взял старую папину «Волгу» и добрался до северского берега Томи к четырем часам утра и около часа искал лодку, под которой спрятал лыжи и камеру. Когда я сугробами устремился с аппаратом к мосту, небо над другим берегом было уже почти белое, горизонт светился узкой фиолетовой полосой, но потом свет бледнел, серел и растворялся в сумеречной зимней гуще ночного неба с тремя тусклыми звенящими в морозном воздухе звездами. Под этими безразлично мерцающими точками я остановился, остановился и мост надо мной, и мы с ним услышали, как где-то вдали громыхает поезд, отзываясь в бездонном небе. Северный полурассвет был морозный и безветренный.

Первое, что пришло мне в голову, когда я оказался под гнетущей конструкцией, это то, что я дурак и что нужно было выйти под мост с муляжом. Вдруг меня еще раз арестуют. Но было уже поздно, и я стал делать одну за другой фотографии в ночном режиме, как меня научил Кеннет в Бристоле.

Сделав около полусотни снимков, я вскарабкался по насыпи к шоссе, осилив крутой заснеженный подъем, и пошел по пешеходной части моста, время от времени заглядывая в пропасть за перилами. Я шел очень долго. Поднялся ветер, он замораживал слипающиеся глаза и резал и колол щеки как кинжалами. Минут через десять меня напугала «Газель», медленно проехавшая по бледному обледенелому асфальту. Наконец я увидел лестницу, обнесенную скелетом из полукруглых металлических реек. Интересно, зачем делают эти ребристые туннели вокруг лестниц? Наверное, чтобы человек сильнее переломался в момент падения.

Сделав пару фотографий со стороны, я посмотрел на лестницу сверху. На входе лаз был опутанный паутиной из ржавой колючей проволоки. Я сфотографировал преграду, закинул аппарат в рюкзак, надел вязаные перчатки и, как Роберт Джордан, полез через перила под мост. Голова у меня закружилась, и я озадаченно подумал о том, распластаюсь ли я на снегу или пробью лед, падая с такой высоты.

— Что ж мне дома не сиделось-то? — раздраженно проворчалось само собой, и я встал на неверную пружинистую паутину ногами. «Придется ее облазить», — подумал я, решив, что приходить сюда еще раз с кусачками я никак не хочу.

Мне трудно сказать, на какой я был высоте, двадцать, тридцать метров или пятьдесят, но здесь за перилами я живо ощутил, что пропасть смертельная, невзирая на подушку снега поверх невидимого льда. Чтобы немного успокоиться, я насвистывал:

Лучше лежать на дне В синей прохладной мгле, Чем мучиться на суровой, На этой проклятой земле. Будет шуметь вода, Будут лететь года, И в белом тумане скроются Черные города…

«Интересно, а ведь за мной наверняка следят, — думалось мне. — Может, покричать им, чтобы принесли кусачки».

Железные дуги были острые и холодные даже через перчатки. Я медленно-медленно минуты три облазил проволоку, пока не схватился за шершавый прут ступеньки. Он тоже мне показался слишком тонким, и от него ломило пальцы. Я начал спускаться и вскоре оказался на узком решетчатом мостике, ведущем в стальную преисподнюю под мост. Монтажный мостик потрескивал и чуть подрагивал от моих шагов, но я чувствовал себя на нем довольно надежно. Привычно стянул неприятно скрипнувшую на зубах шерстяную перчатку с правой руки и продолжил фотографировать.

Я быстро нашел низкую ржавую дверь в опоре, и сердце у меня ушло в пятки, когда я заметил сначала одну наблюдавшую за мной камеру, а потом другую. Обе прятались под мостом, так что дверь была под их перекрестным огнем. Было уже поздно, так что мне ничего не оставалось, как показать объективам средний палец и продолжать съемку.

Через пятнадцать минут я, оглядываясь, как вор, бежал по мосту к берегу, где оставил машину.

Пока я ехал, в Томске уже совсем рассвело и движение оживилось. Как гоночные засновали квадратные маршрутки, виляя белыми драконьими дымами в колком морозном воздухе. Настроение у меня было певучее, но какое-то зыбкое и по-утреннему зябкое. Я поставил машину в гараж и, чувствуя себя очень усталым, стараясь не шуметь, поднялся в свою комнату. У себя я открыл ноутбук и начал перекачивать фотографии на ящик Граца. Они были очень объемные, и я успел выпить две кружки кофе, прежде чем они все ушли.

Я был так измучен, что заснул в носках, упал навзничь и тотчас головокружительно полетел в бездонную темноту под северским мостом. «Лучше лежать на дне в синей прохладной мгле», — крутилось над моей головой.

Лег с тяжелым чувством, а проснулся так, как будто бы мне все приснилось, и долго не вылезал из постели, ворочался в простынях, думая о том, пришлют мне десять тысяч или обманут. Это не такая уж и большая сумма, когда думаешь отвлеченно, но когда двадцать тысяч долларов становятся не жаворонком, а синицей, тогда начинаешь и из-за них переживать. Если все получится, то я потрачу эти деньги, чтобы начать новую жизнь. Даже интересно вот так лежать и выбирать страну, в которую уедешь навсегда. Жаль только, домой я уже никогда не вернусь.

Через два дня, когда я выходил из дома, чтобы прикупить кое-чего из корейских закусок, из машины, стоявшей на обочине нашей дороги, улыбаясь, вышел тот самый интеллигентный москвич, освободивший меня из-под ареста. Поначалу я испугался, но потом расслабился, когда он поскользнулся на ледяной тропинке и весело ляпнул: «Ептть!».

— Вот все, что мне удалось для вас выбить, — сказал он, протягивая мне конверт с билетом до Глазго. — Надеюсь, англичане вам уже все перечислили?

— Не проверял, — сказал я.

— Не откажетесь прокатиться по городу? — указал он на служебную «Волгу».

— Откажусь, — честно сказал я, покосившись на водителя.

— Ну хорошо, — вздохнул он, — в таком случае давайте прогуляемся.

И мы не спеша пошли на Белое озеро.

— Вам что-нибудь говорит фамилия Левада?

Я пожал плечами и ответил:

— Так, слышал кое-что урывками по телевизору. Такой маленький, лысый? Но в целом ничего не говорит.

— Этот маленький, но очень богатый и шкодливый человечек много лет нам уже наступает на мозоли. Финансирует теракты, в которых гибнут ни в чем не повинные люди. Кроме того, он вкладывает миллионы долларов во всевозможные провокации по подрыву международного авторитета нашей страны, из-за чего мы в свою очередь теряем гораздо больше. Один маленький смешной человечек, а столько вреда для большой страны. Впрочем, и там знают, что Левада трепло и что ему нельзя доверять. Они его прикрывают, только чтобы нам насолить. Хотя всем известно, что он замешан во многих финансовых махинациях, вымогательстве и даже урановой контрабанде. Поэтому для нас лучше всего, чтобы с ним разделались сами англичане. Вот мы и хотим с вашей помощью проделать такой трюк.

— Я никого убивать не буду, — не вдаваясь в подробности, отрезал я.

— Что вы, что вы, вы меня неправильно поняли, — взволнованно отмахнулся он. — Старики в нашем деле говорят: там, где появляется пистолет, там прекращается разведка. Все будет намного красивее, чем простая ликвидация. Конечно, его давно следовало бы за все хорошее, что называется, убрать, но вы ведь помните историю с Литвиненко. Мы хотим, чтобы Леваду надолго упек за решетку сам Лондон. Тогда все это прекратится, счета его будут арестованы, его люди прижмут хвосты…

— Так значит, Литвиненко все-таки наши убрали? — усмехнулся я, перебив его.

— Ну, конечно, нет, — серьезно дернулся Цихановский (ну конечно, я вспомнил его фамилию). — Наши никого не убирали.

— Ага, это не в ваших правилах, — покивал я.

— Знаете, когда я только начинал работать, исламистские боевики в Сирии взяли нашего человека в заложники и прислали нам список требований, в том числе потребовали выдать своего главаря, которого мы взяли в Афганистане.

— И что вы сделали?

Он ответил мне с удовольствием:

— Мы прислали им его голову через обычную почту. Я не говорю, что это не в наших правилах, просто в данном случае политические издержки от ликвидации Левады слишком велики. Мы даже готовы выделить ему личную охрану за наш счет. Чтобы какая-нибудь Грузия его из вредности не убрала, специально, чтобы успешней капать на нас на Западе как на этакий оплот тирании.

— Меня не интересует политика, — сказал я. — И никогда не интересовала.

— Зато теперь она вами интересуется, — мрачно заметил Цихановский.

— Если мы теперь сотрудничаем, — спросил я наивным голосом, — вы можете мне открыть, как вы обо всем узнали? В смысле, о мосте.

— В отделе Граца у нас есть свой человек, — спокойно ответил Анатолий Вадимович.

— А почему он не может выполнить ваше поручение?

— Нам нужно, чтобы он продолжал работать, а это задание разовое. Выполнил и навсегда исчез.

Мне не понравилась эта магия.

— Я бы тоже хотел бы продолжать как минимум жить, — заметил я.

— Мы выдадим вам новые документы, и вы сможете выбрать себе любое новое место проживания на любом континенте Земли. Деньги у вас на первое время уже есть.

— Это звучит заманчиво, но я почему-то не верю вам.

— Ваше право, но у нас тоже есть свои принципы. Если хотите, мы выдадим вам паспорт на новое имя уже сейчас.

— А заграничные документы?

— Вы получите их немного поздней. Приходите завтра в тот же кабинет, где мы с вами встречались последний раз. Дежурному скажете, что ко мне.

Особняк Левады был на юго-востоке Стратклайда, но встретиться с ним я должен был в гостиничном ресторане в Глазго в качестве корреспондента одной оппозиционной российской газеты. Там я должен был передать ему какую-то железяку, с которой он должен был загреметь перед британскими властями по полной программе.

6.

Галя мне очень нравилась, хотя она и была абсолютно безголовая. Я ее брал на квартирные или гаражные концерты да на разные посиделки с универовскими друзьями, а она вместе с Лизкой меня вытаскивала на горки и ревновала к моей жене.

— Вот вернешься к своей, а меня и не вспомнишь! — дергаясь, говорила она ни с того ни с сего на полном серьезе.

— Такая, как ты, не забывается, — смеялся я. — Ты ведь у меня ошибка природы и загадка хирурга.

— Вот и убирался бы поскорее, — злилась она, быстро и нервно двигаясь. — Пока я в тебя еще не влюбилась.

Мы почти каждый день ходили в светящийся разными цветами ледовый город возле Дворца спорта. Лампочки были вделаны прямо в резные ледовые фигуры и красиво переливались, как в хрустале. От соединения льда и электричества казалось, что фигуры плавятся, но я знал, что они простоят до конца марта или даже до середины апреля.

Горки были детские и для взрослых. Взрослые были очень большие. С них съезжали на картонках поодиночке или паровозиком, на заднице, на животе, а некоторые ловкачи-подростки и стоя на ногах. Сначала, быстро разгоняясь, летишь вниз, а потом резко выравниваешься и долго-долго скользишь по дорожке на земле, пока не врежешься в кучу смеющихся и разгоряченных тел в пуховиках и пальто. Потом обязательным номером проходила борьба в сугробе с возлюбленной и горящие снежные поцелуи. В стороне какие-то древнерусские бабы, опоясанные шерстяными платками поверх шуб, согреваясь, топали на месте в валенках и хлопали рукавицами, жарили шашлыки и продавали водку выстроенными в длинный ряд рюмками.

— Жених и невеста, тили-тили тесто! — завистливо смеялась над нами Лизка.

Но когда она сама хотела взять на горки кого-нибудь, я ей не разрешал и говорил, что только без меня. Почему-то мне было неприятно видеть ее кавалеров.

Иногда девчонки бросали меня и убегали на каток, а я оставался в стороне, говоря, что не умею кататься и что вообще мне неохота. Тогда я садился на лавочку, лизал коньяк из фляжки и смотрел, как они дурачатся на льду, мелькая в плавно вращающейся толпе народа.

Помню кислотный, чем-то напоминающий детство запах наших мокрых от снега штанов и как мы шумно, словно пьяные, вваливались домой, все красные и разгоряченные, так что под глазами пульсировала и расползалась какая-то вулканическая испарина. Галка с Лизкой дрались за ванную или занимали ее надолго вместе, а я оставался куковать под дверью весь прелый, словно тушеная капуста, и просил их, чтобы они не лесбиянничали и поскорее освободили. А они хохотали и специально торчали там полчаса.

Я очень боялся, что Галя залетит, — потому что иногда мы были неосторожными, — и пытался предупредить ее на этот счет. Я не хотел бы, чтобы с моим ребенком сделали что-нибудь нехорошее. Но она только смеялась и говорила, что маленький у нас появится только после моего развода с женой. Потом, уже живя в Париже, я узнал, что она действительно беременна, но от кого — я не знал, да и выяснять не было ни смысла, ни возможностей.

В те последние дни в России я очень тяжело прощался с домом. Давила в грудь влюбленность в эту дурочку. Она почти затмила Симу в моем покалеченном сознании. Казалось, сам старый дом не хотел отпускать меня. В нем еще жил дух нашей бабушки, и я думал о том, что вместе с домом из моей жизни уйдет и она. Как-то раз это уже случилось в моей жизни и теперь странно повторялось по другому сценарию. Первый раз это был варварский ремонт. Помню, как первым делом разломали парадную лестницу с тонкой балюстрадой, сварили на ее месте железную и залили углубления в ступеньках раствором с белыми камушками. Когда лестницу отполировали и покрасили, наша прихожая стала походить на современный гараж, и потребовалось лет десять, чтобы я к ней привык. Когда добрались до спрятанной комнаты, где я когда-то нашел рогатый заклеенный пластырем шкаф, то все старые вещи побросали через окно в грузовик и увезли на свалку.

Все это походило на убийство последнего мамонта или на разорение древнего города варварами. Рабочие пили пиво, ругались матом, выбивали ногами старинные перила, резные наличники и косяки с нацарапанными метками нашего с Лизкой возрастания — полвершка, два вершка, три вершка.

Бабушка принимала все это героически. Она запиралась в своей комнате, почти не выходила из нее, а иногда даже делала кофе и бутерброды для варваров. Это было в тот год, когда от нас ушла Сима. Ремонт, как всегда, затягивался, а я не желал во всем этом участвовать и много времени торчал у друзей или просто слонялся по городу. Я утешался мыслью о том, что нашему дому еще повезло, потому что некоторые резные особняки в городе сожгли и построили на их месте новые кирпичные здания.

Как это было странно. Странно и неправильно. Я думал о том, что происходит с привидениями, когда дом разрушается. Может быть, они получают долгожданное освобождение и вечный покой? Или, наоборот, превращаются в бездомных скитальцев, становясь сиротливыми обитателями трущоб и подворотен? Жаль привидений. Ведь тогда, когда я болел корью, я сам почти что стал в этом доме привидением.

Я часто сетовал на ремонт бабушке, но она только вздыхала и говорила, что, может быть, так надо, если никому уже не нужен старый дом, его легенды и никто уже не помнит всех тех тайн и историй. Ба, но ведь ты не этим руководствовалась той ночью, когда уснула под снегопадом с настежь открытым окном в твоей крохотной комнате? Ведь нам или, по крайней мере, мне так нужны все твои легенды и истории. И я обещаю, что никогда не забуду ни одну из них.

Это случилось утром двадцатого апреля, в пасхальные дни. Ее нашли замерзшей намертво. Помню, что в комнате было скорее свежо, чем холодно. Она лежала, уютно свернувшись клубочком, как хоронили когда-то в курганах древности. Скорее всего, просто уснула, когда проветривала перед сном комнату.

Священник в храме во время отпевания говорил, что наша бабушка чуть ли не стала святой, так как помереть на Пасху это огромное счастье и что преставившихся в эти дни бог сразу принимает в рай, — очевидно, чтобы не омрачать светлого праздника. Так что не так уж, может быть, и плохо, что она именно тогда преставилась. По крайней мере, она у нас не лежала. Тяжело, когда старики лежат.

Единственное, о чем не жалею, так это о том, что провел с ней напоследок столько бесценного времени. Родители тогда очень за меня испугались и поспешили отправить меня по семейному обмену в Испанию, а там я познакомился с Матильдой и Мерседес, но это уже, как говорится, совсем другая история.