Глава четвертая. Цветочки мистера Тутая.

1.

Прошло уже почти пятнадцать лет, а Сима Египетская все не дает мне покоя. Обычно я о ней редко вспоминаю, но уж если вспомню, то такая тоска наваливается, что хоть волком вой. Я уже и лицо-то ее плохо помню, а в груди все еще что-то цокает, когда я приезжаю домой и захожу в ее комнату.

Джинсы протерлись, и между ног у меня дыра. Но я говорю себе, что мне наплевать. Целый день бью баклуши, брожу по нелюбимому городу. Через два квартала переберусь на другой берег Темзы, там можно будет взять велик напрокат и поехать за город к мистеру Тутаю. Быстрее, конечно, на пригородном поезде, но билет покупать не хочется. За велик я отдам фунт, а за билет на все зоны мне придется выложить минимум десять. Единственный минус в этих великах это то, что их нужно возвращать именно туда, где взял. Иначе оштрафуют, карты пользователя лишат. В эти велики встроен датчик GPS, и ты никуда не денешься. Один грек с реденькой челкой, налипшей на глянцевый лоб, говорил мне, что как только нам эти датчики всадят под кожу — все, считай, приехали: наступило царство Антихриста. Ну и мысли у меня сегодня…

С женой мы сегодня отвратительно поссорились. Теперь она, наверное, водку пьет с Моникой. Польки вообще любят пить водку, когда расстраиваются. Пить чистую водку для них это то же, что для древних израильтян сыпать пепел на голову. Можно, конечно, ей позвонить, но толку? Мы погрязнем в подробностях и взаимных упреках. Лучше всего немного подождать.

Я прошел мимо конторы «Бритиш эирвэйс» и всем телом ощутил, как хочется мне купить билет и уже вечером быть в Москве, а завтра в Томске. Но если я сейчас свалю, Питер мне не заплатит. Он и так дергается последнее время. Мы занимаемся нестандартными интерьерами. Питер взял меня в надежде на встречи с русскими клиентами, но где тут… Если у них дом на Лодоун-сквер, то им уже нужно, чтобы каждый сантехник был у них с галуном на заднице. Это коренные европейцы: англичане, французы, немцы — независимо от амбициозности их заказа, будь то хоть Букингемский дворец, всегда будут искать вариант, чтобы заплатить маленькому человеку как можно меньше. И сделают это козлы не потому, что им жалко пары пенсов, а просто для порядка. Хотя бы немножко сэкономив, они уже будут горды собой. Это что-то вроде спортивного интереса. С русским богатым клиентом совсем не так. Он боится уронить себя в собственных глазах. Хотя что объяснять, мы это и дома уже видели…

Я перешел через уродливый бетонный мост возле иглы Клеопатры, выбрал себе велик и не спеша покатил на запад, к мистеру Тутаю. Мы познакомились с ним, когда он жил еще в Польше. Мы тогда с женой насиживали в Кракове мой паспорт резидента Евросоюза и ездили отдыхать в ее родные места в Татрах. Его дом находился в стороне от туристического городка Закопане, и нужно было еще минут тридцать идти по петляющей между холмами узкой асфальтированной дороге, пока не увидишь скромный домик на горном пейзаже. Когда он вернулся в Лондон после своего десятилетнего польского отшельничества, то устроился в тихом пригороде недалеко от засаженного тонкими деревцами кладбища, похожего на палисадник.

На западной окраине я свернул с однообразной трассы, по пыльной обочине которой полз около получаса, проехал мимо газозаправочной станции и устремился к плоскому ангароподобному павильону супермаркета «Моррисон», чтобы прикупить чего-нибудь к чаю. У входа в магазин развернулась какая-то рекламная кампания — женщина говорила перед камерой в микрофон, рядом стоял микроавтобус телевидения с антеннами и катушками и рабочие в синих комбинезонах переносили с улицы в супермаркет какие-то стенды с цветастыми логотипами.

Мистер Тутай большой сладкоежка, так что я, недолго думая, пошел в конфетный отдел и взял с полки вишни в шоколаде. Они очень хорошо подойдут к его коньяку, на который я рассчитывал. Из длинного ряда касс работала только одна, и мне пришлось отстоять коротенькую очередь, которая оказалась бесконечной из-за того, что у всех, кроме меня, было килограммов сто в огромных тележках, содержимое которых они минут по десять выкладывали на резиновую дорожку.

— Извините, мистер, я могу пройти перед вами, у меня только конфеты, а я на свидание тороплюсь?

— Все торопятся, милый мой.

— Но мистер…

— Нет значит нет.

Я стоял еще минут двадцать, если не больше, так что за это время телевизионщики успели перенестись со всем своим хламом в помещение и уже приготовились что-то снимать, так что все пространство у касс заполнилось безжалостным электрическим светом юпитеров и большим количеством шумных телевизионщиков. Краем глаза я заметил, как в магазин вошла морщинистая невзрачная женщина в темных очках с большой лохматой собакой, у которой челка скрывала глаза. Гигантские негры-охранники преградили ей путь и сказали, что с собаками в магазин нельзя. Но она оглушительно заявила, что не оставит Бомби на улице без присмотра. На входе начался скандал.

— Вы просто мерзавцы! Вы же знаете, что с моей собакой может произойти все, что угодно, если я ее привяжу на окраине Лондона. Неужели вы не можете ее посторожить у кабинок? Разве присматривать за имуществом клиентов не входит в ваши прямые обязанности?

— Извините, тетя, но у нас есть инструкции…

— Как вы смеете называть меня тетей? Я вам не тетя! Мы не в Штатах. Я миссис Рэчел Гэзель, к вашему сведению. Если хотите обращаться с людьми и животными как со свиньями, то вот и уезжайте в свою Америку. Может, там вас научат уму-разуму…

Один из Майклов Тайсонов взял ее за плечо, чтобы выпроводить.

— Ах так! Ах так! — завопила морщинистая алкоголичка. — Да я тебя, черножопая гадина, кислотой оболью…

Я подумал, что если скандал не прекратится к тому времени, как я буду выходить, то, так и быть, посторожу псину этой старой истерички. Но когда подошла моя очередь, миловидная кассирша замешкалась, вытащила ленту из кассового аппарата и начала что-то кропотливо подсчитывать.

— Извините, пожалуйста, сколько я могу ждать? — по возможности вежливо поинтересовался я.

— Подождите секундочку! — сказала она раздраженно и продолжила наматывать бумажную ленту на руку.

— Извините, но у меня правда нет времени.

— Да подождите вы! — огрызнулась она, дернув плечиками.

Я хотел со всей силы швырнуть конфеты в глубь магазина и плюнуть на все, но меня задавило осознание того, сколько я уже из-за этих дурацких сладостей выстоял.

— Леди, простите, но это просто хамство какое-то. Мало того, что работает одна касса из пятнадцати…

Вдруг она встрепенулась, уставилась на меня, и глаза у нее засверкали неземной радостью.

— Что с вами? — спросил я.

— Поздравляю! Вы стали миллиардным посетителем сети супермаркетов «Моррисон»! Вы становитесь обладателем пяти миллионов фунтов стерлингов!

Она вскочила и радостно запрыгала, размахивая бумажными лентами.

— Как это? — спросил я. Но тут сбоку что-то навалилось, хлопнуло шампанское, заиграла торжественная электрическая музыка, и меня обступили люди с микрофонами, цветами, камерами и фотоаппаратами.

— Как вы собираетесь распорядиться полученными деньгами? Что вас побудило сделать покупки именно в этот день и час? Вы ходите сюда регулярно? Сколько вам лет? У вас акцент, откуда вы приехали? Вы считаете, что это самый счастливый день в вашей жизни? — посыпались на меня вопросы. — С каким настроением вы заходили в «Моррисон»?

— Я просто ехал и вот заехал просто купить вот эти конфеты, потому что, ну потому что я ехал в деревню на велосипеде в гости, — моргая от яркого света и вспышек, ответил я.

— Что вы собираетесь делать… Как же вы поступите…

— Нет, нет, постойте! Постойте! Я ошиблась, — внезапно вторглась в наш праздник кассирша. — Ну конечно! Вы девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девятый посетитель.

— Вы уверены? — опасливо переспросил я в полной тишине.

— Ну конечно же, я уверена. Это просто глупое недоразумение!

— А что полагается этому девятьсот девяносто девятому? — спросил я опасливо.

Молчание.

— Ничего. Собственно, ничего не полагается.

Бабка, у которой я хотел посторожить собаку, все это время мрачно стоявшая в стороне, быстро взяла с полочки над кассой пачку жвачки и многозначительно положила ее на пластиковую тарелочку перед кассой.

— «Орбит», плиз!

— Вы только что стали обладательницей пяти миллионов фунтов стерлингов, мэм! — с торжественным удивлением переключилась на старуху щедрая продавщица.

Тут же скандалистку обступили люди с телекамерами и микрофонами, градом защелкали вспышки фотоаппаратов, а я остался стоять брошенным в стороне с коробочкой сраных вишенок в шоколаде. Вдруг я спохватился и побежал расталкивать телевизионщиков.

— Здесь что-то не так! — вторгся я в их торжественную идиллию. — Нетушки, так дело не пойдет, давайте попробуем разобраться как следует.

— Не мешайте, пожалуйста! — строго сказал нарядный менеджер, крепко взял меня за плечо и отвел в сторону. — Уходите. Вы уже сделали свою покупку.

— Тебе что, сука, жить надоело? — прошипел я тихо, но с полной решимостью. — Да я же тебя, свинья, тут же перед всеми камерами…

— Охрана! — трусливо закричал менеджер.

Меня тут же подхватили гигантские негры в черных костюмах и поволокли к выходу.

— Это обман! — кричал изгнанник. — Это издевательство… Я буду писать в газеты… Я обольюсь бензином… Я отравлю ее Бомби!

Меня посадили в пыль у стоянки для велосипедов и оставили умирать от голода, зноя и жестокой несправедливости.

Но не так-то просто меня сломать. Я ломанулся обратно, широкой дугой обогнул черных тяжеловесов и ворвался обратно в толпу поздравителей.

— Подождите, подождите, — обратился я к старушке-триумфаторше, — но ведь мы оба сделали небольшие покупочки. Я конфетки, вы «Орбит». Может быть, я заслуживаю свои поощрительные десять процентов, так сказать, за второе место. Учитывая, что вы сделали свою покупку благодаря мне!

— А ты кто такой? — спросила меня противная героиня дня.

— Послушайте, миссис… миссис… — напряженно защелкал я пальцами.

— Видишь, ты даже имени моего не знаешь, — высокомерно заметила старая тварь, — а уже требуешь у меня сотни тысяч долларов.

— Вы же видели, я первый выиграл? — робко запротестовал я перед камерами. — Она просто воспользовалась…

— Уйди достойно, — уперев кулаки в пояс и подняв подбородок с болтающимися брылами, произнесла старуха. — Будь мужчиной.

— Знаете, что у нас в России мужчины делают с такими богатенькими старушенциями, как вы? — спросил я напористо. — Достоевского, небось, не читали?

— Читала! — вдруг взвизгнула она. — И не надо меня тут стращать.

— В таком случае! В таком случае!

Внезапно я обнаружил, что все притихли, никто из персонала не ввязывается и за руки за ноги меня не оттаскивает. Осознание этого придало мне сил. На секунду мне даже показалось, что судьбу решит исход нашего спора.

— Что в таком случае?

— В таком случае я вас сейчас ударю, — сказал я на выдохе.

— Кишка тонка! — гаркнула старая курва.

Более не раздумывая ни секунды, я схватил ее за жидкие кучерявые седины и со всего размаху дал ей недетскую пощечину. Видимо, от величия судьбоносного момента адреналин подбросил мне сверхъестественной мочи и удар оказался поистине чудовищным. Старуха, взвизгнув, отлетела в сторону и, совершив полный фигурный волчок, грохнулась всеми своими старческими суставами на жесткий пол. Но самым страшным и вообще чем-то из области ночных кошмаров было то, что скальп бабушки остался у меня в руке, той самой, которой я схватил ее за жидкие волосенки. Это был не парик, это был именно скальп, потому что под мерзкими седыми кудряшками у него была глянцевая кожистая изнанка.

Я виновато обернулся к изумленным людям и уже хотел сказать им, что это, собственно, вышло нечаянно, в состоянии аффекта, но тут же заметил, что скальп-то резиновый. Действительно, как в безумном сне я еще раз обернулся и увидел сидящего на полу на месте старухи странного маленького типа в пестрой юбке, с торчащими из прилизанных волос шпильками-невидимками. Он жалобно и обиженно смотрел то на меня, то на телевизионщиков и бережно прикрывал рукой подбитую скулу.

— Вы все видели? Она не настоящая! — торжественно объявил я прессе после минуты гробового молчания. — Это мошенник!

— Улыбнитесь, вы попали в шоу Бобби Кларка! — пискляво сказала мне кассирша и растянула диковатую улыбочку.

На выходе меня облаяла привязанная к дорожному знаку скрытоглазая собака, и я подумал, что, может быть, она тоже ненастоящая. Какая-нибудь переодетая тварь. Тут меня догнал менеджер и, приветливо улыбаясь, сказал:

— Меня зовут Том Гейц. Вы извините, что я с вами тогда так круто обошелся, но этого требовал сценарий, вы же понимаете. Вот, — протянул он конверт и фляжку скотча, — в качестве компенсации.

Я молча, стиснув зубы, взял фляжку и конверт и забросил их в рюкзак. Однако Том Гейц не пожелал мне доброго пути, а посмотрел на меня с виноватой вымогающей что-то улыбочкой.

— Что еще? — спросил я холодно.

Он вытащил из-за спины планшетку с бумагой и подал мне ручку.

— Подпишите, пожалуйста, согласие на использование записи с вашим участием.

Я подумал послать его, но потом решил, что пусть знают нашего брата, и подписал бумагу. Он козырнул, лучезарно улыбнулся и очень довольный вприпрыжку убежал к съемочной группе.

А я поехал через широкую площадь паркинга к шоссе. Перед шоссе я остановился и достал из рюкзака конверт. В нем было всего пять фунтов. Вместо пяти миллионов.

Почти на полпути между Лондоном и домом мистера Тутая дорога подбежала к рельсам, и начался угрюмый фабричный пустырь с целыми горами строительного мусора и шлака под облезлыми стенами гаражей и цехов. Возле опрокинутой набок ржавой вагонетки сидел пес, выкусывая из хвоста репейник, а рядом его серый шлаковый старик в ватном плаще, такой же лохматый, как пес. Сидя на канистре, старик жевал хлеб с зеленым луком. На дне опрокинутой вагонетки было надписано: «Голосуйте за Гэндальфа Серого».

Когда я крутил педали совсем близко от этого самого Гэндальфа, старик поднял на меня мудрый взгляд, досадно помотал головой и заметил по-русски:

— Из-за таких, как ты, коммунизм не построили.

Я остановился и улыбнулся неожиданному земляку. Пес не счел меня достаточно важным, чтобы отвлечься от колючек в своем хвосте, да и старик сразу же погрузился в себя и продолжил жевать свой нехитрый бутерброд. Я, обалдевая, покатил дальше, думая о том, что не мог же старик уже видеть телепередачу с моим участием. К чему же это он тогда?

— Ну и денек, — сказал я самому себе, покачал головой, и мне наконец-то стало самому немного весело.

Фабричная мерзость кончилась, и пошел уютный холмистый пейзаж. Разогнавшись с горы, я с грохотом перелетел деревянный мост между почерневшей каменной мельницей и мшистыми руинами сторожевой башни и за холмом на склоне горы под вербами увидел темно-зеленую крышу нужного мне дома.

— Здравствуйте, мистер Стэнли! — прокричал я на лету. Он со стариковской обстоятельностью причесывал граблями только что подстриженную траву.

Велосипед мой почти не тормозил, и я пронесся мимо. Когда метров через пятьдесят мне удалось затормозить, я спешился и, ведя велик за рога, пошел обратно пешком.

— Катаетесь, Александр Васильевич? — раздельно выговорил он и, вздохнув, улыбнулся.

— Да вот, решил заглянуть к вам, — заводя велик в огород, согласился я.

Он бросил грабли, и мы пошли в дом. По дороге я нарисовал ему картину со стариком и собакой. Он снисходительно хмыкнул, и мне показалось, что он не поверил.

— Честное слово, так мне и сказал! — добавил я, и он еще выразительней хмыкнул.

О телевидении я решил, что нет смысла заикаться.

— Мы, как вы догадались, опять поссорились, — грустно сказал я, запихивая бекон в разогретую лепешку. — Я могу у вас сегодня переночевать?

— Если вашей семье это пойдет на пользу, — пожал плечами старина Тутай.

— Думаю, что нам нужно немного времени, чтобы остыть.

— Ну что ж, — развел он руками.

Он всегда обращался ко мне то на «ты», то на «вы» не потому, что не знал, как лучше, а в зависимости от ситуации. Знаете, такая преподавательская привычка. Когда мы только перебрались в Лондон, он давал моей жене бесплатные уроки английского, и тогда это нас очень выручило. Сам я с детства свободно говорю по-английски, так как с трех до семи лет я прожил с родителями в Норфолке, штат Небраска. Польский пришлось выучить по семейным обстоятельствам.

— Может, хочешь поехать со мной на ужин к тетке? — спросил мистер Тутай, очевидно заметив, как я шарю голодными глазами по его кухне.

— А дадите мне порулить? — как бы проверяя его на прочность, спросил я.

Он опять бессильно развел руками, и мы пошли в гараж, где прятался его старый праворукий «Мини». Мы с женой называли этот оксфордский «Запорожец» тутаймобилем. А его хозяина она называла Англиком.

Стэнли Тутай — убежденный холостяк, преподаватель английской литературы в местном колледже, всегда взъерошенный и сутулый, с семенящей стариковской походочкой. Он добрейшей души человек, но, мне кажется, совершенно безнадежный педагог — один из тех, на уроках которого покатывается вся школа и о котором ходят дурацкие анекдоты даже среди коллег в учительской. Одна из таких историй дошла даже до меня, хотя я не имею никакого отношения к его профессиональной деятельности. Как-то раз в колледже во время вялотекущего ремонта убрали кабинки в туалете, и унитазы там оказались совершенно открыто стоящими дружно в ряд. Естественно, что для британского тинейджера это не помеха, а только лишний повод для демонстрации своей беспринципности. Да и молодой коммуникабельный препод без тени стеснения усядется на такой открытый всем ветрам унитаз, весело пердя и подмигивая офигевающим отличникам. Однако для мистера Тутая это стало нестерпимым испытанием. Поэтому пытливые головы сразу же задались вопросом: а как со всем этим безобразием справляется наш старосветский господин Тутай? И вскоре обнаружилось, что бесконечно вежливый и обходительный преподаватель литературы приспособил для своих нужд ребристый тропический цветок, мирно произраставший в углу его аудитории. Вскоре записанная на видео церемония удобрения школьной пальмы преподавателем появилась в Интернете, и над ней угорал весь гугловский мир. Запись была такого низкого разрешения, что я сам едва распознал на ней своего старого приятеля, но все-таки это точно был он. Вот литературовед заканчивает урок поэтической фразой из Шелли, застывает у доски, как бы провожая сказанное в заоблачную даль, потом резко опускается с небес на землю, хлопает в ладоши и отпускает аудиторию. Задумчиво потирая подбородок, он дожидается, пока все покинут его класс, потом, затейливо осмотревшись, запирает дверь на ключ и на цыпочках подходит к заветной кадке с цветком и долго, блаженно откидывая голову, мочится. Закончив, как умница загребает земельку предусмотренной садовой лопаткой и, победно разминая пальцы, возвращается к преподавательской деятельности.

Мы вышли на улицу. На дворе пахло дождем и свежескошенной травой. Мистер Тутай заворчал, жалуясь на свой кочковатый газон, превратившийся после дождя в участок доисторических топей. Пока он ворчал, словно в насмешку над ним, снова припустил дождик, и мы вернулись за куртками, прежде чем выгонять тутаймобиль. И вот, когда мы наблюдали торжественно-медленный подъем ребристой металлической шторы его гаража, по мне вдруг прокатился холодок нехорошего предчувствия — зловещий сигнал к тревоге. Это было одно из тех откровений, которые приходят прежде, чем что-то успеваешь понять головой или даже прежде чем это успевает начаться в жизни. «Да ведь это же конец! — с неотвратимостью удара после долгого падения осознал я. — Мы расстаемся с ней навсегда, и как раньше уже не будет».

Тут все эти четыре года поплыли передо мной, как осенние листья в быстром ручье, и все наши дети умерли, не успев народиться, да светит им вечный свет. И я почувствовал жалостный голод в животе и холодные капли дождя на щеках принял за свои пресные слезы.

— Подожди-ка, я сам выкачу, — махнул моей тени бесконечно теперь далекий мистер Тутай и сгинул где-то в пещере низкого гаража.

Глазастый «Мини», сварливо побулькивая, совсем как его хозяин, до игрушечности низенький, остановился передо мной, подрагивая крышкой капота. Я занял лилипутское место водителя, старательно запихав свою стокилограммовую тушу за руль, и задним ходом вырулил по хрустящему гравию из-под дерева, лиственная тень сползла с капота, и капли кляксами забарабанили по лобовому стеклу.

И тут как меня начало колбасить на тему только что ясно осознанных перемен. Господи, я не понимаю, как я вообще еще вел, путаясь в коробке передач и через каждые двести метров забывая о левостороннем движении. Мой сдержанный пассажир наверняка молча изматерился, крепко держась одной рукой за поручень над дверью, а другой упираясь в бардачок в ожидании внезапного удара.

Шоссе волнами взлетало и падало среди холмистых полей. Редкие автомобили ревели сигналами, виляли и шарахались каждый раз, когда я, завидев их, специально вылезал не на свою полосу. Так мы петляли по черепаховому узору старой деревенской дороги с заросшими трещинами, пока я не увидел тянувшую коляску лошадь, неожиданно обогнув ее с левой стороны, отчего кучер в войлочном котелке едва не грохнулся с облучка.

— Слушай! — не выдержал мистер Тутай. — Давай-ка дальше я поведу, а?

Я остановил машину у обочины.

— Извините, я действительно не в себе, — покачал я головой над рулем после недолгой паузы.

По стеклу бодро и назойливые размазывали капли дворники.

— Я заметил, — брякнул он, распахнул дверь в дождь, вытащил ноги и, дважды качнувшись, вырвался с низкого сиденья и больше не сказал ни слова, хмуро и сосредоточенно руля до самой тетушки.

Я немного обиженно сквозь зигзагообразные струйки на боковом стекле уставился на плывущие за окном высокие травы и вернулся к утренней ссоре, после которой она ушла к Монике, бросив меня в затхлом лондонском одиночестве.

Как-то раз она рассказывала мне, что заперлась в лицее в кабинке туалета и не могла отпереть замок. Она сидела там часов пять, сгорая от бессилия и стыда, тихо плакала до тех пор, пока техничка не освободила ее. Она рассказывала мне это в нашу первую ночь, таким шепотом, каким посвящают только в самые сокровенные тайны, завеса которых приоткрывается только раз. Рассказывала, мысленно переносясь в томительные часы того незабвенного одиночества. С этого в ее жизни и началось все самое, по ее словам, зловещее, необъяснимое, и похоже, что смерть сестры не оказала на ее душу столь тлетворного воздействия, как злосчастная кабинка школьного сортира.

— Ты знаешь, я сидела там, и мне казалось, что все это, конечно, когда-нибудь кончится, но вместе с тем какая-то частица меня останется здесь навсегда. Я так думаю, что ад это и есть возвращение навечно в самую гнусную и самую неблагородную минуту прожитой жизни. Почему ты смеешься? Перестань! Я так и знала, что даже ты не способен меня понять.

Она плоть от плоти меланхолическая принцесса, заточенная в башне. И ты утрачиваешь с ней всякую связь, как только перестаешь быть банальным рыцарем на банальном белом коне.

Стукнувшись при непредвиденном толчке головой о боковое стекло, я машинально перевалился на плечо водителя и, прикрыв лицо рукой, залился накопившимися у меня где-то в горле слезами.

Ах, бедный мой мистер Тутай! Простите и не удивляйтесь, но сегодня вы для меня не говорящая книга в кожаном переплете, а всего лишь безмолвный носовой платок. Пеняйте на себя, ибо, честное слово, ничего не произошло, точнее, именно этого не произошло, если бы я сидел за рулем.

— Простите, ради всего святого, простите! — прогнусавил я хрипловатым голосом и начал протяжно сморкаться в бумажный платок.

Умница Тутай не проронил ни слова, запустил двигатель и покатил меня в распахнувшуюся, как ворота, новую жизнь.

2.

— Начни, в конце концов, здоровый образ жизни! — бодро призвал папа из далекого Томска. — Возьми пример хотя бы с меня: начни бегать, голодать каждый понедельник и четверг, начни пить мочу по утрам.

— Пап, ну перестань. А говно на мозоли намазывать не посоветуешь?

— Ну что ты как всегда? Будь взрослее! Ведь все это давно испытано и обосновано с научной стороны. Даже в инструкциях британского спецназа написано, что моча незаменимое средство для лечения и профилактики грибковых заболеваний.

— А обязательно использовать человеческую? Честное слово, я бы лучше бы попросил помочиться в стакан какую-нибудь ну белочку или зайца, что ли, все же лучше, чем человечью, даже свою…

— Зачем же свою? Что, разве у тебя нет любимой девчонки! Ведь если девочка твоя, разве в ней может быть что-нибудь для тебя противное? Тем паче, если организм молодой, то польза из него так и хлещет!

— Ну хорошо, ладно, пока, — приготовился я повесить трубку. — Сейчас возьму баночку, пойду подстерегать в подворотне младшеклассницу, чтобы она мне ее до краев наполнила. Только как я это потом буду в Скотленд-Ярде объяснять?

— Ну уж постарайся как-нибудь. Там ведь тоже не дураки сидят. Про спецназ им расскажи, они и не слыхали небось. Главное, чтобы полония там не было.

— Где?!

— В баночке.

— Ладно, ладно, давай, пап, пока.

Я положил трубку, думая о том, что в нашем роду к старости все немного сдвигаются, и тут же вспомнилась мне история бабушки о том, как кончил наш знаменитый прадедушка, тоже любитель нестандартных видов оздоровления. Каждую ночь с пятницы на субботу наш предок — директор Мариинской гимназии выворачивал наизнанку старый мужицкий тулуп, надевал прямо на кальсоны валенки, подбитые подковами, и мчался куда-то за реку в поля, наводя ужас на собак и жителей окрестных избушек.

Вот и мне сейчас самое время заняться полевым скаканьем или пропустить стаканчик-другой девичьей мочи — потому что если я залезу в бар и глотну ячменной или можжевеловой мочи, то меня и через неделю не остановят. И тогда кто знает, чем все это кончится?

Рассказывали, что в конце жизни мой прапрадед стал горьким пьяницей и погиб ранней весной при переходе через Томь. Цепляясь за ломкий апрельский лед, учитель читал себе отходную и, охая, подвывал «иже во Христа крестихтеся».

Не знаю, как у вас, но у меня в таком состоянии есть три железных правила: не смотреть и не слушать ничего вроде психоделики, не читать ничего уморительного, так как после этого еще хуже накатывает. И тупо не пить. Лучше всего с кем-нибудь болтать, где-нибудь бродить, не важно где, по городу или за городом, главное только глазеть во все стороны. Если последнее получается, значит, еще не все упущено и все помаленьку склеится.

Мы, выслушивая жалобы на здоровье, проглотили безвкусные комки каши у тетушки и покатились обратно в приятный дом литературного затворника. Там мы разожгли камин, плеснули коньячку в пузатые бокалы-аквариумы и потягивали из них весь вечер, мирно беседуя обо всем, что никак не касается моей уходящей корнями в Краков трагедии.

Мы с моей новоиспеченной женой снимали двухкомнатную квартиру в центре Кракова, на улице Кармелитской. Аренда жилья в Кракове всего в полтора раза дороже, чем в Томске, а средние заработки выше примерно в три раза. Каждый вечер мы выходили погулять по Старому городу (так называется исторический центр), где круглые сутки суетятся туристы, битком набиты пабы и рестораны, а на площади ежедневно происходят какие-нибудь акции и представления. Помню, как однажды на площади устроили марш такс, во время которого через площадь широким строем под гвалт аплодисментов и хохот прошествовало несколько тысяч собак породы такса. При этом возглавлял марш один из лучших духовых оркестров Шотландии. Зачем и кому это было надо, неизвестно. Но получилось невероятно эффектно и весело. Марш походил на чудовищное нашествие грызунов с маленькими дрожащими хвостиками.

— Яки бльади! — взволнованно воскликнула моя жена, когда увидела строй шотландцев в национальных юбках.

— Дорогая, ну что ты? Как тебе не стыдно? — укорил я, но тут же сообразил, что то, о чем я подумал, по-польски звучит как «курвы», а «бльади» означает всего лишь прилагательное «бледные». Соответственно, «яки бльади» значит не более чем «какие бледные».

Многие польские слова звучат как русские, но имеют совсем другое или противоположное значение. Например, слово «убирайся» означает «одевайся», а польское слово «запоминать» означает «забывать». Некоторые слова просто невозможно произнести без смеха. Например, «кроссовки» по-польски называются «адидасами». «Женская прелесть» звучит как «кобеца урода». Так я часто называл свою супругу. Правда, она не понимала, почему меня это так радует.

Так вышло, что среди друзей в Кракове у меня сразу было больше англичан, чем поляков. Англичане вообще полюбили Краков, и живет их там великое множество, так же как и поляков в Лондоне. В окрестностях Старого города, наверное, половину съемных квартир занимают англичане. Они часто покупают себе жилье в старинных кварталах. Квартира, которую снимали мы, тоже принадлежала одной из жительниц Лондона.

Вообще, практически половина поляков живет и работает за границей. Эмиграция поляков носит характер национального бедствия. Только в одном Лондоне трудится более миллиона поляков. И надо сказать, что за границей поляки очень противные. Совсем не похожи на тот милый истово католический народ, который обитает на их родине.

— Но здесь, скорее всего, идет речь не о национальности, а о ситуации, — заступился за поляков мистер Тутай (он сам на четверть поляк). — В сложных условиях, когда ты ограничен в правах и можешь вмиг все потерять или попасть под золотой дождь, все обостряется.

— Я слышал, что сложные условия делают плохих людей хуже, а хороших еще лучше.

— Да, — задумчиво согласился Тутай. — Когда-то я был сыном очень богатой мамы. — Я живо представил себе Стэнли Тутая седовласым мальчиком в белых шортах. — О, это была великая актриса. Мы часто путешествовали знаменитыми пароходами через Атлантику. У нее никого, кроме меня, не было, и я до сорока лет был для нее единственной отрадой. Когда еще в школе меня обзывали маменькиным сыночком, я всегда сопоставлял глупую обиду с любовью к моей умной маме, и тогда эти обзывания ничего не значили. Но однажды я полюбил, и взвесить пришлось не детскую обиду, а любовь к женщине и любовь к своей матери. Мать решила все за меня, и вскоре девушка возненавидела наш дом, и больше я ее не увидел. Тогда я взял все мои сбережения и перебрался в Польшу, в городок, где жили наши предки до всех войн и потрясений двадцатого столетия. Через год мама умерла и оставила мне все свое состояние при условии, что я должен вернуться в Англию. Тогда я не вернулся только потому, что эти деньги были бы для меня вечным осуждением. Потом в Польше начался кризис, и я потерял все, жил в долг, две недели ночевал на скамейке в парке, изголодался весь. Потом я кое-как на мотороллере вместе с другом вернулся в Лондон и попытался высудить у сестры хотя бы часть оставленных матерью средств, но у меня не было возможности воспользоваться помощью хороших юристов, и я проигрывал процесс за процессом. Так что былые принципы казались мне уже сущей глупостью, и я до сих пор виню себя за то, что отказался от наследства. Вот видите, а вы удивляетесь, почему люди становятся за границей хуже. Легко быть хорошим, когда ты сыт. Попробуй быть хорошим, когда приходится драться за кусок хлеба. У меня даже есть стихотворение по этому поводу:

Вдруг понял я: не все идет так гладко, Когда доел я ростбиф без остатка, Поняв внезапно, что его мне было мало, О детях Африки я вспомнил запоздало. Уйди, уйди, мой ангел благородный! На что мне Африка, коль я сижу голодный.

Я допил коньяк до последней сладостно обжигающей капельки, пожелал ему спокойной ночи и, стараясь не думать о жене, пошел спать.

3.

Мне снился сон. У фонтана на Трафальгар-сквер прыгает через резиночку группа молодых женщин в цветастых сарафанчиках и клетчатых юбочках, вид у них деловой, сосредоточенный, они хором выкрикивают считалочку. Я стою в телефонной будке напротив, облокотившись на полочку с книгой номеров, облизываю мороженое и выбираю из прыгуний будущую жертву своих гнусных притязаний. Наконец избрав рыжую, с развратным ртом, в короткой шотландской юбочке, я устремляюсь вперед. И вот мы уже у решетчатой калитки перед ее крылечком. Начинаю извиваться кольцами змеиного красноречия, заманивая ее мороженым. «Не бойся, деточка, возьми, оно твое». После недолгого раздумья она хмыкает, хватает эскимо, захлопывает предо мной железную калитку и исчезает, взмыв по крылечку. Я остаюсь стоять сердитый и униженный своим добродетельным промахом.

Встал я в зябком, остывшем доме ни свет ни заря, без спросу взял машину прокатиться по деревне и по лесу под предлогом, что не хотел его будить по пустякам, потом, шурша по гравию, насквозь проехал кладбище, вырвался из узорчатой тополиной тени и неожиданно для себя без всяких предлогов поехал на работу. Низкое солнце протягивало мне навстречу длинные кособокие тени, ресницы сухо вставали дыбом, и в голове мутилось от резкого белого света на шоссе. Потеряет, позвонит, а там что-нибудь придумаю.

В мокром утреннем городе на бесконечной узенькой улице меня словно по расписанию накрыл весь вчерашний день, и продолжило колбасить и плющить. Мне хотелось свалиться, броситься в перекресток, плевать, что под машину, но прочь с этой узкой холодной и точно сальной улицы. Я вспомнил, как однажды, когда мы жили еще во Франции, я впал в страшную ересь в день Светлого Христова Воскресения. После службы в плосковерхом соборе Трех Святителей на улице Петель в Париже, где я научился говорить «Христос воскресе» по-французски, мы с ней поехали покататься на великах, которые арендовали вместе с комнатой. На тротуаре у меня слетела цепь, и я начал ковыряться со звездами. Вдруг возле нас остановились двое полицейских на велосипедах и предложили свою помощь. Когда они объяснили, как это правильно сделать, я начал их благодарить, посмотрел на свои грязные, в масле, руки и понял, что рукопожатие не будет им приятно. Но тут я нашелся и сказал им по-французски: «Христос воскрес!» Они озадаченно переглянулись. Тогда я, силясь объяснить им календарную разницу в католической и православной церквях, объявил им по-французски: «Христос воскрес в России!» Они посмотрели на меня косо, толерантно похрюкали «уи, уи, уи» и поспешили уехать. Так я впал в ересь, проповедуя православную веру в Париже перед жандармами.

Я приехал в офис минут на сорок раньше и принялся дрочить в фанерном закутке перед монитором компьютера. Простите, это я так шучу. Честное слово! Ничего такого не было. Я просто полистал девок и понял, что ни одну из них не желаю даже на заставку и что хочу быть только со своей женой, что люблю ее, как никогда, и буду последним предателем, если изменю ей хоть раз с этими подштрихованными в фотошопе выпуклыми красавицами. Я своей жене никогда не изменял. Даже в мыслях. Она бы мне, конечно, не поверила. Правда, я уставал от нее частенько, особенно когда она обвиняла меня, что я с ней мало разговариваю. Если бы все наладилось, я бы стал внимательнее к ней относиться. Сам себе вру, конечно, но хотя бы первое время старался бы быть внимательней. Кстати, мастурбация неотвратимо ухудшает семейные отношения. Кажется, ничего особенного, а на самом деле это как ложка меда в бочке дегтя (или наоборот — не важно). Важно то, что эта ложка все изменяет, подтачивает, и как это ни глупо, в конце концов… Хотя что я опять умничаю, все это и так знают.

В тот день Ник опять проспал, Мадлен пришла опухшая с похмелья, Мэри хвасталась новой сумочкой и долго объясняла мне, где я могу купить такую же. В конце ее путаного доклада я не выдержал и сказал, что жена меня бросила. Только я начал жалеть об этом, как убедился, что ничего особенного от моего признания не произошло. Никто не бросился меня целовать, обнимать и утешать, а все обошлось только: «Ой, мне очень жаль, Алекс, нет, мне правда очень жаль, но если тебе все-таки понадобится такая сумка, то никогда не бери набитую бумагой. Там должна быть специальная фирменная подушечка».

Индус и кореец, имен которых я за все время работы не выучил, серьезно пыхтели над новыми трехмерными проектами, а белые люди, как всегда, бездельничали, вливали в себя кофе в немереных количествах и поглядывали в окно, не появился ли «Опель» Питера Оума, нашего пухленького заправилы, который очень гордится тем, что когда-то в детстве служил в каком-то там специальном отряде королевских ВМС.

Рекламный отдел фирмы «Скрибл» это вообще сплошная профанация моей профессии — я художник-дизайнер.

— Вот ведь геморрой с этими удавками, — сказал Ник, поправляя слишком расслабленный галстук (это такая мода теперь в Европе — галстук, обвисший под залихватски расстегнутым воротом рубахи). — Раньше в колледже как было, — продолжал жаловаться Ник, — подарят тебе фирменный галстук, папа тебе его один раз завяжет, а ты его хлоп, обрезал и переделал на резинку. А вот теперь вот приходится показывать, что он у тебя весь целиком.

— А зачем? — спросил я.

— Мода такая, — открыл мне Ник. — Ей надо следовать, чтобы к тебе люди нормально относились.

— А какая тебе разница, как к тебе относятся? Ходи, как тебе удобно, — скривился я. — У меня вот дыра под жопой, и ничего.

Кроме того, я носил моряцкий пуловер из синей шерсти с кожаными плечами из какой-то хемингуэевской книги.

— Ты не рекламный человек, — помотал пальцем Ник, и Мэри с Мадлен закивали в подтверждение как китайские болванчики.

— Абсолютно не рекламный, — с гордостью согласился я. — Ну хоть ты скажи, что под всех не подстроишься, — сказал я и поймал мирно проходившего мимо офисного кота по кличке Полосатый. Полосатый промолчал, посмотрев на меня с неприязнью, и попытался вырваться. Все заржали. Но я-то знаю, что кот имел в виду только то, что ему не только на галстуки, но и на меня, и на всю нашу контору насрать с балкона.

Я почувствовал, что меня уже мутит от перемежения кофе с холодной водой из агрегата с перевернутой пластиковой бутылью. Надо что-то перекусить, подумал я, встал и сел.

— Что-то мне нехорошо, — сказал я, видя, как передо мной кипит и распадается пятнистая темнота и проплывают за ней какие-то прозрачные сперматозоиды. Когда все рассеялось, я почувствовал, что у меня какая-то скрипучая пружина в трахее или в пищеводе облегченно сужается.

— Что-то нехорошее вспомнил? — озабоченно переспросили коллеги.

— Да нет, просто какой-то… Какой-то сперматоксикоз.

Все заржали, естественно, а Мадлен бравурно взмахнула кулаком и обратилась к Мэри:

— Может, поможем товарищу?

— Спасибо, не надо, — отмахнулся я, моргая и растирая липкий от холодной испарины лоб.

— Ты сегодня что-нибудь ел? Со мной такое на диете часто случается, — сказала Мэри.

Она протянула мне крекеры, и я неохотно отгрыз сухой уголок и стал его обсасывать, как глицерин.

Перед обедом босс все-таки приехал и варварски разрушил нашу благоговейную рабочую атмосферу объявлением, что по случаю своего дня рождения он привез домашний сыр и вино своего дядюшки. Мы нехотя прервали кропотливый рабочий процесс и снисходительно повылезали из-за столов угощаться вином и плесневым сыром. Есть люди, которые считают, что им принадлежат все эталоны вкусов, и всячески стараются приобщить вас к своим гастрономическим извращениям. Питер один из таких людей, он сам крошил для нас бледный угол сыра с голубоватыми прожилками плесени, разливал вино и пытливо заглядывал в глаза каждому по очереди, спрашивая: «Ну как, а?».

— Питер, это просто божественно, восторг, райское блаженство! Мы даже на могилке у родной бабушки не пробовали такой восхитительной благородной плесени!

— Что это за кошмар клаустрофоба? Это твоя новая машина, Алекс? — тыча длинным пальцем в тутаймобиль, засмеялась Мадлен, выходя со мной на обед.

— Да вот, — похлопал я по жестяной крыше, — прикупил на барахолке у мистера Бина.

А сам подумал, что стыдно мне перед мистером Тутаем и ничего я уже не придумаю в свое оправдание. Не выдержит моей наглости, выгонит, пойду в хостель грызть ногти на ногах и бить клопов тапками. Мы, ворочаясь и раскачивая весь корпус, сложились в машину и поехали в корейскую забегаловку.

— Я его ненавижу, — сморщилась Мадлен, высовывая до самого подбородка язык и играя пальцами неприязнь. — Эти дурацкие откровения. Надо же было выдумать, что у него харизма.

Мне тоже стало противно, когда я вспомнил, как этот кучерявый баран самодовольно рассказывал нам о том, что у него в прежней фирме работали два украинца, которые искренне считали, что в Шотландии две главные достопримечательности: где он родился и где получил свое среднее (даже очень среднее) образование. Знает, сука, что восточные гастарбайтеры промолчат и даже смиренно похихикают. Одна Мадлен, как истинная француженка, улыбнулась и спокойно добавила: «Если ты еще хоть раз задержишь нам зарплату, я лично буду носить дешевые веночки на твою последнюю достопримечательность».

В столовой скромные корейцы согласились включить матч, и тихое бамбуковое заведение тут же превратилось в шумный, разнузданный, поглощенный плазменным экраном паб.

Футбол это языческая религия, поразившая континенты.

Когда вернулись, Питер еще расхаживал по фанерным лабиринтам своих владений.

— Почему опаздываете? — встретил он нас, насупившись и широко расставив ноги.

— «Ливерпуль» играет в Манчестере, — сказала хитрая Мадлен.

— Какая мне, в жопу, разница, — огрызнулся Питер, — я за «Глазго Рейнджерс». Стойте! — вдруг опомнился он и уставился на наручные часы. — Это же полуфинал.

Густо побагровел, молча указал нам, где наше место, и широким шагом пошел искать телевизор.

— Фу! — выдохнул Ник. — Наконец-то, — он откинулся в своем кресле и добавил: — Вот теперь перерыв начинается. Да здравствует «Манчестер»!

На его мониторе загрузился канал, и лениво забегали по зелени однообразные человечки в цветастых футболочках, и тихонечко заскрежетал прерывистый голос комментатора под волнистый гул толпы.

— А сколько ему лет-то? — спросил я.

— Нашему-то? Да уж лет тридцать пять гамадрилу, — сказала Мэри.

— Пятнадцать! — брезгливо поморщилась Мадлен.

— А ты чего сегодня такой кислый? — переключилась на меня Мэри.

Я махнул рукой, потом вспомнил, что уже говорил ей, и набычился.

— А! Прости, — опомнилась она, не сдержалась и, уронив голову лбом на ладонь, бесстыже захихикала. — Нет, прости, Алекс, правда, я просто дура, я сама себя не контролирую.

— А что такое? — спросила Мадлен.

Я старательно не посвящал ее в свои беды за обедом и теперь понял, что сам вырыл себе яму легкомысленным утренним признанием.

— У тебя что-то случилось? — озабоченно переспросила Мадлен и толкнула Мэри, чтобы заткнулась.

— Да нет, ничего, — грустно пожал я плечами, — просто от меня жена ушла, и я остался без жилья, так как мы снимаем пополам с ее сестрой. Ну, ты знаешь…

— Ого как, — с пониманием покивали Мадлен с Ником и, словно очнулись, загалдели наперебой: — Слушай, так ты теперь вольный человечище, прикинь! Главное, и совесть чиста…

Мне опять захотелось порыдать.

— Ну ладно тебе, старина, перестань, — кинулось меня теребить шестирукое чудовище, хотя я и слезы не проронил.

Боже, до чего же мне было противно за себя и за свою жизнь. Я принялся вяло отпихиваться.

— Ну… Ну хочешь, я тебя трахну, Алекс? — сострадательно предложила Мэри. — А ребята мне помогут. Ведь правда, Ник?

— Легко! — бодро согласился Ник, уже засучивая рукава и демонстрируя свои рыже-волосатые предплечья.

Я с детской доверчивостью покосился сначала на ее декольте с приятной теневой складочкой начала грудей, потом на мускулистые шерстистые лапищи ее соратника.

— Этим мне уже не поможешь, — отклонил я и потупился.

Тут я почувствовал себя так противно, что откатился на вертящемся кресле в сторону и облокотился на стол.

— Вот это как человеку из-за бабы херово бывает, — многозначительно покачал головой Ник.

Я начал говорить что-то полушутливое, но вдруг почувствовал совершенно невероятный спазм в животе, машинально оттолкнулся от стола, скрючился, и меня начало тошнить подступающими к горлу потоками каких-то пенистых веществ из кофе и японского мультика «Унесенные призраками».

— Э! Ты что, офигел, старина? Иди в туалет, — забегали вокруг меня заботливые товарищи. — Тебе что, жить опротивело?

Меня как ведром холодной воды обдало, и я резко выпрямился. А ведь действительно — опротивело. Бывало, конечно, и раньше находило, но чтобы до такой степени… Мне подали стакан воды, и я, глотнув, испугался, что мне еще подсунут и кофе.

— Алекс, эй! Ты чего застыл? — сказала Мэри. — А ну давай разговаривай. Хочешь, домой отвезу?

— У меня нет дома, — совсем уже упаднически промолвил я.

— Ну давай я тебя к себе возьму.

— Тогда совсем никакой надежды не останется, — проговорил я и живо представил, как до моей доходит слух о том, как я быстро перебазировался к соседке по офису. — Не, я досижу и поеду к Тутаю.

— Ник, а Ник, — обратилась Мэри и сделала осудительно-выжидательную физиономию.

— Что? — строго дернулся Ник, поняв, что она намекает на приют для меня.

— Я же сказал, что поеду к Тутаю! — заступился я за коллегу.

— Тогда ты его хотя бы отвезешь, — продолжала прессовать Ника Мэри.

— Нет, не отвезу, — коротко ответил Ник и рассердился.

— Как это? — брякнула Мэри.

— Не могу.

— Ты не сочувствуешь другу? Он бы тебя в такой ситуации…

— Сочувствую!

— Так почему же?

— Не могу, — сказал, как отрезал, Ник. — Не могу, и все.

Помолчали.

— Ну знаешь ли, — угрожающе заговорила Мэри, положив руки на пояс и тяжело вздохнув.

— Я отвезу его! — пресекла назревшую бойню Мадлен.

— Значит, я могу хряпнуть пивка! — радостно сказал я, вытащил из стола баночку, которая тут же чихнула и крякнула, этим как бы закрепив достигнутый компромисс.

И почему они всегда сами вызываются, а потом бросают меня? Может быть, я слишком слабый, чтобы бросить их, а судьбе непременно нужно, чтобы кто-то кого-то кинул.

Вечером я уже вместе с Мадлен, предварительно посвященной в мой автомобильный грешок, вернулся к Тутаю и виновато улыбнулся ему, указывая во двор.

— Хотите, ноги целовать буду?

— А в чем дело? — ошарашенный моей спутницей, спросил хозяин и отодвинул белую шторку с окна в прихожей.

— Ваша машина… — простонал я.

— А зачем вы ее выкатили? — удивился он. — Разве мы куда-нибудь едем? Я уже был сегодня у тетушки на ужине. Кстати, — он смутился, — в связи с тем, что ты поехал в Лондон поездом, я не смог отказать себе в возможности поехать на велосипеде. Ты только, дружище, не сердись, пожалуйста!

4.

Лежа в кровати, мы включили телевизор, где показывали какую-то мрачную российскую бытовуху из жизни горняков, и я, поморщившись, бесстыже сказал, что это Украина, и переключил.

То, что со мной рядом лежала другая женщина, было так ново для меня. Даже дико. Я был возбужден и смущен и знал, что это случится, только хотел забыться, опьянеть предварительно и поэтому большими глотками глушил полученный от менеджера маркета «Моррисон» виски.

Она, ожидая меня, лежала рядом, закинув руку за голову. Я долго не смотрел на нее, но млел, чувствовал ее реальность под одним пуховым одеялом со мной. Я резко повернулся, оказался над ней, встретил ее серьезный взгляд и с блаженным головокружением ощутил терпкий запах ее подмышки.

— Ты очень красивая, — банально проговорил я в пьяном смятении, — даже слишком. Но ведь ты не любишь меня.

— Мой, — спокойно и окончательно сказала она, взяла меня за затылок и окунула в себя. В бездну своей груди.

Потом все было липко, и трескало, и хлюпало. Как обычно, но совсем по-другому. Медленно, ненасытно, изнывая, запутываясь в ее ногах и объятиях, запуская пальцы в легкие волосы, крепко хватая ее как кошку и запрокидывая ей голову.

— Говори со мной по-французски, милый, — попросила она.

— Э… Дит, сильвупле, комбьен?[1].

— Идиот! Говори, говори, говори…

И мысли о жене и о СПИДе с холодком провалились куда-то под ложечку, и я почувствовал ядовитую сладость, словно религиозного отречения. Впитал ее соки и злобно отдал ей свои, и растворился, и покорился, и душу свою потерял, и еще тысяча других «и»…

Я очнулся, словно приземлился в полуденном раю, в котором наступила осень и в котором я уже был чужим. Та, которая погубила меня, блаженно посапывая с подрагивающими выпуклыми веками, витала среди своих готических предков на цветущих галльских холмах. Она казалась мне бледной, какой-то плотской, с отсутствием всякой личности и совершенно чужой. Казалась погибшим ангелом, умершим и тут же воплотившимся. Я прижался к ее животу, и она жалостно запротестовала, бормоча по-французски «Нэсэ па, мадам», очевидно думая, что это няня будит ее.

— Я люблю тебя, — вслух сказал я.

Она озадаченно уставилась в потолок.

— Дурак, что ли?!

— Выходит на то.

— Сколько времени?

— Шесть. Тебе снились древние галлы?

— Мне снилась сохнущая сперма во рту, — сказала она, сморщившись, побегала глазами из стороны в сторону и неуклюже потянулась за стаканом воды. Я услышал, как глотки звучно протиснулись через ее горло, и понял, что этим утром романтики не жди.

— Поехали на работу, — сказала она хрипловатым спросонья голосом. — Здесь далеко станция?

— Сначала перекусить бы.

— Мы зачем вчера трахались?

— Я думал тебя спросить.

Она резко встала, голая, начала с деловитостью домработницы собирать элементы своей одежды по всей комнате. И зачем такие волшебные ноги какой-то офисной дурочке? Но, в конце концов, лучше она, чем та рыжая стерва, которую я совращал во сне мороженым сутки тому назад.

— Вставай! — сказала она с бесчеловечностью жены и бросила в меня моими трусами.

— Не хочу.

— Что такое? Мы обиделись?

— Нет.

— Вставай! — повторила она еще бесчеловечней, сдернула с меня одеяло и опешила, уставившись на меня.

— Стоит, — выдохнула она и глупенько гоготнула. — А ты знаешь, Алекс, он намного послушнее тебя.

Я почувствовал себя как в тупом сериале со смехом за кадром, развел руками, вздохнул и встал, спеша закамуфлировать самочинного проказника. Потом мы молча и зябко ели сырные тосты, запивая кофе с молоком, и я поражался тому, какая же она все-таки простая и предсказуемая, хоть и смышленая. И совсем не важно, что она француженка. Прежде всего, потому что это ничего не значит для нее самой.

— Поехали! — вскочила она.

— А ты меня поцелуешь?

— Нет.

— Тогда я не поеду.

— Отлично. Я поеду сама.

Она шумно отодвинула стул, пружинисто проскрипела по полу кроссовками, которые почему-то надела к завтраку, и стремительно покинула дом, оставив меня одного. Тутай спал, да и чем он мог мне помочь? Мне стало стыдно и вместе с тем горестно и жалко себя.

Еще долго я сидел, уставившись на тостер, потом очнулся и вежливо спросил, как идут дела.

— Я еще не остыл, и много старых крошек скопилось в моей душе…

Потом я вышел в темный коридор, где стоял большой ларь, прикрытый ковриком так, чтобы на него можно было садиться, завязывая шнурки. Я как можно тише открыл его и обнаружил, что внутри целая гора бесконечно старых разбитых и затвердевших башмаков. Запахло пыльной обувью, гуталином и футбольным мячом. Я опустил неожиданно легкую крышку, и на ней предательски лязгнул затвор.

— Интересно, зачем ему столько старой ненужной обуви? — беспечно подумал я вслух и услышал откуда-то с потолка:

— Я никогда не выбрасываю изношенные, но не развалившиеся ботинки, потому что они мои верные друзья.

Стэнли появился на приставной лестнице из квадратного отверстия в потолке, и я понял, что он встал раньше нас и очень по-английски не посчитал нужным поставить нас об этом в известность.

— Ну как, позавтракали?

— Отлично, — отмахнулся я и указал на сундук: — А вы такой же старый фетишист, как и я.

— Но в отличие от вас у меня еще много странностей, — гордо признался он. — Вы слышали, как я разговариваю сам с собой? Я этого почти не замечаю, но знаю, что делаю это всегда, когда остаюсь в комнате один. И вы, конечно, знаете, это второй признак того, что у человека что-то не так в голове.

— А первый?

— Когда начинают искать волосы на ладонях.

Я машинально проверил ладони и понял, что он меня подловил. Он засмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Вот видите, мы с вами и в этом не одиноки. Если вам нечем заняться, можете помочь мне по дому.

— С удовольствием!

Потом мы передвигали мебель, сворачивали, выносили на улицу и выбивали ковры, вообще по порядку делали все, что он давно откладывал за недостатком помощи. В остальном у него все было очень аккуратно. Дом был намного опрятнее, чем сам его господин. Потолки были низкие, с деревянными балками, над камином стояли часы на яшмовой подставке и пожелтевшие фотографии в рамочках.

После обеда у меня состоялся дурацкий разговор с Питером, во время которого он сокрушался по поводу моих бед, чуть ли не плакал, кругами возвращаясь к одной и той же мысли: «Все имеют право на болезнь, и в хорошем коллективе всегда отнесутся к семейным проблемам коллеги с пониманием, но если сам человек не выполнил заказ, то клиент не заплатит фирме, а фирма будет вынуждена не заплатить человеку». Проклятая военщина!

— О’кей, — говорю, — вычтешь у меня, что полагается.

— Алекс, все имеют право на болезнь, и в хорошем коллективе всегда отнесутся к семейным проблемам коллеги с искренним пониманием, — заладил он заранее выученную и, видимо, очень импонирующую ему фразу, — но если сам человек не выполнил заказ в срок… — и так далее, и так далее. Короче, вы поняли.

Получив через телефон дневную порцию лютого военно-морского говна, я подумал о том, что сам ни за что не хочу быть боссом, ибо я тот самый плохой солдат, который абсолютно не мечтает стать генералом.

А ведь когда он меня только взял, мы даже подружились и ходили с женой на ужин в его многодетный питомник. Но как раз после этого-то мирного семейного вечера за столом я и заподозрил, что он контуженный на полную голову (стало быть, килем от линкора прилетело), так как этот мудак весь вечер разглагольствовал на тему того, что жены, да и вообще женщины должны знать свое место. «Ведь так было всегда и так написано в Библии». Причем моя-то только смеялась, а вот его жена, гордясь твердыми нравами своего мужа, только поддакивала, терзая нервными пальцами край скатерти.

Тутай смотрел, точнее, разговаривал в зале с телевизором, когда я вернулся им помешать и едва не помешался сам. Стэнли размачивал в тазу ноги и с треском подстригал хозяйственными кусачками жесткие желтые ногти. Я сел убиваться на кресло, а он хмурился на диване, все еще бормоча что-то себе под нос. Больше всего он любил смотреть трансляции длинных аристократических похорон, но на этот раз лихие английские ученые показывали по «Нэшнл Географик» только что найденные очередные кости Христа: «Известно, что в Иудее времен Иисуса холостые мужчины до тридцати трех лет не могли носить бороды. Так что все известные нам изображения…».

— Ну и что, — возразил я комментатору, — а в современном Китае Богородицу изображают с узким разрезом глаз. Также известны черные и даже цыганские Мадонны. Если людям так проще принять, то почему бы не изображать Христа с бородой. Ведь на иконе мы не стремимся передать фотографическое сходство даже современных святых, а скорее наше к ним духовное отношение.

— Я, конечно, католик, всегда им был и всегда буду, — не отрываясь от экрана, возразил мистер Тутай, напрягся и щелкнул кусачками. — Но прежде всего я человек науки. Мне свойственно больше полагаться на археологию, чем на теологию. Я бы с радостью уверовал в телесное воскресение Христа, если бы учеными снова и снова не открывались места его истинного захоронения.

— Это что-то из области клонирования? — удивился я его белиберде. — Мне кажется, вы больше человек литературы, чем археологии и теологии вместе взятых. Литература это все-таки не наука, а скорее область знания. Наука — это изучение причин и закономерностей, поэтому литература только тогда соприкасается с наукой, когда занимается непосредственно языковыми структурами в виде филологии, лингвистики и так далее.

— Я вовсе не отрицаю чуда, — великодушно согласился Стэнли Тутай. — И даже верую в воскресение из мертвых, но согласись, если у тебя умерла мама, то ты имеешь право пустить слезу, несмотря на грядущее воскресение из мертвых.

— Конечно, это грусть расставания.

— Когда Лазарь умер, Христос прослезился.

— Но о чем были эти слезы? О грехе, о смерти, о человеческой слабости…

— Так значит, грусть по уходящему — это всего лишь слабость?

— Конечно, ведь все стоящее в этом мире будет в раю. Мне так кажется. Хотя мы и не знаем, что именно там будет и в каком виде.

— Тогда не грустите и вы, — по-отечески улыбнулся он мне. Но это только разозлило меня.

— Но ведь не каждый день уходит жена, а в Царствии Небесном, как известно, точно не женятся и не выходят замуж, — продолжил я без тормозов.

— Вы умничаете, а сами не можете совладать с собой.

— Потому что я не одиночка. Я очень люблю свою жену.

— Ну и что? Ведь сегодня ночью у вас была другая жена, — он сделал акцент на библейское слово «жена».

— Это не ваше дело!

— Если дело было здесь, значит, оно уже мое.

— Вас не интересуют мои проблемы, — разоблачительно скривился я, — вы просто скучающий старый осел, которому не хватает своих проблем!

Молчание после грехопадения.

— Как это мы скатились? Честное слово, — пробормотал я и надолго погрузился в почти безнадежное уныние.

— Не огорчайтесь так, — примирительно взмолился он после долгой паузы и просветлел. — Хотите, я покажу вам настоящее волшебство?

— Какое? — безразлично произнес я и поднял на него глаза. А он весело вскочил с дивана, вышел из таза на ковер и, кажется, немного разволновался.

— Настоящее! — затейливо повторил он, вытащил стул из-за стола, поставил его ко мне спинкой и оседлал его задом наперед. В руках у него оказался пакетик с семенами для огородничества.

— Смотрите, — загадочно сказал он, проглотив мизерное семечко, и показал мне свою правую ладонь.

— Ну и что? — через пару секунд нетерпеливо спросил я.

— Смотрите, смотрите.

Я нахмурился и сосредоточенно уставился в иссеченную линиями самую обыкновенную ладонь. Через минуту пристального наблюдения я увидел, что ладонь его неестественно сморщилась, линии стянулись, и на ней, тихо чмокнув, образовалось что-то вроде пупа или дырочки от задницы. Я, прямо скажем, остолбенел и забеспокоился, поддавшись странному чувству неправдоподобности, которое испытываешь в нормальной жизни, разве что когда узнаешь что-нибудь ужасное от врача.

Но на этом чудеса не закончились. Пупок зашевелился, пульсируя, вывернулся наизнанку, и из него змеиной головкой, трепеща, вылез чуть пушистый бутон цветка, который тут же и распустился светло-голубыми лепестками. Закончив убыстренное произрастание, цветок протянулся ко мне на десятисантиметровом стебельке, тихо покачивая мохнатой головкой то ли астры, то ли другого садового цветка, — я в них не разбираюсь.

— Как это? — уронил я и попытался дотронуться до неестественно народившегося растения, но он отдернул руку и спрятал ее за спину.

— Это будет заживать два-три дня, — обыденно сказал он. В отличие от меня чудо его очень развеселило. Видно было, что раньше он радовался этому только в одиночестве. Вот почему покойная матушка берегла его от женщин. Ведь только женщина могла заставить его корыстно применять свой необыкновенный и в чем-то может быть унизительный дар. Он смеялся и поглядывал на меня так задорно, как будто показывал забавный фокус, все еще очень смешивший его самого.

— Ну как тебе, а? Я же говорил, что у меня еще есть разные странности.

Он был весь красный, верхняя губа у него покрылась росинками пота.

— А вы можете делать это с чем-нибудь еще?

— Нет, — сказал он, разоблаченно поперхнувшись.

Я уже тогда знал, что колдун влюбился в мою вчерашнюю случайную спутницу и ему, наверное, было нестерпимо тяжело со мной. Но он был добрым человеком, таким, каких Старый Свет давно не видывал. Ведь злых людей много, очень много, а добрых волшебников так мало, и тем хуже, что чаще всего и те в итоге ненастоящие.

Поздним вечером, почти ночью, того дня я стоял на деревенском мостике в ста метрах от дома, естественно, под мухой, и чиркал одну за другой спички, бросая их в шипящую темноту ручья. Спичка яростно с дрожью вспыхивала, летела, мерцая голубой кометой, гасла, и тьма еще сильней ослепляла меня густой чернотой, в которой все казалось, что мост катится, вечно падая над ручьем. Я тратил спички и думал о бестолковой истине волшебства и о том, что бы в этой ситуации делал бы сам. Чем бы жил? Кем бы себя возомнил? Таился или старался хотя бы подзаработать?

5.

Мы с ним мирно завтракали. Люблю в гостях просыпаться и завтракать, хотя меня немного раздражало отсутствие у него традиционного хлеба. Но сами понимаете, что жаловаться в таких случаях не приходится.

— Едешь в Лондон? — сказал он на «ты», как всегда, внезапно и добавил чуть сконфуженно: — В таком случае передашь мой цветик той француженке.

И указал на трогательный коротенький, словно полевой, цветок, запросто стоявший в стакане с водой.

— Можно мне взять вашу машину?

— Лучше, думаю, не стоит. Вы слишком неаккуратно водите. Тем более вас могут оштрафовать за велосипед, который вы не вернули.

Уже садясь на седло, я бегло пожал ему руку, превозмогая невольную неприязнь к сверхъестественному. И мне было неприятно принять от него кулечек с цветком, так как я воспринимал его вроде как отрезанную часть человеческого тела. Сам мистер Стэнли был грустным и выражал всяческое расположение. Наверное, он думал, что я больше никогда сюда не вернусь. Вряд ли он боялся, что я буду болтать. Мне ведь все равно никто не поверит. А вы бы поверили?

Солнышко припекало, я до бедер засучил штаны. Дорога пахла летом, и ветерок колыхал волоски под коленками. Я за час промчался сквозь промышленный пригород, частный сектор и влетел в суету города. Поплыли высоченные неповоротливые, как шкафы, автобусы, и я въехал на тротуар, тесный от восточных лавочек под навесами.

Что может быть поганее Темзы в жару с ее черно-белыми корабликами, когда окрошки так хочется? Я подъехал к парапету и, не разворачивая кулек, предал его высокой воде. Может быть, это и нехорошо было, но уж больно противно мне было таскать эту, в общем-то, довольно симпатичную штуку, если не задумываться, откуда она взялась.

— Главное, не запить! — напомнил я себе вслух и закрутил педали к Бэнеку — своему краковскому товарищу.

Бэнек — приятель мой — ухитрился подселиться в квартиру с двенадцатью в основном польскими девчонками, по четыре на каждую комнату. Я не знаю, с каких щей они пустили к себе этого вакхического бездельника, может быть, в качестве сторожевого пса, но я точно знаю, что работать он умудрялся только коротенькими сезонами на установке нестандартных окон, а все остальное время устраивал дикие, даже по русским меркам, квартирные вакханалии, называемые по-польски импрэзами.

Открыла мне какая-то незнакомая девочка, и я пожалел, что избавился от чародейского цветочка.

— Здрасьте, а Бернард дома?

— Заходи, только не шуми, — сказала она, приставив палец к губам, — у нас тут номер намечается.

Она была маленькая, совсем еще зеленая, школьница. Наверное, к сеструхе своей старшей приехала. Это была классическая польская «станция» — большая квартира, коллективно снимаемая студентами и гастролерами, в которой за место платят не больше ста фунтов, в то время как в клоповнике нищенская конура обошлась бы во все четыреста. Я пошел по ее следам в глубину затемненной квартиры, прошелестел через цепочную шторку и оказался в мглистой от травяных дымов комнате. Бэнек Дионисом восседал в кресле-качалке, почесывая волосатую грудь под частично распахнутым халатом.

Увидев меня, он вскочил, отвел в сторонку от суеты и начал объяснять суть номера, одновременно намешивая мне шейк из зубровки и вермута с энергетическим напитком. Короче говоря, затея заключалась в том, чтобы устроить испытание новой девочке. Ее еще в Люблине при переписке предупредили, что на здешней станции есть одно непременное правило, что-то вроде посвящения в квартиранты. В соответствии с правилами ей предписывалось ходить по квартирам подъезда и предлагать соседям разные глупости, от канистры нитроглицерина, которая бы у нее вечно падала, до пакета героина или свежих донорских органов.

В блузке у нее была установлена маленькая черно-белая камера, и за ней кралась целая бригада, снимающая ее поход на видео. В комнате работали два воспроизводящих картинки компьютера и царила затаенная атмосфера, как перед пуском ракеты-носителя.

Бэнек вечно выдумывал что-нибудь экстремальное. Однажды мы поднимались с ним на рогатую башню Мариацкого костела, чтобы осмотреть Краков из бинокля, так он выдумал залезть в решетчатую будку ксендза и исповедал трех-четырех школьниц. Девочки выходили от него побагровевшие и даже, казалось, повзрослевшие. Один раз спросил у собиравшей пожертвования монахини, почем она, та не сразу поняла, и он на наших глазах умудрился даже поторговаться с ней. «Я работаю не ради денег», — упиралась монахиня. «Скажем, тридцать злотых устроят сестру? Всего за час». Ну и все в том же духе. Кроме того, он был одноклассником моей жены, и она мне частенько рассказывала о его диких школьных выходках, из-за которых, по ее словам, повесился завуч.

История с посвящением девочки кончилась совершенно отвратительно. Эти уроды постелили в подъезде газетку и навалили на нее кабачковой икры. Девушка позвонила в очередную дверь и начала дико извиняться, объясняя, что, мол, прохватило, не смогла добежать до квартиры. «Не дадите ли вы мне пакетик, чтобы убрать?» Богобоязненные англичане входят в ужасное положение девушки и спешат выполнить просьбу. Та радостно хватает целлофановый мешочек, перекладывает в него икру и неожиданно начинает с деловым видом ее есть, мало того, предлагает и сердечным соседям попробовать. Еще Бунин писал: «Вот сумасшедший народ эти проклятые поляки и польки!».

После чудного развлечения началась настоящая польская импрэза с немереным количеством алкогольных смесей, раздевалками и оглушительной музыкой. С полчаса поляки пьют за столом, но потом незаметно дружное застолье распадается, и все устраиваются отдельными группами — кто пьет, кто на балконе болтает, кто зажимает новенькую у туалета. Короче, благодать!

Мы тоже с одной молоденькой, той самой, что впустила меня, уползли в ванную, и я, забравшись на стиралку, велел ей раздеваться.

Она послушно, пританцовывая бедрами, стянула и растоптала джинсы, осталась, худая, как подросток, в коротенькой, недотягивающей до пупка белой блузочке и заползающих на животик белых трусиках.

— Все снимать? — спросила она совсем как девочка.

— Тебе сколько лет, красавица? — спросил я, мрачно усмехнувшись. Она насупилась. — Все снимай.

Она покорно и быстро вышла из всего сброшенного на кафель белья, и я увидел, как у нее надувается и сдувается животик от волнения. Я, холодея, как монстр спрыгнул со стиралки, расставил широко ноги и приспустил штаны. Она неловко шлепнулась передо мной на колени, тряхнув маленькими грудями, и посмотрела на меня снизу широко раскрытыми глазами как на идола.

— Мусора! Мусора! — дико заголосили вдруг на всю прихожую, все заметались из комнаты в комнату, мы тоже бросились, одеваясь и застегиваясь, послышался чудовищный удар, входная дверь прямо передо мной слетела с петель и упала как крышка гроба. Посыпалась штукатурка, заклубилась строительная пыль. В следующее мгновение на дверь приземлился тяжеленный черный таран с ярко-желтой трафаретной надписью «полиция». В квартиру с приказными окриками, под девичий писк, повалили черные штурмовики в вязаных масках, и я сам не заметил, как оказался на полу, лежа носом вниз возле дивана поперек комнаты. Все стихло так же внезапно, как и началось. Я медленно повернул голову набок и увидел напротив задумчиво-грустные глаза распластавшегося Бэнека.

— А должно было быть так красиво, — сказал он и всхлипнул.

Я поднял голову и увидел, что мы лежим на полу совершенно одни, на диванах и креслах отрубившиеся до облавы девчата. Тихо вскочив, я побежал к балконной двери, успел отодвинуть стеклянную дверь-купе, как два выпавшие откуда-то сверху армейских ботинка зверски ударили меня в грудь. Охнув, я с размаху полетел обратно в комнату, споткнулся о Бэнека и ударился головой обо что-то железное.