Часть II. ПОЗНАНИЕ МИРА.

— Ну что же, достойнейший Грон, хоть я и не понимаю вашего решения, но у меня было достаточно времени, чтобы понять, что спорить с вами бесполезно. — Амар Турин важно захватил своими пухлыми пальцами широкую, как лопата, руку Грона и по аккумской традиции прижал ее к левой стороне груди.

Стоящий рядом Угром, ухмыляясь, протянул руку, научившись этому жесту у Грона. За спиной, скрипя сходнями, покачивался на волнах большой элитийский торговый корабль. Его хозяин, согласившийся по просьбе уважаемого Амара Турина взять Грона в охрану, нетерпеливо поглядывал на небо. Скоро начнет темнеть, и он хотел до темноты выйти за мол, чтобы в самое темное время пересечь ситаккские воды.

— Спасибо за добрые слова, благороднейший судья, но все уже решено.

Полгода назад Грон убедил торговца выложить половину средств за выставленную на публичные торги мастерскую покойного Йотама. Мастерская благодаря Грону была выставлена на продажу без обученных рабов и, благодаря уже старому хозяину, а скорее даже хозяйке, обременена изрядным количеством долгов. Поэтому цена была, можно сказать, смешной, и вторую долю приобрел достойнейший Угром, которого хозяин на время испытаний Гронова меча запер в подвал. Угрому все случившееся казалось чудом. Ему была уготована судьба раба. Хозяйка затянула его в свои сети еще до того, как появился Грон, и вынудила оставить немало долговых расписок у ткачей, ювелиров и банщиков. Угрому грозила долговая яма и продажа семьи в возмещение убытков. После гибели хозяина и хозяйки он впал в прострацию, ибо не видел выхода. А известие о продаже мастерской ввергло его в полную панику. Грону пришлось немало потрудиться, прежде чем он убедил Угрома занять у Амара Турина сумму, достаточную для покупки половины мастерской, а торговца уговорил дать эту сумму. Все получилось так, как Грон и рассчитывал. Партнеру достойнейшего Амара Турина кредиторы дали отсрочку, и сегодня в трюмах элитийского торговца лежало тридцать булатных мечей, а Угром вернул все долги. Грон за полгода отработал технологию и изготовил себе еще один меч, слегка напоминающий японскую катану, два десятка сюрикенов, два кинжала и сотню наконечников для арбалетных стрел (он сильно сомневался в своих способностях лучника, но намеревался в скором времени обзавестись арбалетом). Слава мастерской достойного Амара Турина распространялась со скоростью лесного пожара, и торговец изнывал от подспудного желания каким угодно образом устранить Грона и остаться единственным обладателем секрета булата, но, как человек прагматичный, понимал опасность подобных игр с Гроном и мирился с неизбежным.

— Ну что ж, достойнейшие, пора прощаться, я надеюсь, что наши планы увенчаются успехом и наша будущая встреча состоится. — С этими словами Грон двинулся по сходням на корабль, напоследок заметив быстрые взгляды, которыми обменялись торговец и капитан.

Грон усмехнулся про себя. Что ж, он ждал от Амара Турина чего-либо подобного и удивился бы, если б тот не попытался предпринять хотя бы одну попытку. Впрочем, и его последняя фраза тоже была совсем не безобидным прощанием.

— Я не знаю, какие у тебя дела с торговцами, чужеземец, но, коль ты нанялся в охрану, никто не будет стоять за тебя твою смену, — такими словами приветствовал Грона худой черноволосый венет — десятник охранников.

— Мое имя Грон, десятник, и я никогда не взваливал свою работу на других.

Тот окинул его скептическим взглядом.

— Прекрасно. Тогда, по традиции, твое время с полуночи до рассвета, но сегодня ты будешь стоять со мной. Я был бы полным тупицей, если бы доверил новичку вахту в ситаккских водах.

Грон кивнул и пошел вниз немного подремать перед вахтой. Сегодняшний день был суматошным.

Корабль оказался достаточно большим и неплохо вооруженным, чтобы плавать в этих пиратских водах, но ситаккские двойки могли взять на абордаж судно и побольше. Поэтому на ночную вахту встала увеличенная смена, состоящая из троих охранников и пятерых матросов. Ее возглавлял и сам капитан, и начальник стражи. Перед самым рассветом Грон тронул за плечо стоящего рядом с ним десятника и молча указал в сторону группы скал, выступавших из воды милях в четырех на запад. Тот прищурился и через мгновение заорал:

— Ситаккцы!

Начальник стражи развернулся к десятнику, проследил за его взглядом и поднес к губам дудку. Через несколько мгновений корабль наполнился голосами проснувшихся людей, топотом ног и скрипом разворачиваемых баллист. Спустя несколько минут на борту, обращенном к приближающимся ситаккцам, выросла стена щитов, за которыми укрылись лучники. На нижней палубе послышались гортанные крики и раздалось щелканье бичей. Тяжелые весла ускорили свое движение. Грон тронул десятника за плечо, но тот сварливо рявкнул:

— Отстань, молокосос.

— Ты не прав, старшой, я не молокосос. — Грон произнес это тем особым голосом, который еще не так давно заставлял Амара Турина багроветь и выкладывать золотые. — Я знаю эту публику, я плавал с ними две луны.

Десятник вздрогнул и удивленно повернулся к нему:

— Чужак на ситаккской галере?! — Он недоверчиво сощурился. — Клянусь душами предков, я слышал этой зимой странные байки о душе Хорки, вселившейся в чужака, и это было слишком невероятным, чтобы оказаться пустой болтовней.

— Сейчас речь не об этом. Как ты оцениваешь наши шансы?

Десятник смотрел на него недоверчиво, но ответ не требовал поворачиваться к Грону спиной или подставлять глотку, поэтому он пробурчал:

— Я думаю, мы достанемся им изрядно потрепанными и капитаны потеряют немало лой. Но я еще не встречал ситаккца, которого бы это остановило.

— Есть шанс вывернуться.

Десятник смерил его сумрачным взглядом.

— Знаешь… — он не решился назвать Грона сопляком, — я не доверил бы тебе и медного обола в день поминовения, но если ты не врешь… — И он, кивком приказав Грону следовать за собой, быстрым шагом двинулся к командиру охраны.

— Благороднейший, этот… стражник просит его выслушать.

— Нашел время для бесед, Айгор. — Командир охраны даже не оторвал взгляда от приближающихся ситаккских галер.

Грон негромко заговорил:

— Я знаю способ вывести из строя одну галеру, пока мы не разберемся с другой.

После этих слов капитан резко повернулся к Грону и смерил его недоверчивым взглядом, потом перевел взгляд на десятника:

— Хорки?

Десятник угрюмо пожал плечами:

— Пока он не сказал ничего путного.

— Ну что ж, оттого что мы его выслушаем, ничего непоправимого не произойдет.

Грон припомнил немало случаев как в пользу, так и категорически против такого мнения. Но это давало ему шанс, а значит, он должен был им воспользоваться в полной мере. До сих пор ни в этом мире, ни в прошлом жизнь никогда не давала ему второго шанса.

Через час торговец шел навстречу двум ситаккским галерам и капитан сквозь зубы материл этого чужеземца, который толкнул его на подобное безумие. Ситаккцы разошлись широким фронтом, чтобы предоставить возможность одной из галер в случае необходимости врезать тараном в широкий борт торговца. Впрочем, судя по всему, не стоило зря портить добычу. Корабли сходились, и ситаккцы стали замечать нечто непривычное в предстоящей схватке. Обычно торговцы старались держать относительно небольшую скорость, чтобы дать своим баллистам и лучникам возможность бить точнее и нанести нападавшим наибольший урон. Этот торговец шел полным ходом. Создавалось впечатление, что он сам своим тупым носом собирается протаранить пиратскую галеру. В последний момент ситаккец, почувствовав неладное, попытался отвернуть, но было уже поздно. Капитан остервенело заорал:

— Давай!

И десятник, отчаянно надувая щеки, засвистел в свою дудку. По этому сигналу десятки моряков и стражников вцепились в тяжелые весла левого борта и втянули их внутрь. Это было невероятно — длинные весла всегда закреплялись кожаными ремнями или канатами. На ситаккской галере Грон ни разу не был свидетелем того, чтобы корабли проходили борт о борт. И нападавшие, и защищающиеся берегли борта. Потерять весла означало положиться на милость Отца ветров, а этот бог всегда был слишком своенравным, чтобы полагаться только на него. Даже ситаккцы, которые построили ему храм на своем острове, и то не могли долго надеяться на его милость. Гребцы правого борта навалились, и торговец грянул своим левым бортом о низкий борт пиратской галеры. Послышался страшный треск, и весла левого борта пирата разлетелись в щепки. Грон кивнул десятнику, и пара дюжин горящих факелов упали на палубу и парус пирата. Еще несколько гребков — и торговец, скрежеща бортом, прошел вдоль пиратской галеры и оказался в чистой воде. Капитан второй галеры дернул себя за бороду и буркнул:

— Сдается мне, я уже встречал подобные штучки с огнем. — Он повернулся и рявкнул надсмотрщикам: — Эй, поторопите этих медуз, я не хочу упускать такую добычу. Эти парни перехитрили сами себя, у них по левому борту не должно остаться ни одного целого весла.

Торговец, будто оправдывая это предположение, двигался, подняв весла правого борта. Весельные порты левого борта оставались пусты, а вдоль бортов покореженной галеры плавали деревянные обломки. Галера быстро нагоняла движущийся по инерции корабль. Из-за тупоголовости лидера, попавшего в такую скверную ситуацию, второму пирату надо было зацепиться за корму торговца и попытаться подтащить его поближе к первой галере. Потому что в одиночку справиться с таким большим судном у пирата было мало шансов.

— Веселей, крысиная немочь, если мы не вцепимся в них через двадцать гребков, я посажу надсмотрщиков на весла вместе с рабами! — Капитан вцепился в борт, яростно уткнув горящий взгляд в приближающегося торговца.

Его «акулы» уже сгрудились на носу у абордажных мостков. Капитан глянул назад. На второй галере затушили пламя и лихорадочно перетаскивали весла с другого борта. Капитан осклабился. Ну что ж, возможно, эти черепахи успеют до конца схватки, но будь он проклят, если они получат равную долю. Он опять повернулся к элитийцу, тот явно готовил еще какую-то пакость. При обычном развитии схватки с борта элитийца уже должны были бы плотным потоком лететь стрелы и ядра баллист. Но сейчас все было тихо. Вдруг у самого обреза кормы на борт вспрыгнул какой-то человек. Он был обнажен и держал в руке странного вида меч: тот был почти на локоть длиннее старого доброго аккумского и на два пальца уже горгосского. «Акулы» удивленно замерли, пара лучников, напряженно ловившая малейшее движение на борту элитийца, рванула тетиву, но странный меченосец двумя неуловимыми движениями кисти отбил выставленным вперед мечом обе стрелы. В напряженной тишине капитану вдруг резануло по ушам хриплое, с надрывом дыхание рабов и шумный всплеск весел. Потом Загамба, стоявший за спиной капитана, заорал:

— Хорки!!!

Фигура исчезла, и в следующее мгновение с борта элитийца раздался гулкий хлопок баллистной тетивы. И тут же показался необычный снаряд. Два баллистных ядра были упакованы в плотные кожаные сетки и соединены вереницей кожаных ремней. Оцепеневшие «акулы» молча смотрели, как этот снаряд приближается к толпе, сгрудившейся на носу, и врезается в нее, опрокидывая ремнями стоящих пиратов, выворачивая руки и рвя гортани. Когда ядра рухнули в море с противоположного борта, утянув за собой три запутавшихся тела, а вся абордажная команда валялась на палубе, сверху упали веревки и произошло то, чего никогда еще не происходило в этих водах. Торговец пошел на абордаж пирата. Люди в доспехах стражников, полуголые матросы с кривыми ножами, купеческие приказчики, остервенело вопя на все голоса, горохом сыпались на палубу ситаккца и лезли вперед. Половина абордажников была зарублена, даже не успев подняться на ноги. Остальные тупо отбивались, не понимая, как такое могло произойти. Но когда в самой гуще схватки возник рослый воин с тем необычным мечом, разрубая лучшие аккумские щиты и срубая концы аккумских мечей, кто-то вновь тоскливо и безнадежно заорал:

— Хорки!

И капитан понял, что все кончено. Никто из его «акул» не рискнет убить Хорки — и это защищало его лучше любых доспехов. Капитан зло сплюнул и вытащил меч, отшвырнув богатую перевязь. Боги определили ему долю — стать первым ситаккским капитаном, которого взял на абордаж торговец. Что ж, но никто не может заставить его остаться ЖИВЫМ капитаном, а в этом случае что ему до проклятия Хорки? Пираты шарахались от Грона, стараясь не касаться его мечом, боясь даже поцарапать кожу. Грон в полной мере пользовался этим преимуществом, рубя, как мясник, направо и налево, не отвлекаясь на защиту, и поэтому едва не оказался подколотым на меч, как жук на булавку. Капитан рубанул его, поднырнув под широкий замах. Грон не успел отбить атаку и только дернулся в сторону. Бронзовый меч с витой, обтянутой кожей рукоятью полоснул по плечу и оставил глубокую царапину на предплечье. Среди пиратов кто-то восторженно заорал, а Грон перекинул меч в левую руку и отпрыгнул назад. Внезапно схватка прекратилась, рубящиеся пары распались, а пираты и торговцы, побросав своих противников, разбежались, освобождая место для главного боя. Увидя кровь, залившую руку Хорки, пираты воодушевились, а до стражников и матросов вдруг начало доходить, что они пытаются взять на абордаж ситаккскую галеру.

— Я пущу тебе кишки, чужак, и мне плевать, Хорки ты или нет. — Капитан презрительно харкнул на палубу и рубанул мечом воздух перед собой.

Грон бросил взгляд за борт: вторая галера медленно подгребала к сцепленным абордажными крючьями кораблям. С капитаном следовало кончать быстро.

— Не так давно я сделал себе меч, капитан. — Грон медленно двинулся по кругу. — Сегодня я решил дать ему имя. Хочешь знать, как я его назову?

Капитан ухмыльнулся и прыгнул вперед. Грон упал на колени, поднырнул под сверкнувшее лезвие и рубанул. Этот удар назывался «открыть шкатулку», его использовали викинги, когда требовалось задавить, смять, испугать противника. Клинок вошел в грудь капитана на уровне левого соска, и все время, пока тело по инерции двигалось вперед, клинок смещался вниз, разрубая ребра. Когда то, что было пупком, уткнулось в гарду, Грон развернул лезвие и оттолкнул тело, направив режущую кромку к правому соску. Тело капитана рухнуло на палубу, но не плашмя — верхняя часть туловища стояла на вырубленном из спины позвоночнике.

— Пожалуй, я назову его «Возвращатель долгов». — Грон поднял глаза на оцепеневших от ужаса пиратов и, обводя их ледяным и оттого еще более страшным взглядом, произнес несколько громче: — Я думаю, всем понравится такое название.

Это оказалось последней каплей. «Акулы», давя друг друга, бросились к борту и посыпались вниз. Через несколько мгновений на палубе остались только нападавшие. Грон почувствовал, как его покидает горячка боя, и повернулся к трупу капитана. Сейчас это зрелище производило жуткое впечатление, он вздрогнул и с трудом отвел глаза. Потом почувствовал, как пища поднимается по пищеводу, и через мгновение он уже блевал на палубу. Полковник Пушкевич, проживший долгую и жестокую жизнь, прошедший войну, борьбу с бандеровцами, своими руками убивший несколько тысяч людей, которых он считал врагами, стоял над трупом очередного своего врага и блевал от вида того, что сам сделал с ним несколько минут назад.

— Значит, не останешься. — Капитан торговой стражи с сожалением хлопнул ладонью о скобленую поверхность стола. — Ну что ж, в столице ты сможешь, конечно, выбирать из большего числа предложений, но если захочешь вернуться… — Капитан многозначительно посмотрел на Грона, потом шумно выдохнул и поднялся: — Ну, удачи, — и, махнув рукой, вышел из таверны.

Грон сгреб со стола кружку с кислым, дешевым пивом и задумался. Предложение капитана было довольно заманчивым. Не говоря уж о том, что стать десятником торговой стражи было очень выгодно. Прямой путь к богатству и славе, ковровая дорожка на самый верх. Но… Грон тяжело вздохнул. Ему совсем не хотелось быть наверху в ЭТОМ мире, он хотел переделать его в соответствии со своими вкусами. А если так, то лезть наверх было еще рано. Он отхлебнул пива и попытался подвести итоги. Он жив, здоров, свободен, вооружен, в кармане звенят несколько монет. В общем, он в порядке. Грон припомнил, как пытался расспрашивать заггров — там, на Аккуме, потом здесь, в порту, и улыбнулся. А он-то надеялся, что они что-то прояснят. Все, кто ему попадался, были либо слегка тронувшимися, либо бродягами по зову души, либо проходимцами. Грон еще шире растянул губы в кривой улыбке, вспомнив, как один такой долго убеждал его, что для записи Книги Мира существует особый тайный язык. Грон попросил его написать что-нибудь, а потом почти четверть часа сидел и ломал голову над сложнейшим шифром, пока до него наконец не дошло, что тот проходимец просто был неграмотным и накалякал ему ничего не обозначающие каракули. Из двоих старших заггров, которых он попытался «расколоть», один был мягким, добрым старичком, а другой — сварливым стервецом, но и один и другой давно плюнули на всякие глупости вроде Книги Мира. Грон снова вздохнул. Если и были среди заггров какие-нибудь посвященные, то они явно не таскались по дорогам в традиционном одеянии. Он поставил пустую кружку и задумался. Чтобы заняться этим миром, стоило его узнать немножко получше, а потом — подбирать людей. Закон горы: чем крепче основание, тем выше вершина. То, что в прежней жизни он почти никогда не терпел неудач, в немалой степени объяснялось тем, что всюду, где бы он ни был, он создавал себе команду. Именно создавал: отбирал людей, будто руду, а потом плавил и ковал, испытывая на прочность, верность, честность. Многие из тех, кого он знал еще растерянными новичками, впоследствии стали крупными военачальниками, известными политиками и удачливыми предпринимателями. Несколько месяцев рядом с ним давали им много больше, чем любой университет. Пришла пора и в этом мире возводить свою гору. Грон вздохнул. По уму следовало бы исчезнуть. Ему сейчас совсем не нужен шум вокруг его скромной персоны. То, что он проблевался на палубе после боя, изрядно подпортило его героический ореол, но он прекрасно знал, что это забудется и по припортовым забегаловкам скоро пойдут гулять цветистые слухи, в которых количество кораблей врага увеличится в несколько раз, а его рост и размеры меча вырастут до неузнаваемости. Однако всегда есть возможность наткнуться на знакомого. Так что самое время залечь на дно, причем где-нибудь подальше от портовых городов. Грон покосился на тяжелый сверток, в котором было заботливо укрыто завернутое в масляные тряпки оружие. Нет, воин, как, впрочем, кузнец или матрос, в качестве временной роли не подойдет.

У входа в таверну раздался шум. Грон бросил взгляд в сторону дверного проема. В дверях стоял здоровенный чернявый мужик и оглушительно хохотал, а перед ним воодушевленно скакали полдюжины оборванцев.

— Вы, падаль, не надейтесь получить работу. Мне нужны крепкие мужики, а вы свалитесь после первой руки лиг. — Он вновь захохотал, а оборванцы возмущенно завопили. — Ладно, трупоеды, я готов принять того, кто удержит мою руку, хотя бы пока мой плевок не упадет на пол.

Оборванцы попритихли, потом один из них сорвал с головы обрывок платка, заменявший ему головной убор, и, шмякнув им об пол, закатал рукав:

— Давай, хозяин!

Мужик ухмыльнулся, неторопливо подошел к столу и, усевшись на лавку, поставил правую руку на стол:

— Ну давай, падаль.

Оборванец выставил худую жилистую руку и захватил ладонь соперника. Тот вновь ухмыльнулся и задрал лицо к потолку. Таверна замерла. Мужик надул щеки и шумно харкнул. По таверне пронесся возглас, но прежде чем плевок шмякнулся на земляной пол, оборванец рухнул со скамьи, вопя и пытаясь вырвать вывернутую руку. Вся таверна восторженно завопила, а чернявый, выпустив руку оборванца, поднялся на ноги и, швырнув золотой на прилавок, громко рыкнул:

— Всем пива, а этого трупоеда напоить до отвала. — После чего он вальяжно махнул рукой и вышел наружу.

Грон, подхватив котомку и сверток с оружием, тихонько выскользнул вслед за ним. Мужик шел сквозь толпу как ледокол, и поэтому Грону не составляло труда незаметно следовать за ним. До вечера мужик обошел еще три таверны и в каждой выворачивал руки оборванцам и ставил выпивку. Справедливости ради стоило отметить, что он старался выбирать достойных противников. Впрочем, таковых не оказалось. Когда солнце село, мужик вышел из последней, бросил взгляд на небо, смачно высморкался и двинулся по улице вверх, на холм, в сторону постоялых дворов, принимающих вьючные караваны, пришедшие с далекого севера и даже с перевалов. Грон дождался, когда они свернули в пустынный переулок, и прибавил шагу. Мужик явно был доволен проведенным днем. Он что-то фальшиво напевал себе под нос. Грон догнал его и негромко позвал:

— Господин…

Мужик резко обернулся, отпрыгнул в сторону и выхватил горгосский меч длиной более локтя. Этот клинок явно ковался на заказ. Грон опустил на землю котомку и сверток и выставил вперед руки.

— Я не хотел вас… — Он запнулся. Судя по тому, что Грон увидел за день, этот мужик принадлежал к типу ярых хвастунов и обладал невероятной способностью к самолюбованию, так что слово «испугать» явно было не к месту, поэтому пришлось на ходу исправляться: — Обращать на себя ваш гнев.

— Кто ты? — Мужик смотрел недоверчиво.

— Мое имя Грон, многие считали меня самым сильным, и я хотел бы попробовать получить работу, господин.

Мужик недоверчиво хмыкнул:

— Ты видел меня в таверне — в какой?

— Я был у «Морского ежа», а потом в «Ластоноге» и еще… Вы побили всех, господин. — Грон добавил в голос немного восхищения.

Мужик довольно зарычал и лихим жестом вогнал меч в ножны.

— Так думаешь меня победить, сопляк?

Грон деланно-смущенно переступил с ноги на ногу.

— Ну до плевка…

Мужик захохотал. Отсмеявшись, он двинулся к низкой ограде колодца, выступающей из стены на проезжую часть.

— Ну что ж, давай. — Он опустился на левое колено и поставил руку на каменную бровку.

Грон обхватил широкую ладонь и отвернулся, следя за мужиком краем глаза. Боковой взгляд всегда более точен в деталях. Мужик харкнул и тут же надавил. Оказалось, чернявый не только тянет руку в сторону, но еще и старается больно сдавить ладонь. Грон знал многих ребят, кто на досуге баловался схожими развлечениями, но покойный полковник Пушкевич был невысоким, худощавым, и ему в голову бы не пришло присоединяться к подобным играм. Он мог уложить любого в рукопашной схватке, но в борьбе на руках имел мало шансов. Однако здесь, в своем новом теле, он мог, пожалуй, поспорить с любым. Грон тут же отреагировал: сжал ладонь и поднапряг бицепс. Через несколько мгновений он понял, что может уложить руку соперника. Тот, по-видимому, тоже понял это. Он стиснул зубы и удвоил усилия. Грон чертыхнулся про себя: собственные успехи в новом для него единоборстве так увлекли его, что он чуть не обыграл своего будущего работодателя. Не хватало ему еще проблем с гонором хозяина. Грон картинно застонал и стал постепенно, создавая видимость отчаянного сопротивления, опускать руку. Мужик, воодушевленный близкой победой, надавил еще, и Грон со всхлипом расслабил руку. Мужик с глупой улыбкой чуть не вывернул его руку из плеча, но опомнился и, отпустив, восторженно захохотал:

— Молодец! Заставил старого Югора поработать! За сегодняшний день ты первый, кто продержался хоть один плевок. — Мужик поднялся с колен и чувствительно хлопнул Грона по плечу.

— О господин, вы так добры. — Грон склонился в глубоком поклоне, а когда поднимал голову, вдруг увидел, как блеснула пряжка на чьих-то сандалиях в темном сумраке у стены.

— Господин! — Грон отпрыгнул, указав рукой в сторону неизвестных.

Мужик резво развернулся и выхватил меч. У стены вполголоса помянули Отца-луну и дочь его Суматоху, и в полосе лунного света возникло пять фигур.

— Благородные господа, боги бросили кости, и вам сегодня не повезло, вашей жизни ничего не грозит, но ваши вещи и кошельки пойдут с нами.

Югор подбоченился:

— Слушайте, вы, ночные крысы, если вам дорога ваша шкура, идите своей дорогой, пока я еще не очень сердит.

Несколько мгновений обе стороны рассматривали друг друга, потом закутанные в темные балахоны фигуры бросились вперед. Судя по всему, Югор не был новичком в схватках, но его опыт был опытом воина: меч к мечу, копье против щита; те же, кого он обозвал ночными крысами, исповедовали другой стиль боя: пятеро на одного, удар — отскок. Грону предстояла серьезная работенка: во-первых, он не собирался потерять только что приобретенного работодателя, во-вторых, если он хотел сохранить работу, сделать это надо было так, чтобы у мужика не возникло сомнений, что вся заслуга только его. Югор не стал дожидаться, пока все пятеро окажутся рядом с ним, и с громогласным кличем прыгнул навстречу крайнему слева. Остальные, как стайка пираний, кинулись на незащищенную спину. Грон с испуганным вскриком катанулся под ноги двум нападавшим и кинул в ноги третьему тяжелый сверток. Все трое рухнули. Югор расправился со своим противником достаточно быстро. Тот рассчитывал лишь отвлечь жертву, пока его товарищи проткнут ей сзади печень кинжалом, но товарищи не успели, и меч доказал, что он существенно длиннее кинжала. Поэтому последний оставшийся на ногах из напавших растерянно затормозил и оглянулся на соратников. Это стоило ему жизни. Грон между тем, перехватив руку одного из навалившихся на него противников на болевой, перекувыркнулся через него и заслонился его телом от другого. Югор прыгнул вперед и рубанул поднимавшегося налетчика по плечу, меч разрубил ключицу, и «ночная крыса» рухнул на дорогу. Грон быстро опустил свой живой щит и, возопив будто бы от боли, откатился в сторону. Через мгновение двое оставшихся в живых противника исчезли в ночной тьме. Югор было рванул за ними вслед, но через два десятка шагов одумался и благоразумно оставил эту затею. В темных переулках даже одна «ночная крыса» представляла опасность, так что он воздел меч над головой и вновь проревел свой боевой клич вдогонку убегающим. Когда Югор вернулся к Грону, его глаза сверкали, а лицо светилось гордостью и восхищением самим собой.

— Ты видел, как я разогнал эту шваль?

Вопрос был риторическим, но Грон решил добавить немного пару — люди часто более благосклонно относятся к восхищенным свидетелям их триумфа.

— О да, господин, вы зарубили троих!

— Да что троих, если бы эти крысы не струсили, я бы и остальных отправил к предкам. — И он горделивым жестом вложил меч в ножны. — Ты тоже молодец, не сбежал. — Югор шагнул к Грону. — Послушай, парень, если честно, мне не нужны погонщики, но я давно ищу крепкого слугу… давай соглашайся, много платить не смогу, но ты еще молод, побродишь со мной — многому научишься. Счету обучен?

Грон отрицательно мотнул головой:

— Нет.

— Во, — обрадовался Югор, — я тебя счету, грамоте обучу, там, глядишь, и по торговому делу приспособим. Я давно подумывал бросить водить чужие караваны и снарядить свой.

Он с таким азартом выкладывал свои планы первому встречному, что Грон твердо уверился — столь заманчивое развитие событий ему не грозит. К тому же за один сегодняшний день Югор истратил не менее пяти золотых, и если это были его обычные траты, а по всему было видно, что так оно и есть, то все, что он сейчас возглашал, было не более чем голубой мечтой. Но вот насчет счета и грамоты он, похоже, не врал, так что в такого хозяина Грону следовало вцепиться зубами, вряд ли ему в ближайшее время выпадет второй шанс приобрести начальное образование.

— О, господин, вы так добры!

— Гы, — Югор был доволен своим благородством, — ладно, раз старина Югор сказал, значит, так тому и быть, кого хочешь спроси. — Он повернулся к центру города и мотнул головой: — Пошли.

Грон проворно вскочил на ноги.

— Но, господин, разве нам туда?

— Ты что думаешь, после такого переплета можно идти на боковую, не промочив горло доброй кружкой пива?

Грон вздохнул и, подобрав свои пожитки, поплелся за Югором. Судя по всему, его обучение будет происходить в не совсем приспособленном для этого помещении, и время первого урока наступало немедленно.

— Мать-солнце дала людям пять священных чисел: палец, ноги, старец, конь и рука. Отец-луна также дал пять священных чисел: бык, пахарь, упряжка, колесница и чаша.

Югор расположился на кошме у костра в изрядном подпитии и втолковывал сии божественные откровения сидящим напротив него погонщикам быков. Все свои знания он исчерпал на первом же занятии с Гроном, и, когда до него окончательно дошло, что он уже в пятый раз повторяет одно и то же, он тут же рявкнул, подзывая попавшегося ему на глаза молоденького парнишку, оказавшегося учеником приказчика одного из уважаемых купцов Саора, и, ткнув пальцем в сторону Грона, проревел:

— Вот, расскажи ему все про письмо, счету он уже обучен.

Парнишка попался старательный и провозился с Гроном целый день. Приказчик, надеясь установить более близкие отношения с водителем каравана, на следующий день снова отправил к Югору мальчишку, но тот, едва парень попался ему на глаза, досадливо поморщился. Мальчишка служил напоминанием собственной несостоятельности. Однако Грон умело разрядил ситуацию, обратив внимание Югора на то, что приказчик предпочитает обходиться без помощника, лишь бы угодить старшему каравана. Югор от подобного объяснения тут же пришел в прекрасное расположение духа. Мальчишка моментально предстал перед караванщиком в ином свете, и теперь каждое утро Югор нетерпеливо ждал, когда у его палатки появится этот дополнительный знак его особого положения. Грон делал немалые успехи. Он понимал, что скоро ему станет не хватать сведений, полученных от мальчишки, и потихоньку начал прикидывать, с кем бы еще продолжить обучение. Югор не особо утруждал его обязанностями, и самой обременительной из них было своевременное откупоривание новых мехов с кислым молодым вином, к которому Югор прикладывался, едва продрав глаза, а также поддакивание и цокание языком во время рассказа о ночном происшествии, число нападавших в котором довольно быстро выросло до упряжки, то есть восьми, а потом и до чаши. На третий день Грон пришел к выводу, что, скорее всего, это поддакивание и являлось его главной обязанностью. Старый караванщик никоим образом не нуждался в слуге, он привык сам заботиться о себе. Однако педагогическая жилка, внезапно пробившаяся в душе Югора, настоятельно требовала выхода, и, поскольку Грон уже знал гораздо больше, чем сам Югор, тот начал учить погонщиков, подогревая их энтузиазм молодым вином из собственных запасов. Эти занятия мало давали обучаемой стороне, но позволяли учителю вдоволь посмеяться над тупостью учеников, а ученикам на халяву вдоволь попить винца, поэтому все были довольны, и на следующий день занятия возобновлялись с не меньшим энтузиазмом.

— Слушай, Грон, я не понимаю, почему ты связался с этим типом. — Гагригд, мальчишка-ученик, преподающий Грону книжную премудрость, презрительно наморщил нос. — Ты вполне мог пойти в ученики приказчика или, — он уважительно окинул взглядом бугрившиеся мышцы своего ученика, — стать воином. — Когда он произнес это слово, его глаза сверкнули.

— Я вижу, ты тоже хотел бы стать воином?

— А что, заметно?

— Ну, — Грон пожал плечами, — не всем, просто я уже не раз замечал, что когда ты произносишь это слово, то гордо вскидываешь голову, а твои глаза пылают, будто ты стоишь на колеснице, врезающейся в ряды врагов.

— О да. — Глаза мальчишки мечтательно блеснули. — Мой отец был воином, он водил в бой первую монаду систрарха Саора. — Тут он вздохнул. — Он погиб, когда мне было всего восемь зим. Мать до сих пор не пошла в храм Матери-солнца с другим мужем.

— А как ты попал в ученики?

— Ну, — мальчишка совсем по-взрослому пожал плечами, — надо было на что-то жить, мать пошла к систрарху — сейчас в Саоре властвует сын того, кому служил мой отец, — и попросила участия в судьбе сына человека, отдавшего жизнь за отца властителя. — Его глаза сверкнули. — Этот человек повелел выгнать мою мать и сказал, что у него нет времени для всяких нищенок. Но, на счастье, в этот день господин Эвром привез во дворец новые ткани. Он увидел, как все получилось, и, расспросив мать, был так добр, что взял ее в экономки, а меня принял учеником приказчика. Я полгода учился в его лавке и ходил в начальную школу при храме, а по весне он отправил меня с младшим партнером в торговый караван.

— У тебя красивая мать?

— О да. — Лицо мальчишки осветила улыбка. — Ее не раз хотели привести к подножию богини, несмотря на то что нас у нее четверо — я самый старший, — но она осталась верна памяти отца.

Грон отвернулся, боясь взглядом выдать свое понимание причин удачи, посетившей эту семью. В конце концов его мать держалась, сколько могла, — видимо, они просто дошли до ручки.

— Ну что ж, я думаю, ты должен быть доволен должностью ученика у столь известного купца.

Гагригд важно кивнул, потом собрал письменные принадлежности и свитки и поднялся, собираясь уходить. Грон вежливо кивнул в ответ и достал тубу с обрывками скобленой тростниковой бумаги. Гагригд стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Грон разложил листки на кошме и макнул тростниковое перо в чернила.

— Послушай, Грон, ты не мог бы мне объяснить, чем ты занимаешься? — Гагригд был вежливым мальчиком.

— Это? Ну, там, где я этому научился, это называется кроки.

— А для чего это нужно?

— Понимаешь, — Грон на несколько мгновений задумался, что лучше: ясно объяснить или ограничиться вежливой отговоркой. Парень ему нравился. К тому же стоило проверить свои педагогические способности, очень скоро они ему понадобятся, — как передают свое умение водители караванов?

Гагригд пожал плечами:

— Ну, они берут учеников, ходят с ними, показывают колодцы, переправы, перекрестки…

— Значит, если тебе необходимо будет отправить караван, то ты наймешь старшего и всецело ему доверишься, так?

— Ну так.

— Так вот, на этих кроках я зарисовал весь наш путь. Вот смотри, — Грон вытащил разрисованный лист, — это вчерашний день. Вот этот значок — колодец Пяти лугов, от него скала Хакона остается по правую руку, вот перекресток у отрога Бездомного пастуха, мы проходим левее, дальше мост над Сойрой, а что это за знак — попробуй угадать сам.

Гагригд склонился над листком и наморщил лоб:

— Я думаю, это Бычий брод.

— Вот видишь, как все просто.

— Но зачем, проще же нанять проводника?

— А вдруг у меня не будет возможности этого сделать или, скажем, надо будет тайно, не привлекая внимания, провести воинский отряд? Может быть много причин. — Грон усмехнулся про себя и склонился над свежим листом.

Гагригд сидел рядом, размышляя над услышанным.

— Послушай, а зачем это тебе, ты же слуга… к тому же ты сам сможешь все запомнить, пока ходишь с хозяином.

— Ну не вечно же я буду слугой.

Мальчишка повернул голову, его глаза блеснули:

— Слушай, а давай убежим. Вместе. Поступим в воины, а?

Грон рассмеялся:

— Ну нет, ты пока еще не закончил с моим обучением.

Гагригд вспыхнул, но потом не выдержал и рассмеялся сам:

— Слушай, а научи меня делать эти… кроки.

Грон на мгновение задумался, потом кивнул:

— Ладно, но это не просто. Рисовать — это не самое главное. Главное — замечать и запоминать ориентиры. И постарайся выпросить у своего приказчика еще бумаги.

— Не беспокойся, — Гагригд усмехнулся, — он раздувается от гордости, оказывая услугу старшему каравана. Завтра я принесу целую тубу отличной тростниковой бумаги.

Весь следующий день они ехали бок о бок. На каждом привале они садились спина к спине и рисовали маршрут. Тот, кто что-то упускал, вечером должен был отскабливать листы. Когда они остановились на ночевку и в очередной раз сравнили нарисованное, Гагригд взорвался:

— Ты нарочно придираешься! Через час после полуденного привала была приметная роща, а ты не нарисовал ее, а сейчас говоришь, что она не нужна! И вообще это глупость, кому они нужны, если каждый купец может нанять караванщика…

Грон с усмешкой слушал его тираду. Когда Гагригд выдохся, он кивнул:

— Ну что ж, ты так громко орал, что я подумал: наверно, ты прав. — И, пока Гагригд смотрел на него, вытаращив глаза, заговорщически наклонился к нему и спросил: — Может, ты ко мне тоже придираешься, когда говоришь, что у меня выходят каракули вместо букв. — Гагригд икнул от удивления, вызванного таким поворотом разговора, а Грон задумчиво покачал головой и добавил: — Что ж, спасибо, теперь я понял, как надо вести себя, чтобы считаться хорошим учеником.

Гагригд побагровел, в горле у него что-то булькнуло, и в следующее мгновение он расхохотался. Когда они отсмеялись, мальчик взял изрисованные за день листы, скребок и принялся за дело.

Всю следующую неделю они параллельно с занятиями по письму и счету увлеченно рисовали кроки. В этом новом для него деле Гагригд делал немалые успехи, и к концу недели их дневной маршрут практически совпал. А через два дня они оказались у стен Саора.

Вечером, когда Грон приволок в зал кабака, в котором они остановились, очередной бурдюк с хозяйским вином и, наверное, в сотый раз за вечер произнес: «О да, хозяин, их было не меньше чаши, я так испугался, что промочил левую штанину», — входная дверь громко хлопнула, и на пороге кабака возник Гагригд. Он был бледен, едва держался на ногах, а его щеку пересекала кровавая ссадина. Грон быстро огляделся. Посетители сидели, сонно слушая очередной пересказ подвигов Югора. Хозяин, увидевший, что вошедший — молодой сосунок, равнодушно отвернулся и продолжал протирать глиняные кружки грязной тряпкой. Грон проскользнул в кухню и выскочил через заднюю дверь. Притаившись в переулке, он стал ждать, пока Гагригд не покинет кабак. Тот вышел, открыв дверь собственным лбом. Дождавшись, пока захлопнется дверь и смолкнет бурный хохот посетителей, Грон метнулся к двери и схватил Гагригда за шиворот. Шепнув ему: «Молчи», — он развернул парня в сторону конюшни и приглушенно произнес:

— Жди меня там, я сейчас.

Потом он вернулся в кухню и шустро проскочил в зал.

— Эй, ты! — пьяно заорал Югор. — Тут сейчас заходил твой приятель. Он был не очень вежлив, и его пришлось поучить хорошим манерам. — И Югор пьяно захохотал.

— О ком ты говоришь, хозяин? — деланно удивился Грон.

— Этот сопляк, ученик приказчика.

— И где же он? — Грон обвел зал удивленными глазами.

— Наверно, вылизывает себе синяк на заднице, после того как вышибала его славно приложил.

Грон подошел к двери и распахнул ее, несколько раз крикнул в темноту, потом выразительно пожал плечами и вернулся к столу. Усевшись за стол, он подтянул к себе огромную лепешку и здоровенный шмат мяса и принялся громко и нахально чавкать. Никакому хозяину не понравится, когда слуга сидит без дела. Еще менее приятно, когда слуга жрет, как слон, в компании хозяина. Это уже опасно для репутации. Югор несколько мгновений рассматривал его с пьяным недовольством, а потом взревел:

— Ты, бездельник! — Он попытался отвесить затрещину, но промахнулся, едва не рухнув на стол лицом. — Марш в конюшню, лошадей кто будет…

Но Грон, ухватив отобранные куски, уже несся под улюлюканье посетителей к двери. Выскочив наружу, он внимательно огляделся и побежал к конюшне. Гагригд сидел на охапке соломы, опустив голову. Грон запер ворота и подошел к нему:

— Ты сегодня ел?

— А? — Гагригд поднял голову. — Грон? Знаешь, я убил его.

— Знаю, — кивнул Грон. — Так ты ел?

— Что? — удивился Гагригд. — Но откуда…

— Потом, — сурово кивнул Грон. — Ешь.

Мальчишка несколько мгновений ошарашенно смотрел на протянутые Гроном мясо и лепешки и наконец взял. Насытившись, он немного успокоился.

— Грон, этот жирный… — он захлебнулся своим возмущением, — он спал с моей матерью!

— Знаю, — кивнул Грон и в ответ на недоумевающий взгляд Гагригда пояснил: — Я не верю в благородное сердце купцов, по доброте души дающих приют красивой вдове с четырьмя детьми.

Гагригд густо покраснел и кивнул:

— Ничего, я прикончил этого жирного борова.

— И что теперь? — сурово спросил Грон.

— То есть? — не понял мальчишка.

— Если ты полагаешь, что твоя мать от великой любви оказалась в постели этого, — он скривил рот в усмешке, — как ты его назвал, «жирного борова», значит, минимум, чего ты достиг, — это ее душевные муки.

— Да как ты… — вновь вспыхнул Гагригд.

Но Грон сурово оборвал его взмахом руки:

— Если же нет, то твоя мать сейчас осталась с тремя маленькими детьми без средств к существованию, без покровителя, без старшего сына, в страхе за его судьбу и ожидая мести со стороны родственников убитого.

Гагригд несколько мгновений переваривал услышанное, потом вздрогнул и, побледнев, прошептал:

— Что я наделал?!

Несколько мгновений он сидел неподвижно, потом вскочил на ноги.

— Куда собрался? — спокойно поинтересовался Грон.

— Я должен… — Мальчишка растерянно смотрел на Грона.

— Сядь, — тихо сказал тот. — Подумаем.

Они помолчали некоторое время.

— Ну, что надумал?

Гагригд посмотрел на него измученным взглядом:

— Я не знаю.

Грон кивнул:

— Ну что ж, давай думать вместе. — Он сделал паузу. — Первый путь — сдаться страже. К чему это нас приведет?

Мальчишка минуту подумал:

— Меня казнят.

— Как ты думаешь, что будет с твоей семьей?

Гагригд опустил голову.

— С этим ясно. Итак, путь второй — бежать из города.

— Это невозможно, ворота на ночь запираются, да и куда я пойду?

— Ха, — удивленно вскинул руки Грон, — ты не сможешь спуститься по веревке с этой старой, выщербленной, потрескавшейся стены?

Гагригд несколько мгновений подумал, потом молча кивнул. Грон поднялся, подошел к своей лошади и протянул ему тубу с кроками.

— Зачем это?

— Полагаю, вряд ли тебе удастся самостоятельно одолеть дорогу до порта Сомроя. А что делать там — решишь. Ты кое-что смыслишь в торговом деле, а морская торговая стража часто берет учеников.

Глаза Гагригда радостно блеснули и тут же погасли.

— Я не могу, мать…

— Я найду ее завтра. — Грон похлопал его по плечу. — Решать, конечно, тебе, но…

Гагригд вдруг опустился перед ним на колени. Грон несколько мгновений ошалело разглядывал его затылок, потом кинулся его поднимать.

— Ты что?

— Я найду тебя, Грон. — Мальчишка шмыгнул носом. — Я знаю, ты станешь великим. Я постараюсь к тому времени оказаться достойным тебя.

— Что ты меле…

— Нет, — яростно мотнул головой Гагригд, — можно подумать, что мы ровесники, но я всегда чувствовал себя так, будто ты много старше меня. — Он судорожно сглотнул. — Иногда мне казалось, что ты старше всех людей в мире. Молчи, я знаю! — Он приложил руку Грона к своей щеке и в следующее мгновение выскочил из конюшни.

Грон выглянул во двор, но Гагригда уже не было. Грон покачал головой. Что ж, вполне могло быть, что он только что обзавелся первым солдатом своей будущей армии. А ведь не зря говорится: главное — начать.

Грон спешился и проворно стащил вьюки со второй лошади. Через несколько минут на черной проплешине поднялся аккуратный шалашик из хвороста, и на нем принялись весело скакать огненные язычки. Грон сноровисто растянул палатку и повесил над костром казан с водой из ключа, бьющего в двадцати шагах от места привала. Югор наблюдал за его хлопотами, раздраженно поджав губы. Все это очень напоминало ночную стоянку каравана. За одним исключением. Не было самого каравана.

Три дня их терзали вопросами коронеры по поручению судьи систрарха. Мать Гагригда со всем семейством просто выкинули на улицу, не дав даже время собрать вещи. Им же с Югором было запрещено до особого разрешения выходить за ворота постоялого двора. Спасло их только то, что началась грызня между родственниками погибшего и судья оказался втянутым в выяснение вопросов, связанных с наследством покойного. Всем стало не до возможных соучастников убийства, так что Югор, Грон и приказчик, с которым Гагригд совершал последнее путешествие, отделались только тем, что их выставили за ворота города, и глашатай огласил эдикт систрарха, по которому Югору и приказчику «…запрещается входить во врата Саора и пить воду из его колодцев». Для Югора подобное наказание было серьезным ударом. Саор лежал на перекрестье важных торговых путей. Поэтому все время после изгнания он пребывал в сквернейшем расположении духа.

Грон высыпал в кипящую воду пшеничную сечку и бросил пару листов сатбука, который в здешней кулинарии выполнял функции лавра, потом помешал, добавил соли и прикрыл казан крышкой. Югор, как обычно, сидел на кошме, вытянув ноги к костру, и злился.

— Эй, парень.

Грон повернулся к хозяину. Югор, хитро прищурясь, смотрел на него.

— А сдается мне, что ты не все рассказал коронерам.

Грон ухмыльнулся про себя. Неплохое начало разговора. Югора наконец-то растащило поболтать. Первый день он орал и швырялся всем, что попадалось под руку, потом два дня скрипел зубами и плевался, а еще день молча злился и вот наконец решил поговорить. Грон пожал плечами. Югор взъярился:

— А ну отвечать, когда тебя спрашивают!

Грон вновь невозмутимо пожал плечами:

— Так вы же не спрашивали, хозяин.

— Э-э, что? — ошарашенно посмотрел на него Югор.

— Вы сказали, что думаете, будто я не все рассказал коронерам, — терпеливо разъяснил Грон. — Я смиренно выслушал ваше мнение.

Югор некоторое время молчал, пытаясь разобраться, кто, что и о чем говорил, потом грозно нахмурил брови:

— Ты меня не путай, я тебе не какой-то там погонщик, я — водитель караванов.

— Да, хозяин.

— Что? — настороженно спросил Югор.

— Вы — водитель караванов.

— То-то, — победно вскинулся Югор и замолчал, припоминая, о чем это он хотел поговорить.

Грон, воспользовавшись паузой, снял крышку с казана и попробовал варево. Пора было кидать мясо. Он развязал мешочек с вяленым мясом и, достав пару кусков, кинул в казан. Югор, сидевший с озадаченным видом, размышляя о том, смеется над ним слуга или нет, потянул носом и покосился на мешок, в котором лежали миски. Грон деловито помешал содержимое казана, пошевелил угли и достал миски.

Ужин прошел в молчании, но после того, как Грон вернулся от ключа с вымытыми казаном и мисками, Югор, вновь пришедший в хорошее расположение духа, сытно рыгнув, опять затеял разговор:

— Эй, парень, так ведь ты не все рассказал коронерам, так?

Грон, укладывая мешки, кивнул:

— Так, хозяин.

— А почему?

Грон спокойно заметил:

— Ну так и вы не все рассказали, хозяин.

— Ты на меня не кивай, не твоего ума дело, что я сделал или не сделал, — прикрикнул на него Югор. — Сейчас о тебе речь.

Грон завязал мешки и закинул их в палатку.

— Я решил, что если хозяин не хочет рассказывать коронерам о некоторых вещах, то и я не должен об этом говорить. Я был не прав?

Югор досадливо поморщился:

— Да я не о караване говорю. Признайся, откуда ты узнал, где искать мать того сопляка?

— Он сам мне сказал, — невозмутимо ответил Грон.

— Когда? — вскинулся Югор.

— А в тот вечер, когда приходил в таверну. — Грон поднял на Югора безмятежные глаза. — А что, я должен был рассказать коронерам, что в тот вечер убийца купца приходил в ту таверну, в которой вы остановились, для того, чтобы повидаться с вашим слугой? И что ему это удалось?

Югор сосредоточенно обдумал вопрос. Потом важно кивнул:

— Да, парень, ты прав. Если бы коронеры узнали об этом, то отказом в земле и воде дело бы не ограничилось. — Он посидел еще несколько минут, глядя на скачущие языки пламени, потом кивнул, будто с кем-то соглашаясь. — Ладно, пошли спать. Я рассчитывал наняться в Саоре, но раз все так повернулось, нужно поскорее добраться в Роул. Скоро зима, и перевалы закроет. Наше счастье, если успеем наняться хотя бы в школьный караван, хотя проклятые приоры платят мало.

— Школьный? — удивился Грон.

— Ну да, — как само собой разумеющееся подтвердил Югор. — Роул — город гимнасиумов. По осени каждый гимнасиум отправляет дары ко двору базиллиуса. Сам караван небольшой, но с ним иногда увязывается много приблудных купцов. Хотя и не так много, как раньше. Но при удаче можно неплохо заработать. К тому же это последний караван в году.

В этот момент Грону послышался какой-то шорох. Он кивнул Югору, который увлеченно расписывал, какие школьные караваны ходили из Роула в дни его молодости, а сам не торопясь встал, прихватил пару толстых сучьев, каменный тесак и, подойдя к свертку с оружием, уселся на землю, делая вид, что собирается колоть дрова. Заинтересованно поддакивая Югору, он незаметно размотал сверток, так чтобы можно было молниеносно выхватить меч или метнуть сюрикены, и тут раздался голос:

— А твой соплячок нас учуял, караванщик.

Югор запнулся на полуслове. Из темноты выступила закутанная в плащ фигура. Бросив на Югора насмешливый взгляд, ночной гость подошел ближе и уселся у костра. Югор оскорбленно скривил губы:

— Ты кто такой?

— Так, гость ночной.

— Ты явился незваным к моему костру, — прорычал Югор, — и коль я не гоню тебя, отвечай на вопрос, когда тебя спрашивают.

Гость расхохотался:

— А такие, как я, как раз и приходят незваными. — Он повернулся и крикнул в темноту: — Эй, волки, меня спрашивают, кто я такой?

Из темноты раздался издевательский хохот, и в кругу света начали появляться люди, ведущие лошадей с обмотанными тряпками копытами. Югор побледнел.

— Ну что, караванщик, ты все еще хочешь узнать мое имя? — язвительно поинтересовался гость и, сделав паузу, закончил: — Эй, Карм, скажи этому… как меня зовут.

Громадный мужик с лицом, густо заросшим волосами, и бочкообразным пузом подошел к Югору, вытащил бронзовый кинжал и, выдохнув в лицо: «Пакраст», — всадил его Югору в пах. Тот дернулся и опрокинулся на спину. Разбойники расхохотались, а мужик вытащил кинжал и, перерезав горло Югору, обыскал труп, срезав кошель и содрав дорогой плащ и пару браслетов. Все это время Пакраст хохотал как сумасшедший. Когда Карм отпихнул труп ногой, Пакраст, отсмеявшись, повернулся к замершему Грону:

— Ну, соплячок, а что делать с тобой?

Разбойники уставились на Грона, предвкушая новое зрелище. Грон обвел всех внимательным взглядом. Семеро вместе с Пакрастом по-хозяйски расселись вокруг костра. Еще четверо повели лошадей. Рослый жеребец, видимо принадлежавший атаману — уж очень он выделялся на фоне остальных, — улучил момент и куснул своего поводыря крепкими зубами. Тот заорал. Разбойники заржали. Но Пакраст, который заметил его взгляд, только растянул губы в змеиной усмешке:

— А ты сообразителен. — Он задумчиво посмотрел на Грона. — Пожалуй, ты сможешь быть полезен.

Разбойники, уже поумерившие гогот, разочарованно отвернулись. Похоже, представление отменялось. Только Карм, подошедший вплотную к Грону, рассчитывая на первых ролях поучаствовать в веселой забаве, недобро сверкнул глазами и, зло выпятив губы, повернулся к атаману:

— Да чем он может помочь?

— Карм, если бы я хотел услышать умную мысль, то скорее спросил бы жабу, чем тебя, — саркастически произнес Пакраст.

Ватага снова загоготала. Карм злобно зыркнул на атамана и попытался пнуть Грона. Но его нога неожиданно просвистела по воздуху, и в следующее мгновение Карм обнаружил, что лежит на спине и охает от боли в затылке. Разбойники ржали как сумасшедшие.

— А ты не так прост, как кажешься, соплячок, — заметил Пакраст.

Карм побагровел, вскочил на ноги и выхватил кинжал.

— Я хочу жизнь этого сопляка, Пакраст!

— Нет.

Карм побагровел:

— Я с тобой уже полтора года. Я помог тебе ускользнуть от стражи систрарха Астроса, я вместе с тобой прорвался сквозь облаву, устроенную Тысячей базиллиуса, и ты не можешь отдать мне этого сопляка?

Грон мысленно присвистнул. Во время ночевок у костров он частенько слушал рассказы о знаменитых разбойниках и опасностях караванных путей, и только за самыми знаменитыми пускали гончих из Тысячи базиллиуса.

— Ты всегда получал щедрую долю, Карм. Твое место у костра всегда было рядом с моим, разве ты не доволен? — холодно произнес Пакраст.

— Я хочу жизнь этого сопляка, — упрямо произнес Карм.

Пакраст покачал головой:

— Эх, Карм, Карм. Ты был хорошим побратимом, но что-то в последнее время ты стал слишком распускать язык. — Пакраст вскочил на ноги, одновременно сбросив плащ и выхватив меч. — Ты хочешь бросить вызов атаману?

Карм несколько мгновений сверлил Пакраста злобным взглядом, потом опустил кинжал и отвел глаза:

— Нет.

— Что ж, — усмехнулся, опуская меч, Пакраст, — твоя воля. — И, сделав вид, будто прячет меч в ножны, внезапно, резким движением вонзил меч Карму под ребра. Несколько мгновений Карм недоуменно разглядывал торчащий у него из живота меч, потом поднял удивленные и уже туманившиеся глаза на атамана, губы попытались что-то сказать.

— Не люблю строптивых, — холодно произнес Пакраст и выдернул меч.

Туша Карма бревном рухнула на землю, едва не задев костер. Пакраст обвел притихших разбойников холодным взглядом:

— Кто-нибудь уберите эту падаль.

Трое разбойников проворно вскочили на ноги и отволокли оба трупа куда-то в сторону. Пакраст повернулся к Грону:

— Я думаю, ты понял, что происходит с теми, кто мне не очень нравится.

Грон молча смотрел на него. Пакраст принял это за оцепенение и, слегка ухмыльнувшись, уселся на свое место.

— Сядь.

Грон опустился рядом со своим свертком, небрежным жестом сунув руку внутрь и захватив между пальцами четыре сюрикена.

— Твой прежний хозяин был прав насчет школьного каравана, — Пакраст усмехнулся, — только он не знал, что этот караван повезет налоги, собранные систрархом Роула, и что караванщик уже нанят. — Он поднял глаза на Грона. — А нам бы не помешал человек внутри каравана.

Грон молчал. Пакраст, все еще пребывая в уверенности, что это молчание вызвано страхом, приказал:

— В Роуле наймешься в караван, на любую должность. Когда караван остановится на ночлег на этой стоянке, зарежешь караванщика и подожжешь палатки. Эй, соплячок, очнись. Никто не собирается делать из тебя жареное мясо. Ты понял, что надо сделать?

— Да.

— Ну и ладно. — Пакраст удовлетворенно наклонил голову и кивком указал на мешок Югора: — Дай сюда.

Грон медленно покачал головой:

— Я не буду этого делать.

— Что? — Вопрос прозвучал сухо и хлестко, как щелчок кнутом.

Грон спокойно смотрел на Пакраста слегка сузившимися глазами.

— Я не подам мешок и не зарежу караванщика.

Пакраст хищно усмехнулся:

— Выходит, я немного рано зарезал Карма. — Он лениво потянулся к кинжалу, раньше принадлежавшему мертвому разбойнику. — Что ж, что касается тебя, — это поправимо. — И он неуловимым движением метнул кинжал в лицо Грону.

Тот поймал его свободной рукой и отправил назад, одновременно выхватив сюрикены и веером метнув их в наблюдавших за этой сценой разбойников. Пакраст, уже начавший подниматься, вдруг захрипел, выгнулся дугой, заскреб пальцами о рукоятку торчащего из горла кинжала и рухнул в костер. Двое разбойников с визгом вскочили, один, держась за грудь, другой — за руку, в которые попали сюрикены. Остальные сюрикены пролетели мимо. Сказалось долгое отсутствие практики. Грон встал, одновременно выхватывая оба меча, шагнул вперед и рубанул крест-накрест. Еще двое свалились с разрубленными ключицами. А Грон перепрыгнул костер и исчез в темноте.

Отбежав шагов на сорок, он свернул и притаился среди камней рядом с лошадьми. Когда крики у костра затихли, он чуть приподнял голову и вгляделся в темноту, стараясь не смотреть на ослепляющее пламя костра. Поначалу он изредка слышал сопение и видел разбойников, которые, отойдя от костра, пытались отыскать, куда мог спрятаться этот быстрый слуга караванщика. Но его расчет оказался верен. Возбуждение лошадей разбойники связали с общим переполохом. Поэтому к лошадям никто не подходил, то ли надеясь, что те в случае чего раньше людей учуют чужака, то ли опасаясь злобного нрава атаманского жеребца. Впрочем, Грона он почему-то не беспокоил. Наконец все разбойники вернулись к костру. Они уселись у огня, посматривая на обуглившееся тело своего вожака, и принялись о чем-то спорить. В конце концов самый здоровый из оставшихся что-то рявкнул и рубанул ладонью воздух. Послышался новый взрыв возмущенных криков, но здоровяк хватил одного из самых крикливых ладонью по темечку, и тот растянулся на земле. Через некоторое время все стихло. Грон подождал еще около часа и, осторожно приподнявшись, внимательно осмотрелся. Все было спокойно. Он некоторое время приучал лошадей к движению рядом, а затем двинулся вперед. Первого он обнаружил в двух шагах от лошадей. Разбойник не спал, настороженно вглядываясь в темноту. Грон поморщился — этот мог поднять тревогу от малейшего шума, а подобраться к нему незаметно практически невозможно. Он вздохнул и осторожно отполз на свое место. Потом взял камушек и плавно поднял руку. Жеребец приподнял голову и настороженно посмотрел в его сторону. Грон замер, а потом кинул камень в сторону от костра. Послышался удар, шуршание небольшой осыпи, но все перекрыл вопль того молодца, к которому Грон подползал несколько минут назад. На этот раз возбуждение улеглось раза в два быстрее и закончилось несколькими оплеухами поднявшему тревогу. Когда все затихло, Грон вновь выскользнул из своего убежища. Его знакомец опять не спал, но в этот раз все могло получиться. Грон осторожно подполз вплотную к камню с плоской вершиной и бесшумно привстал на коленях. Когда он развернул меч острием к подзатылочной впадине разбойника, тот, видимо, что-то почувствовал, но, наученный горьким опытом, остерегся завопить сразу. А в следующее мгновение было уже поздно. Грон обтер лезвие от крови и, окинув взглядом окружающую темноту, бесшумно двинулся к костру.

Когда рассвело, Грон отнес тело Югора к последнему повороту перед местом привала и, затащив на скалу, завалил камнями. Поверх могилы он воткнул меч, предварительно исковеркав лезвие о камни. Наверно, это было зря, бронза слишком дорога, чтобы столь большой кусок остался бесхозным, но, во всяком случае, никто не позарится на него как на оружие. Постояв над могилой, Грон вздохнул и вернулся к мертвым разбойникам. Обыскав каждого, он свалил в кучу добычу, оттащил трупы выше по склону и оставил на пропитание лесному зверью, а сам сел подсчитывать трофеи.

Полдень застал его сидящим в седле жеребца. За ним, связанные поводьями, одна за другой трусили полтора десятка разбойничьих лошадей, навьюченных тюками с тканями и одеждой и изрядным количеством оружия. В больших кошелях позвякивало почти три сотни золотых.

Когда вереница лошадей скрылась за поворотом ущелья, маленький человечек с серыми глазами со стоном выполз из своего убежища и рухнул на траву. Через некоторое время он с трудом разогнул свое тело, затекшее от долгой неподвижности, сел и с ненавистью посмотрел вслед скрывшемуся Грону. О боги, как он ошибался. Матроса он нашел довольно быстро. После того как тот кончил свой жизненный путь в темном переулке, человечек вернулся на Тамарис, собираясь отправиться к водоносу, и тут узнал об ужасных событиях, случившихся на острове за время его отсутствия. Проклиная себя за близорукость, он бросился вдогонку за Гроном, но, когда он появился на Аккуме, Грон уже уплыл оттуда. На Аккуме пришлось задержаться. Покидая его, человечек был в полной уверенности, что весь вред, причиненный Измененным, устранен. Кузнец Угром и четверо бывших рабов-подручных были проданы в рабство на ситаккские галеры, а торговец Турин клятвенно пообещал найти и выкупить обратно все мечи. Человечек усмехнулся. Еще бы, он пообещал Турину по три веса золотом за каждый. Человечек поднялся и на все еще заплетающихся ногах двинулся вверх и вправо по склону. Дойдя до трупов разбойников, он остановился и некоторое время постоял, разглядывая их, потом зло ощерился и пнул тело Пакраста. Эта вшивая знаменитость, которую он привел сюда, оказалась бессильной перед пятнадцатилетним сопляком. Тут он припомнил, ЧТО ему рассказывали на Тамарисе, и задумчиво покачал головой. Не стоило позволять своим глазам обманывать разум. Это было только тело мальчишки, который, впрочем, был намного сильнее большинства мужчин много старше его, недаром ему дали имя Грон, что на морском жаргоне означало «килевой брус» — основу любого судна, — однако ему не следовало забывать, что разум внутри этого тела был разумом Измененного. Человечек вздрогнул, припомнив, как судорожно замирал, вжимаясь в каменистые стенки своего убежища, когда тот неслышной тенью крался мимо него к очередной жертве, и вытер пот со лба. От этого парня веяло смертью. Как жаль, он не успел прибыть в Саор, когда они сидели под арестом за воротами постоялого двора. Человечек вернулся к своему убежищу, вытащил котомку с вещами, вздохнул и двинулся в ту же сторону, куда направился Грон.

В первой же деревне Грон чуть не влип. Когда он остановился у придорожной таверны, его встретили настороженные взгляды. В принципе Грон был к этому готов и задерживаться не собирался. Он хотел только купить вина и еды. Но, выйдя из дверей, Грон увидел, что, пока он торговался с хозяином, придирчиво отбирал копченые окорока и пробовал вино, у входа в таверну собралась толпа. Грон сделал шаг на площадь и тут же попал в плотное окружение крестьян, явно настроенных очень недружелюбно. Некоторые из них держали в руках палки и мотыги. Какое-то время он и крестьяне смотрели друг на друга, потом из толпы выступил крепкий мужчина лет сорока, с проседью в волосах и бороде. По бокам от него выдвинулись двое дюжих мужиков помоложе. Очень похожих на него лицом и фигурой.

— А скажи-ка, парень, откуда у тебя эти лошади?

Грон «прокачал» толпу — многие смотрели на него со страхом, некоторые с опаской, тех, кто был возбужден предстоящим, было совсем немного. В общем, судя по первым впечатлениям, толпа поддавалась контролю. Он печально вздохнул, испустил горестный звук и начал:

— Это долгая история. Она о доблести и печали. Я готов ее рассказать.

С этими словами Грон уселся на край террасы и со скорбной миной кивнул слуге из таверны, волокущему бочонок с вином:

— Вина всем, и принеси еще.

Сохраняя на лице скорбное выражение, он подставил глиняный стакан и, поднеся его ко рту, неторопливо начал пить, наблюдая исподтишка, как толпа вразнобой опускается на землю. Расчет оказался правильным. Сидящий человек в большинстве случаев неагрессивен, к тому же дармовая выпивка и ожидание интересного рассказа… Когда все уселись, Грон снова печально вздохнул и начал повествование:

— Мой хозяин, да предоставят ему духи предков достойное место в своем чертоге, был могучим человеком и великим воином. Он водил караваны по всему свету, и не было человека бесстрашнее его…

Солнце уже клонилось к закату, когда он закончил живописание того, как Югор зарубил всех разбойников и было склонился над последним, которого счел мертвым, дабы закрыть ему глаза, но тот проткнул его кинжалом. Югор убил врага и умер сам. Некоторое время крестьяне сидели молча, переглядываясь с восторженным и немного хитроватым выражением лица. Мол, знаем, какую последнюю милость хотел оказать мертвому великий воин Югор — освободить его от тяжести кошелька. К тому моменту слуга успел опустошить второй бочонок, не забывая о себе, поэтому толпа уже изрядно осоловела. Грон посмотрел на солнце — до темноты оставалось часа два. Люди молчали. Надо было поставить последнюю, завершающую точку и шустро линять из деревни. Крестьяне были слишком практичными людьми, чтобы долго дурить им голову, отвлекая от мыслей о дележе имущества, принадлежащего разбойникам.

— Ты рассказал удивительную историю, парень, — задумчиво качая головой, произнес тот мужчина, что вел разговор. — Мы слышали, что в наших краях появился грозный Пакраст. — Он кивнул в сторону последней в колонне лошади. — Вот этот конь раньше принадлежал сыну старосты. Тот пропал неделю назад, когда поехал в Роул.

Грон понимающе кивнул, он предполагал что-то подобное. Потому-то они и собрались на площади. Но следовало быстро отвлечь крестьян от размышлений о том, что кому принадлежало и кто на что может претендовать. Лучше вообще убрать их подальше от лошадей.

— Что ж, друзья, — Грон шумно вздохнул, — теперь вы знаете, что вам не стоит больше опасаться разбойников. Разве столь великий воин-освободитель не заслужил того, чтобы его помянули добрым стаканом хорошего вина?

Народ одобрительно зашумел и гурьбой повалил за Гроном внутрь таверны. Хозяин, лихорадочно блестя глазами, шумел на слугу, торопя его с выкатыванием из погреба новых бочонков. Вскоре под закопченными сводами послышались разухабистые песни. Когда солидная часть присутствующих ушла под стол, да и сам хозяин уже весело улыбался, сверкая красным носом и обводя зал мутноватым взглядом, Грон придвинулся к еле шевелящему языком мужичку и вкрадчиво спросил:

— А скажи-ка, отец, почему с площади ведут сразу три дороги?

Мужик уставился на него, с трудом фокусируя разбегающиеся глазки, и, громко икнув, попытался разъяснить:

— Д-д-дороги т-т-три. В Р-р-р-оул, С-с-саор и к п-п-по-побережью.

Грон понимающе кивнул. А мужик, с полминуты повоевав со своим языком, исхитрился изречь еще одну фразу:

— А в ч-ч-четвертую с-с-сторону не ходи. Там д-д-дикий табунщик живет. Он и п-п-пятеро с-с-сыновей. О-о-они с волками з-з-знаются. — Произнеся это, мужик вновь шумно икнул и сполз под стол.

Грон окинул таверну внимательным взглядом. Народ веселился, забыв обо всем. Только в углу сидел тот самый мужик и время от времени бросал на него исподтишка совсем не пьяные взгляды. Грон боковым зрением внимательно рассмотрел всех сидящих за его столом. По большей части они были изрядно пьяны, только сам мужик, двое, которые стояли рядом с ним на площади, хозяин и вертящийся рядом слуга были несколько трезвее, да еще невзрачный маленький человечек, неизвестно почему оказавшийся в столь именитой компании. Он настолько старательно не смотрел в его сторону, что Грон невольно отметил это обстоятельство. Ну что ж, если эти ребята решили его пасти, тут уж ничего не поделаешь. Только на этот раз стоило попытаться обойтись без убийств. Грон усмехнулся про себя и поднялся, он покачнулся, шумно рыгнул, потом обвел зал осоловевшим взглядом, скривился, стиснул в кулак мужское достоинство и, пошатываясь, поплелся к задней двери. Выйдя за дверь, он метнулся в сторону и притаился. Его предположения оказались верны. Через несколько мгновений дверь распахнулась, и оттуда, ворча, появились те самые двое. Грон дождался, когда захлопнется дверь, и прыгнул на них сзади. Два удара под основание черепа, и мужики успокоились где-то на полчаса. Грон подпер дверь их телами, потом быстро обежал таверну и проделал то же с дверью со стороны площади. Благо тут никого оглушать не требовалось — на открытой террасе дрыхло с полдюжины перебравших гуляк. Они даже не проснулись, пока он перетаскивал их к двери, только что-то недовольно бормотали в процессе движения. Слава богу, его караван никто не трогал. Вьюки были на месте, хотя пару из них явно пытались распотрошить. Но то ли времени не хватило, то ли желание выпить пересилило, короче, ограничились лишь тем, что взрезали плотную верхнюю ткань и вытащили часть содержимого. Грон мысленно возблагодарил местных богов, что это были тюки с материей. Если бы добрались до золота или оружия, то толпу было бы не оторвать. Он вскочил в седло и постарался как можно быстрее и тише двинуть свой караван в путь. Когда лошади, шумно шлепая копытами по пыли, уже приближались к околице по дороге, ведущей к побережью, со стороны уже скрывшейся за домами деревенской площади послышался шум. Грон криво усмехнулся и прибавил ходу. Он покидал деревню без купленных здесь запасов и облегчив кошели на сорок золотых, однако все остальное было при нем. Грон дал шенкеля жеребцу и слегка дернул поводья идущей следом лошади. Что ж, сам виноват. Надо было сообразить, что столь молодой парень с полутора десятком лошадей, груженных толстыми вьюками, в любом населенном пункте сразу вызовет подозрение. Пора было решать, что делать дальше.

Остаток ночи он провел в ущелье примерно в двух часах пути от деревни, размышляя над тем, что же предпринять. Возможность продать коней и материю представлялась очень проблематичной, скорее всего, его обвинят в воровстве и разбое. Бросить все и следовать дальше только с деньгами?.. Что ж, быть может, впоследствии так и придется поступить. А пока он решил попробовать кое-что еще. План представлялся ему несколько рискованным, но, в случае если все пройдет, как задумано, сулил в будущем изрядные выгоды. Когда рассвело, Грон отогнал коней подальше, расседлал, стреножил и отправил пастись. А сам завернулся в плащ и улегся в тени под скалой. Следовало хорошенько выспаться, ибо, судя по всему, следующую ночь также придется провести без сна.

Он проснулся, когда солнце уже садилось. Наскоро перекусив остатками вяленого мяса, он прошелся вдоль скалы, внимательно рассматривая все выщерблины и уступчики. Удлинившиеся тени облегчали задачу. Наконец ему показалось, что он нашел то, что искал. Он сделал триангуляцию по трем приметным скалам, обоснованно считая, что, когда он закончит, будет уже темно, и, удовлетворенно кивнув, скинул одежду, обвязал вокруг пояса несколько мотков веревки и начал карабкаться вверх. Поднявшись на два человеческих роста, он зацепился руками за небольшой карниз, подтянулся и забрался в небольшую пещерку. Здесь было сухо, дно было покрыто толстым слоем веток, птичьего пуха и помета. Над пещеркой нависал каменный козырек, не позволявший дождю проникать внутрь. Снизу пещерка была абсолютно незаметна, и только удлинившаяся тень от козырька давала еле ясный намек, что там находится какая-то выемка. Грон удовлетворенно кивнул и, привязав веревку к выступу внутри пещерки, шустро спустился вниз.

Он закончил, когда уже совсем стемнело. Вьюки с тканью, оружием и деньгами уютно расположились внутри пещерки. В кошеле, притороченном к седлу, покоилось десять золотых на первое время, а все лошади его каравана, кроме одной, были опять связаны в вереницу. Грон взглянул на небо — погода стремительно портилась. Звезд не было видно, а низко над землей плыли тяжелые черные тучи. Он улыбнулся. Определенно боги благоволили ему. Грон быстро пробежался до ущелья, осмотрелся и постоял некоторое время, прислушиваясь. Все было тихо. Он вернулся к каравану, придирчиво проверил все узлы и вспрыгнул в седло.

Когда из-за очередного поворота показались тусклые огоньки освещенных масляными лампами и лучинами окошек, на землю упали первые капли дождя. Грон постоял несколько мгновений, раздумывая, что опаснее: двинуться, как он планировал, в обход, задними дворами, рискуя в полной темноте и под сильным ливнем поломать ноги лошадям, или попробовать проскользнуть по улице, уповая на то, что в темноте и за стеной ливня никто ничего не заметит. Наконец он решился. Вода с неба к тому моменту уже лилась потоком. При таком потопе лошади могли подскользнуться и сломать ноги даже на дороге, не говоря уж о буераках на окраине. К тому же большая часть мужчин после вчерашней халявы явно болела, и им, скорее всего, было не до того, чтобы пялиться на улицу. Он попытался разглядеть, как там его караван, но за шквалом воды едва было видно вторую лошадь. Грон вздохнул и дал шенкеля жеребцу.

Ливень кончился, едва Грон успел свернуть за выступ скалы позади деревни. Дождь прекратился так же быстро, как и начался. Грон торопливо проехал чуть вперед по тропе, превратившейся в бурную речку, пока все лошади каравана не оказались укрытыми за скалой, и, спрыгнув с коня, пошел вдоль колонны, придирчиво осматривая каждую лошадь. Пока не кончился ливень, он не знал даже, все ли лошади шли за ним. Дважды они сбивались с тропы и забредали в тупики между домами. Когда они проехали деревенскую площадь и двинулись вверх по тропе, ливень усилился настолько, что сложно было разглядеть морду идущей следом лошади. По существу, именно лошади вывели его сюда. Дойдя до конца колонны, Грон слегка успокоился. Это казалось чудом, но все коняхи были в порядке. Он выглянул за поворот. В деревне не светилось ни огонька. Он вздохнул, представив уютную, немного затхлую сухость крытых соломой и дранкой домишек, глянул себе под ноги, вокруг которых вспенивались бурунчики, и поплелся в голову каравана. Пока не иссякнет поток, смывающий все следы, следовало уйти подальше. Кто знает, как часто деревенские ходят этой тропой? И что им придет в голову, если они увидят на тропе следы копыт через день после того, как от них ловко сбежал юнец с полутора десятком неплохих лошадей и неизвестно какими богатствами во вьюках. Жеребец впереди недовольно фыркнул и переступил ногами, словно намекая, что хозяин выбрал неудачное место для привала. Грон подошел к нему, взобрался в седло и продолжил путешествие в неизвестность.

К утру тучи немного поднялись и посерели. А может, их высветлило поднимавшееся где-то за ними солнце. Грон проехал по горной тропе около пяти километров. Деревня осталась далеко позади, а его начали одолевать сомнения. Вокруг был только камень и скалы. По его подсчетам, он поднялся метров на триста над уровнем моря относительно деревни. В его мире на такой высоте начинались альпийские луга, но здесь было слишком много камня и слишком мало травы и низкорослых кустиков, притулившихся на крутых склонах, чтобы можно было рассмотреть даже намек на какое-либо пастбище. Местность явно не имела ничего общего с той, в которой можно было бы содержать лошадей. Может, тот мужик в таверне имел в виду что-то другое. Может, табунщиком звали какого-то местного духа, лешего или еще кого. Недаром тот мужичок упомянул о том, что табунщик знается с волками. Его затея постепенно стала все больше представляться ему авантюрой. Мокрая одежда холодила тело, и время от времени занемевшие мышцы прихватывало, и все же он упрямо двигался вперед.

К полудню небо очистилось, и Грон немного согрелся. Однако лошади были порядком измучены. Следовало дать им передых. Грон свернул на небольшую полянку с пожухлой травой и остановился. Расцепив коней, он стреножил их и устало опустился на камень. В следующее мгновение его пронзило острое чувство опасности. Грон дернулся в сторону и, молниеносно выхватив меч, резко обернулся. В то же мгновение о камень, на котором он сидел, звонко брякнув, ударился нож. Грон замер, напряженно всматриваясь во всадника на отличном скакуне. Тот был одет в волчьи шкуры и сидел на коне, укрытом попоной, также скроенной из шкуры волка. Черные волосы были спутанны и торчали во все стороны, а на лице сверкала белозубая улыбка. Некоторое время они молча разглядывали друг друга. После неудачной атаки всадник больше не пытался нападать. А Грон силился понять, как тот смог подобраться незамеченным. Когда он опустил глаза к копытам лошади, все стало ясно. Они тоже были обернуты волчьими шкурами. Вскоре послышался топот, и спереди из-за поворота вылетело пятеро всадников. Все наметом, как и первый. Последний из всадников, с перевязанной не очень чистыми тряпками головой, вдруг вскрикнул и указал на жеребца Пакраста. Кряжистый, чем-то неуловимо напоминающий краба мужик, скакавший первым, на ходу спрыгнул с коня и подбежал к жеребцу. Тот вскинул голову и тоненько заржал. Мужик ухватил коня за морду и дунул в ноздри. Жеребец всхрапнул, а мужик, будто отвечая ему, что-то прочмокал и под конец так же тонко проржал. Затем он повернулся к Грону и сумрачно посмотрел на него. Грон, не упуская из виду остальных, медленно шагнул к мужику и осторожно протянул руки ладонями вверх.

— Я — друг. — Он умолк, несколько сомневаясь в способностях мужика понимать человеческую речь, но потом продолжил: — Я ищу табунщика. Мне сказали, что его можно найти, если идти по этой тропе.

Мужик оскалился, причем по его лицу было совершенно не понять — улыбается он или злится, и хрипло произнес:

— Откуда у тебя Осыпь?

По-видимому, это было имя жеребца атамана, хотя Грон был не уверен, что правильно понял вопрос. Казалось, человеческая речь давалась мужику с гораздо большим трудом, чем лошадиная.

— Этот конь принадлежал вожаку разбойников. Мой хозяин его убил. Потом погиб сам. Я забрал всех лошадей, что были у разбойников и у моего хозяина. В деревне хотели отнять моих лошадей. Я не хочу отдавать их крестьянам. Я пригнал их табунщику. — Грон делал паузы после каждой фразы, пытаясь определить, какое впечатление производит его рассказ на собеседников, но по их лицам мало что можно было прочитать.

Первый, самый юный из всех, все так же скалился, на лицах остальных застыли разные выражения — от тупого равнодушия до злобной свирепости. Когда он замолчал, некоторое время стояла тишина, потом мужик у жеребца ткнул пальцем в сторону Грона и кивнул на коня:

— Этот мой.

Надо полагать, это означало, что когда-то жеребец принадлежал ему и, судя по бурной встрече, был утрачен при не совсем честных обстоятельствах. Грон согласно кивнул. Мужик немного подумал и широким жестом указал на остальных:

— Эти тоже хочу. Что хочешь взамен?

Теперь задумался Грон. Похоже, его план был более трудноосуществим, чем он предполагал. Он рассчитывал, что табунщик торгует лошадьми с деревенскими, но ни в одежде, ни в упряжи всех шестерых не было ничего привозного. Только нож, который первый метнул в него. Но этот нож был исключением, поскольку у остальных висели на поясе кремневые.

— Возьми в табун. Пусть живут. Жеребята будут твои. Кони — нет. Я приду — отдашь.

Табунщик несколько мгновений задумчиво рассматривал его, потом сделал какой-то жест. Грон напрягся, но скалящийся юнец боком подъехал к нему и протянул заскорузлую от поводьев руку. Грон несколько мгновений помедлил, пытаясь приготовиться к возможному подвоху, однако ничего подозрительного, кроме шестерых непроницаемых типчиков рядышком, не было. Но с этим уж ничего не поделаешь. И он, ухватившись за руку, вскочил на круп позади сына табунщика. Вроде бы все шло к тому, что его план срабатывал. Но он еще не подозревал, какой ценой.

Когда солнце уже село и только самые высокие пики сверкали последним приветом уходящего дня, ущелье, которым они ехали, внезапно раздвинулось, и они очутились в обширной долине. Паренек, за спиной которого сидел Грон, оказался неожиданно легок, а его конь достаточно силен, чтобы спокойно нести двоих, так что они двигались довольно быстро. Сначала они ехали одни, но через полчаса их догнали остальные. Лошади Грона скакали свободно, без всякой сбруи. Всю дорогу всадники молчали, и только старший время от времени что-то нежно всхрапывал скачущим рядом лошадям. По долине ехали недолго. Еще через полчаса показалась группа строений, напоминавших крытые загоны или большие конюшни. Почуяв дом, лошади прибавили ходу. Двое из сыновей табунщика обогнали их небольшой отряд и помчались вперед. Когда вся кавалькада подъехала к строениям, они уже открыли ворота. Всадники соскочили с коней и ввели их внутрь. Кони были быстро расседланы и обтерты пучками соломы. Табунщик сунул пучок и Грону, указав в сторону его лошадей. Грон никогда не был особо толковым конюхом, но с грехом пополам справился со своей задачей. Закончив с лошадьми, табунщик подошел к тем, которых обихаживал Грон, придирчиво осмотрел и удовлетворенно кивнул. Потом указал в дальний конец конюшни, где виднелся дверной проем, завешанный пологом из неизменных волчьих шкур. Как оказалось, там располагалось жилое помещение, которое представляло собой отгороженную часть конюшни с утепленной крышей и каменным очагом в углу. Все присутствующие были заняты делом. Паренек, на коне которого он приехал, уже хлопотал у очага, раздувая огонь. Старший молча приводил в порядок упряжь. А еще один, с перевязанной головой, едва войдя в помещение, тут же схватил колтун шерсти, по виду волчьей, водрузил его на прялку и принялся вить толстую, суровую нить. Остальные трое отсутствовали, видимо, занимались лошадьми. Пока варилась похлебка из овса и желудей, Грон исподтишка рассматривал хозяев. Старшему явно было много за сорок. Парню с перевязанной головой — не более двадцати, а кашевар был совсем юн. Все были крепкими, с кряжистыми фигурами, только самый молодой был несколько потоньше. Руки у всех троих были крепкие, длинные, с широкими, заскорузлыми ладонями. Волосы — засалены и торчали во все стороны, и с первого взгляда можно было точно определить, что все они — родственники. Одинаковые глаза, носы и манера, прищурившись, бросать по сторонам быстрые взгляды. Наконец кашевар попробовал свое варево и удовлетворенно повернулся к отцу. Тот поймал выразительный взгляд, поднялся и подошел к затянутому бычьим пузырем окошку. Приоткрыв его, он проорал что-то, отдаленно напоминавшее лошадиное ржание, и через несколько минут в дверь ввалились остальные. К этому моменту на камень, стоявший в центре помещения, был водружен большой медный котел и вытащены деревянные ложки, больше похожие на небольшие лопатки. Так закончился первый день.

Грон жил у табунщика уже целую четверть. Табун его составлял почти полторы сотни лошадей, и каких лошадей! Из того, что Грон видел до сих пор, эти были самыми рослыми и красивыми. Если сам табунщик со своим семейством были прямо-таки заскорузлыми от грязи, то лошади просто сверкали чистой, лоснящейся шкурой и вычесанными гривами. Естественно, это было немалое богатство. Поэтому ежедневно один из сыновей, обмотав копыта шкурами и взяв дорогой бронзовый нож, отправлялся вниз по тропе — сторожить, чтобы в долину не проник посторонний. Остальные пасли табун и заготавливали скудный прокорм себе и обильный лошадям. Вопреки предположениям Грона, табунщик не жил от своих лошадей. Несмотря на свою очевидную ненужность, в табуне ходил десяток «старичков», которых вполне можно было бы пустить на мясо и шкуры. Кроме того, все, что Грон знал о ценах в этом мире, говорило, что табунщик мог бы обеспечить безбедное существование себе и своей семье, продав даже треть табуна. Но табунщик, видимо, был так сильно привязан к своим животным, что не мог заставить себя расстаться с ними. И, кажется, такая его привязанность была не по нраву двоим старшим сыновьям. А может, просто злобность доминировала в их характерах. В остальном члены семьи походили друг на друга, как оловянные солдатики. Вся их жизнь крутилась вокруг лошадей. К исходу недели Грон понял, почему крестьяне не сильно жаловали табунщика. Тот отличался от них слишком многим. Весь день семьи был наполнен работой, и за весь день все пятеро произносили едва десяток слов. С лошадьми они и без слов прекрасно понимали друг друга. Им не нужен был никто другой, другие означали только помеху, вносили сумятицу в размеренную и привычную жизнь, а потому раздражали. Однажды утром Грон испытал это на себе.

В этот день все поднялись еще затемно. Завтрак был обильнее обычного, так как похлебка была приправлена бараньим салом. Столь редкий продукт явился, по-видимому, результатом обмена с деревенскими. После завтрака Грон привычно поднялся и пошел вслед за табунщиком. Однако в дверях перед ним возник старший сын. Обдав Грона злобным взглядом, он с силой отпихнул его, так что не ожидавший этого Грон отлетел в сторону. Второй братец рассмеялся и попытался пнуть зазевавшегося гостя, но Грон поймал его за ногу и чуть вывернул ступню. Сынок заорал. В дверях вновь возник табунщик. Быстро окинув взглядом место происшествия, он рявкнул, но на этот раз старший, который прежде лишь недовольно ворчал на рычанье отца, вдруг развернулся и заорал на папашу. Видимо, это было в первый раз, потому что табунщик опешил. А старший шагнул было к Грону — то ли намереваясь освободить поскуливавшего от боли брата, то ли поплотнее заняться Гроном, — но в следующее мгновение взвизгнул и дернулся в сторону. Опомнившийся отец принялся активно восстанавливать статус-кво, охаживая обнаглевшего сына кнутом по спине, плечам и чему ни попадя. От удивления Грон даже выпустил ногу второго братца. Когда старший забился в угол и сжался, закрыв голову руками, табунщик, тяжело дыша, прекратил экзекуцию. Окинув всех присутствующих свирепым взглядом, он повернулся к Грону и яростно бросил ему:

— Идем, — потом резко развернулся и вышел из помещения.

Грон понял, что загостился. В тот день он несколько раз заговаривал с табунщиком по поводу своего предложения, но тот молча выслушивал и отрицательно мотал головой. Наконец Грон решил, что ловить больше нечего. То, что не удалось договориться с табунщиком, вызывало разочарование, но он хорошо знал, что не все желаемое становится явью. К тому же, хоть убей, он не мог придумать, что делать с лошадьми, если он и дальше не собирался привлекать к себе внимания. А так они хотя бы будут в холе и довольстве. Вечером он опять подошел к табунщику. Тот отложил в сторону скребок и нахмурился. Грон показал в сторону выхода из долины:

— Ухожу завтра.

Табунщик бросил сумрачный взгляд в ту сторону, куда указал Грон, потом отрицательно покачал головой:

— Нет.

— Почему?

Табунщик энергично махнул рукой и сказал:

— Два дня.

И вновь начал скрести лошадиные бока. Грон постоял рядом некоторое время, раздумывая о странном поведении табунщика, но в голову ничего не пришло, и он решил подождать. Его уже давно интриговал вопрос: зачем табунщик приволок его к себе? Этот человек, несмотря на всю свою безыскусность, оставался для него загадкой. К тому же особо торопиться ему все равно было некуда, во всяком случае, два дня для него ничего не решали.

Утром второго дня Грон проснулся в одиночестве. Все семейство табунщика куда-то исчезло. Они тихо поднялись и бесшумно покинули помещение, оставив его одного. У Грона екнуло под ложечкой. Сказать по правде, он слишком уж расслабился за последние несколько дней, здраво рассудив, что если б его хотели убить, то могли бы сделать это гораздо раньше. А чужих в долине не было. И вот сегодня ему почудилось, что в воздухе запахло паленым. Грон поднялся и подошел к окошку. Сквозь мутный пузырь пробивался яркий солнечный свет. Было необычайно тепло для столь поздней осени. Грон ополоснул лицо и вышел на улицу. Табунщика с семейством нигде не было видно. Грон немного подождал, потом пожал плечами и вернулся в дом. На привычном месте, на камне, стоял котел. Грон приподнял крышку и удивленно присвистнул — на дне казана было что-то необычное, желтое, с нитеобразными белесыми прожилками. Он зачерпнул рукой. Это оказалась болтушка из птичьих яиц. Грон решил, что это оставили ему, и жадно доел все до конца. Сказать по правде, ему уже изрядно надоела овсяно-желудевая диета, но столь роскошный завтрак должен был вызвать, как минимум, недоумение, а после столь непривычного пробуждения просто настораживал.

Грон еще подождал, но потом решил, что свое обещание выполнил и со спокойной душой может отправляться. Однако, когда он вышел за ворота, его уже ждали. Табунщик сидел на Осыпи. Рядом гарцевали двое сыновей помоложе. Двое старших стояли прямо напротив выхода, обнаженные по пояс. Не было только самого младшего, того, что обычно кашеварил. Грон остановился. Табунщик подъехал поближе и внимательно заглянул Грону в лицо:

— Ты делать, что хочу я. Я делать, что хочешь ты.

Грон настороженно смотрел на него. А табунщик энергичным жестом указал на старшего сына:

— Бить его. — Он перевел руку на другого: — Потом его.

Грон удивился. Но в этот момент старшенький трубно взревел и бросился вперед. Грон оставался на месте до последней секунды, а затем присел и саданул братца кулаком в солнечное сплетение. У того что-то екнуло внутри, и он свалился на четвереньки. Грон ударил от души, но парень не отключился, как можно было бы ожидать, а лишь замер в позе табуретки, жадно, со всхлипом втягивая воздух. Грон предполагал, что, когда табунщик просил его избить своих старших, речь не шла о сильных увечьях, но что считать окончанием избиения? Поэтому он на всякий пожарный, памятуя о том, что во многих культурах побежденным считается тот, кого положили на лопатки, подскочил к скрючившемуся противнику и рывком опрокинул братца на спину. И тут его перетянули кнутом по спине. Боль была так сильна, что Грон едва не взвизгнул, но тут вновь услышал свист рассекаемого воздуха и попытался увернуться. Эта попытка не совсем удалась, однако удар был гораздо слабее, чем предыдущий. Грон развернулся и наткнулся на злорадно ухмыляющегося второго братца, вновь замахивающегося кнутом. Грон не стал дожидаться третьего удара и прыгнул к нему, одновременно нанося удар ногой с поворотом по левому уху. Второй выпустил кнут и рухнул на землю. Грон быстро повернулся к первому противнику. Тот уже очухался, но благоразумно не стал лезть на новенького. Грон поднял глаза на табунщика. Папаша созерцал эту сцену с довольным видом. Он величественно кивнул Грону:

— Хорошо. — Затем тронул коня и, подъехав вплотную, протянул руку: — Едем.

Грон запрыгнул на круп Осыпи, и табунщик взял с места в галоп. Через некоторое время Грон понял, что они скачут в тот конец долины, где он никогда не был.

Они скакали около часа, и Грон с удивлением отметил, что табунщик не жалеет коня. К тому моменту, когда табунщик позволил жеребцу перейти на шаг, Осыпь покрылся пеной и дышал шумно и тяжело. Наконец впереди показалась рощица настоящих деревьев. Листва на них уже пожухла, но еще оставалась зеленой. Над рощицей возвышалась скала, с которой в облаках белых брызг срывался небольшой водопад. Табунщик остановил коня у опушки и знаком показал в глубь рощицы:

— Иди, это там. Как выйдешь — уйдешь. — Потом развернул коня и поскакал обратно.

Грон проводил его озадаченным взглядом и повернулся к рощице. Судя по звуку, водопад падал в небольшое озерцо. По-видимому, Грона ждало какое-то очередное испытание или обряд. Может быть, здесь жила неизвестная супруга табунщика. Ибо в его жилище неожиданно встречались намеки на женскую руку вроде пучка высушенных цветов над окошком или примитивно, но искусно вылепленной из глины фигурки лошади над очагом. Грон вздохнул. Стоя здесь, дела не сделаешь. Он на всякий случай передвинул поудобнее скрытый верхней туникой кинжал, пригладил рукой волосы и двинулся вперед.

Рощица в длину была всего шагов пятьдесят, и у самой скалы действительно было небольшое озерцо. Грон подошел к обрывистому бережку и огляделся. Под раскидистым деревом с густой кроной, стоявшим немного поодаль, была разложена роскошная медвежья шкура. Рядом с ней стояла глиняная бутыль, очень похожая на те, из которых наливали вино в деревенском трактире, а также лежала засохшая лепешка и окаменевший кусок козьего сыра. Грон просто задохнулся от удивления. По меркам табунщика, это был даже не царский, а прямо-таки божественный стол. Явно готовилось что-то серьезное. Грон осторожно обошел озерцо, ища следы — он не мог себе представить, что вся эта роскошь предназначается ему одному, но ничего подозрительного не заметил. Только следы волчьих и медвежьих лап да зверья поменьше. Грон решил, что надо ждать. Он повернулся к озеру. Вода манила. Хотя она явно была очень холодной, но Грон последний раз купался недели три назад, если не считать того ливня, когда он проезжал через деревню. Он быстро разделся и с разбегу кинулся в воду. Та была еще холоднее, чем он думал. Видимо, поток начинал свой путь на ледниках и расстояние это было очень небольшим. Грон шумно крякнул и нырнул под окруженную брызгами стену падающей воды. Его закрутило, слегка протащило по дну, тучи воздушных пузырьков, захваченных водопадом, окутали тело, как наждаком сдирая застарелую грязь. Наконец он почувствовал, что легким не хватает кислорода, и мощными гребками выплыл из-под водопада. Когда он, отфыркиваясь и энергично махая руками, чтобы согреться, выбрался на берег, со стороны дерева, под которым лежала медвежья шкура, раздался смешок. Грон замер. Чей-то звонкий голос негромко позвал:

— Эй!

Грон медленно повернулся. Под деревом, на медвежьей шкуре лежал младший член семьи табунщика. Он был совершенно наг, но не это больше всего поразило Грона — перед ним… лежала девушка. Грон некоторое время стоял как громом пораженный. Девица смотрела на него немного смущенно, но явно забавляясь его замешательством. У нее было сильное, крепкое тело и упругая, но маленькая, видно еще не до конца сформировавшаяся грудь.

— Ты долго будешь там стоять?

Грон вспомнил, что ни разу до этого не слышал ее голоса. Только смех. Она говорила чисто, но слишком правильно выговаривая слова. Будто вспоминая когда-то выученный и не часто используемый язык. Грон выбрался на берег и, подойдя к ней, осторожно опустился на корточки.

— Зачем меня привели сюда?

Девушка смущенно потупилась:

— Отец сказал, что ты подходишь для обряда.

— Какого? — спросил Грон, уже догадываясь.

— Сегодня День последнего жеребенка, а мне уже пятнадцать зим, мне пора.

С этими словами она показала себе на низ живота и густо покраснела. Грон слегка смутился. Девушка выросла в окружении мужиков и вряд ли точно знала, что ей предстоит. Единственным примером, который мог бы слегка просветить ее, были весенние игры жеребцов и кобылиц. Грон еще не сталкивался с ситуацией, когда его партнерша была бы столь неопытна, поэтому ему было слегка не по себе.

— А почему отец решил, что я подхожу?

Девушка удивленно посмотрела на него:

— Тебя же признал Осыпь.

Грон хмыкнул. Конечно, немного необычно довериться мнению коня в подобном вопросе, но вполне в духе табунщика.

— Ну, тогда действительно.

Девушка даже несколько обиделась:

— Осыпь лучше всех чувствует людей. Когда мне было девять лет, в долину пришли злые люди. Осыпь услышал, как они подошли к конюшням, и начал стучаться копытами в стену. Отец проснулся и разбудил всех. Мы успели убежать в лес, а потом вернулись. Ночью. Злые люди решили заночевать в нашей долине. — Она презрительно искривила губы. — Они не знали, что лошади нас хорошо понимают. Ночью отец встал с противоположной стороны лагеря и позвал табун. Кони выбили ворота и поскакали к отцу. — Она кивнула на бутыль. — Это отец купил прошлой осенью, на те блестящие кругляшки, что были у тех людей в кулечках.

Грон представил, что стало с налетчиками, когда по ним промчался табун, и содрогнулся.

— А как пропал Осыпь?

— Это Хрир. Ну, у него голова перевязана. Деревенские давно не появлялись в долине, и он решил доехать до деревни. Его подстерегли и стукнули по голове. Она была вся в крови. Наверное, злые люди думали, что он мертв, но у нас крепкие головы.

Она улыбнулась, и Грон почувствовал себя полным идиотом. Он сидел рядом с юной, симпатичной девушкой и с умным видом обсуждал достоинства и приключения какого-то жеребца. Хотя ему следовало бы выполнять его функции. Девушка притихла. Он заглянул ей в глаза и прочел волнение, немного страха, любопытство и желание.

— Как тебя зовут?

Она ответила чуть охрипшим от волнения голосом:

— Эрея.

Он осторожно обнял ее за плечи и потянул вниз. Она на мгновение напряглась, а потом рванулась и прижалась к нему всем телом. Высоко в листве громко крикнула какая-то припозднившаяся птица. Пришла пора совершать обряд.

Эрея стояла в проеме раскрытых ворот, прислонившись к косяку. В ее глазах застыла мука. Грон почувствовал, как сжимается сердце, и сердито отвернулся. Врен-табунщик рассерженно рявкнул на дочь и свирепо посмотрел на Грона. Строн и Врам, старшие, сегодня погнали табун на дальнее пастбище, где уже хорошо подросла свежая трава. Рядом с Вреном, сидя на лошадях, ждали Грона младшие — Хрир и Норн. Грон вздохнул. Он прожил в долине всю зиму. Наравне со всеми пас табун, охотился за волками, частенько наведывавшимися к конюшням в голодную зимнюю пору. За это время он настолько привык ездить верхом, что сейчас с опаской размышлял о том, как он пойдет пешком. Но делать было нечего. Второй раз ему вряд ли удастся незамеченным проскользнуть через деревню на лошади. Тем более дождя не намечалось. А он не хотел рисковать и привлекать к табунщику повышенное внимание. Лошади Врена, хотя и были для крестьян лакомым кусочком, все же представляли для них относительную ценность, вряд ли кто из них рискнул бы серьезно заняться торговлей лошадьми. Но вот о содержимом его тюков по деревне, скорее всего, ходили чудовищные слухи. Так что, если бы кому-то пришло бы в голову, что эти тюки можно поискать у табунщика, у Врена появились бы серьезные проблемы. А пешком легче проскользнуть незамеченным. Грон посмотрел на небо. Время близилось к полудню. Врен, заметив его взгляд, тронул Осыпь и подъехал вплотную. Они собирались проводить Грона до поворота к деревне, а ехавший впереди Хрир, чья очередь сегодня была идти в дозор, должен был предупредить, если кто-то попадется навстречу. Вернее, не он, а его Уступ. У табунщика кони выполняли обязанности и сторожевых собак. А для случайного наблюдателя Грон был всего лишь одним из сыновей табунщика, неизвестно по какой прихоти едущий с отцом на одной лошади, — поверх своей одежды он натянул волчьи шкуры, составлявшие обычное одеяние этой семьи. Благо за зиму шкур этих изрядно прибавилось. Врен долго не мог понять необходимость столь серьезных мер предосторожности, но за зиму он научился ценить мнение Грона. Особенно после того, как тот по окончании очередной облавы на волков приволок восемь волчьих трупов. Больше, чем все остальные, вместе взятые. Кроме того, за зиму сыновья табунщика несколько раз замечали на тропе следы чужого, что было необычно. Зимой в горах делать нечего.

Грон запрыгнул на круп Осыпи позади Врена, не удержался и бросил взгляд на ворота, но там уже никого не было. Эрея была послушной дочерью. Врен дал шенкеля, и они рванули вперед.

Деревню Грон миновал уже под утро. И вполне успешно. К вечеру он добрался до знакомого поворота и двинулся внутрь, к заветной пещерке. Несмотря на то что он подгадал и пришел приблизительно в то же время, что и в прошлый раз, он вряд ли бы нашел пещерку, если бы не пара крупных птиц, похожих на скопу. Видимо, раньше это была их квартира, и они были очень недовольны, когда, вернувшись, застали ее уже занятой под склад. Грон решил не карабкаться сразу же, опасаясь того, что птицы будут недовольны подобной бесцеремонностью и примут радикальные меры. К тому же столь длительный пеший переход его изрядно утомил. Поэтому он завернулся в свой уже весьма поношенный плащ и улегся спать прямо под пещеркой.

Утром птицы исчезли. Грон ополоснулся водой из фляжки, предусмотрительно отойдя в сторону, чтобы не привлекать внимание мокрым пятном, и, скинув сандалии, быстро вскарабкался к пещерке. Там все было на месте. Правда, верхняя материя начала немного портиться, видимо, в пещерку ветром нанесло снега, но было видно, что с осени здесь никто не появлялся. Грон отсыпал десяток монет в кошель. Отрезал кусок материи на хороший плащ взамен износившегося и развязал тюк с булатным оружием. Любовно осмотрев каждую вещь, он вздохнул и связал тюк обратно. Пока лучшим, что он мог себе позволить, был простой бронзовый кинжал. Да и тот он предпочитал носить скрытно, под одеждой, на шнурке. Грон поплотнее сдвинул тюки, окинул пещерку придирчивым взглядом и полез вниз. Спустившись, он внимательно осмотрел подножие, подобрал несколько птичьих перьев, свалившихся, когда он спускался, и двинул по дороге дальше.

Через четыре дня он нагнал караван, остановившийся на ночевку. Сторож окликнул его, когда он подошел почти вплотную к кострам. По всему было видно, что здесь не опасаются разбойников. Его провели к караванщику. Тот был изрядно навеселе и потому в хорошем расположении духа.

— Кто таков?

Грон заранее продумал ответ:

— Меня зовут Грон, я сирота, иду в Дожирскую долину на заработки.

Дожирская долина славилась своими виноградниками и тем, что в сезон принимала немало свободных рабочих рук.

— Дурак, — добродушно хохотнул караванщик, — эти живодеры выжмут из тебя все соки, а заработаешь гроши. Ну да леший с тобой. Иди ночуй.

Сидевший у костра караванщика, слева от него, худой мужчина с болезненным, изможденным лицом, вернее всего старший приказчик какого-то купца, настороженно посмотрел на Грона и проворчал:

— Это не совсем разумно.

— Да брось, — махнул рукой караванщик и приложился к фляге. Оторвавшись, он разъяснил причину подобного легкомыслия: — С тех пор как Грозный Югор убил Пакраста-гиену и всю его банду, здесь ничего не слышали о разбойниках.

— Но это не значит, что их нет.

Караванщик снова добродушно махнул рукой и отвернулся. Устраиваясь на ночлег, Грон улыбался. Югор, наверное, был счастлив на небесах, рядом со своими предками, когда слышал, как его величают на земле.

Караванщик имел все основания восхвалять собственную интуицию, заставившую его разрешить Грону присоединиться к каравану. В чем и убедился, когда Грон сумел укротить взбесившуюся лошадь, чуть не опрокинувшую повозку караванщика, заполненную бутылями с отличным молосским — по весне на побережье на него был большой спрос. Грон дождался момента, когда все остальные, кто пытался помочь, отступили, и, ловко повалив лошадь на бок, вытащил из-под подковы ветку колючего кустарника. Караванщик восторженно хлопнул его по плечу:

— Ну, парень, я еще не видел человека, который бы так умел обращаться с лошадьми. Хочешь, оставайся в караване.

Но Грон поймал неприязненный взгляд худого приказчика — он с первого же мгновения взял Грона под «опеку» и активно наушничал среди попутчиков, призывая не доверять столь подозрительной личности, — и отрицательно покачал головой:

— Нет, господин, я уж останусь в Дожирской долине.

Через три дня они вошли в Дожирскую долину и Грон покинул караван. В первой же деревне, стоило ему приблизиться к трактиру, его окликнуло несколько голосов:

— Эй, парень, будешь наниматься?

Грон обвел взглядом несколько молодух, сидевших на лавке у трактира и напряженно смотревших на него, и кивнул. Женщины тут же вскочили и подбежали к нему. Грон был буквально сметен натиском и бесцеремонностью. Женщины щупали его мышцы, оттягивали веки и раздвигали губы, а одна даже сунула руку в низ живота. В чем тут же, со смехом, была уличена.

— Эй, Серма, что, уже мужа не хватает?

— Да она по другому делу работника ищет…

— По ночному…

— Да она любого мужика в гроб загонит своей мохнаткой…

— Да не одного, а троих…

— Сразу…

По-видимому, Грон произвел хорошее впечатление, поскольку его тут же начали тянуть во все стороны, наперебой предлагая условия, которые, однако, были довольно однообразны. Стол, ночлег и до двадцати пяти медяков за сезон. Все это сопровождалось активной перебранкой, во время которой он заметил, что самая смелая, та, что наиболее полно исследовала его достоинства, потихоньку перетягивает его в свою сторону. Грон повнимательнее осмотрел ее. Она была, что называется, в самом соку. Рослая, статная, с длинными черными волосами, туго скрученными в тяжелый узел на затылке, жаркими черными глазами и высокой, крепкой грудью. Кожа гладкая, а губки полные, сладкие, как вишня. Черт его знает, чего она от него хотела. Такая где угодно и какого угодно мужика найдет. Но вишь ты, вцепилась в него. Грон усмехнулся про себя, здраво рассудив, что там, где расположение хозяйки будет самым большим, там и жизнь будет лучше, и, решительно развернувшись, пошел за ней. Женщины провожали их еще более скабрезными шуточками, но в их голосах сквозило разочарование.

Они шли около получаса. Сначала улицей, потом виноградниками. Наконец вышли к небольшому домику, рядом с которым бугром торчала из земли крыша винного погреба. Серма, не оглядываясь, вошла в дом и исчезла за дверью. Грон задержался на пороге — наемные рабочие, как он полагал, должны обитать отдельно от хозяев. Спустя несколько минут дверь отворилась, и на пороге появилась Серма. Она была голой и сердитой. Уперев руку в бок, она раздраженно произнесла:

— Ну, тебя долго ждать? Или ты думал, что я щупала тебя из простого любопытства.

С этими словами она повернулась и, сверкнув белыми ягодицами, прошлепала в дом.

Грон ухмыльнулся. Он не успел ни умыться, ни перекусить, ни даже узнать место ночлега, как его тут же припахали. Впрочем, вполне возможно, с последним его Серма сейчас и познакомит.

Вечером появились мужчины. К тому моменту Грон уже трижды окучил, как видно, давно не вспаханное поле Сермы, и та просто сияла от удовольствия. Мужем Сермы оказался худой мужик лет сорока с небольшим, с болезненной желтушной кожей и страдальческим выражением на лице — явно не пара для столь ненасытной бабенки, и он, по-видимому, понимал это сам. Во всяком случае, когда он увидел Грона, то лишь слегка поморщился, а потом его лицо вновь приняло привычное страдальческое выражение. Двое других, помоложе, оказались братьями Сермы и встретили появление Грона только громким похахатыванием и звонкими шлепками по сестриному заду. К исходу дня Грон уже ясно представлял расстановку сил. Муженек Сермы был владельцем фермы, бывший вдовец и, по общему мнению деревенской общественности, не жилец. Братья выдали сестренку с прицелом на наследство, и им было наплевать, с кем она спит, лишь бы не подобрала себе нового мужа. С этой точки зрения чужаки, нанимающиеся на сезон, были идеальным выходом. Так что, когда Серма решительно заявила, что ей завтра требуется помощь по дому, Грона без особых проблем порешили оставить дома.

Уже засыпая на сеновале, Грон внезапно почувствовал, как под бок к нему ужом ввинтилось чье-то горячее тело. Он восхищенно цокнул языком:

— Ну ты даешь, женщина!

— А ты что думал? — отозвалась Серма, отрываясь от усиленной работы языком. — Задарма будешь денежки получать? — Она помогла ему руками и, резво прыгнув сверху и начав, постанывая, раскачиваться, закончила мысль: — Тебе, милый, достался самый обильный виноградник.

К исходу первой четверти Грону стало ясно, что даже его молодое тело может не выдержать подобных нагрузок и надо принимать меры. Вечером он поймал старшего из братьев и намекнул на возникшие затруднения.

Тот расхохотался:

— Да ты у нас орел. В прошлый сезон никто больше двух дней не выдерживал. Просились на виноградники или сбегали. — Он окинул его веселым взглядом. — Ладно, поговорю с сестрой. Сдается мне, ты ей пришелся в самый раз, пусть немного сбавит, а то сбежишь. А где я еще такого красавца найду? Так, глядишь, и по местным загуляет.

На следующий день Грон отправился вместе с мужчинами на виноградники. Теперь он оставался на хозяйстве только три дня в неделю, но в эти дни приходилось выкладываться полностью. Так прошло лето.

Когда свежее вино было разлито по бочкам и частью отправлено торговцам, а частью заложено в погреб, Грон уже был готов бросить честно заработанное и двинуть куда глаза глядят. Братья изредка проходились по поводу его нетерпения, а Серма с каждым днем становилась все мрачнее. Наконец однажды, после бурного совокупления, сопровождаемого криками и стонами, раскрасневшаяся Серма вдруг оторвалась от него и резко села рядом. Грон лениво повел глазами в ее сторону:

— Ты чего?

Она вдруг развернулась к нему и, обхватив его за шею, жарко зашептала:

— Не уходи! Хочешь, я своего постылого порешу? Синюшника ему подмешаю или подушкой удавлю. А ты со мной останешься. Мужем станешь. Ты и братцев моих сумеешь к рукам прибрать. Ты такой. Я же знаю.

Грон опешил от таких предложений.

— Да ты что?!

Серма на несколько мгновений замерла, а потом резко отпрянула и убежала в дом. Вот дура баба. Долго ли в деревне связать концы с концами. Тут же выведут на чистую воду. Даже если ненароком лишь совпадение случится, и то для нее множество проблем возникнет. Как он успел узнать за лето, на ферму мужа Сермы имелось немало охотников, поскольку тот хоть и был бездетным, но родственников имел множество. Одних родных братьев трое да двое зятьев. А главное, Грону совсем не с руки было здесь задерживаться. Грон покачал головой. Пока не случилось ничего непоправимого, надо срочно линять из этого излишне гостеприимного дома.

На следующий день на винограднике, когда они собирались полдничать, Грон отозвал старшего из братьев в сторонку и обрисовал ситуацию. Тот присвистнул.

— Да, парень, видно, очень ты сестренке запал. До того она таких глупостей не говорила. — Он задумался. — Вот что, ты с лошадьми дела не имел?

Грон расплылся в улыбке.

— Ясненько, — повеселел брат, — тогда слушай. Сына нашего Всадника собираются отправлять в Роул, в гимнасиум, и он ищет ему слугу на дорогу. Оплата небольшая, но харч и лошади. А мы тебе и от себя прибавим, — он хохотнул, — за честность. Ты как?

Грон несколько мгновений раздумывал. В общем-то идеальный вариант, за исключением того, что придется проезжать через деревню, от которой начиналась тропа к Врену-табунщику. Потом решительно кивнул. Была не была. За год он сильно подрос и еще больше раздался в плечах, а подбородок и верхняя губа покрылись густыми черными волосками. Может, никто и не узнает.

— По рукам.

Ужин прошел в молчании. Серма почуяла что-то неладное. Когда после ужина брат засобирался к Всаднику, она бросила на Грона отчаянный взгляд и убежала из комнаты. Ночью, на сеновале, она с отчаянной решимостью начинала снова и снова, к утру доведя Грона буквально до полного изнеможения. Впрочем, и сама она ушла, держась за стенку. Когда рассвело, на сеновал поднялся старший брат. Постояв минуту над спящим Гроном, он тихонько пнул его ногой, а когда тот поднял на него мутный взгляд, покачал головой:

— Да, пожалуй с вами, приблудными, тоже не дело. Так она вполне может раньше себя в гроб загнать, а не муженька.

Грон приподнялся и сел. Голова и рабочий орган болели. Одна от бессонной ночи, другой от перегрузки. Он потер виски.

— Ну что там?

Брат кинул ему кошель с медью.

— Тут шестьдесят монет. Сын Всадника отправляется сегодня в полдень. У тебя есть время сходить к нему и получить эту работу. Он согласился тебя посмотреть.

С этими словами он бросил на Грона скептический взгляд и покинул сеновал. Грон представил, что ему еще надо куда-то идти и что-то показывать, и мысленно застонал.

Дом Всадника располагался у дальней окраины деревни. Грон миновал широкие ворота, распахнутые настежь, и прошел к одноэтажному строению с двумя портиками, на одном из которых подремывал дородный мужчина с тремя подбородками. Когда Грон приблизился вплотную и деликатно кашлянул, тот поднял на него осоловевшие глаза.

— Ну, чего тебе?

— Мне сказали, господин, что хозяину этого дома требуется слуга для его сына, разбирающийся в лошадях.

Тот недоверчиво покачал головой:

— Ты слишком молод, парень.

— Испытайте меня, господин.

Мужчина несколько минут разглядывал Грона, потом проорал в сторону:

— Ефий!

Через несколько мгновений из-за угла выбежал худой парень лет двадцати.

— Да, хозяин?

— Приведи Бронзу.

При этом глаза мужчины блеснули в предвкушении зрелища, и через несколько минут Грон понял почему. Бронзой звали молодую, необъезженную кобылицу, обладавшую, судя по тому, что ее вели четверо конюхов, скверным характером.

— Вот, — кивнул мужчина всеми своими подбородками, — удержишься на ней одно деление клепсидры, считай, что принят.

Это было около трех минут. Грон бросил задумчивый взгляд на Бронзу, уже косившую на него злым взглядом, и кивнул. Хозяин довольно потер руки.

Грон спокойно, не делая резких движений, подошел к Бронзе и протянул руку к поводьям. В это мгновение все четверо слуг одновременно отпустили ремни. Вероятно, они уже не раз проделывали этот трюк, потому что Бронза тут же попыталась встать на дыбы, но Грон успел ухватить поводья и ласково фыркнул ей в морду так, как учил его Врен. Бронза ошарашенно тряхнула головой. А Грон, мягко поглаживая и пофыркивая в ушко, развернул ее против солнца и, улучив момент, вскочил на спину. Бронза попробовала взбрыкнуть, но Грон зажал ей бока и натянул поводья. Некоторое время они молча сражались, но Грон все это время поглаживал ее по шее и фыркал в ушко. Наконец Бронза нехотя тронулась вперед. Грон дал шенкеля и поскакал вокруг дома, сопровождаемый удивленными возгласами. Когда он, спустя полчаса, подъехал к портику, на котором его ждал еще не до конца пришедший в себя от удивления хозяин, тот встретил его с недовольной миной и, махнув рукой конюхам, бросил сквозь зубы:

— Ты принят. Выезжаете сегодня в полдень. Поди на кухню, там тебя накормят, а потом направляйся в конюшню и готовь лошадей.

Проводив хозяина взглядом, Грон посмотрел туда, где среди виноградников была скрыта ферма Сермы. Но Серма осталась позади. Впереди был Роул.

— Заночуем здесь.

Худой старик гувернер скептически окинул взглядом выбранную Гроном полянку и скривился. Однако, наученный прежним опытом, не стал спорить. В первый же вечер он сварливо раскритиковал предложенное Гроном место, на что Грон вежливо предложил ему выбрать место самому. Тот волок их еще полчаса, а потом велел разбить стоянку в прямом, как труба, и потому продуваемом насквозь холодными весенними ветрами ответвлении ущелья, рядом с которым не было ни воды, ни сушняка для костра. Грон безропотно сходил за водой, что заняло почти час, и наломал сырого кустарника, который с трудом удалось разжечь после почти полутора часов неимоверных усилий. И когда они наконец смогли далеко за полночь улечься спать, то всю ночь продрожали в легкой палатке от залетавших внутрь порывов еще холодного весеннего ветра. После той ночи старик хотя и старался при любом предложении Грона показать, что от такого сопляка нельзя ожидать ничего путного, но по большей части предпочитал больше не спорить. Ставр, сын Всадника, смышленый и крупный, под стать отцу, одиннадцатилетний парнишка, был свидетелем Гронова испытания и потому относился к своему новому слуге с некоторым благоговением. Теперь он сильно забавлялся, наблюдая гримасы гувернера, а первое время даже подзуживал старика, донимая его дурацкими вопросами. «Как ты думаешь, Исп, это достойное место для ночлега?» — указывал подросток на голый, каменистый холм на противоположном берегу бурной горной речки. «Как ты думаешь, это хорошо горит?» — кивал он на трухлявый и переполненный водой ствол давно сгнившего дерева. Но Грон, улучив момент, поймал его за плечо и, слегка сдавив так, чтобы пальцы попали на болевую точку, наставительно произнес:

— Нельзя смеяться над стариком. Он любит тебя, а ты заставляешь его страдать.

Ставр чуть не заорал от боли, но проявил себя настоящим сыном Всадника — он только прикусил губу и моргнул, сдерживая слезы, а потом кивнул, не имея сил ответить. Грон ослабил хватку и слегка помассировал место, на которое нажал.

— Молодец, умеешь терпеть.

В этот момент раздался сварливый голос старика:

— Эй, конюх, отойди от господина.

— Да, господин. — Грон почтительно склонил голову и отошел в сторону.

Мальчик проводил его немного удивленным взглядом, а старик, видимо заметив следы слез в глазах своего питомца, встревоженно кинулся к нему:

— Что с вами, господин? — Он рассерженно повернулся к Грону: — Что ты сделал?

— Перестань! — раздраженно вскрикнул мальчик, но тут же добавил тоном ниже: — Он ничего не сделал, просто я… вспомнил о маме. — Тут он сердито отвернулся.

Всю дорогу Ставр старательно делал вид, что совсем не скучает по дому, к тому же ожидание новой, взрослой жизни волновало его и отвлекало от грустных мыслей. Но он действительно скучал. И вот сейчас это прорвалось. Грон серьезно заметил:

— Все скучают о доме и о родных.

Мальчик настороженно посмотрел на Грона, будто проверяя, не шутит ли этот мужественный парень, укротивший своенравную Бронзу, которая уже покалечила четверых, а старик тут же сварливо рявкнул:

— А тебя никто не спрашивал, конюх.

Тут до Грона дошло, что старик его попросту ревнует к мальчику, для которого он с первого появления стал большим авторитетом, чем сам гувернер, нянчивший его с пеленок. Да, не хватало ему только происков старого ревнивца на протяжении всего пути. Но следующие несколько дней прошли относительно мирно.

— Ну, и долго ты будешь сидеть как истукан? — Сварливый голос старика вывел Грона из задумчивости.

Грон резво спрыгнул с коня и подхватил поводья остальных. Старик неловко сполз с лошади и поспешил на помощь мальчику. Тот нахмурился, видимо в очередной раз вспомнив разговор с Гроном, сдержался и спокойно принял помощь старика. Грон быстро принес сушняка, развел костер, набрал казан воды и подвесил его над огнем. Потом занялся установкой палатки. Старик гувернер, по заведенному распорядку, тут же достал книгу и подсел к костру рядом с мальчиком.

— А сейчас, господин, повторим правила культурного поглощения пищи.

Мальчик опять нахмурился — он с большим удовольствием помог бы Грону ставить палатку. Пару дней назад он бы просто рявкнул на старика, но Грон ОЧЕНЬ убедительно объяснил, что так делать нельзя. Поэтому мальчик тяжело вздохнул и покорно стал повторять вслух за стариком, изредка бросая на Грона завистливые взгляды. Вскоре из казана потянуло аппетитными запахами бараньей похлебки. Гувернер закрыл книгу и с недовольным видом придвинулся поближе к огню. Кончался пятый день пути. Завтра они должны были въехать в деревню.

Когда они выехали на площадь перед таверной, гувернер радостно повернулся к мальчику и произнес:

— Наконец-то мы поедим настоящей еды. — Он бросил на Грона выразительный взгляд, намекая, в чей огород сей камень, и неуклюже слез с лошади.

Грон помог спешиться мальчику и привязал лошадей.

В зале таверны все осталось по-прежнему. Хозяин и слуги были те же. Грон, стараясь не привлекать к себе внимания, заволок вьюки внутрь и тихонько присел в уголке. С момента его прошлого посещения прошел приблизительно год. Знакомый слуга принес три миски, три ложки и каравай свежего хлеба. Гувернер придирчиво осмотрел их и вытер две ложки куском чистой материи.

Обед прошел в полном молчании. Сказать по правде, Грон не нашел сильных отличий от своей стряпни, но старик всем своим видом показывал, насколько здешняя еда лучше той, которой он вынужден был питаться последние пять дней. Старик ел не торопясь, смакуя каждую ложку и подчеркнуто не замечая того, что Грон и мальчик уже давно покончили со своей порцией. Наконец он подчистил миску кусочком хлеба и отодвинул ее в сторону. У стола тут же возник хозяин:

— Что еще угодно господам?

Гувернер важно вскинул голову и задумчиво посмотрел на мальчика. Хозяин тут же отреагировал:

— Для молодого господина есть кисель и пирог с ягодой.

Старик важно кивнул:

— Несите.

Грон старательно смотрел в сторону и поэтому не заметил, что хозяин бросил на него быстрый, но пристальный взгляд.

Когда они закончили с десертом, хозяин вновь возник у стола.

— Не желают ли господа посмотреть комнаты?

Гувернер отрицательно покачал головой:

— Нет, нам надо ехать, мы везем молодого господина в Роул, в гимнасиум.

Хозяин развел руками:

— Но отсюда до Роула не более пол-луны пути, а собеседования в гимнасиумах проводят только в День солнцеворота. Куда же вам спешить?

— Уж не думаешь ли ты, милейший, что молодой господин может прибыть пред очи приора прямо с дороги?

— О нет, господин, я не имел в виду ничего дурного, но дорога тяжела. Почему бы вам не передохнуть денек. Мои лучшие комнаты свободны. И я только что поменял пух в перинах. К тому же, поскольку у меня мало постояльцев, я возьму с уважаемого молодого господина полцены.

Ну как можно было устоять? Гувернер глубокомысленно задумался, потом важно кивнул и поднялся из-за стола. И хотя на этот раз Грон смотрел за хозяином очень внимательно, он не заметил в его поведении ничего необычного. Когда мальчик с гувернером, прямо-таки лопавшимся от гордости, поднялись по лестнице, Грон недовольно вздохнул и, навьючившись поклажей, направился в конюшню. Он прекрасно понимал, что все эти расписываемые хозяином прелести никоим образом не относились к конюху.

Грона разбудил пинок под ребра. Он, не открывая глаз, попытался откатиться в сторону, но тяжелая ручища прижала его к полу, а в горло уперся холодный металл лезвия. Грон открыл глаза. Прямо перед ним торчала борода того мужика, что беседовал с ним на площади год назад.

Из-за спины мужика раздался издевательский смех хозяина:

— Что, щенок, думал, не узнаю?

Грон слегка подвинул руку, пытаясь дотянуться до кинжала под одеждой, но мужик заметил его движение и, посильнее вдавив нож, заорал:

— Эй, Гранк, посмотри, что у него под одеждой. Эта тварь достаточно хитра, чтобы спрятать нож.

Грон почувствовал, как его грубо ощупали чьи-то руки, наткнулись на кинжал и вытащили наружу.

— Ну, что я говорил, — довольно заявил мужик. — Шевельнешься — убью, — сказал он Грону, делая свирепое лицо. Потом вновь бросил через плечо: — Ну-ка, Гранк, свяжи ему руки за спиной.

Грона притянули к привязи, тянущейся вдоль стены конюшни. Мужик, довольно оскалившись, врезал ему по лицу рукояткой ножа, разбив губу, и приказал:

— Ну-ка, принесите свет.

Быстро принесли масляную лампу. Грон окинул взглядом присутствующих. Перед ним было пятеро. Тот самый мужик с двумя помощниками, по-видимому сыновьями, хозяин таверны и слуга. Мужик проследил за его взглядом, увидел слугу и нахмурился:

— Сибор, я тебе что сказал, стеречь старика и мальчишку. Ну как проснутся и заявятся на конюшню проверить конюха, — кивнул он на Грона.

Но слуга сварливо ответил:

— Как же, а вы разузнаете, куда он дел денежки, приколете его, а мне скажете, что, мол, ничего не сказал, да и помер.

Мужик рассвирепел:

— Я тебе сейчас язык отрежу, мразь!

Сибор отшатнулся, но потом вновь упрямо набычился:

— Все одно не уйду.

— Вот сын шакала, — сквозь зубы выругался мужик и походя пнул Грона по ноге.

— Ладно, щенок, если хочешь жить, рассказывай, куда дел денежки Пакраста.

Грон хмыкнул:

— А зачем мне тебе рассказывать? Твой приятель ясно разъяснил все, что меня ожидает.

Мужик удивленно посмотрел на Грона, потом припомнил слова слуги и, подскочив к нему, со всего размаху засветил ему по уху.

— Если ты еще раз распустишь свой поганый язык… — Он грязно выругался и повернулся к Грону: — Ладно, щенок, но имей в виду, я разрежу тебя на кусочки и ты расскажешь то, что мне нужно, даже если будет говорить один твой язык, без всего остального.

Грон сделал вид, что испугался. Мужик некоторое время разглядывал его испуганную физиономию, потом удовлетворенно заявил:

— Ладно, парень, этот болван сам не знал, что говорил, если все расскажешь, отпустим.

Грон уже успел «прокачать» присутствующих. Скорее всего, здесь были все, кто его опознал. Недаром слуга не захотел уходить. Он деланно застонал и несколько раз дернулся. Мужик выжидательно смотрел на него. Грон опять испустил стон и произнес полным муки голосом:

— Рука… свело… развяжите.

Мужик зло ощерился, но Грон продолжил испуганным голосом:

— Только не бейте!

Расчет оказался правильным. Мужик, заслышав испуг в голосе пленника, немного расслабился. Он был из тех, кто наслаждается страданиями других, поэтому, решив, что пленник станет больше бояться, если его отвязать и попинать, надумал доставить себе это удовольствие.

— Эй, Гранк, Субр, отвяжите-ка его, только не отпускайте. Если он начнет юлить, то хорошенько получит.

Грона отвязали и, сильно толкнув, швырнули на земляной, покрытый грязной соломой пол конюшни между хозяином таверны, мужиком с двумя его сыновьями и слугой. Они даже не подозревали, что это была их самая большая ошибка.

Грон приподнялся и сел на корточки, растирая затекшие запястья.

— Слушайте, а ведь я сказал неправду год назад.

— Чего? — не понял мужик.

— Это не Югор прикончил Пакраста…

— А кто? — напрягся мужик.

— Я, — ответил Грон и, не дав окружающим возможности опомниться, прыгнул на мужика.

Тот осел с перебитой гортанью. Грон, не останавливаясь, рванул к двери и проломил висок стоящему у ворот слуге, а потом обернулся к остальным. За несколько мгновений никто из них не успел даже понять, что произошло. Грон растянул губы в страшной улыбке:

— Ну что, поверили?

Первым опомнился хозяин таверны. Он всхрапнул и попытался спрятаться за спинами двух сыновей главаря, до которых начало доходить, что их отец мертв. Тот, кого звали Гранком, зарычал и бросился на Грона, Субр последовал за ним. Грон встретил их ударами обеих рук. Когда он перепрыгнул через рухнувшие тела, хозяин упал на колени и попытался что-то сказать, но Грон резко тряхнул головой:

— Заткнись, у тебя был шанс. Ты мог бы просто не узнать меня. — И ударил ладонью ему в нос, вогнав тонкую кость переносицы прямо в мозг.

Оглядев поле боя, Грон обыскал трупы, ссыпал большую часть имевшейся наличности себе в кошель, оставив в кошельках горсть медяков и даже пару серебряных монет, чтобы ни у кого не возникло подозрений в той версии, которую он собирался предложить деревне, потом подтащил вьюки к воротам. Лошадей в конюшне было не более десятка, хотя строение было рассчитано голов на пятьдесят. Грон разложил трупы так, чтобы казалось, будто они собирались отпустить лошадей. Бронзовым ножом перерезал несколько привязанных уздечек и взял своих лошадей за поводья. Потом подобрал масляную лампу и плеснул маслом на заготовленное на зиму сухое сено, стену конюшни и деревянные кормушки. После чего поджег подтеки масла, отшвырнув лампу к телу слуги. Когда огонь разгорелся, он постоял несколько минут, кашляя и растирая слезящиеся глаза, затем зачерпнул горсть сажи от сгоревшего пука соломы, вымазал себе лицо и, выскочив наружу, громко заорал:

— Пожар! Пожар!

Немного погодя появились первые заспанные крестьяне с деревянными ведрами, топорами и баграми, однако пламя успело охватить всю конюшню. Вскоре улица была заполнена народом. Среди заспанных постояльцев таверны Грон увидел своих хозяев. Пора было играть второй акт задуманной им драмы. Он подбежал к ним и возбужденно закричал:

— Они там, я видел, они побежали туда.

Со всех сторон посыпались вопросы:

— Кто они?

— Где там? В конюшне?

Грон энергично закивал:

— Да, да, я как раз выводил лошадей, когда они вбежали.

— Да кто они?

Грон удивленно уставился в сторону спрашивающего и ответил таким тоном, будто это само собой разумелось:

— Ну хозяин, слуга и еще люди. Я их не знаю.

В толпе послышались возбужденные возгласы, кто-то застонал, но кидаться на помощь было уже поздно. Конюшня пылала, как гигантский факел. Грон даже сам удивился, — видимо дерево, из которого она была сделана, очень хорошо горело. А может, хозяин его чем-то пропитал от гнили и древесных жучков. Когда слух о том, что в конюшне остались люди, распространился по толпе и крестьяне стали возбужденно окликать своих перемешавшихся в сумятице родных, Грон придвинулся вплотную к старику гувернеру и зашептал ему на ухо:

— Господин, огонь может перекинуться на деревню, и тогда тут такое начнется…

Старик тупо посмотрел на Грона, с трудом отходя от возбуждения, которое охватывает любого, кто так близко видит пожар. Потом в его глазах промелькнуло понимание, и он энергично повернулся к мальчику. Грон не стал ждать, а бросился к лошадям.

Не прошло и пяти минут, как в дверях таверны показались гувернер с сурово поджатыми губами и мальчик, зло блестевший глазами, оттого что ему не дали досмотреть столь увлекательное зрелище. Когда они выехали из деревни, Грон еще раз «прокачал» весь свой сценарий. В маске из сажи его вряд ли кто узнал. Те же, кто узнал, мертвы. Трупы изрядно обгорели, если от них вообще что осталось, а о судебно-медицинской или любой другой криминологической экспертизе здесь еще очень долго ничего не будет известно. В пепле отыщут нож, мелкие монеты и опрокинутую лампу. А их поспешный отъезд можно объяснить разными причинами, в том числе и простым нежеланием платить за комнату после столь неприятной ночи. Вроде все было предусмотрено, а уж там — как Бог пошлет…

Сероглазый человечек зло сплюнул и отвернулся от раскинувшейся перед ним картины с пылающей конюшней в центре. Снова Измененный ушел невредимым. За прошедший год Грон обманул его дважды. Первый раз, когда человечек после побега Грона бросился в погоню и, потеряв след, несколько раз пытался пробраться в долину табунщика, едва не кончив дни под копытами коня или с ножом в горле. Тогда он решил, что раз у табунщика так принимают чужаков, то и Грона там быть не может. Второй раз, когда он все лето проболтался в Роуле и Сиоре, силясь отыскать следы Грона. Он чуть не выл от злости, поняв, что никаких следов нет. Человечек вернулся и от отчаяния все-таки рискнул вновь попытаться добраться до долины табунщика. На этот раз он встретил на тропе одного из старших сыновей табунщика и узнал из его скупого рассказа, что молодой чужак прожил у них всю зиму и ушел по весне. Приняв решение больше не метаться, человечек остался в деревне и, казалось, был вполне вознагражден тем, что Грон наконец-то появился. Он быстро оповестил хозяина таверны и некоего бывшего разбойника, который осел здесь, став зажиточным крестьянином, время от времени, однако, пограбливая с сыновьями одиноких купцов. Человечек десять раз объяснил им, насколько может быть опасным этот парень, но, несмотря на его усилия, все опять пошло прахом. На мгновение человечек почувствовал, что его охватывает суеверный ужас — казалось, этому Измененному покровительствуют боги, — но он усилием воли сбросил с себя это наваждение и повернулся в сторону Роула. Что ж, он сам выбрал такую судьбу, когда прошел посвящение. Человечек вздохнул и стукнул каблуками своего осла. Ничего не поделаешь, однако кое-чему он все-таки научился. Например, в этот раз он готов продолжать путь немедленно.

Они выехали из очередного ущелья и остановились, зачарованные открывшимся перед ними видом. Внизу, милях в трех, на дне круглой зеленой долины раскинулся Роул. Город был окружен каменной стеной, а внутри теснились одно-, двух-, трехэтажные дома, которые со стороны тракта выплескивались через стену и широко растекались по обеим сторонам дороги. Еще одна стена отсекала примерно треть города. Эта часть города утопала в зелени деревьев. Над их кронами выступали двускатные крыши, купола и верхушки высоких статуй.

— Какой он большой! — восхищенно выдохнул мальчик.

А старый гувернер, пытаясь придать голосу оттенок небрежности, что, впрочем, ему слабо удалось, произнес:

— Это еще что, посмотрим, что вы скажете, когда увидите блистательный Эллор.

— Я! Эллор! — задохнулся от восхищения мальчик, а старик наставительно произнес:

— Каждую осень гимнасиумы Роула отправляют ко двору школьный караван с подарками базиллиусу. Этот караван сопровождают лучшие выпускники. Так что, если вы будете хорошо учиться, у вас есть шанс увидеть базиллиуса.

Грону вдруг вспомнился Югор. Где-то в глубине души сидело ощущение некоторой вины, ведь тогда он действительно почувствовал опасность, но настолько вжился в образ слуги, что и не подумал подстраховаться. К тому же он не был готов к такому хладнокровному убийству. Грон тряхнул головой. Что ж, теперь уже ничего не изменить. Как там он принял для себя в прошлой жизни? Не испытывай сожалений о том, что сделано. Отогнав грустные мысли, он посмотрел на своих спутников. Ставр замер, не в силах произнести ни слова, зачарованный открывшимися перспективами. Они постояли еще некоторое время, потом тронули лошадей. С горы те пошли ходко, и через полчаса они уже ехали, рассматривая тянущиеся по обеим сторонам дороги дома. Немного погодя дома подросли до двух этажей, а в первых призывно раскинули прочные ставни окна лавок. Дорога, неуловимо перетекшая в улицу, заполнилась народом. Наконец проехать уже стало совершенно невозможно, и они спешились и повели лошадей в поводу. Когда они миновали городские ворота, перед носом гувернера возник тщедушный мужчина в некогда роскошной, но в настоящее время донельзя засаленной тунике. Окинув их компанию оценивающим взглядом, он растянул губы в широкой, радушной улыбке и шагнул им навстречу, приветственно взмахнув руками.

— Я вижу, уважаемый сын Всадника приехал поступать в гимнасиум? — произнес он самым подобострастным тоном, обращаясь к мальчику. Но не успел еще гувернер произнести в ответ что-то сердитое, как мужчина стремительно повернулся к нему и с ходу обезоружил старика неотразимым комплиментом: — Впрочем, под руководством столь мудрого обучителя, в этом не может быть уж столь большой необходимости. — И, сделав паузу, чтобы дать возможность оценить его комплимент, он вкрадчиво закончил: — Разве что несколько расширить кругозор и завести полезные знакомства. Меня зовут Эгений. Я могу помочь вам с выбором гимнасиума. Не могу видеть затруднения столь достойных людей.

Едва он умолк, Грон понял, что гувернер попался. Он вздохнул и решил не вмешиваться. В конце концов это была работа старика — подыскать мальчику достойную уважения компанию. Его же делом были лошади, и не стоило отвлекаться на что-то другое. Если бы он знал, как он ошибался.

Когда они, ведомые Эгением, который картинно раскланивался со знакомыми — впрочем, на взгляд Грона, явно выделяя из тех, кто обращался к нему, только прилично одетых и старательно отвлекая внимание старика в те моменты, когда это делали оборванцы, — подошли к гостинице, Грон почувствовал, что пришло время расставания. Старик сделал деликатный знак своему собеседнику и повернулся к Грону.

— Ну-с, молодой человек, здесь кончается твоя служба.

Грон кивнул:

— Да, господин.

— Что ж, должен выразить тебе благодарность за примерное поведение и всевозможное рвение, которое ты выказал во время дороги. Иди с миром и знай, что если ты устроишься в достойный дом и тебе понадобятся рекомендации, то всегда можешь обратиться ко мне.

С этими словами старик залез в кошель и достал из него целый золотой.

Грон удивился, он не ожидал от гувернера такой щедрости, но тут заметил, как масляно блеснули глазки Эгения при виде золота, и убрал монету в кошель. Эгений разразился нервным смехом:

— Приятно видеть щедрого человека. — И, вцепившись в плечи старика, повернул его в сторону фасада. — Посмотрите, уважаемый, это лучшая гостиница Роула, пуховые перины, шелковые простыни, а какая здесь кухня! Но главное! Комната здесь стоит намного дешевле, чем в любой другой. Здешний хозяин по весне дал обет Отцу-луне, что в течение года не будет повышать цены, а ведь вы сами знаете, что весной в Роуле самые низкие цены.

Грон усмехнулся про себя. Возможно, это и было правдой, но он в этом сильно сомневался. Эгений явно не производил впечатление бескорыстного опекуна сыновей провинциальных Всадников. Скорее всего, хозяин гостиницы просто платил ему за каждого приведенного постояльца. Грон повернулся к мальчику:

— Ну что ж, прощай, сын Всадника.

Тот всхлипнул.

— Ну, ну, сыновья Всадника никогда не плачут.

Мальчишка шмыгнул носом: за последние две недели он сильно привязался к Грону. Старик гувернер немного смягчился, после того как Грон «спас» из огня их лошадей и поклажу, кроме того, до него, видимо, дошло, что именно Грону он обязан теми зачатками уважения, которое стал проявлять к нему его капризный и своенравный ученик.

— Не уходи, — попросил Ставр со слезами в голосе.

— И что же дальше? — ласково спросил Грон. — Через несколько недель тебя отдадут в гимнасиум и гувернер уедет обратно. А что буду делать я?

— Но ведь это будет через несколько недель! — взмолился мальчик. — А до этого мы могли бы кататься по окраинам Роула.

Грон покачал головой:

— Прости, парень, жизнь состоит из встреч и прощаний. Я рад, что познакомился с тобой, будь и ты рад этому: ведь мы могли бы никогда не встретиться. — Он заметил, что парень вновь готов пустить слезу. — Ну, это совсем недостойно сына Всадника. К тому же жизнь еще вся впереди, может быть, еще повстречаемся, и тогда я хочу, чтобы ты мне рассказал, как ты съездил в Эллор со школьным караваном. — Он обнял мальчишку и повернул его в сторону дверей гостиницы. — Иди, тебя ждут.

Мальчик кивнул и через несколько мгновений скрылся за дверями. Грон вздохнул. С его бурной жизнью ему совсем не нужны были серьезные привязанности, а он за прошедший год умудрился обзавестись даже несколькими: Эрея, Серма, теперь вот Ставр. Оставляя каждого из них, он чувствовал, как оставляет какую-то частичку души. Что ж, молодость — это начало пути, сколько еще таких прощаний будет за время, отпущенное ему в этом мире. Эта мысль потянула за собой другую, и Грон досадливо поморщился. Весь прошедший год он пытался не вспоминать о том, как он попал в этот мир, и о том, что вполне может исчезнуть отсюда, оставив сиротой немного повзрослевшего, но по-прежнему наивного Грона. А может быть, их сознания настолько слились, что его уже не вытянуть из этого тела, или, наоборот, первичное сознание Грона будет выдернуто вместе с Пушкевичем. Он опять вздохнул. Как ни отгонял он от себя эти мысли, но рано или поздно придется поискать ответа на этот вопрос. Если он не хочет, чтобы такая ситуация застала его врасплох. Тут ему с силой засветили в спину и грубый голос проорал:

— Ну что застыл, как истукан, посреди улицы. Ноги потерял или мозги?

Грон обернулся. Мимо проплывал паланкин, перед которым двое рынд расталкивали прохожих, подгоняя замешкавшихся палками. Один из них окинул Грона свирепым взглядом и вновь принялся работать палкой. Грон секунду раздумывал, но потом пришел к выводу, что от удара палкой он не развалится, а привлекать излишнее внимание к своей персоне ему вовсе ни к чему. Бросив взгляд вдоль улицы, он на секунду задержал глаза на маленьком невзрачном человечке, глазевшем на эту сцену, и ему показалось, что он его где-то видел, но тот быстро исчез в толпе. Грон пожал плечами и двинул вниз по улице. Пора было подумать, что делать дальше.

Он не торопясь шел по улице, не упуская из виду ничего из того, что происходило вокруг. Люди и повозки сновали вокруг во всех направлениях, и приходилось держать ухо востро, чтобы не оказаться покалеченным или не попасть под кнут какого-нибудь из возниц, перевозивших богатых господ. По первому впечатлению Роул был меньше Тамариса, но заселен гораздо более плотно. Тамарис был преимущественно одноэтажным, к тому же там Грон практически не видел города — так, несколько портовых забегаловок да пара кварталов, в которых жили корабельные плотники и парусные мастера. Иногда груды ходили туда подраться от скуки. В Саоре он провел всего четыре дня, и все это время проторчал за запертыми воротами постоялого двора. Так что, по существу, в городе он был впервые. Чем ближе к центру, тем улицы становились все лучше, пока наконец после очередного перекрестка под ногами не оказались каменные плиты мостовой. Через несколько кварталов четырехэтажных зданий, украшенных лепниной и часто перемежающихся то общественными банями, то еще какими-то строениями, похожими то ли на храмы, то ли на судейские палаты, он вышел на центральную площадь, на которой стояли два здания, одно из которых абсолютно точно являлось храмом, а второе, скорее всего, дворцом систрарха. Площадь оканчивалась высокой стеной, которую они заметили со склона. Прямо в центре выходящей на площадь части стены находились широко распахнутые ворота, арка которых была покрыта великолепной резьбой.

— Что, черноногий, дивишься на Врата гимнасиумов? — со смехом спросил молодой голос.

Грон обернулся. За спиной стояли двое молодых ребят приблизительно его возраста, одетых в одинаковые хитоны.

— А почему «черноногий»? — поинтересовался он.

— Ну так мы зовем всех крестьян, — ответил один, в то время как второй снова засмеялся.

Грон несколько мгновений раздумывал, как ему поступить, потом улыбнулся:

— Что ж, может быть, ты прав. — Он сунул руку в кошель и достал золотой и, подкинув его на ладони, подмигнул: — Сегодня я богат, почему бы нам не пойти и не пропустить по стаканчику.

Оба парня восторженно взвыли, потом тот, кто отвечал, обхватил Грона за плечи, что, впрочем, ему не совсем удалось, и торжественно произнес:

— Да пошлют боги удачу этому доброму человеку, а также всем остальным студентам, как послали сегодня нам. — Он хлопнул Грона по спине. — Идем, я знаю отличное заведение, куда не заходит никто из обучителей, даже инспектора.

И вся троица двинулась вниз по улице.

Студенты всегда остаются студентами, хоть в том мире, хоть в этом.

Местечко оказалось весьма загаженной забегаловкой, где подавали ужасно кислое, но зато очень дешевое молодое вино. Сначала Грон пил мало, вслушиваясь в болтовню студентов, которых звали Комар и Улмир, и умело направляя беседу нарочито наивными вопросами, но студенты бдительно следили, чтобы его стакан наполнялся не реже, чем их, и опустошался туда, куда положено. Поэтому в конце концов Грон осоловел, расслабился и даже начал подтягивать какую-то бесшабашную песню, мыча там, где не мог уловить слов. Наконец к их столу приблизился местный вышибала и, мрачно окинув мощную фигуру Грона, произнес несколько вежливее, чем обычно:

— Хозяин велел передать, что вы уже вылакали на весь свой золотой.

— Как?! — взревел Комар. — Да ты, верно, шутишь, милейший? Мы не выпили и на десяток медяков! — Он повернулся к собутыльникам, призывая их в свидетели. — Сколько можно выпить за пару часов, а мы еще совсем не пьяны?

Вышибала хмыкнул:

— Не знаю насчет последнего, но уже полчаса, как вышла полуночная стража.

— Что-о-о?!

На этот раз голоса обоих студентов слились. Они обменялись унылыми взглядами. Потом Улмир вздохнул:

— О боги, завтра опять придется предстать перед очи приора.

Оба уныло поднялись и двинулись к выходу, но, когда за ними закрылась дверь, Комар повеселел и, хлопнув приятеля по плечу, произнес:

— Все-таки сегодня был отличный вечер, за такой не жалко и получить взбучку от приора.

Улмир тоже повеселел, и вскоре переулок огласила очередная разухабистая песня. Они прошли несколько кварталов, оглушая уснувшие дома немелодичным, но добросовестным ревом трех молодых глоток, как вдруг Улмир полетел вперед и грубый голос произнес:

— Прочь с дороги, рвань.

Этого Грон стерпеть не мог. Почувствовав, как над головой засвистела дубинка, он присел и, обернувшись, врезал нападавшему кулаком в пах, в последнюю секунду слегка придержав кулак, дабы удар не был смертельным. Рында отлетел к стене и сполз на мостовую. Грон хищно развернулся, едва не перекрутившись дальше, чем надо, и, поймав руку второго, хрястнул его кулаком по лбу. Тот тоже осел. Грон отпрыгнул в сторону, ища глазами новых противников, но никто больше не пытался напасть. Рабы опустили паланкин на землю, готовясь бежать при малейшем признаке опасности. Рынды валялись по сторонам, а студенты смотрели на него разинув рот. Грон расслабился, потом чертыхнулся про себя: проклятое вино! Его благие намерения не выделяться разлетелись в пух и прах. Избить двух рынд… Да еще в присутствии студентов… Н-да, это было все равно что выйти голым на центральную площадь и весь день орать свое имя. Завтра он будет известен всем студентам Роула, а это значит, и остальному городу тоже.

— Ну ты крутой, — растерянно оглядываясь, произнес Комар, а Улмир подошел к одному из лежащих рынд и осторожно потряс его за плечо, потом приложил ухо к груди.

— Жив. Уф, они отлетели, как тряпичные куклы, я думал, что ты их прикончил.

Грон неуклюже попытался выпутаться:

— Сам не знаю, как так получилось. Махнул рукой — и все.

Студенты расхохотались, потом Комар развязной походкой подошел к паланкину и потянулся к занавескам:

— Ну что, это должно вас научить, как науськивать своих слуг на достойных людей.

Грон едва успел поймать его за руку:

— Прекрати.

— Ты чего? — удивился тот.

— А того, что мы сами шли, перекрыв улицу и горланя песни так, что не слышали, что у нас за спиной. — Он повернулся к паланкину. — Прошу простить нас, господин, за причиненные неудобства. Искренне сожалею, что так произошло.

Он подтолкнул ребят в сторону площади, как вдруг из паланкина раздался голос:

— Стойте.

Ребята обескураженно замерли. Занавески раздвинулись, и в проеме показалась узкое, холеное лицо с тщательно ухоженной бородкой. Ребята побледнели. Из паланкина высунулись ноги, и на мостовую опустились ступни, обутые в узкие, шелковые сандалии, которые явно не предназначались для улицы. Улмир потерянно прошептал:

— Приор.

А тот окинул их насмешливым взглядом и повернулся к Грону:

— Кто ты, юноша?

Грон немного стушевался. Выпитое еще туманило мозги, и он никак не мог сообразить, к добру или к худу все, что сейчас происходит.

— Мое имя Грон, господин, и я только сегодня утром приехал в этот город.

— Где ты научился так драться?

Грон почувствовал, что лучше не врать о случайности.

— Ну, я вырос в портовой груде на Тамарисе, там часто приходится объясняться не только с помощью слов.

Приор кивнул:

— У тебя довольно правильная речь. Ты где-нибудь учился?

— Если вы имеете в виду гимнасиум, то нет, но мне встречались хорошие люди.

Приор улыбнулся.

— Что ж, вполне возможно, что это лучшая школа. — Он задумчиво посмотрел на Грона. — Ты ищешь работу в Роуле?

Грон кивнул:

— Да, господин.

Приор задумчиво посмотрел на лежащих без чувств рынд.

— А что ты еще умеешь делать?

— О, у меня много талантов, господин: я могу колоть дрова, ухаживать за лошадьми, работать на винограднике, неплохо готовлю, правда самые простые блюда, кроме того, я силен и крепок.

— Нам в гимнасиуме нужен расторопный слуга. К тому же если у тебя есть тяга к знаниям, то хотя ты вряд ли сможешь посещать занятия вместе со всеми, но никто не станет запрещать тебе говорить, — тут приор снова улыбнулся, — с добрыми людьми. А таких, уверяю тебя, много среди обучителей.

Грон склонился в низком поклоне:

— Благодарю, господин.

— Значит ли это, что ты принимаешь мое предложение?

— О да, господин, с радостью.

Приор кивнул и повернулся к студентам:

— Теперь с вами… — Приор сделал паузу, на этот раз его голосом можно было заморозить небольшое озеро. — Как вы думаете, что ждет вас?

Комар оцепенело уставился на приора, а Улмир сдавленно произнес:

— Позорное исключение.

Приор медленно кивнул:

— Вы правы — так и будет… — Он сделал паузу, потом продолжил медленно и четко выговаривая слова: — Если я где-нибудь и от кого-нибудь услышу о сегодняшнем вечере. — Он посмотрел на каждого, как удав смотрит на кролика. — А сейчас отведите его в гимнасиум и устройте на ночь.

Когда паланкин исчез в темноте, Комар вытер вспотевший лоб.

— Ну и вечерок, до конца дней не забуду. — Он повернулся к Грону. — Да, если б не ты, лететь бы нам под зад пинком. — Он зажмурился. — Мой папаша меня бы убил.

— Мой бы тоже по головке не погладил, — буркнул Улмир. — Ладно, одно хорошо — завтра не придется идти к приору.

Комар недоуменно помолчал, потом нервно расхохотался:

— Ладно, пошли. А то я уж не знаю, чем может окончиться эта ночь. — И они двинулись в сторону Врат гимнасиумов.

Маленький человечек выбрался из своего убежища и задумчиво посмотрел вслед Измененному. Судя по услышанному разговору, тот пока собирался остаться в Роуле. Пожалуй, не стоит пороть горячку. Он припомнил, как сжалось сердце, когда Измененный остановил на нем свой взгляд. Что могло привлечь его внимание? Человечек поежился. Ведь ему позволили принять посвящение во многом из-за того, что его главным талантом была аура незаметности. Его никто не замечал, к нему никто не приглядывался, и его никто никогда не запоминал. Почему же Измененный остановил на нем взгляд? Ведь до сих пор он его ни разу не видел, разве в дуба пьяным в той таверне. Человечек выпрямился, пронзенный внезапной мыслью: а может, он был не так уж пьян и те вдрызг хмельные туши вовсе не случайно навалились на двери. Он тяжко вздохнул. Кого же на этот раз забросили боги в этот мир? Вокруг было темно. Порывистый осенний ветер гнал над головой низкие, тяжелые тучи. Что ж, если ему суждено быть единственной защитой этого мира, он выполнит свое предназначение. Или умрет. Хранитель Порядка никогда не пожалеет, что позволил ему пройти посвящение и стать одним из истинных владык этого мира.

— А еще ты должен поливать двор пять раз в день, чистить плиту в кухне, рубить и приносить дрова для кухни и жаровен, а также посыпать песком и опилками борцовскую и гимнастическую арены.

Грон вежливо кивнул.

— А еще ты должен ежедневно мести в комнатах приора и обучителей, ходить со старшей кухаркой на городской рынок, сопровождать младших учеников в общественных банях и открытых купальнях.

Грон опять кивнул. Похоже, этот тщедушный ключник поставил своей задачей описать Грону всю глубину той ошибки, которую он совершил, нанявшись прислугой в один из старейших и знаменитейших гимнасиумов Роула.

— Ты отвлекаешься, — раздраженно одернул его ключник.

— Нет, господин, я все хорошо запомнил.

— Тогда повтори.

— Кроме этого, я должен два раза в день менять воду в общественном чане, помогать кухарке носить продукты из кладовой и бить в гонг каждый час, знаменуя начало и конец занятий.

Ключник хмыкнул, но не сдался.

— И все это ты должен делать со всем возможным прилежанием, понятно?

— Да, господин.

Ключник смерил его подозрительным взглядом и поджал губы.

— Что ж, пойдем, я покажу тебе, где ты будешь спать.

Они двинулись через двор, вымощенный шестиугольными мраморными плитами. Справа находился небольшой храм Отца-луны, слева небольшой стадион, а прямо перед ними здание гимнасиума, окруженное портиками со множеством колонн. Они прошли между гимнасиумом и храмом и вышли к конюшням. Ключник, шустро шаркая ногами, направился к риге, сложенной из выщербленного песчаника. Войдя внутрь, он кивнул в сторону наваленного сена и сурово произнес:

— Здесь, — затем окинул Грона суровым взглядом и приказал: — Сложи пожитки и марш на кухню. Сегодня там много дел. Завтра праздник, отправляется школьный караван, и наши дары занимают там не последнее место.

Кухня была огромной. По-видимому, под стать той, для которой он рубил дрова на дровяном дворе храма в Тамарисе. Старшая кухарка встретила его с засученными рукавами и измазанными в тесте руками.

— Новенький?

Грон кивнул.

— Что умеешь?

— Все понемногу.

— Ясно, значит, ничего. Будешь носить дрова с дровяного двора. Где он, спросишь у привратника. Дуй.

Грон кивнул и отправился. Что ж, он начинает с того же, с чего и в Тамарисе. Хотя эта кухня, а главное, его место на ней устраивало его гораздо больше.

Прошла неделя, прежде чем он вновь столкнулся с приором. Грон убирал в его комнатах, когда он внезапно вошел. Грон учтиво поклонился и тут же подхватил деревянное ведро и сорговый веник, приготовившись покинуть комнаты, но приор жестом остановил его:

— Я вижу, ты устроился?

Грон кивнул:

— Да, господин.

— А как успехи среди добрых людей?

Грон пожал плечами:

— Я еще ни с кем не говорил, господин.

Приор покачал головой:

— Я думал, у тебя большая тяга к знаниям.

— Это так, господин, но, чтобы иметь время для занятий, я должен войти в доверие у ключника. А это непросто, господин.

Приор расхохотался:

— Да, ты прав, уважаемому Исидорию не так-то просто угодить. — Он покачал головой. — Ладно, я попрошу, чтобы он прислал тебя сюда вечером. Сегодня у меня встреча с друзьями, нужна будет помощь. Кроме того, я думаю, тебе стоит с ними познакомиться.

Вечером Грон пришел заранее, намыл фруктов и разлил вино из глиняных бутылей в изящные стеклянные графины с серебряной ручкой и высоким горлом. Потом переставил их на столик и замер около него. Гости начали подходить, когда солнце уже садилось. Всего у приора собралось человек десять. Грон узнал некоторых — это были обучители из их гимнасиума. Остальные были незнакомы. Он пытался двигаться незаметно, доливая вино в фужеры, но его фигура производила слишком большое впечатление, чтобы это длилось достаточно долго. Когда вино слегка ударило в голову, один из гостей повернулся к приору и спросил, указав на Грона:

— Тебе не кажется, Ксанив, что этого слугу скорее стоит использовать в качестве рынды, чем для прислуживания на вечеринке.

Приор улыбнулся:

— Внешность часто обманчива, друзья, я думаю, вы еще больше удивитесь, когда поговорите с ним. — Он повернулся к Грону: — Поставь кувшин и подойди сюда.

Грон молча повиновался. Тот, кто задал вопрос приору, отставил в сторону фужер.

— Как твое имя, юноша?

— Грон.

— Откуда ты?

Грон пожал плечами:

— Наверное, как и все — от отца с матерью.

Все рассмеялись. А задавший вопрос слегка покраснел и нахмурился:

— Я спрашивал, где ты родился?

— Не знаю. Но когда я научился говорить, то обнаружил, что место, где я находился, называется Тамарис.

— Далеко. И как ты попал в Роул?

— Волею богов, а может, их милостью.

Один из гостей повернулся к приору:

— Он великолепен, какая интересная речь, а эта манера держаться… Где ты нашел такое чудо?

Приор усмехнулся:

— На улице.

— Недаром говорят, Ксанив, что у тебя нюх на таланты.

Они еще с полчаса мучали Грона вопросами, а потом он вернулся к своим обязанностям. На следующий день его вызвал ключник и, раздраженно поджав губы, сообщил, что по распоряжению приора после полудня он переходит в его полное распоряжение. Впрочем, как впоследствии выяснилось, вторая половина дня оказалась во многом более тяжкой, чем первая, но Грон был в восторге от этой тяжести.

Так пронеслась зима и весна. Ключник постепенно смирился с тем, что один из слуг работает под его началом всего лишь половину дня. К тому же Грон оказался одним из немногих, после кого придирчивый глаз старика не мог заметить никаких недостатков. Так что он довольно скоро сменил гнев на милость.

Как-то вечером к нему в ригу завалились Комар и Улмир.

— Привет, Великий.

Грон просто помахал рукой, не отрываясь от пергаментного свитка. Ребята расхохотались:

— Э, да ты совсем зарылся в эти книжонки.

Грон повернулся к ним:

— О, груди Магр, я вас сразу не признал.

— Ну еще бы, ты стал настоящей знаменитостью, как-то даже боязно к тебе подходить.

— То есть? — не понял Грон.

Комар улыбнулся:

— Ты теперь пугало для нерадивых. Каждый второй обучитель в нашем гимнасиуме только и говорит, что есть некоторые, — он выразительно посмотрел на Грона, — кто, занимаясь лишь полдня и после тяжкой работы, достиг гораздо больших успехов за полгода, чем многие за все время обучения.

Грон расхохотался. А Улмир предложил:

— Ну что, повторим тот, первый вечерок? У меня сегодня завелись деньжата.

Грон задумался:

— Слугам не дозволяется выходить в город без разрешения ключника.

— А студентам без дозволения приора, — подхватил Комар. — Но разве это может остановить, когда есть денежки и намечается хороший вечерок.

Грон снова рассмеялся и, аккуратно смотав свиток, засунул его поглубже под сено.

— Ты прав, пошли.

Они успели отойти всего на полсотни шагов, когда из темноты выросло несколько фигур. Они притормозили. Одна из фигур вышла на освещенную луной площадку и остановилась, угрожающе смотря на Грона:

— Эй, черноногий, а не слишком ли ты загостился в нашем гимнасиуме?

Грон выжидательно смотрел на обступившие их фигуры, а тело уже отреагировало. Он развернулся впол-оборота к ближайшему нападающему и слегка расфокусировал глаза, чтобы контролировать как можно больше противников. Комар чуть наклонился и зашептал:

— Это Ульсиной, его больше всех попрекали тобой. Он сын стратигария, начальника Тысячи базиллиуса, той, что охотится за разбойниками.

— А вы, значит, прихлебаи у этого черноногого, — Ульсиной презрительно сморщился. — Не ожидал. — Он презрительно сплюнул. — Ладно Комар, что еще можно ожидать от купеческого отродья, но Улмир… сын Всадника… Впрочем, как знать, может, твоя мамашка прижила тебя с каким-нибудь купчишкой или того хуже…

Улмир рванулся вперед, и Грон не успел его удержать. Ульсиной встретил Улмира ударом палки, которую держал за спиной. Юноша вскрикнул и упал на каменные плиты. Комар зарычал и шагнул вперед, но на этот раз Грон вмешался:

— Постой, это мое дело.

— Но он…

Грон выразительно посмотрел на Комара, тот обмяк.

— Помоги Улмиру, — приказал Грон и повернулся к Ульсиною.

Что ж, этот парень сейчас поймет, что в подобные игры может играть и противоположная сторона.

— Я слышал, ты слишком туп, чтобы запомнить правила приличия?

Ульсиной ощерился:

— Уж тебя-то я могу им поучить.

Грон покачал головой:

— Вряд ли. — Он еще раз проверил положения противников, потом опять уставился на Ульсиноя. Тот молчал, примериваясь к черноногому.

— Если ты похож на своего отца, то я сомневаюсь, что у тебя хватит ума даже на то, чтобы попасть своей струйкой в дырку туалета, — сожалеюще вздохнул Грон. — Это ж надо, такой большой вельможа, а Пакраст, которого прикончил простой караванщик, надул его, как торговец крестьянина.

Ульсиной зарычал и бросился вперед. Грон слегка отклонился, уходя от удара палкой, потом поймал его руку, вырвал палку и вломил Ульсиною по лбу. Тот хекнул, на его лице нарисовалось изумленное выражение, и Ульсиной грохнулся на плиты. Грон резко развернулся, изобразив на лице самое свирепое выражение и приняв наиболее угрожающую из известных ему поз.

— Ну, кто еще хочет?

Соратники Ульсиноя, смущенные столь быстрым выведением из строя их предводителя, переминались с ноги на ногу. Грон шагнул вперед и грозно прорычал:

— А ну бросить палки.

Парни переглянулись и нехотя выпустили из рук палки, спрятанные за спиной. Грон мотнул головой в сторону валявшегося Ульсиноя и рявкнул:

— Убрать.

Те еще попереминались, потом трое самых смелых нерешительно подошли к телу, ухватили его за руки и за ноги, и через несколько минут вся компания исчезла в темноте. Грон отшвырнул палку и повернулся к Комару.

— Сходили на вечеринку. — Он шагнул к Улмиру. — Пошли пока отнесем его ко мне, а там посмотрим.

Через неделю студенты разъехались на каникулы. Работы стало мало, и Грон с жаром принялся за учебу. Он ясно осознавал, что не сможет постичь ничего нового в области точных наук, биологии и всего того, с чем он по роду своей работы сталкивался в прошлой жизни, но география, литература, философия… Этот мир оказался вовсе не так плох, как ему представлялось вначале.

Наконец прошло и лето. Осенью, когда начались занятия, Грона вызвал приор. Грон вошел в его комнату и сразу почувствовал, что что-то случилось. Приор был не один. Рядом с ним, по-хозяйски развалившись, сидел крупный краснорожий мужчина, чем-то явно напоминающий Ульсиноя. Сам Ульсиной тоже был здесь.

— Этот? — презрительно спросил мужчина.

Ульсиной угрюмо кивнул. Мужчина повернулся к приору:

— Если вы, достойнейший, не можете приструнить своих рабов, то я это сделаю за вас. — Он повернулся и кивнул кому-то в комнате. С обеих сторон двери появились трое таких же краснорожих. Одетые в грубые солдатские хитоны, они были вооружены палками.

Грон сделал шаг назад и поднял руку:

— Во-первых, я не раб, во-вторых, я уже не слуга. — Он коротко поклонился приору. — Сегодня утром я получил указание вашего Исидория покинуть гимнасиум, а в ответ на просьбу заплатить он послал меня к вам или к Отцу-луне. — Грон возмущенно фыркнул: — Так-то вы обходитесь с теми, кто прилежно служил вам почти целый год.

Это была ложь от начала и до конца, и приор это знал. Но он все понял. Так Грон пытался отвести от приора и гимнасиума месть могущественного стратигария.

— Так тебе и надо, щенок, — прорычал тот, — как ты смел поднять руку на сына Всадника?

— Он первый начал, — ответил Грон, — и тоже, кстати, поднял руку на сына Всадника.

— Так ему и надо, раз не может за себя постоять, — с полнейшим презрением к логике заявил стратигарий.

Грон усмехнулся и указал в сторону Ульсиноя:

— Так ЕМУ и надо, раз не может за себя постоять.

Приор едва сдержал улыбку, а стратигарий побагровел и заорал на своих слуг:

— Ну что стоите, крысиный помет, я же приказал проучить его.

Грон выскочил из покоев приора. Слуги стратигария бежали за ним, громыхая калигами. Грон увел их подальше, почти к воротам своей риги, и там остановился. Первый из бежавших замедлил бег, поджидая остальных. Грон насмешливо произнес:

— Что, уже хитон мокрый?

Мордастый зарычал и бросился вперед. Грон примерился и прыгнул, выбросив ногу ему в лоб. Мужик рухнул, выпустив палку. Грон быстро поднял ее и прикинул вес. Тяжела. Остальные двое приближались с разных сторон, отведя палки в замахе. Он посмотрел на левого и внезапно метнул палку, как биту в городках, примерившись, чтобы она ударила сильно вращающимся концом в коленную чашечку, и в то же мгновение прыгнул на второго. Тот поспешно взмахнул палкой, но Грон был уже слишком близко. Через несколько минут Грон вышел из риги со своей котомкой. Один еще валялся колодой на земле, второй уже начал шевелиться. А третий все так же корчился и подвывал, держась за разбитую коленную чашечку. Грон окинул их насмешливым взглядом и вздохнул:

— Жаль, что с вами не было стратигария, его бы я уважил в более интимное место.

Вечером он выбрался из знакомой забегаловки и двинулся вниз по улице. Он слегка набрался, заливая злость на судьбу. Ему было хорошо в гимнасиуме. Но делать было нечего. Если стратигарий прикатил сюда только для того, чтобы примерно наказать обидчика сына, то он не успокоится, пока этого не сделает. Поутру надо было линять из Роула. Вообще-то, возможно, линять надо было уже этой ночью, но Грон был не в настроении и надеялся, что местный систрарх не раскачается на ночь глядя. Он шел, погруженный в свои мысли, как вдруг услышал знакомый голос:

— Да это же тот парень!

Грон замер, потом медленно оглянулся. Перед ним стоял паланкин, и из него вылезал тот самый караванщик, которому он помог с его повозкой прошлой весной. С трудом перевалившись через край, караванщик опустил ноги на мостовую и подошел к нему:

— Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, парень.

Грон улыбнулся и молча пожал плечами. Караванщик окинул Грона заинтересованным взглядом, и его лицо приняло хитрое выражение.

— Давно ты в городе?

— Порядочно, — ответил Грон, — но точно могу сказать, что завтра меня здесь уже не будет.

Тот довольно потер руки.

— Прекрасно, — хлопнул он Грона по плечу. — Слушай, я завтра ухожу с караваном в Домеру, и в связи с этим у меня к тебе предложение. — Он повернулся и со словами: «Давай, за мной» — полез в паланкин.

Грон хмыкнул — похоже, этот переулок для него счастливый, вполне возможно, что на этом месте он опять поймал удачу за хвост.

Маленький человечек спешил на восток, яростно нахлестывая своего осла. Целый год он ничего не предпринимал, просто наблюдая за Измененным. Сказать по правде, тот стал ему даже немного нравиться. Но сегодня он увидел, как тот вновь воспользовался своим нечестивым умением. Нет, он не остановится, заражая мир своим грязным знанием, если не положить этому конец. Человечек глянул на небо — собирался дождь. Осень, что поделаешь. Он снова хлестнул своего осла. Эти двое собираются двинуться в Домеру, что ж, он постарается устроить им достойную встречу.

— Ну что вы, баши Имогор, никогда кони майоранской породы не стоили в восточном пределе так дешево.

— Клянусь бородой Фазара, это истинная правда!

Грон негромко рассмеялся:

— Не стоит, баши Имогор, а то остаток жизни вам придется потратить на то, чтобы уговорить бога пожертвовать своей бородой. — Грон негромко рассмеялся и достал из-за пояса навощенную табличку. — Майоранцы на рынках Куниса идут не менее чем по сорок золотых, серки по двадцать пять, алисанцы доходят до пятидесяти. — Он спрятал табличку и поднял глаза на купца. Вообще-то он знал все эти цифры наизусть, но так было солиднее.

Купец озадаченно следил за его рукой, потом поднял глаза:

— Откуда у вас эти сведения, уважаемый Грон?

Грон снова рассмеялся. Вряд ли в этом мире находился еще один специалист по агентурной разведке.

— У каждого есть свои секреты, не правда ли?

Купец задумчиво чесал бороду. Грон понимал его замешательство. Обычно торговля осуществлялась так: продавец называл свою цену и клялся всеми своими богами, что дела его плохи, он весь в долгах, как в шелках, и потратил последние деньги на покупку товара и что если он сбавит хотя бы медяк, то пустит по миру семью и ему придется продавать в рабство дочерей, а самому идти гребцом на галеры, чтобы отдать долги. Покупатель, в свою очередь, призывал в свидетели всех известных богов, что его дела еще хуже и что именно он на грани разорения, а конънюктура плоха и торговля не идет, потому если он набавит хоть медяк, то вся его семья пойдет в рабство, а ему самому ростовщики выпустят кишки и развесят их на ближайших деревьях. Оба знали, что оба врут, и под причитания попеременно один сбавлял, другой набавлял, пока наконец под горькие крики о том, что барыша хватит только на хлеб и воду, оба не приходили к согласию. То же, что делал Грон, никак не походило на обычную практику. Он просто называл цену и, когда покупатель начинал обычную волынку, давал ему полный расклад по расходам на перегон, ценам в месте предполагаемой продажи, своим затратам и на что он потратит прибыль. После этого говорил, что это последняя цена, и замолкал.

— Знаете, уважаемый Грон, мне кажется, вы можете выжать воду из камня.

Грон улыбнулся, разводя руками:

— Разве эти кони не стоят таких денег?

Купец разочарованно кивнул:

— Хорошо, по рукам. Завтра я пришлю погонщиков. Не могли бы вы выделить кого-нибудь из ваших людей, чтобы они сопровождали нас хотя бы пару дней.

— Хорошо, баши Имогор, я пошлю двоих.

Купец кивнул и поклонился, приложив руку к сердцу. Грон проводил его до ворот и раскланялся. Потом запер ворота и вернулся в дом. Комар уже ждал его.

— Он прав, Грон, ты действительно можешь выжать воду из камня, я еще не видел, чтобы венетец согласился на такую цену.

— Ну, он немного посопротивлялся, — улыбнулся Грон, а Комар расхохотался. Когда он успокоился, Грон объяснил: — Просто они еще не совсем привыкли к нашей манере торговаться, а когда смекнут, что к чему, то научатся выскальзывать.

— Ну, вряд ли ты предоставишь им такой шанс.

— Главное, чтобы этого не сделал ты.

Комар удивленно уставился на него.

— Сегодня вечером я уезжаю.

— Надолго?

— Да.

— На несколько лун?

— Лет.

Комар разинул рот.

— Но…

Грон молчал.

— Подожди, ты хочешь сказать, что оставишь все это хозяйство на меня?

Грон кивнул. Комар ошарашенно смотрел на него. Он уже давно выполнял за Грона обязанности во время его отлучек, которые длились порой по пять-шесть лунных четвертей. Грон лично проехал несколько торговых маршрутов, тщательно вырисовывая кроки, завязывая полезные знакомства и по крупицам собирая досье на купцов, занимающихся торговлей лошадьми. Сейчас он многое знал о каждом, даже о тех, с кем никогда не встречался. Две четверти назад, после последней беседы с приором, он разослал письма своим агентам, многие из которых даже не подозревали, насколько ценную информацию они предоставляли Грону своей праздной болтовней. И все это время он постоянно держал около себя Комара, пытаясь научить его как можно большему из того, что знал сам. И вот вчера произошло то, чего он ждал. Пора было в дорогу.

Дверь отворилась, и вошла Эрея. Улыбнувшись Грону, она подошла к мужу и обняла его за талию. Грон улыбнулся в ответ:

— Хорошо, что ты пришла, Эрея. Надо сказать Строну и Норну, что завтра они поедут с табуном, который купил Имогор. Я обещал ему дать провожатых на два дня пути, пока кони не привыкнут к новым конюхам. И передай всем, что сегодня я уезжаю. Надолго. За меня остается Комар.

Девушка бросила на Комара вопросительный взгляд — тот сосредоточенно кивнул — и вышла. В этом доме привыкли к отлучкам Грона. Комар задержался, ожидая, что Грон даст еще какие-то инструкции, но Грон знал, что все необходимое уже сказано. Остальное зависело только от самого Комара. Поэтому он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Комар вздохнул и вышел вслед за женой.

Прошло почти два с половиной года с того дня, как Грон появился на этой ферме. Когда он встретил в Роуле караванщика, то из первых слов разговора ему показалось, что тот собирается предложить ему сопровождать его в Домеру, но оказалось, что дело было в другом. Этот караванщик, в отличие от Югора, удачно промышлял торговлей и слегка ростовщичеством. Один из разорившихся заемщиков оставил ему ферму с полусотней лошадей, и караванщик ломал голову, куда ему ее деть. За табун предлагали цену, которую умные люди называли слишком маленькой, а на большую покупателей пока не находилось. К тому же без ухода лошади стали хиреть, и картина понемногу становилась совсем уж удручающей, как вдруг боги послали ему Грона. Ферма была недалеко, хотя и не слишком близко от Роула, и, когда Грон прикинул, что, вполне возможно, удастся попозже наведаться к приору, они ударили по рукам. Потом караванщик увел свой злополучный караван в Домеру и не вернулся. За два перехода от Домеры на караван напали разбойники и вырезали всех. Весь караван до единого. От такого содрогнулась вся купеческая Элития. Купцов грабили и раньше, но никто никогда не убивал вот так. За богатых брали выкуп, бедных продавали в рабство, но убивать всех подряд… Базиллиус приказал стратигарию найти разбойников, и тот бросился в погоню. Когда после жестокой схватки, в которой сам стратигарий был смертельно ранен, захватили атамана, то он рассказал, что так захотел тот человек, что их нанял. Они должны были захватить караван и уничтожить всех до единого. Наниматель заплатил за каждого купца или приказчика по сто золотых, а за каждого погонщика или слугу по десять. И выплатил все. А на вопрос базиллиуса, перед лицом которого предстал пленный атаман, почему, по мнению атамана, он это сделал, тот ответил:

— Может, потому, что он карлик?

Грон узнал это от своих агентов. Он решил, что вскоре на ферме появится новый либо старый хозяин. Однако прошла четверть, другая, но никто не появлялся. Потом кончились деньги. Грон поехал в Роул, надеясь отыскать кого-нибудь из душеприказчиков караванщика, но никого не нашел. Зато, заскочив в знакомую забегаловку, он нашел там Комара. Тот был в стельку пьян, небрит и грязен. Грон присел за его стол и подозвал слугу:

— Скажи-ка, братец, давно этот пьяница здесь торчит?

Слуга мрачно посмотрел на Комара и мрачно поморщился:

— А нам чего, плати да пей, а у этого пока еще деньги водятся.

— Слушай, я ж тебя не о том спросил.

— Так почитай уже четыре луны.

Грон прикинул — Комар прописался в этой забегаловке практически в то время, когда он был вынужден покинуть гимнасиум. Тут кто-то хлопнул и его по спине:

— Грон, вот чудеса.

Он обернулся. Это был Улмир. Студент присел рядом и с тяжелым вздохом кивнул на Комара:

— Вот видишь. С того момента, как его вышибли, пьет не переставая.

— А его-то за что?

— Все за то же. — Улмир виновато потупил глаза. — Это я виноват. А меня оставили.

— В чем?

— Ну если б я не бросился на Ульсиноя…

— То чуть позже он все равно бросился бы на меня, — закончил за него Грон. — Но почему Комар?

— Это все Ульсиной. Когда ты проучил слуг стратигария, тот рассвирепел. А Ульсиной нашептал отцу, что мы в тот вечер были с тобой. Меня выкинуть не удалось, я — сын Всадника. А Комар — сын купца, и, когда стратигарий пригрозил подать жалобу базиллиусу, приор вынужден был его исключить. А Комар боится возвратиться домой. Его отец дал денег на учебу с условием, что это будет часть его наследства. Остальную он должен был получить, когда закончит гимнасиум.

Грон кивнул и поднялся. Взвалив на плечо бесчувственное тело, он направился к выходу. Улмир последовал за ним.

— Куда ты его несешь?

Грон перекинул Комара через седло своей лошади.

— У меня ферма недалеко от Роула. Отвезу его туда и приведу в чувство.

— Да ты что? — удивился Улмир. — На какие же деньги ты ее купил?

Грон усмехнулся:

— Ну, моя она постольку, поскольку никому больше не нужна. Новый владелец был убит в том самом караване, а старый исчез.

Улмир кивнул. О судьбе каравана знала каждая собака в Роуле, так что других объяснений не требовалось.

Так Комар оказался на ферме. Через пару дней, когда он немного очухался, Грон поднял его рано утром и выволок во двор, где без лишних слов окатил ледяной водой из колодца, а после плотного завтрака поволок с собой к загонам для лошадей. Тот со стонами и охами прокорячился с Гроном до позднего вечера и шумно поклялся, что теперь он к загонам для лошадей ни ногой. Но утром Грон вновь поволок его туда же. Так продолжалось целую четверть. Наконец Грон решил, что Комар сумеет некоторое время справляться один. Поэтому однажды утром он разбудил его необычайно рано, уже одетый в походную одежду.

— Вставай, лежебока.

Тот простонал:

— О, это опять ты, мучитель. — Потом открыл глаза и сел на постели. — Куда это ты?

— Мне надо уехать. На луну-полторы. Ты остаешься один. Завтрак на столе.

Пока Комар хлопал глазами, Грон вышел из дома, сел на лошадь и был таков.

Он вернулся через луну с деньгами и всем тем, что спрятал в ущелье, а также с Эреей, Строном, Норном и табуном в сорок лошадей.

Грон поднялся и вышел из комнаты. Эрея и Норн загоняли отобранных венетом лошадей в отдельный загон. За два с половиной года Грон создал себе имя, и многие приезжали издалека специально за его лошадьми. Как, например, сегодняшний покупатель. Грон прекрасно понимал, что майоранскую породу можно было бы найти и гораздо ближе, но на тех лошадях не стояло бы клеймо его табуна. Из загона вышел Комар и, посмотрев на Эрею, расплылся в улыбке.

Когда Грон вернулся с девушкой и остальными, Комар был на грани взрыва. Он никогда не был особенно близок к обязанностям конюха, а стажировки у Грона длительностью всего в одну четверть оказалось явно маловато. Поэтому все хозяйство висело на волоске. Когда Грон вошел в комнату, Комар вскочил из-за стола и заорал:

— Ну знаешь ли!..

И в этот момент вошла Эрея. Комар поперхнулся. А девушка окинула изрядно загаженную комнату, привычно скинула одежду и принялась за уборку. Комар ошарашенно смотрел, как она, нагая, наводит порядок, потом покраснел и отвернулся. Вечером он зажал Грона в угол и спросил:

— Как зовут эту чаровницу?

— Эрея.

— А кто она тем лохматым?

— Сестра.

— Надо же, — удивился Комар и задумался. — Слушай, ты не против, если я начну оказывать ей знаки внимания?

Грон рассмеялся:

— Нет, дружище, буду только рад.

Комар довольно кивнул и принялся за дело. Через полгода он привел ее к подножию богини.

Грон поднялся. Следовало собраться в дорогу. Все необходимое было уложено еще утром, оставалось упаковать кое-какие продукты. Грон достал котомку и начал укладываться. Вновь накатили воспоминания…

Он регулярно наведывался в Роул и заходил к приору. Улмир блестяще закончил гимнасиум и уехал в Эллор со школьным караваном. Да так там и остался. А их отношения с приором перешли в настоящую дружбу. Грон жил спокойной, размеренной жизнью, запрятав глубоко внутрь всякие юношеские бредни о переделке этого мира. Ему иногда даже казалось, что все, что случилось на Тамарисе, Аккуме и по дороге в Роул, произошло вовсе не с ним. А он всегда жил на этой ферме и продавал лошадей. Впереди была вся жизнь, и он собирался прожить ее в мире и покое. Но однажды, две четверти назад, он приехал в Роул и застал приора взволнованным.

— Меня спрашивали о тебе, Грон.

Грон привычно пожал плечами. Его имя стало достаточно известным в последнее время. В частности, среди торговцев лошадьми.

— И кто же?

— Карлик.

Грон почувствовал, как сердце словно сжали ледяные тиски. В памяти будто вспыхнуло: таверна, стол, за которым сидят хозяин, мужик и два его сына. Потом Роул и маленькая фигура в толпе. А потом слух о карлике, приказавшем разбойникам убить весь караван.

— Что его интересовало? — спросил он хриплым от волнения голосом.

— Он спросил, не является ли известный торговец лошадьми Грон тем самым слугой, что некоторое время жил у нас в гимнасиуме года два назад.

— И что же?

Приор огорченно покачал головой:

— Я сказал, что нет. Но мне показалось, что его не интересовал мой ответ. Он смотрел, как я отреагирую на имя.

Грон сосредоточенно кивнул. Вот оно. Это тот, кто что-то о нем знает. Знает и хочет его убить. Он горько усмехнулся. Что ж, опять прощай спокойная жизнь. Но сейчас он не один, он в ответе за Комара, Эрею, за ее братьев, за всех тех, кого он втянул в круг своей жизни.

— О чем ты думаешь?

Грон вздрогнул и посмотрел на приора:

— Если он появится опять, расскажите ему, где меня найти.

— Ты считаешь, что это необходимо?

— Да, — ответил Грон и вышел из комнаты.

Этой же ночью он занял укромное место у дороги на Роул, милях в двух от фермы. Наведываться туда каждую ночь пришлось целых пол-луны, но в конце концов его ожидание было вознаграждено. Карлик приехал на осле. Прямо напротив того места, где притаился Грон, он слез с осла, отвел его в глубь леса, на противоположную от Грона сторону дороги, и дальше двинулся пешком. Грон подождал с полчаса, потом подобрался к ослу и обыскал поклажу. Некоторые вещички его очень заинтересовали, но объяснить их значение мог только хозяин. Грон вытащил все из кошеля и насовал туда камней и куски дерева. Потом спутал ноги ослу, замаскировался рядом и принялся ждать.

Хозяин появился только через три часа. Он торопливо подбежал к ослу, распутал узду и, запрыгнув верхом, ударил каблуками. Осел заревел и скакнул, подбросив спутанные ноги. Карлик, не ожидавший такого оборота, рухнул на землю. В следующее мгновение Грон оказался верхом на нем и приставил к горлу лезвие кинжала. Минуту они смотрели друг на друга. Грон с каким-то ледяным, безжалостным спокойствием, а карлик мелко дрожал. Потом Грон разлепил одеревеневшие от ненависти губы и произнес:

— Меня зовут Грон.

Карлик продолжал дрожать. Грон вновь заговорил:

— Вежливые люди представляются, а невежливых я не люблю. Я надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать? — И он слегка надавил кинжалом.

Карлик судорожно всхлипнул и произнес дрожащим голоском:

— Я — брат Эвер из Тамариса.

Грон присвистнул: так вон откуда веревочка вьется.

— Зачем ты пытаешься меня убить?

— Я не…

Грон надавил чуть сильнее.

— Не ври.

Карлик нервно сглотнул и прохрипел:

— Ты — Измененный.

Грон понимающе кивнул. Все, как он предполагал. Этот карлик знает, кто он такой.

— Ну и чей же ты брат, Эвер?

Карлик вновь захрипел, Грон чуть ослабил нажим кинжала.

— Так зовут посвященных.

— И все-таки почему ты пытаешься меня убить? Что я сделал тебе плохого?

Карлик отчаянно замотал головой:

— Не мне, нашему миру. Ты несешь грязное знание, смущаешь сердца людей, ты можешь осквернить этот мир.

Грон расхохотался, но в его смехе чувствовалась горечь. Наконец он встретился с теми, кто мог ему кое-что объяснить. Но оказалось, что они желают видеть его только в виде трупа. Что ж, значит, в отличие от Земли, на этой чешуйке Змея миров пригрелись паразиты, которым в любом нарушении статуса-кво чудилась угроза их вонючей власти. Впрочем, подобных всегда хватало и на Земле. Грон резко оборвал смех.

— Осквернить? Знанием?! Что за чепуха! — Он немного успокоился. — Ну ладно, если вам нравится так считать, то пусть так и будет. Но если я пообещаю, что буду сидеть в Роуле тише воды и ниже травы и заниматься торговлей лошадьми, вы оставите меня в покое?

Карлик молчал.

— Значит, нет. А если я тебя убью?

Карлика начала бить судорога. Грон понял, что он на грани того, чтобы отдать концы. Грон убрал руку с кинжалом и поднялся.

— В том, своем мире я был человеком, которому часто поручалось сотворить невозможное. В этом я хотел избежать таких забот. Не получилось. — Он кивнул на осла. — На первый раз я тебя отпускаю. Отпускаю для того, чтобы ты передал своим хозяевам, что они получат полной мерой то, чего боятся. А если они попытаются мне помешать, я займусь и ими. Завтра я покину ферму и отправлюсь по Ооконе, и никто не остановит меня.

Он повернулся и побежал к ферме…

…Грон вздохнул и тряхнул головой, отгоняя воспоминания, потом взял тючок с непонятными штуками из кошеля карлика, туго свернутый вьюк и котомку и пошел к конюшне.

Закат застал его уже в семи милях от фермы, по дороге на Эллор. Он ехал выполнять свои обещания.

Маленький человечек сидел в центре Места власти и с ужасом и отчаянием смотрел внутрь развязанного кожаного кошеля. Он бежал от Измененного, объятый страхом и смятением. Ни один Измененный за последние три Эпохи не прожил так долго, и ни один за последнюю тысячу лет не смог встретиться с посвященным, кроме последней встречи в его жизни. Человечек оглянулся по сторонам, словно священные вещи могли вдруг появиться где-то на краю поляны. Но, конечно, ничего этого не случилось. Он сдавленно всхлипнул и вскочил на ноги. Все кончено — эту землю уже не спасти. Грязное знание, распространяя зловоние, будет проникать в ее поры и поражать умы и сердца этих людей. Маленький человек стиснул зубы. Что ж, когда тело получает кровоточащую рану, загрязненную гноем, то умелый лекарь выжигает ее каленым железом. И если для этого потребуется стереть с лица земли целые народы, это будет сделано. Карлик злобно пнул кошель ногой и бросился с поляны. Он отринул память о прошлых неудачах, о потерянном времени и угрозах Измененного, он шел убивать.