Частъ II. Год Полной зимней ночи.

— Вы как хотите, благородный господин, но дальше мы не пойдем. И так, коли вернемся, Ому-покровителю соленого акульего мяса пожертвуем. Заслонил от ситаккских «акул».

Человек, назвавшийся писцом Эвером, несколько мгновений всматривался в глаза шкипера этого утлого суденышка, потом медленно склонил голову:

— Хорошо, капитан, будем считать, что вы выполнили свою часть сделки.

Лицо его собеседника вспыхнуло радостью, но тут же потухло. Шкипер окинул Эвера боязливым взглядом и, сглотнув, напомнил:

— А-а… Э-э-э… Вторую половину… То есть плату-то.

Тот, кто назвался писцом, согласно кивнул, развязал тугой кожаный кошель и отсчитал в подставленную ладонь вторую половину условленной платы. Потом подхватил котомку и, вцепившись в протянутую руку шкипера, перебрался по перекинутой доске на причал, у которого был пришвартован корабль. Когда он уже стоял на прочных досках причала, из-за борта корабля донесся приглушенный хриплый голос:

— Не узнаю тебя, Икром, раньше бы ты ни за что не отпустил с корабля такого хлипака с туго набитым кошелем.

Послышался звук увесистой затрещины, и грубый голос капитана прорычал:

— Ты дурак, Маблуй. Где ты видел писца с таким тугим кошелем? Этот тип явно просто не хочет открывать свое истинное имя, хотя и не считает необходимым особенно скрываться. Мне совсем не хочется из-за дюжины-другой монет отправиться на корм акулам, как капитану Суммуту, да приберет Саиттан его душу.

Хриплый голос упрямо буркнул:

— Подумаешь, ножом по горлу — да в воду. Кто узнает-то?

— Ты кретин. Они добрались до ситаккца в ситаккских водах! Где же можно будет спрятаться нам?

Эвер усмехнулся. Надо же случиться такому совпадению Измененный, хотя и косвенно, спас ему жизнь. Но тут его пригвоздила к месту мысль, пронзившая, будто удар молнии. Ему вдруг пришло в голову, что именно Измененный, по существу, и сделал его тем, кем он сегодня стал. Кем бы он был, если бы тот не возник в этом мире именно на его острове? Самым обычным Наблюдателем. А может быть, какому-то из старших посвященных пришло бы в голову, что Тамарис заслуживает другого, более представительного Наблюдателя. В этом случае его труп был бы однажды обнаружен в выгребной яме какой-нибудь припортовой таверны. А может быть, он просто исчез бы, будто никогда и не жил. Сегодня он прекрасно знал, как поступают в подобных случаях. Так что по всему выходило, что боги связали его с Измененным гораздо сильнее, чем кого бы то ни было в этом мире. Ибо их связь существовала не благодаря, а вопреки их желаниям. Некоторое время Эвер стоял, ошеломленный этим открытием. Потом подхватил котомку и двинулся в сторону аккумского рынка. Надо было найти корабль, который доставил бы его на Ситакку. После того как Измененный прошлым летом уничтожил горгосский флот, ситаккцы остались единственной силой, способной остановить Измененного на море. И к тому же, хотя большинство капитанов, выходя на промысел, избегало иметь дело с элитийскими торговцами, памятуя о судьбе Суммута, ставшей в этой части моря уже притчей во языцех, в портовых тавернах Ситакки и Аккума все больше росло недовольство. Наблюдатель докладывал, что если бы удалось связать словом о мести хотя бы десяток капитанов, то остальные немедленно присоединились бы к ним. А это давало шанс на создание нового флота. Точного числа ситаккских галер, выходящих на разбойный промысел, никто не знал, однако Наблюдатель определял его не менее чем в четыре сотни кораблей. Если прибавить к этому еще и то, что ситаккцы были не в пример лучшими моряками, чем горгосцы, то становилось ясно, почему Совет Хранителей не мог не попытаться использовать открывавшиеся возможности.

Эвер пересек рынок, медленно пробираясь в густой толпе и стиснув одной рукой кошель с золотыми монетами. На Аккуме не было Наблюдателя, поэтому он мог рассчитывать только на свои силы. А ловкость аккумских воров уже давно стала нарицательной и по ту, и по эту сторону Срединного моря, как называли его аккумцы, по-видимому считая себя находящимися в САМОЙ середине. Выбравшись из толпы, он на мгновение остановился, скинул с плеча котомку и ощупал ее днище. Но та, как видно, не привлекла ничьего внимания, и потому Эвер снова забросил ее на спину. Снова стиснул в руке кошель и двинулся вверх по улице, направляясь прямо к воротам достопочтенного Амара Турина.

Хозяин встретил его довольно радушно. Амар Турин стал тем, кем он стал, только потому, что умел разбираться в людях и заводить выгодные связи. Этот гость однажды не только принес ему сказочную прибыль, но и избавил от крупных неприятностей. Да и разрыв знакомства не приносил никакой выгоды, а радушная встреча, по его расчетам, наоборот, опять могла принести изрядный барыш.

— Одни боги знают, как я счастлив видеть вас, уважаемый Эвер! — Лицо Амара Турина прямо-таки светилось от удовольствия, всем своим видом подтверждая его слова.

— Я тоже очень рад, что горькая судьба, занесшая меня на ваш остров, хоть немного облегчает мои страдания удовольствием встречи с вами.

Амар Турин насторожился и окинул гостя внимательным взглядом. Он терпеть не мог связываться с неудачниками. Но тугой кошель на поясе гостя несколько рассеял его опасения. Эвер всегда расплачивался золотом, и Амар Турин имел все основания предполагать, что он до сих пор не изменил этому правилу. И, судя по толщине его кошеля, до полной нищеты его гостю было еще очень далеко. А что еще может быть более непоправимым несчастьем?

— О уважаемый Эвер, я всем сердцем сочувствую вашему горю, каким бы оно ни было, и искренне готов положить все свои скромные силы на то, чтобы помочь вам вернуть благосклонность богов. — Купец слащаво улыбнулся и радушно указал в глубь дома: — Я собирался отобедать, не угодно ли присоединиться? Заодно и расскажете, чем так обидела вас судьба.

Брат Эвер благодарно кивнул и прошествовал в парадную комнату.

Первая часть обеда проходила в молчании. Амар Турин любил потешить брюхо, а брат Эвер, хотя и уступал ему по степени приверженности к подобному способу получения наслаждения, но после целой четверти пребывания на диете, основными составляющими которой были солонина и дешевое кислое вино, свинина, запеченная в тесте, и великолепное дожирское явно заслуживали самого пристального внимания. Наконец, когда был утолен первый голод и Эвер почувствовал, что снова способен наслаждаться тонким букетом дожирского, а Амар Турин, сыто рыгнув, сделал вывод, что со второй переменой блюд можно и подождать, собеседники подняли глаза друг на друга. Несколько мгновений они оценивающе присматривались, потом опомнились и, рассмеявшись, тут же спрятали столь откровенные чувства за масками добродушия и благожелательности.

— Я вижу, вы нисколько не изменились, уважаемый Амар Турин. Только, по-видимому, стали еще богаче.

— Нынче настали сложные времена, уважаемый Эвер. Но умный человек всегда найдет иные возможности для совершенствования, — тут купец хитро прищурился, — каковая мысль, как я думаю, будет не менее справедлива и в отношении вас.

Оба понимающе рассмеялись. Амар Турин давно понял, что, несмотря на не очень притязательный вид, Эвер сегодня занимает несравнимо более высокое положение в своем таинственном братстве. Все: осанка, манеры, уверенность во взгляде — выдавало человека, уже привыкшего повелевать.

— Могу я узнать, что привело вас на Аккум на этот раз? Эвер усмехнулся:

— В основном вы, уважаемый Амар Турин.

— Я?! — Хозяин изобразил крайнее изумление, за которым, однако, пряталось жгучее любопытство. — Чем такой незаметный человек, как я, мог привлечь ваше внимание?

Эвер решил пока не раскрывать все карты:

— Дело в том, уважаемый, что мне необходимо попасть на Ситакку. И сделать это необходимо так, чтобы по приезде люди, которые имеют вес в тамошнем обществе, отнеслись бы к моим словам самым внимательным образом.

Хозяин дома вновь изобразил на лице крайнее удивление:

— Но чем я могу помочь? Какое влияние на этих кровожадных разбойников может быть у скромного и бедного аккумского купца? — И Амар Турин выжидающе уставился на собеседника. Эвер молча смотрел ему в глаза. Наконец, выдержав приличествующую паузу, купец хитро усмехнулся и вкрадчиво произнес — Впрочем, деньги могут многое, особенно на Аккуме.

Его собеседник согласно кивнул:

— Ну кому об этом знать, как не вам, уважаемый.

Они еще помолчали. Потом Амар Турин произнес:

— Во сколько вы оцениваете свою заинтересованность в этом деле?

Эвер развел руками:

— В этом деле я считаю более правильным положиться на ваше мнение, уважаемый.

Амар Турин ненадолго задумался, потом осторожно произнес:

— Я бы советовал не скупиться и вложить в дело не менее полутора тысяч золотых.

Эвер мысленно присвистнул. Аккумец не стеснялся в запросах. Но это уже были его проблемы, хотя он пока об этом не подозревал.

— Что ж, всецело полагаюсь на ваше мнение.

Амар Турин на мгновение просиял, но тут же надел на лицо маску озабоченности:

— В таком случае, пока поступят деньги, я мог бы уже начать устанавливать некоторые связи.

Эвер усмехнулся про себя, тут же изменив выражение на лице с благожелательности на некую смесь удивления и озадаченности:

— О каких деньгах вы говорите, уважаемый?

Амар Турин непонимающе воззрился на собеседника:

— Простите, уважаемый, но мне показалось, что вы упомянули о том, что хотели бы попасть на Ситакку, и вовсе не в качестве раба.

— Это так.

Амар Турин всем своим обрюзгшим телом изобразил непонимание.

— Прошу простить, но я как-то не принял во внимание, — сказал Эвер, — что пока не сообщил вам, по какой причине мне необходимо попасть на Ситакку.

Амар Турин привычно натянул на лицо маску вежливого интереса, однако всем своим видом давая понять собеседнику, что потерял интерес к дальнейшему продолжению разговора. Эвера прямо корчило от внутреннего смеха, когда он представлял, что будет с купцом, когда он закончит излагать все, что собирался сказать, но он не подавал виду.

— Помните ли вы, уважаемый, о некоем рабе-молотобойце по имени Грон?

Амар Турин насторожился:

— Насколько я помню, он сильно интересовал вас в прошлый раз. Мне представлялось, что к этому моменту он давно должен был бы перестать представлять какой-либо интерес для кого бы то ни было.

Эвер сокрушенно вздохнул:

— Хотел бы я, чтоб это было именно так. Лоб купца покрылся испариной.

— Вы хотите сказать, что он еще жив? Эвер печально кивнул:

— Увы, кстати, лет пять назад он выкупил некоего Угрома с ситаккской галеры.

Купец вздрогнул при упоминании этого имени. А его собеседник спокойно закончил:

— Да, в Элитии его знают под именем Великий Грон.

На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина, потом купец спросил внезапно осипшим голосом:

— Так это… ОН?

Эвер деланно печально покачал головой и, выдержав паузу, продолжил:

— До сих пор нам удавалось создавать ему некоторые проблемы, чтобы он был постоянно занят и не смог вернуться к некоторым делам, которые он считает незаконченными… — Эвер выразительно помолчал и закончил сокрушенно: — Но теперь наши возможности исчерпаны и последняя надежда на ситаккцев.

Амар Турин судорожно вздохнул и хрипло произнес:

— Мне… надо подумать.

Его собеседник ласково кивнул, и в комнате опять установилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием купца. Наконец он поднял покрытое испариной лицо:

— Дайте мне время. Приблизительно четверть, а пока… Будьте моим гостем.

Эвер с благодарностью склонил голову:

— Я — ваш должник, уважаемый Амар Турин.

На Ситакку Эвер попал спустя пол-луны. Узкая ситаккская боевая галера мягко ткнулась носом в песчаный берег острова, и несколько матросов спрыгнули в воду и быстро приняли доску, сброшенную одним концом с борта корабля. А потом, протянув руки, помогли этому мозгляку, вокруг которого неизвестно почему всю дорогу увивался капитан и остальные старшие груд, пройти по доске. Сойдя на берег, Эвер остановился и перевел дух. Он никогда не был приверженцем морских путешествий, но последнее время совершал их с завидной регулярностью. Эвер обвел взглядом берег. Поселение Ситакка (язык не поворачивался назвать эту скученную груду домов городом), которое то ли само дало название острову, то ли получило свое название от него, не имело пристани. Самое большое здание, довлевшее над всем и вся, было храмом Отца ветров. Эвер припомнил, что читал об этом храме, когда готовился к этой поездке. Когда-то давно один из ситаккских капитанов захватил корабль, на котором плыла бригада искусных каменотесов. Поскольку иного груза на корабле было мало, а цены на обученных рабов всегда были высоки, он решил оставить в живых их всех. Но то ли корабль его был сильно поврежден во время абордажа, то ли по каким-то иным причинам ему не удалось сразу попасть на аккумский рынок, но каменотесы оказались на Ситакке. Возвращение капитана пришлось не совсем ко времени. Это случилось поздней ночью. Так что когда капитан появился на пороге родного дома, там оказался незваный гость. Это никогда не было новостью на Ситакке, что еще не принятые ни в одну груду молодые парни помогают коротать время женам ушедших на промысел моряков. Главное, чтобы к возвращению мужа все выглядело бы прилично. Однако в этот раз капитан сильно рассердился и попытался расправиться с обидчиком, но тот оказался не промах. Так одна из галер в середине сезона морского промысла осталась без капитана. Поскольку раздел добычи всегда происходит по возвращении всех кораблей и приурочен к осеннему семилунью, то жрецы тут же наложили лапу на добычу галеры. Пока суть да дело, кому-то из жрецов пришло в голову использовать дармовых работников, чтобы подновить здание храма. Когда мастера осмотрели убогую постройку, то единодушно заявили, что, чем ремонтировать эту рухлядь, легче построить новый. Жрецы заинтересовались, и вскоре работа закипела. Естественно, к семилунью каменотесы уже не значились в списках добычи. С тех пор ситаккцы не трогают каменотесов, а галеры никогда не пристают к родному берегу после наступления темноты.

Эвер вздохнул и двинулся вверх по косогору. Проходя мимо покосившихся сараев, в которых на время зимних бурь укрывались галеры, он брезгливо сморщил нос. От сараев воняло прогорклой смолой и ворванью. Конечной точкой его маршрута был храм. Если хочешь добиться какого-то результата, то начинай с показного почтения местным богам. К тому же у него была еще одна причина, по которой ему было необходимо посетить храм. Местный Наблюдатель был его первосвященником.

Вечером в храме собрались капитаны. Сезон начался уже почти две луны назад, но и первосвященник, и Амар Турин независимо друг от друга сильно постарались, чтобы немалое число капитанов прибыло на эту встречу. Эвер вышел и встал перед алтарем, по рядам капитанов пронеслась волна пренебрежительного мычания. Хранитель усмехнулся про себя. Он ждал чего-то подобного. В представлении ситаккцев урод не может быть кем-то важным, а то, что они воспринимали его как урода, было написано на их высокомерных лицах. Ну что ж, тем приятней ему будет бросить их в горнило священной войны с Измененным. Он набрал побольше воздуху и начал:

— О ситаккцы, возлюбленные Отца ветров, помните ли вы славного капитана, водившего грозную ситаккскую галеру, имя которому было Суммут…

Когда утром измученный Эвер сидел в покое первосвященника и охлаждал пересохшее горло кубком довольно редкого здесь дожирского, капитаны уже покинули храм, сурово стиснув зубы. Все, кто был в храме, поддержали решение отомстить. Хранитель сделал еще один глоток и протянул кубок подобострастно глядевшему на него первосвященнику. Уловив его почтительный взгляд, Эвер внутренне усмехнулся. В этом взгляде он узнал себя. Таким, каким он был полтора десятка лет назад. Если бы к нему на остров внезапно прибыл Хранитель, он счел бы за честь не просто прислуживать ему, а даже целовать его обувь. И не имело никакого значения, что он был тогда базарным уродцем, а тот, кто сидел перед ним, являлся, по существу, главным официальным лицом этого грозного острова, ибо систрарх был здесь всего лишь номинальной властью и эта должность автоматически закреплялась за фактическим владельцем наибольшего числа галер. Эвер вытер рот и хрипло произнес:

— Спасибо, брат Наблюдатель.

Потом вытянулся на ложе и натянул кошму. Он уже засыпал, когда ему в голову опять пришла мысль, так часто посещавшая его в последнее время. Что же произойдет с ним, когда исчезнет Измененный?

Эту зиму Грон тоже провел с семьей. Югор сильно подрос за лето, да и Лигея уже вовсю лопотала. Когда весна вступила в свои права, Югор предпринял попытку серьезно поговорить с отцом. Как-то днем он удрал от няни и поднялся в спальню родителей, едва не застав их в самый неподходящий для детских глаз момент. Поскольку Лигея уже перешла на попечение няни, они чувствовали себя теперь достаточно свободно, за что едва не поплатились. Во всяком случае, Грон успел соскочить с Толлы и натянуть на них обоих мокрую от пота простыню. И все же первым вопросом Югора было:

— Мама, почему ты кричала?

Толла слегка покраснела, но, ехидно поглядывая на Грона, сказала чистую правду:

— Это все папа, когда он в ударе, то приходится кричать.

Югор недоверчиво оглядел родителей, еще раз попробовал разобраться в происходящем:

— А чего это вы такие потные?

Толла со столь же ехидной усмешечкой пояснила:

— Мы вместе с папой занимались очень трудной работой.

— А зачем? — с детской непосредственностью поинтересовался мальчик.

— Нам нравится, — ответила Толла.

После чего Грон чуть не свалился с ложа. Мальчик несколько мгновений размышлял над непонятными ответами, потом подвел итог.

— Я ничего не понял.

— Вот и ладно, — пробормотал Грон и, возвысив голос, поинтересовался: — А где няня?

— А я убежал, — пояснил мальчик, — понимаешь, папа, мне надо с тобой серьезно поговорить.

Эта фраза в устах столь крошечного создания звучала несколько комично, но взгляд Югора был серьезен, и Грон удержался.

— Ну что ж, если ты немного подождешь в… Зале совета, я вскоре буду готов выслушать тебя.

Мальчик с сосредоточенным видом вышел из комнаты. Детские шаги затихли в коридоре. Грон обессйленно откинулся на подушки, а Толла захохотала. Когда она немного успокоилась, то ненадолго задумалась, а потом произнесла, с нежностью глядя на мужа:

— Знаешь, когда я вижу, как ты, такой сильный, могущественный, после очередной выходки нашего сына растерянно смотришь на него, то у меня сердце заходится от счастья. Наверно, если бы ты и дома был тем грозным Великим Гроном, я бы не смогла тебя так любить.

Грон почувствовал, как его губы сами собой растягиваются в глупую улыбку. Толла наклонилась к нему, нежно обвила руками и поцеловала так, что он почувствовал, будто сердце сейчас выпрыгнет из груди.

— Иди, мальчик ждет тебя. — И она чуть отстранилась. Грон некоторое время приходил в себя, потом сел на постели и, на мгновение замерев, сказал:

— Знаешь, в том мире я уже был и воином, и командиром, и достаточно высоким руководителем, а кроме того, мужем и любовником, но вот отцом… Отцом я впервые стал именно здесь, и… я счастлив.

Она, улыбаясь, понимающе взмахнула своими огромными ресницами. Грон вскочил, накинул тунику и вышел из комнаты.

Югор сидел на диванчике в Зале совета и с серьезным видом рассматривал завитки на барельефе в виде листьев платана. Заслышав шаги, он повернулся и не спускал глаз с отца, пока тот не подошел и не сел рядом. Сын посмотрел в глаза отцу:

— Папа, мне кажется, что меня уже пора учить воинскому делу.

Сказать по правде, Грон ожидал чего-то подобного, а потому не был особенно ошарашен.

— А почему ты считаешь, что начинать нужно именно с военного дела?

— Ну а как? — удивленно произнес мальчик. — Ведь когда я вырасту, то стану великим воином и завоюю весь мир.

— А зачем? — полюбопытствовал Грон.

— Что зачем?

— Зачем тебе весь мир?

Мальчик несколько мгновений напряженно думал над этим вопросом, потом осторожно ответил:

— Для славы.

— Что ж, достойный ответ, — заметил Грон. — Ну вот ты добился своего. Завоевал мир. Что дальше?

Мальчик внимательно смотрел на него:

— Я не знаю.

Грон задумался. Сын начал задавать серьезные вопросы и, похоже, пока получал на них не совсем правильные ответы.

— Скажи мне, Югор, как ты думаешь, а я могу завоевать весь мир?

Мальчик ответил сразу и со всей возможной убежденностью:

— Конечно.

— А почему я этого не делаю?

Мальчик некоторое время размышлял над столь непростым вопросом, потом просиял и ответил:

— Тебе уже и так достаточно славы. Грон усмехнулся:

— Ты не совсем прав. Главная причина в другом. Я тоже не знаю, что с этим миром делать потом, после того как я его завоюю.

— Ты-ы-ы? — удивленно протянул мальчик.

Грон старательно сохранял на лице серьезную мину. А затем задал сыну новый вопрос:

— Как ты думаешь, Франк овладел воинским делом? У мальчика восторженно сверкнули глазенки.

— О, да!

— А Дорн?

— Конечно.

— Не хуже, чем я?

— Франк!.. — Мальчик умолк. Франк был для него непререкаемым авторитетом в военной области, да и Дорн, которого он всегда видел в доспехах и при оружии, тоже числился в мастерах меча. Поэтому он чуть не ляпнул отцу что-то вроде того, что на их фоне он смотрится слишком бледно. Однако сдержался и произнес только: — Нет, папа, не хуже.

Грон усмехнулся:

— А почему тогда они подчиняются мне? Югор задумался:

— Наверно, ты сильнее. Грон покачал головой:

— Возможно, ты прав, но если даже я сильнее, чем Франк и Дорн в отдельности, вдвоем они вполне могут меня одолеть.

Мальчик возмутился:

— Но ты же Великий Грон!

— А почему?

Югор снова задумался, потом честно признался:

— Я не знаю.

Грон погладил его по голове:

— Знаешь, Югор, то, что я тебе сейчас скажу, может сначала показаться тебе неправильным, но когда-нибудь ты поймешь… — И он медленно произнес: — Не стремись заставить людей подчиняться тебе. Постарайся сделать так, чтобы люди сами признали тебя своим властителем.

Мальчик некоторое время серьезно смотрел ему в глаза: — Я запомню, папа.

Грон прижал сына к груди. Этот маленький человечек просто поразил его своей способностью к рассуждению.

После разговора с Толлой Грон принял решение подыскать сыну хорошего учителя, и к исходу луны во дворец прибыл известный философ и ритор Паникапей Роулийский.

В эту весну Грон покинул семью несколько позже обычного. Этому были свои причины. Ко Дню весеннего поцелуя базиллиса Элитии с супругом и свитой прибыла в Сомрой. К моменту прибытия базиллисы, которая со свитой и двором разместилась во дворце систрарха, на это время перебравшегося в загородную виллу, все местные таверны и постоялые дворы были забиты столичной аристократией и местными Всадниками, а также многочисленной челядью систрархов всех крупных городов юга. Подобное столпотворение было вызвано тем, что Грон решил этой весной отправиться на север на корабле. А для элитийцев это был случай впервые увидеть корабли, которые уничтожили горгосский флот. За Гроном должен был прибыть отряд из двух десятков дирем и около сорока унирем. Хотя, конечно, не все эти корабли участвовали в прошлогоднем сражении, но иначе и быть не могло. После того боя уцелело всего три диремы и чуть меньше четырех десятков унирем, однако они привели в Герлен почти три десятка захваченных триер, а потери бойцов составили всего четверть от общей численности. Поэтому к нынешней весне они смогли восстановить флот, и теперь он насчитывал двадцать три диремы и около сотни унирем.

В День весеннего поцелуя весь город вышел к морю. Гавань Сомроя окружали два длинных мыса, из-за которых город и считался лучшим портом на южном побережье Элитии. Когда на проложенной сквозь толпу реддинами дороге появилась колесница с семьей базиллисы, от приветственных криков, казалось, рухнут небеса. Жители Сомроя помнили, как пять лет назад в город ворвались «длинные пики» и спасли тысячи людей от страшного горгосского плена. Поэтому крики: «Да здравствует Грон!», «Грон — наш базиллиус!» — звучали не менее часто и громко, чем «Да здравствует базиллиса!». Толла лукаво смотрела на мужа и наконец произнесла:

— Почему бы тебе не утешить свой народ и не принять наконец диадему власти?

Грон усмехнулся:

— Вечно ты хочешь меня захомутать, сначала женила, а теперь в базиллиусы тянешь.

Югор, который стоял на небольшой скамеечке у самого бортика, поддерживаемый могучей отцовской рукой, и время от времени махал ручкой толпе, повернул к ним возбужденное лицо и удивленно спросил:

— Папа, но ведь ты же говорил, что люди должны сами признать тебя своим властителем. Вот они и признали!

Толла рассмеялась:

— Вот видишь, милый, я теперь не одна. Так что тебе не отвертеться.

Грон сокрушенно вздохнул и погладил мальчика по голове. Это было первое появление Югора на людях, но то ли действовало всеобщее возбуждение, то ли на толпу также сработало его детское обаяние, наповал разившее всякого, кто первый раз видел его умненькое личико, но вскоре приветственные крики в его адрес стали звучать даже громче, чем в адрес его родителей. Наконец колесница достигла временного амфитеатра, построенного у пирсов из больших кедровых бревен.

Когда они заняли свои места, Толла спросила:

— Ну, где же твой флот?

В это мгновение из толпы послышались возбужденные крики:

— Смотрите, смотрите!

— Паруса!

— Корабли!

Толпа качнулась в сторону моря. Все напряженно всматривались в морскую даль. Югор от возбуждения даже вскочил к отцу на колени и, обняв его за шею, вытаращил глаза. Из-за дальнего мыса на морскую гладь величественно выплывали высоконосые корабли с длинными мачтами с серо-голубыми косыми парусами на них. Вдоль бортов были вывешены круглые Щиты с ярко начищенными умбонами, а два ряда длинных весел мерно двигались, разбрасывая по бортам стремительно двигавшихся кораблей блистающие ожерелья брызг. Толпа невольно ахнула. Эти корабли почти ничем, кроме двойного ряда весел, не напоминали привычные очертания элитийских дирем. Несколько мгновений над толпой висела тишина, а потом громко грянули восторженные крики. Грон улыбнулся. Да, теперь у них был флот, который мог справиться с любым противником на морских просторах. Он поднял к глазам подзорную трубу и всмотрелся в лица людей, стоящих на рулевой площадке «Росомахи». Грон сразу узнал Гамгора, а вот лицо кормчего заставило его удивленно присвистнуть. У рулевого весла, сосредоточенно насупив густые брови, стоял Тамор. Ярко начищенная кольчуга привычно обтягивала его широкие плечи, а губы сложились в какую-то странную гримасу напряженности и усмешки. Грон повел окуляром вдоль строя, но нигде не было видно унирем. Он опустил трубу и обвел взглядом горизонт, потом всмотрелся в противоположную сторону. Ну точно. Гамгор задумал эффектный трюк. Пока все взоры были прикованы к приближающимся диремам, униремы, завалив мачты, крались вдоль побережья ко входу в гавань. К подзорной трубе протянулась ручка Югора.

— Папа, я хочу посмотреть.

Грон поднес окуляр к глазу ребенка, закрыв другой своей ладонью.

— Ой, папа, как они близко!

В это мгновение униремы достигли входа в гавань, и от прохода между молами послышался мерный звон бронзового била, которым боцманы задавали гребцам атакующий темп. Толпа ахнула. Униремы за десять гребков набрали максимальную скорость и помчались к берегу, слегка приподнимая нос при каждом гребке. Люди восторженно заорали. Униремы приближались все ближе, стремительно вырастая из моря, будто настоящие морские драконы. Толпа на берегу заволновалась, и стоявшие в первых рядах попятились, стараясь освободить место мчащимся на них морским драконам. На такой скорости корабли могли выскочить на берег целиком. Но люди волновались напрасно. Когда до берега остался, казалось, всего один бросок копья, резкие звуки била мгновенно прекратились, а над палубами унирем послышались зычные голоса боцманов. Весла, которые мгновение назад стремительно несли корабли к берегу, подняв тучи брызг, образовавших над морской гладью причудливо сверкающую стену, резко затормозили, обдав стоящих у кромки берега морской водой. Затем униремы, двигаясь кормой вперед, медленно разошлись в стороны, открыв взглядам двойную колонну дирем, величественно входивших в гавань. Толпа на мгновение замерла, а потом из десятков тысяч глоток вырвался восторженный вопль, затмивший все, что было исторгнуто ранее. Грон рассмеялся:

— Ну, сегодня Гамгор превзошел самого себя. Пожалуй, я бы не смог придумать ничего столь зрелищного.

Толла улыбнулась:

— Ну, в некоторых областях ты являешься очень изобретательным.

Конечно, Югор не смог упустить такого момента и живо спросил:

— В каких, мама?

Грон снова почувствовал смущение, но Толла нежно обняла сына и спокойно ответила:

— Я тебе потом расскажу, ладно? Мальчик кивнул и тут же повернулся к отцу:

— А можно я залезу на корабли? Грон взял его на руки:

— Конечно, сын. Корабли пробудут в порту еще два дня, так что мы с тобой успеем посмотреть все самое интересное.

Диремы остановились в сотне локтей от берега. А униремы отошли назад и встали между ними. От «Росомахи» отделилась двенадцативесельная лодка и поплыла к берегу. В центре стоял Гамгор. Когда лодка остановилась в двух локтях от пирса, Гамгор легко перескочил на доски и, стремительно шагая, двинулся в сторону ложи, в которой находился Грон. Взбежав по нескольким ступенькам, капитан вытянулся перед Гроном и, вскинув руку в приветствии Корпуса, громко доложил:

— Мой командор, флот по вашему приказанию прибыл в порт Сомрой и готов сопровождать вас.

Грон шагнул вперед и под новый взрыв восторженных криков обнял Гамгора.

Вечером они собрались вчетвером. Грон, Франк, Толла и Гамгор. Войдя в небольшой зал, Франк и Гамгор застали Толлу и Грона за семейной сценой. Грон сидел, откинувшись, в кресле, а Толла, наклонившись к нему, сердито говорила:

— Все твои отговорки не заслуживают внимания, и, если ты еще помнишь, большую часть своей жизни я провела все-таки не во дворце.

Грон, ласково улыбаясь, указал подбородком в сторону вошедших:

— Если ты еще не поняла, что меня не удастся переубедить, то давай пока отложим продолжение разговора. Толла сердито фыркнула и отвернулась. Грон указал Франку и Гомгору на кресла:

— Садитесь, парни. — И обратился к Гамгору: — Ну, старина что нового случилось за зиму?

Гамгор хмыкнул:

— Много чего. Ты умеешь заводить людей. — И продолжил — Ладно, слушай по порядку.

Когда Гамгор закончил, Грон на несколько мгновений задумался.

— Все это хорошо, но мне непонятно, почему Орден никак не реагирует. Он не может сдаться так быстро. Но если ты говоришь, что этой весной патрульные униремы не заметили даже венетских пиратов у нашего побережья… То я не понимаю, что они задумали… И это меня очень тревожит… Кто прибыл с тобой из команды Яга? Слуй?

Гамгор отрицательно покачал головой:

— Нет, он никого не прислал, а Слуй последнее время стал для Яга чем-то вроде тени. Да и сам Яг… — Он замолчал.

— Что? — напряженным голосом спросил Грон.

— Мне кажется, — проговорил Гамгор, — что за эту зиму у нас в Корпусе слишком сильно увеличилось число предателей.

Грон встал, подошел к окну и некоторое время напряженно вглядывался в морскую даль, потом кивнул каким-то своим мыслям и слегка расслабился. Чуть погодя, будто и не было разговора о Яге, он продолжил:

— Меня не оставляет ощущение, что горгосский флот служил только прикрытием для каких-то иных, более опасных действий. Но я никак не могу понять — для каких… — Он резко повернулся от окна: — Нам надо быть готовыми к новой войне, хотя я пока не могу себе представить, кого они смогут двинуть против нас. Горгос ослаб и уже не обладает достаточным флотом для переброски войск. Венеты изначально были слабее, а сейчас… Нет, не вижу.

Франк задумчиво потер ладонью подбородок:

— А может, все не так масштабно? Может, они просто хотят тайно добраться до тебя? А все остальное просто пыль в глаза.

— Вполне возможно. — Грон повернулся к Толле: — Вот поэтому я никогда не беру вас с собой в Атлантор. Я хочу, чтобы в тот момент, когда это произойдет, вы были в безопасности.

Толла гордо вскинула голову и посмотрела на него долгим взглядом, и каждый, кто находился в комнате, ясно понял, что означал этот взгляд. Грон пару секунд держался, а потом отвел глаза:

— Пойми, мне нужно еще несколько лет. Потом должно стать полегче.

Толла вздохнула и опустила глаза:

— Прости. Не думай. Мы выдержим.

Когда поздно вечером они расходились по своим покоям, каждый чувствовал, что день, начавшийся столь прекрасно, принес с собой ощущение чего-то страшного, что пока таилось в будущем, но уже было неотвратимым, как закат солнца.

Грон понял, что случилось что-то неладное, еще на траверзе Фероса. Впрочем, не он один. Гамгор, не первый раз за последние три дня внимательно вглядывавшийся в горизонт, озабоченно произнес:

— Не могу понять, почему мы до сих пор не встретили ни одной патрульной униремы.

Грон, которого тоже одолевали тревожные предчувствия, кивнул и вдруг, будто решив окончательно поверить своим ощущениям, бросил сквозь зубы:

— Эскадре: боевая готовность, перестроиться ордером «Сеть».

Выслать боевое охранение.

Гамгор мгновение недоуменно смотрел на него, потом, поняв, что Грон вовсе не думает проверять боевую выучку, заорал команды сигнальщику. Спустя полчаса эскадра, до того шедшая четырьмя кильватерными колоннами, стала, внешне суетливо и хаотично, но на самом деле быстро и четко, перестраиваться в боевой порядок. Стройные кильватерные колонны унирем распались на привычные пятерки, на весла села свежая смена, и все облачились в кольчуги. А ящики с плотно пригнанными крышками, в которых хранился закрепленный по-штормовому боезапас баллист и катапульт, были открыты и их содержимое приготовлено к использованию. Быстро темнело. Грон приказал уменьшить ход и не зажигать огней. Он намеревался выйти на траверз Зубьев дракона к рассвету. И вскоре очертания кораблей, загасивших все огни, кроме узко направленных кормовых и ратьер-пар, исчезли за пеленой мелкой мороси, нередкой по весне в этих краях.

Всю ночь шли под парусами. Море будто вымерло. В водоворотах у Зубьев дракона, как всегда, крутило какие-то бревна, обломки и обрывки парусины, но Грону показалось, что в этот раз их было слишком много, и он приказал увеличить ход. С одной стороны, это было не очень разумно, поскольку иметь на веслах усталых гребцов во время боя значило сразу дать врагу преимущество, но он чувствовал, что надо торопиться. На горизонте не было заметно ни одного корабля, и даже рыбачьи лодки, для которых погода была если и не идеальной, то вполне приемлемой, сейчас не попадались на глаза. Все свободные от вахты торчали у бортов, пытаясь заметить хотя бы один корабль словно загадав, что если это произойдет, то ожидание чего-то страшного, будто тяжкий груз повисшее на душах людей, останется только несбывшимся кошмаром. Но возбужденные возгласы, раздававшиеся время от времени, очень быстро умолкали, поскольку замеченные корабли в конце концов оказывались патрульными униремами их же эскадры, которых сменили со своей позиции другие корабли. Когда на горизонте показался знакомый мыс, за которым располагалась Герленская бухта, напряжение достигло предела. Грон выслал вперед две пятерки и приказал эскадре взять мористее и немного уменьшить ход. Наконец от дозора пришел сигнал: «Путь безопасен», и Грон почувствовал, что у него гора свалилась с плеч. Но тут же снова насторожился, потому что униремы, вместо того чтобы войти в гавань, оттянулись мористее и остались там поджидать подхода Грона. Когда «Росомаха» обогнула мыс, он понял, почему они это сделали. Гамгор, стоявший рядом с ним, невольно охнул. А Тамор, которого он нарочито не замечал и который за все время похода не проронил ни слова, скрипнул зубами и пробормотал:

— Ну, клянусь оком Сама…

Порта не было. Крепость угрюмо возвышалась над пустынной гаванью, сразу притягивая взгляд пятном крепко запертых и обожженных ворот. Вместо длинных пирсов и крепких причалов из воды, будто гнилые зубы самого Саиттана, торчали обгоревшие пеньки, а на месте складов и пакгаузов, выстроенных в стороне от стен крепости, на дальнем конце бухты, чернели огромные проплешины с головешками. Грон резко пролаял:

— Эскадре оставаться на месте. Мне — лодку. — Потом повернулся к Тамору: — Что скажешь, адмирал, чья работа?

Тот вздрогнул и удивленно воззрился на Грона, на мгновение обескураженный почти позабытым им обращением «адмирал», но тут же быстро пришел в себя:

— Не знаю, командор, я бы сказал, что после разгрома горгосцев никого способного на это в море не осталось. Венетам не пройти незаметно вокруг всей Элитии. Южные страны не имеют серьезного флота. Матросские пираты вряд ли заберутся в такую даль, а ситаккцы… Ситаккцы всегда ходят двойками, и, чтобы собрать из них эскадру, способную совершить ЭТО, должно произойти чудо. Впрочем… — он криво усмехнулся, — как говорят у нас в Корпусе: «Все когда-нибудь происходит в первый раз». В этот момент подошел Гамгор:

— Лодка готова.

— Отведи эскадру дальше от берега, — сказал Грон. — Я думаю, что нападавшие ушли, но на всякий случай лучше иметь больше пространства для маневра. Сигнал, что можно входить, — три «зеро». Когда дам — отправь на патрулирование четыре пятерки, с остальными можешь входить.

Гамгор разинул было рот, собираясь возразить, но Грон так боднул его взглядом, что капитан промолчал. Командор, подойдя к борту, ухватился за канат и скользнул в лодку. Прыгая на волнах, она ходко пошла к берегу. Грон разглядел на берегу несколько десятков вытянутых овальных пятен, большинство из которых были остатками унирем, но несколько явно относилось к другим кораблям. Лодка ткнулась в присыпанный пеплом песок берега. Грон соскочил с носа и, слегка проваливаясь, двинулся к воротам, марая калиги пеплом. Когда он подошел к воротам, со стены была скинута веревка и голос Яга прорычал: — Грон, ворота заложены камнем, тебя втянут наверх. Грон несколько мгновений рассматривал ворота, потом поднял голову вверх. Не то чтобы он ждал предательства со стороны Яга, но все это очень напоминало ловушку. Он разозлился. А пошли все боги в задницу. Все равно, если это действительно ловушка и история с воротами вымысел, то даже если он войдет в ворота, эскадра не успеет прийти к нему на помощь. Десяток гребцов в лодке не продержатся достаточно долго. Даже если их не снимут стрелки со стен. Он ухватился за веревку и, поднимаемый сильными руками, поплыл вверх, отталкиваясь ногами от стены. Когда он оказался у обреза зубца, Яг протянул ему руку и рывком выдернул наверх. Грон перевел дух и окинул взглядом крепостной двор. Кое-где были видны следы пожара, а от обширной конюшни в дальнем углу двора остались только обгоревшие бревенчатые стены. Грон сумрачно покачал головой и спросил невпопад:

— Коней-то успели вывести? Яг скривился:

— Не всех.

Грон вздохнул и двинулся к лесенке, ведущей вниз со стены.

— Дай сигнал на корабли — три «зеро», и пошли, расскажешь кто надрал вам зад.

После того как Яг закончил рассказ, Грон сокрушенно спросил:

— Кто инструктировал экипажи патрульных унирем?

— Я, — сумрачно ответил Яг.

— И что ты им приказал?

— Как обычно, не допустить корабли к Герлену. Грон вздохнул:

— Яг, Яг, какие духи заставили тебя влезть в это дело? Ведь ты же не моряк, да и давно уже не воин. Ведь Гамгору не приходит в голову, что он лучше тебя сумеет разобраться в твоей паутине. Зачем ты полез в дело, в котором не очень разбираешься?

Яг совсем помрачнел. А Грон задал новый вопрос:

— Сообщение в Западный бастион передали?

Яг дернул головой в жесте, слегка напоминавшем отрицание.

— Почему?

— Я не знал, сколько они здесь задержатся… Они могли бы устроить засаду.

— Яг! Ты хочешь сказать, что полная дивизия да еще гарнизон Герлена не смогли бы!.. — Он замолчал, изумленно глядя на него.

Яг насупился, и Грон понял, что тот не хотел никому сообщать о своем позоре. И это стоило им верфи.

— А кто снял дозорного с маяковой башни? Яг заерзал:

— Я подумал, что раз уж так… К тому же на сторожевой… А на море… После того как мы разгромили горгосцев… — Он замолчал, потом, тяжело вздохнув, произнес: — Я.

— Со сторожевой море видно плохо, — возразил Грон. — Она у стены, обращенной к степи, потому и дозорная площадка развернута к степи. — Но, сообразив, что всякие разговоры опоздали, просто махнул рукой. Яг еще больше насупился. Они помолчали. Потом Грон глухо спросил: — Почему никого не прислал с эскадрой? Или информация, собранная Смуратом, тебя не интересует?

Яг пожал плечами:

— Здесь было много работы. К тому же все, что имеет Смурат, он прекрасно рассказал тебе.

Это было уже слишком. Грон почувствовал, что вот-вот сорвется. Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, и, немного успокоившись, протянул руку и потрепал Яга по плечу: — Ладно, старина, тебе сильно досталось за последнее время. Иди отдохни, я все поправлю.

Яг сморщился, будто глотнул ослиной мочи, и, ни слова не говоря, вышел из кабинета. А Грон понял, что своей последней фразой нанес ему тяжелую обиду, но ничего, чтобы исправить положение, сейчас в голову не пришло, да и не до того было. А потом он забыл о том, как окончился этот разговор.

Спустя два часа он собрал старших офицеров. Всех, кроме Яга. Когда Грон сделал знак, разрешающий садиться, капитан Икамор, один из тех, кто пришел тогда с Гамгором, остался стоять, возмущенно сверкая глазами. Грон поднял на него вопросительный взгляд. Икамор глубоко вздохнул и заговорил:

— Я требую наказания полковника Яга. Всю зиму он влезал в те дела, в которых ничего не смыслит. А после отхода эскадры все взял в свои руки. И то, что мы понесли такие потери, лежит на его совести. — Он перевел дух и продолжил: — Когда ситаккцы ворвались в гавань, он запретил открывать стрельбу из катапульт, заявив, что мы можем повредить свои собственные корабли, а когда униремы были захвачены вместе с пирсами, отказался дать команду на использование зажигательных снарядов. Потом не позволил сделать ночную вылазку, чтобы дать возможность мастерам с верфи укрыться в крепости и… — Тут он заметил жест Грона и осекся.

— Я благодарю капитана Икамора за подробный доклад, но я все это уже знаю, — сказал Грон и веско добавил: — От самого полковника Яга.

Капитан растерялся, но, повинуясь повелительному жесту, уселся на место. Грон слегка потянул установившуюся паузу, потом заговорил:

— Как, когда и кого наказать, я решу сам, сейчас наша задача сделать так, чтобы потери были максимально быстро восстановлены. — Он обвел взглядом сидящих за столом, потом принялся задавать вопросы, ни к кому особо не обращаясь: — Каковы потери среди корабельных мастеров?

— Осталось около сорока человек, те, кому удалось спрятаться в скалах.

— Остальные?

— Часть убита, но большинство, примерно две трети от общего числа, увезены ситаккцами.

— Значит, не все потеряно, — заметил Грон. — Какие сведения о численности нападавших? — И он повел взглядом по лицам подчиненных, выслушивая от каждого известную тому цифру.

— Около трехсот галер.

— То же.

— По моей информации, меньше двухсот пятидесяти.

— Двести пятьдесят налетели на Герлен, остальные в это время патрулировали в море.

Грон подвел итог:

— Итак, триста. Наши потери? Ответил Гамгор:

— В гавани сожгли сорок три униремы и три диремы, еще четыре пятерки были на патрулировании. Пока не вернулась ни одна. На верфях в разной стадии готовности было еще семь дирем и двенадцать унирем.

Грон предполагал нечто подобное, но все равно болезненно скривился:

— Лихо. А сколько потеряли они?

Все переглянулись, потом Икамор осторожно предположил:

— Я думаю, около трех десятков.

Какое-то время все молчали, ошарашенные подобным соотношением.

— Итак, — заговорил Грон, — кучка пиратов нанесла нам больший урон, чем весь горгосский флот, и ушла почти безнаказанной. — Он обвел всех сумрачным взглядом, потом усмехнулся: — Ладно, не вешать носа, могло быть и хуже. Какие будут предложения?

Но за столом повисла гнетущая тишина. Грон оглядел понурые лица и, чуть повысив голос, произнес:

— Насчет не вешать носа — это приказ. Извольте выполнять, а сейчас, — он повернулся к Икамору, — какие потери среди экипажей?

Тот слегка воспрянул:

— Здесь как раз все почти нормально. Можем хоть сейчас поставить команды на сорок унирем и три диремы. К тому же со дня на день должен прийти маршевый полк из Западного бастиона с пополнением. После распределения у нас будет не менее шестидесяти полных экипажей, правда, — он криво усмехнулся, — без кораблей и, — он осторожно покосился на Грона, — без капитанов. Полковник Яг за зиму обвинил пятерых в измене и… Говорят, пока живы.

Грон нахмурил брови, но промолчал. Над столом снова повисла гнетущая тишина. Наконец Грон хлопнул ладонью по столу:

— Значит, так. В этом году шансов поквитаться у нас немного.

Хорошо, если доведем эскадру до сотни кораблей. Что пока маловероятно.

Икамор сердито буркнул:

— В прошлом году при Сомрое соотношение сил было не больше.

Но ему ответил Гамгор:

— Ситаккцы в морском деле сильнее горгосцев, да еще и бой будет в их водах. — И добавил с непонятной усмешкой: — Забудь… Пока Грон не прикажет обратное.

Грон хмыкнул:

— Ладно. Перейдем к делу. Гамгор, назначаю тебя комендантом крепости Герлен. Собери корабельных мастеров, подбери рукастых мужиков из экипажей и начинайте заготавливать материал для постройки кораблей. Я пошлю сообщение в Западный бастион, чтобы передали мою просьбу князьям и свободным бондам: пусть кто сможет — поделится с нами сухим лесом. Вернем на будущий год. — Грон повернулся к Икамору: — Тебе, капитан, особое задание. Возьмешь двенадцать унирем и пойдешь на юг вдоль побережья. В портовых городах наймешь пару сотен корабельных мастеров. Я хочу, чтобы через луну, максимум через полторы они были здесь.

Икамор согласно кивнул. Грон вновь обратился к Гамгору:

— Кроме того, пошли пятерку в Сомрой. Пусть предупредят купцов, что ситаккцы в этом году будут рыскать на гораздо большей территории, чем обычно. — Тут он осекся, будто в голове вспыхнула какая-то интересная мысль. — А ведь точно. Горгосцев нет. Нас они потрепали, так что даже если и знают о том, что у нас еще есть корабли, то не особо боятся. — Грон замолчал, напряженно над чем-то думая. Потом спросил Гамгора — Как ты думаешь, насколько быстро они смогут опять собрать эскадру?

Гамгор задумался:

— Надо поговорить с людьми, которые знают их лучше меня, скажем, с Тамором, но, по моему мнению, если они не увидят непосредственной угрозы Ситакке, то вообще не будут ее собирать.

Грон, поразмыслив, пробормотал:

— Хорошо.

Гамгор подмигнул Икамору, который еле сдерживал смех.

— Остальное решит комендант Гамгор, все свободны, — подвел итог Грон.

Вечером он вызвал Яга.

— Что за вина капитанов, которых ты схватил? Яг уперся в него тяжелым взглядом:

— Ты же сам посоветовал не лезть в те дела, в которых не разбираешься.

Грон с интересом посмотрел на своего полковника и откинулся на спинку кресла. Это было что-то новенькое. Яг впервые посылал его столь откровенно.

— Что ты хочешь этим сказать? Яг немного опомнился:

— Они обвиняются в измене.

— Я знаю, — кивнул Грон. И после небольшой паузы негромко произнес: — Я хочу увидеть их.

Яг еще мгновение сидел на стуле, потом тяжело поднялся и пошел к двери. Грон двинулся за ним.

Через два часа Грон вышел из камер и поднялся на стену. Яг, молча стоявший у парапета, даже не обернулся. Грон подошел и также молча встал рядом. Прошло несколько минут, прежде чем Яг спросил:

— Ты выпустишь их?

Грон кивнул и негромко поинтересовался:

— Как давно ты покидал Герлен, Яг? Тот настороженно покосился на Грона:

— Года четыре назад.

— Я хочу, чтобы ты проехал по крепостям, — сказал Грон. — Не разрешаю тебе никого арестовывать, и все, что ты узнаешь, — доложишь мне.

— Ты меня изгоняшь?

Грон отрицательно мотнул головой:

— Нет. На все путешествие я даю тебе две луны. Твои обязанности в Герлене пока будет исполнять Слуй.

— Но… — начал было Яг, однако Грон его перебил:

— Ты должен хорошенько разобраться в самом себе, Яг. Ты начинаешь видеть врагов там, где их нет.

— Они ругали Корпус, — насупился Яг. Грон усмехнулся:

— Если ты вспомнишь, я сам это делаю довольно часто.

Грон стоял у стены, завешенной большим куском плотной, выбеленной льняной ткани, на которой толстыми линиями были вычерчены береговые очертания северной и центральной частей Срединного моря.

— Ваша задача обойти Ситакку с запада и начать атаковать пары галер, рыскающих со стороны Горгосского и Ибарского проливов. Будьте осторожны. Постарайтесь, чтобы ситаккцы как можно дольше не догадывались, кто их уничтожает. Даже если вы займете удобное положение для атаки, но вероятность обнаружения вашей принадлежности к Корпусу будет достаточно высока, я советую не начинать такую атаку. — Он обвел взглядом лица сидящих перед ним капитанов. — После достижения траверза горгосского порта Нграмк, отряд разойдется на двойки, после чего каждая двойка будет действовать самостоятельно. Возвращение не позднее чем через две луны после начала активных действий. И не гонитесь за количеством. Даже если вы уничтожите хотя бы одну пару «акул» — этого будет достаточно.

Капитаны переглянулись. Это было не совсем обычно для командора — требовать минимум возможного. Грон усмехнулся. Это должно было показать им, что основной приоритет нужно уделять сохранению тайны. Он спросил:

— Вопросы?

Ответом было молчание. Сидящие перед ним капитаны унирем были опытными бойцами, и им не требовалось уточнять, что и как надо делать. Грон опустил руку с указкой:

— Ну тогда да помогут нам боги.

Капитаны с грохотом задвигали стульями и потянулись к выходу. А Грон еще раз взглянул на карту. А может, не стоило торопиться? Ведь ясно, что этот набег — всего лишь отвлекающий маневр. Так что месть вполне могла потерпеть до следующего года. Он вздохнул. В том-то и дело, что он не знал — будет ли у него следующий год. К тому же стоило попробовать убедить Орден, что он всерьез относится к набегу ситаккцев. Конечно, тех, кто знал его достаточно хорошо, убедить в этом не удастся. Но, как рассказывал Сайторн, наиболее важные решения принимаются на Совете Хранителей, а он сильно сомневался, что все они, отложив в сторону другие дела, занимались непосредственно им. Так что хорошо его привычки знали всего два-трц человека. И, вполне возможно, эти его телодвижения помогут отвлечь внимание от кое-чего более важного.

В комнате осталось всего несколько человек. Грон двинулся к двери. Униремы отплывали завтра, и завтра же он собирался покинуть Герлен, предоставив Гамгору самому готовить вторую группу охотников, которая должна была действовать со стороны Хемта и архипелага Магрос.

— А не слишком ли мы торопимся, Грон? Даже если за лето мы построим, как ты рассчитываешь, еще три-четыре десятка кораблей, атаковать Ситакку с сотней кораблей… — Гамгор, неслышно возникший у левого плеча, задумчиво покачал головой.

Грон пожал плечами:

— К осени будет видно. Сейчас я хочу сильно уменьшить количество галер, которые они смогут нам противопоставить. И если к осени нам удастся уполовинить их флот, то почему бы и нет?

Гамгор присвистнул и хитро прищурился:

— А как же эти разговоры об одной паре галер?

— Ну, ни я, ни ты не можем рассчитывать, что в этом случае ребята будут особенно послушны, — хмыкнул Грон.

Они вышли наружу и неторопливо поднялись на стену. Грон всмотрелся в морскую гладь. Гамгор некоторое время молча стоял рядом, потом негромко спросил:

— Тебе обязательно надо уехать? Грон кивнул:

— Да.

Они постояли так еще немного.

— И как скоро? — опять спросил Гамгор.

— Вчера. — Грон усмехнулся, заметив отблеск недоумения в глазах друга. — Но, как видишь, я задержался. Меня ждет Сайторн. У нас с ним одно важное дело. Больше, извини, пока сказать не могу.

Гамгор понимающе кивнул, и они двинулись вниз по ступеням.

Униремы ушли через два часа после рассвета. Загружены они были еще вчера. Капитаны и кормчие последнюю луну занимались тем, что зубрили карты, составленные с помощью бойцов, когда-то бывавших в тех краях. А команды до седьмого пота стреляли из арбалетов с качелей, вновь отстроенных на восстановленном стрельбище, и отрабатывали схватки в составе случайных групп, которые за минуту до начала учебного боя составляли инструкторы по типу: «Мне не нравится твоя рожа, парень, иди-ка сюда, будешь драться втроем вот с этими тупицами против тех пятерых». Так что все было готово. Последнюю ночь перед походом люди просто спали или не спали, смотря какое у них на то было желание.

Когда серые косые паруса затерялись вдали, на фоне неба и моря, Грон обнял на прощанье Гамгора и направился к коновязи. Там его уже поджидал Хитрый Упрямец и десяток сопровождения. Часом позже он бросил последний взгляд на Герлен и скрылся за выступом скалы.

До крепости Горных Барсов они добрались к исходу луны. Сайторн ждал его там с новым отрядом, которому предстояло нести стражу на руднике ближайшие три луны. Грон приказал менять охрану не реже раза в три луны, что и делалось с обычной исполнительностью. Когда Сайторн появился на пороге его старого кабинета, Грон указал ему на кресло у столика с фруктами, рядом с которым сидел и сам. Сайторн усмехнулся, подошел и сел. Грон хитро прищурился:

— Что, вспоминаешь, как оказался здесь первый раз?

Тот кивнул:

— До сих пор не представляю, почему ты тогда не умер. Пока я дошел до кухни, все было тихо. Никто не появлялся на лестнице и не бежал с клизмой.

Грон фыркнул:

— Этого я тебе говорить не буду. Скажу только, что от твоего крошеного промбоя я еле оклемался. Яг четыре раза присылал гонца, заявляя, что собирается прикончить убийцу. И, на твое счастье, все эти разы пришлись на время, когда я был при твердой памяти, а потому мог отослать гонца обратно с твердым запретом. А то бы мы сегодня не разговаривали с тобой, потягивая это винцо.

Сайторн кивнул. Они помолчали, потом Грон тихо спросил:

— Ну как?

Сайторн повел плечами, будто в ознобе.

— Не знаю, что ты затеял, но эта штука сжирает людей, будто плесень муку. Сейчас каждую четверть мы хороним по несколько человек. В резервный лагерь просочились слухи, и теперь приходится гнать людей в колодках, чтобы не разбежались по дороге.

— А как в зоне? Уже не пытаются спрятаться? Сайторн сердито мотнул головой:

— Когда оставляем тех, кто не выполнил дневную норму, то такой вой стоит… За пеналы со смолкой каждый день кого-нибудь убивают. Бойцы выматываются, отбиваясь от сумасшедших, пытающихся завладеть конем и оружием. — Он тяжело вздохнул. — Пошли слухи, что эта смолка — застывшая кровь повелителя Царства мертвых, которого ты поразил, прорываясь из другого мира в этот, и на всех, кто ее касается, падает проклятие.

— А какие слухи ходят по Корпусу? — справился Грон.

— Тут все проще. Они меняются каждые три луны и пока верят тому, что говорю им я. Как мы и договорились, я объясняю, что это порошок, из которого можно сделать эликсир, продлевающий молодость. Пока верят.

Грон задал самый важный вопрос:

— Сколько собрано материала?

— С учетом сбора прошлого года — почти восемьсот стоунов. Это суммарный вес по всем семнадцати складам. Но из этого количества половину уже направили на обогатительную фабрику. Думаю, что через луну она выдаст первые стоуны окатышей.

Грон прикинул. Выходило где-то около двух тонн урановой смолки. Пора было переходить к началу второго этапа.

— Хорошо, надеюсь, в Урочище бродячих духов материалы уже завезли полностью?

Сайторн кивнул:

— Почти. С нами пойдет караван, который доставит остаток листовой бронзы и свинец в слитках, остальное доделаем на месте.

— Я поеду прямо туда, — сказал Грон. — А ты начинай перевозку материала. Свинцовые контейнеры готовы?

— Да, только запоры пришлось делать стальные.

На следующее утро они оба покинули крепость Горных Барсов.

Спустя четверть Грон остановил коня на кромке невысокого обрыва, который был частью огромной котловины, лежащей посреди ровной как стол, без малейшего признака каких-либо возвышенностей степи. Это место среди местных кланов называлось Урочищем бродячих духов. По их поверьям, все духи мира время от времени сходятся сюда, чтобы попеть в компании себе подобных. И горе будет тому, кто попытается их потревожить. Впрочем, к Грону это не относилось. Для степняков еще с момента того трюка с масками он был великим колдуном, запросто знающимся с духами. Грон внимательно осмотрел котловину. Это действительно было идеальное место для его замыслов. Судя по всему, когда-то давно, сотни тысяч лет назад, а может, и раньше, в ровную как стол поверхность степи врезался не очень большой по размеру метеорит. Взрыв образовал огромную воронку, раза в три больше нынешней котловины, и выкинул наружу сотни тысяч тонн породы. Но это было еще не все. Чудовищная энергия взрыва сплавила породу, причем не просто, а какими-то причудливыми чешуйчатыми концентрическими кругами. За прошедшие тысячелетия эта сплавленная порода поднялась вверх и образовала в толще засыпавших большую часть воронки осадочных пород замысловатую сеть камер разного размера. От больших, где свободно можно было разместить десяток всадников с конями, до совсем миниатюрных, в которые едва можно было просунуть палец. Именно из-за этих камер котловину и прозвали Урочищем бродячих духов, ибо ветер, пролетая по камерам, создавал затейливые мелодии, напоминавшие нечеловеческие голоса. Но главное, из-за чего это место идеально отвечало планам Грона, было то, что порода, из которой состояли стены камер, имела большое содержание свинца.

Грон тронул коня и поехал вдоль кромки обрыва. За спиной слышались шум, крики и глухие удары. Лагерь у котловины духов был разбит еще прошлым летом, и за это время здесь уже были построены кузнечные мастерские, а множество пещер приспособлено под склады и жилища. Все было готово для того, чтобы приступать к главному.

На следующее утро Грон развил бурную деятельность. Мастеровые собрали подъемник из деревянных балок и блоков и начали опускать на дно котловины инструменты и материалы. Несколько десятков человек, которые за прошедшие осень, зиму и весну составили около сотни планов пещерных камер, разошлись уточнять планы наиболее заинтересовавших Грона участков. После того как вниз перебросили листовую бронзу, деревянные балки и свинцовые листы, в ход пошел освинцованный асбест. Производством его и сейчас занимались кузнецы в лагере. Технология была проста: в расплавленный свинец опускали Длинные асбестовые полотна и, достав обратно, переворачивали и выкладывали остывать. Получалось не всегда хорошо, но Грон собирался использовать этот материал сложенным во много слоев, с изрядным запасом прочности. Так что небольшие огрехи не пугали. Наконец наступил вечер, и все стихло. Ночью «ночные кошки» подстрелили трех степняков. Возможно, это были просто любопытные пастухи, но Грон не собирался рисковать. О том, что происходит в этой котловине, не должна была знать ни одна живая душа сверх тех, что были лично отобраны Гроном. В день, когда его детище собиралось начать работу, все, кто принимал участие в подготовке, будут разосланы в самые дальние концы земли, с тем, чтобы никто, обладающий достаточными знаниями или проницательным умом, не смог собрать их вместе и восстановить всю картину.

Бурная подготовительная деятельность продолжалась целую четверть. А к началу второй прибыл первый караван с обогатительной фабрики. Вереницу телег сопровождали две сотни «длинных пик». Грон принял доклад от старшего сотника, дородного, начавшего полнеть капитана, у которого на лице было отпечатано сознание собственной значимости, и, подойдя к телегам, стал внимательно осматривать свинцовые печати, которыми был закреплен кожаный верх. У предпоследней телеги одна из печатей оказалась сломанной. Грон резко развернулся к сотнику и вопросительно уставился на него. Тот побледнел. Грон несколько мгновений в упор смотрел на него, потом спросил:

— Кто?

Сотник сглотнул.

— Ну?!

— Я-аа… не знаю.

— А я хочу знать. И узнаю. С вашей помощью либо без нее, после того как вы будете уже неспособны оказывать эту помошь хоть кому-нибудь.

Сотник мелко закивал головой. Он потерял способность что-либо сознавать, кроме одного: каким-то образом он вызвал неудовольствие самого Великого Грона. Грон досадливо поморщился:

— Постройте людей, капитан. Пешими.

Сотник подпрыгнул и дикими скачками помчался выполнять отданное распоряжение. Грон проводил его взглядом. Пожалуй, следует ужесточить критерии отбора новобранцев. Если такой тупица каким-то образом пролез в офицеры…

Как Грон и предполагал, виновником переполоха оказался сам капитан. Когда караван отъехал от фабрики, он на первом же привале, несмотря на возражения командира второй сотни, сломал печати и, вытащив тяжелый контейнер, открыл крышку и принялся разглядывать непонятное содержимое. Потом грязно выругался и, наорав на ротного сержанта, приказал сделать все как было. Сержант растопил свинец и сварил половинки печати, искусно пробороздив рисунок печати острием кинжала, так что на первый взгляд ничего нельзя было заметить. Капитан два дня после этого ходил раздраженный. Его сотня прибыла из Восточного бастиона специально для сопровождения особого груза. Видимо, он ожидал, что под такой охраной будет перевозиться что-то вроде золота или драгоценных камней. Но вскоре повеселел и похвастался командиру второй сотни, что сам вызвался в эту поездку и теперь, по прибытии обратно в Восточный, его сотня не будет отправлена на летнее патрулирование. Грон молча выслушал все, что ему рассказали, и повернулся к капитану, ронявшему со лба крупные капли пота.

— Проходили ли вы инструктаж у уважаемого Сайторна? Капитан не мог говорить и только кивнул с придушенным всхрипом.

— Говорилось ли на этом инструктаже, что вам вменяется в обязанность не только доставить груз по назначению, но и сделать это, не допустив повреждения ни одной печати?

На этот раз капитан не смог даже кивнуть. Грон несколько мгновений смотрел на него, потом бросил сквозь зубы:

— Прикончить.

Капитан заорал и бросился на колени, но Грон отвернулся и пошел прочь. Вопли капитана резко прервались, после чего послышалось, как на землю упало тяжелое тело.

Целую луну шел монтаж камер, устанавливались бронзовые паропроводы, перепускные клапаны и воздуховоды, тщательно изолировались камеры. Люди работали как проклятые. Грон похудел, почернел и осунулся. Он спал по два-три часа в сутки и не меньше остальных успевал поработать кайлом или молотком, изготовленным из мягкой бронзы, плюща податливые свинцовые листы. А кроме того, он лично проверял каждую камеру, таская за собой десяток отобранных ребят, которые должны были стать контролерами. Он чувствовал, что явно не успевает полностью запустить свое детище до отъезда. Но надо было попытаться запустить хотя бы первый блок камер. Наконец, к началу второй луны, они начали загрузку рабочего материала. Люди работали День и ночь, и к полулунью все было закончено.

Камеры запустили ранним утром. Когда полоска воды в маленькой трубочке, игравшей роль температурного датчика, поползла вверх, Грон облегченно вздохнул и сделал знак дюжему рабу, стоящему у двух огромных воротов. Раб шагнул вперед и занял место Грона. Рабу было обещано, что если он останется в живых, то через два года получит свободу. А его жизнь зависела от поведения полоски воды в трубочке — она не должна была ни подниматься выше определенного уровня, отмеченного полоской кожи, ни опускаться ниже другого. И даже если все то о чем предупреждал Грон — мол, если это произойдет, духи вырвутся наружу и пожрут все вокруг, — окажется неправдой раб прекрасно знал, кто такой Грон и чем может закончиться его неповиновение или невнимательность. А потому предпочитал лучше не рисковать.

К исходу луны, когда прибыл второй караван с обогатительной фабрики, у которого на этот раз все печати оказались целы, Грон покинул Урочище бродячих духов.

В крепости Горных Барсов он задержался всего на один день, устроив небольшое совещание со случайно оказавшимися там Дорном, Сиборном и Ливани. Дорн сказал, что пол-луны назад у него был Яг. И, хохотнув, добавил, что тот совсем помешался на поиске врагов Корпуса.

— Ты представляешь, он пришел ко мне вечером и заявил, что я должен схватить одного из командиров полков. Он-де плохо говорил о Корпусе.

Грон задумчиво кивнул. С Ягом надо было что-то решать, но он, как обычно, пребывал в жутком цейтноте.

До Герлена он доскакал всего за два дня. На закате второго он выскочил из-за выступа скалы и, ни на мгновение не задержавшись, как он обычно делал раньше, на повороте тропы, резвой рысью поскакал вниз. До Герлена осталось не больше часа.

Яг выехал из-за выступа скалы и придержал коня. Перед ним лежал Герлен. Он вздохнул и тронул коня. В общем, эта поездка оказалась не бесполезной. Грон был прав. Он узнал массу нового, и это заставило его изменить точку зрения на очень многое из того, что делал Грон последнее время. А все вместе это называлось очень коротко: Грон предал Корпус. Яг стиснул зубы и дал коню шенкеля. Корпус был шедевром, вершиной всего, что создал Грон, но сейчас у него завелись новые игрушки. И он стал последовательно разваливать, уничтожать Корпус. Делать из величайшего войска Ооконы нечто странное, какой-то воспитательный дом для разных недоумков. Ну зачем ему надо было ограничивать срок службы в Корпусе всего пятью годами? Если бы не это, то к настоящему моменту они имели бы великолепную армию в сто пятьдесят тысяч человек. А если приплюсовать к этому отряды, которые он мог бы нанять за деньги, истраченные на всякую ерунду вроде гелиографа или водяных мукомольных мельниц, то они вполне могли бы перепрыгнуть и цифру двести тысяч. Кто в этом мире смог бы устоять против такой силы? Яг хмуро обернулся и глянул на одного из своих спутников, наиболее неуклюже держащегося в седле. Потом снова уставился на Герлен. Хотя, надо признать, некоторые из идей Грона весьма полезны. Вот, в частности, та, которая позволила так быстро изготавливать полный доспех. Но и тут он успел все испортить. Зачем понадобилось приглашать в кузнечные цеха свободных людей? Свободный, он что ветер в поле: сегодня здесь, а завтра на том берегу, кладет в карман горгосские денежки. Ну что за глупость?! Да еще этот Университет. Яг поджал губы. Конечно, там люди с головой. Одни зажигающие снаряды для корабельных катапульт чего стоят, но… опять же все свободные. К тому же студенты. Завтра покинут Университет, и ищи ветра в поле. А кто должен заботиться о том, чтобы секреты Корпуса врагам не достались? То-то. Дорога пошла более полого. Яг чуть натянул поводья, дожидаясь, пока нагонят остальные, потом снова прибавил ходу. Нет. Несмотря на то что Грон был великим человеком — его время ушло. И теперь Яг отчетливо осознавал это. Кроме того, Ягу удалось найти среди офицеров Корпуса людей, недовольных тем, что вместо походов, славы и денег они зимой прозябают в нищих гарнизонах, а летом жарятся на степном солнце, охраняя никому не подчиняющихся и платящих нищенскую дань вольных бондов. А еще он узнал, что очень многие из князей Атлантора не столь беззаветно преданы своему Старейшему, как могло показаться. Едва до их тупых мозгов доходило, что собеседник, которым, естественно, не был сам Яг, не очень доволен Гроном, грязные ругательства начинали литься рекой. А кое-кто выражался не столь цветисто, но более прямо, заявляя, что княжья кровь должна еще отлиться Грону сторицей. Ибо испокон веков проклятие князя, брошенное на смертном одре, по бытовавшим в Атланторе поверьям, обладало немалой силой, а уж сколько их обрушилось на голову Грона…

Степные ворота Герлена были распахнуты, и в воротах стоял всего один боец. Яг нахмурился. Что-то Грон стал слишком беспечен. Но вдруг его губы расплылись в улыбке. Что ж, и это можно было обратить в свою пользу. Он опять покосился на своего спутника и прибавил ходу.

Они въехали в ворота, и к нему подбежал коновод. Яг слез с коня и спросил его:

— Грон у себя?

Тот весело сверкнул глазами:

— Командора нет в крепости.

Яг покачал головой, очередной раз покосился на одного из своих спутников и посчитал это за доброе знамение.

Когда к нему в кабинет прибыл Слуй, Яг под слегка удивленным взглядом лейтенанта запер дверь и, кивком указав на кресло перед собой, тщательно закрыл окно. Потом сел за свой стол и посмотрел на Слуя долгим, испытующим взглядом.

— Мы с тобой вместе уже давно, Слуй, и я хочу тебя спросить, верен ли ты Корпусу?

Слуй прекрасно понял, что этот на первый взгляд риторический вопрос имеет серьезный скрытый смысл, а потому, прежде чем ответить, на мгновение задумался:

— Да.

— А мне? — Да.

— Веришь ли ты, что то, что я делаю, каким бы невероятным это ни показалось на первый взгляд, направлено во благо Корпуса?

Слуй снова на мгновение задумался, но потом твердо ответил:

— Да.

Яг улыбнулся:

— Я рад, мой мальчик. Я верю в тебя.

Он подошел к небольшой нише, где обычно стоял громоздкий шкаф. На этот раз она почему-то была завешена материей. Яг остановился перед нишей и посмотрел на Слуя:

— Я должен познакомить тебя кое с кем. — С этими словами он резким движением откинул занавеску. — Это Игеон, он посвященный. — Яг сделал паузу, давая Слую время осознать то, что символизировало тайное присутствие посвященного в кабинете Яга, расположенном в самом сердце Герлена, и закончил: — Он поможет нам спасти Корпус.

Слуй пару секунд смотрел на сидящего в нише, так что тот съежился и втянул голову в плечи, потом разлепил губы и спросил:

— Где ты его нашел? Яг усмехнулся:

— Это он меня нашел. Он — Посланец.

Слуй оглядел сухой, бритый череп, обтянутый желтоватой кожей, худую шею, заглянул в горячечные глаза и спросил Яга:

— Мне надо будет его любить? Яг расхохотался:

— Ну, этого даже я не могу от тебя требовать.

Слуй понимающе кивнул и криво усмехнулся, когда увидел, как в глазах посвященного появился страх.

На следующий день Слуй рано утром поднял Посланца пинком в бок и швырнул ему ком одежды, состоящий из форменной туники, берета и калиг. Тот сначала замер, сжавшись от довольно чувствительного удара, но, поняв, что продолжения не последует, протянул руку и осторожно развернул ком:

— Что это?

Слуй презрительно скривил губы:

— Каждый, кто поступает в Корпус, проходит «давильный чан». Сегодня начинается твой.

Посланец высокомерно вскинул голову:

— Но…

Слуй наклонился к нему и произнес свистящим шепотом, слегка расширив глаза:

— А если ты откроешь свой поганый рот, я с большим удовольствием покажу, как в Корпусе поступают с теми, кто спорит с командиром.

Посвященный счел за лучшее заткнуться. Завтрак был предварен «легкой» пробежкой, после которой Посланец минут десять валялся на полу своей комнаты, приходя в себя. Затем Слуй повел его на стрельбище. Отойдя в самый дальний конец, он дал посвященному арбалет и указал на мишень:

— Начинай. Яг сказал, что ты должен хорошо овладеть этой штукой.

Посвященный молча смерил взглядом расстояние, неуклюже поднял арбалет и спустил тетиву. Послышался резкий хлопок. Узкий приклад короткого флотского арбалета заехал стрелку по подбородку, а стрела воткнулась в землю шагах в двадцати от стрелявшего. Слуй брезгливо скривил губы и пнул Посланца:

— Дуй за стрелой, недоумок. Тот яростно вскинул голову:

— Я — Посланец Ордена. Твой господин… — и рухнул на землю от хлопка широкой, как лопата, ладони.

— Заткни пасть. — Слуй едва сдержался, чтобы не пнуть его по мерзкой роже. — Во-первых, не господин, а командир, а во-вторых, мне было сказано, чтобы я научил тебя стрелять, и только. А ты вполне сможешь это сделать без языка и ушей Понял?

Посвященный нервно кивнул и, вскочив на ноги, потрусил за стрелой. Когда он вернулся, Слуй взял арбалет и показал правильную стойку, а потом заставил новобранца принять похожую позу. Ученик изобразил нечто непотребное.

— Вот дерьмо, — выругался Слуй, — где локоть? А запястье почему расслаблено? Хочешь опять получить прикладом по челюсти? Да чтоб тебя, запястье закрепи, говорю!

Занятие продолжалось до самого обеда, который, впрочем, успешно миновал рот посвященного, — поскольку Слуй заявил, что тот проявил недостаточно рвения, — и затем продолжилось до самого вечера. Это ли принесло плоды либо что-то другое, но через два дня посвященный сумел первый раз задеть мишень с пятидесяти шагов.

Дни шли своим чередом. Слуй по указанию Яга круглые сутки возился со своим подопечным. Но то, что творилось вокруг Яга, ему очень не нравилось. Его начальник развил бурную деятельность. На этот раз она не касалась гарнизона Герлена, и многие его обитатели только облегченно вздохнули, решив не обращать внимания на странную активность Яга. На протяжении следующих полутора лун в крепость прибывали странные посланцы. Это были купцы, младшие сыновья князей, какие-то офицеры Корпуса с маслеными глазенками и многие другие типы, один вид которых вызывал у Слуя омерзение. Но когда он попробовал поговорить об этом с Ягом, тот со странной усмешкой сказал ему:

— Твое дело — натаскать посвященного в стрельбе, все остальное — моя забота. — И, мечтательно смежив веки, добавил: — Когда-нибудь я спрыгну с коня и умою лицо водой Мирового океана, омывающего Оокону со всех сторон.

Грон появился к началу осени. К тому моменту посвященный уже попадал в неподвижную мишень тремя стрелами из четырех со ста шагов. Когда Грон въехал в ворота и посвященный уставился на него блестящими от возбуждения глазами, Слуй понял, для какой цели готовится стрелок. Вечером он постучался в дверь кабинета Яга. Тот сидел за столом и читал какой-то пергамент, видимо принесенный одним из княжеских гонцов. Увидев Слуя, он отложил пергамент в сторону и встревоженно спросил:

— Что случилось?

Слуй несколько мгновений смотрел на своего командира, а потом прямо спросил:

— Он должен будет убить Грона?

Глаза Яга дрогнули, но он тут же смерил Слуя яростным взглядом:

— Разве ты не видишь, что творится? Корпус, лучшее войско мира, киснет в этих горах, в то время как наши враги набирают силу. Грон тронулся умом. Он занят в степи поисками какого-то эликсира молодости. Даже сейчас, когда ситаккцы нанесли нам позорное поражение, он толчется там с одним из отщепенцев из числа посвященных и не желает замечать, что творится вокруг. Горгос строит новый флот. Ситаккцы вступают в союз с Орденом. Венеты до сих пор сохранили свою армию, а Грон увольняет ветеранов! Тысячи воинов, способных пройти мир из конца в конец, склоняя головы властителей, превращаются в ремесленников, бондов, мелких торговцев и… — тут он скривился, будто это слово вызывало горечь во рту, — писцов, — взвизгнул он, — которых мы должны будем защищать, когда вся эта армада обрушится на нас, вместо того чтобы упредить их и разбить поодиночке. Огромные деньги тратятся на нужды элитийских купцов и никчемных школ для бедных. Еще несколько лет, и Корпус умрет!

Слуй заглянул в сиявшие праведным гневом глаза Яга и понял, что тот абсолютно уверен в правильности того, что делает. Отдав честь, он вышел из кабинета.

В Герлене между тем вовсю шла подготовка к походу против ситаккцев. Пять отрядов унирем, на протяжении всего лета рыскавшие вокруг Ситакки, уменьшили число ситаккских «акул» почти на полторы сотни единиц. И, похоже, ситаккцы только недавно начали догадываться, чьих рук это дело. Однако вряд ли можно было ожидать каких-то ответных мер до будущей весны. Ситаккцы были слишком непривычны к дальним походам в составе эскадр, чтобы успеть раскачаться до зимних штормов. Но Грон все равно приказал увеличить число патрулей, а две Пятерки даже отправил вдоль побережья на север. Он сутками пропадал на верфях, стараясь успеть к началу похода ввести в строй как можно больше кораблей. Сразу после прибытия он отдал распоряжение сформировать на двадцати униремах двойные экипажи. В то время как одна отдыхала на берегу, вторая болталась в море на патрулировании, обучая новичков и формируя из сотен разных людских характеров единый боевой организм. Так что с командами для новых судов проблем не было А за это время подопечный Слуя, чувствуя, что цель находится совсем близко, удвоил рвение и начал вполне прилично попадать в неподвижную цель с двухсот шагов, а в качающуюся — со ста двадцати. Наконец флот был готов. Поздним вечером, перед отплытием, Слуй проходил мимо кабинета Яга. Сказать по правде, он сделал это не случайно. Последнее время он частенько ловил себя на том, что мысленно яростно спорил со своим командиром, не решаясь, однако, предложить свои аргументы Ягу. Он чувствовал, что тот совершает страшную ошибку, ввязавшись в какую-то хитрую интригу, затеянную Орденом. Но, вспоминая его убежденность при их последней встрече, понимал, что все, что он скажет, приведет только к одному результату: он сам познакомится с инструментами пыточной камеры. И все же предать Яга он не мог. В этот вечер он, сумрачно насупясь и продолжая свой яростный, но незримый спор с Ягом, шел по коридору, как вдруг из-за приоткрытой двери услышал голоса. Он замер, затем встал у косяка, прислушиваясь к визгливому голосу посвященного.

— Вы дали клятву оказывать мне помощь в скорейшем выполнении моей миссии, и только при этом условии Хранители выполнят свое обещание — отдать вам Горгос, — слышался пронзительный голос Посланца.

Яг отвечал менее звонко, но непреклонно:

— Это произойдет, когда Я буду к этому готов. Да и вы, кстати, тоже. Вчера я был свидетелем ваших успехов. С угловой башни очень хорошо виден ваш сектор стрельбища. Неужели вы считаете, что при таком умении у вас есть шанс поразить Грона?

Голос посвященного даже задрожал от обиды:

— Я укладываю две из трех стрел в неподвижную мишень с двухсот шагов.

Яг громко фыркнул:

— Поймите же, тупица, у вас будет возможность сделать только ОДИН выстрел. Потому что не успеет еще стрела вонзиться в Грона, как вы будете истыканы арбалетными болтами, как ежик иголками. А вы вполне еще можете запороть этот выстрел. — Яг смачно сплюнул. — Если бы не обещание ваших хозяев… Короче. Запомните. Это произойдет, только когда я буду готов взять власть в Корпусе в свои руки, и ни минутой раньше.

Ясно?

Посвященный что-то прошипел и выскочил из кабинета со злобным лицом. Пылая гневом, он помчался к лестнице, не заметив Слуя. А тот проводил ученика взглядом и задумался. Через некоторое время на пороге появился Яг. Увидев Слуя, он, мотнув головой вслед исчезнувшему Посланцу, произнес:

— Посмотри за ним.

За час до рассвета дверь комнаты Посланца тихо отворилась, и он возник на пороге со взведенным арбалетом. И замер, оторопело таращась на выросшего перед ним Слуя. Тот мгновение смотрел ему в глаза, потом протянул руку, выхватил арбалет и засветил по темечку, буркнув:

— Тебя предупреждали.

Посланец, хекнув, рухнул обратно в комнату. Слуй вошел следом, посмотрел, нет ли где еще какого оружия. Пнул безответное тело и вышел, укрепив дверь колом, чтобы ученик не выбрался раньше времени. На церемонии ухода он привычно стоял за левым плечом Яга и смотрел на удалявшиеся корабли.

Сразу как ушел флот, Яг засобирался в дорогу. Перед отъездом он вызвал Слуя.

— Вот что, лейтенант. Пока я буду в отъезде, свои занятия прекратите. — Он бросил на Слуя оценивающий взгляд и пояснил: — Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из тех, кто посвящен в сокровенные тайны Грона, заподозрил меня в пособничестве его гибели. Любому дураку ясно, что Корпусом не сможет командовать человек, замешанный в гибели Грона, а меня, я надеюсь, ты не считаешь дураком? — Он попытался хохотнуть, но его смех прозвучал несколько неестественно, потому он прервал его и продолжил серьезным тоном: — После того как парень выполнит свое дело, тебе надлежит его убрать. И по возможности так, чтобы опознание трупа стало невозможным. Скажем, сбросить с площадки сторожевой или маяковой башни. А потом я раскрою солидный заговор, который имел своей целью убийство Грона, — что врагам удалось, — и захват власти, и роспуск Корпуса, — что мы удачно предотвратим.

Слуй несколько озадаченно смотрел на полковника:

— Это правда?

— Конечно, — серьезно подтвердил Яг, — ведь об этом говорим мы. А кому в Корпусе можно верить, если не нам с тобой?

Вечером того же дня Яг уехал из Герлена. Слуй загнал посвященного в комнату и запретил выходить до особого на то его позволения, а сам бродил по опустевшему плацу, казармам стрельбищу, мучимый ощущением, что что-то делает не так, и страдая от собственного бессилия что-то изменить. И когда наконец появился Яг, он облегченно вздохнул, думая, что теперь время сомнений кончилось и пришла пора действовать. Но Яг прибыл крайне озабоченный.

— Вот что, парень, я хочу послать тебя с поручением. — Яг со значением посмотрел на Слуя. — Кто-то из армейских стражей закона начал копать под меня. Вернее, скорее всего, он не знает, что копает именно под меня, но за несколькими князьями из числа тех, с кем я вошел в контакт, установлено тайное наблюдение. — Он фыркнул. — Эти олухи даже не знали об этом. И если бы я этого не заметил, то точно бы вляпались. Мне нужно обрубить руки этим ребятам, чтобы никто не успел поднять бучу. Понятно?

Слуй несколько мгновений в упор смотрел на Яга. Все, что тот делал, лейтенант оправдывал тем, что это шло на пользу Корпуса. Но то, что Яг приказывал сделать сейчас… И все-таки Слуй не мог предать своего командира, потому он медленно кивнул, ощутив, как под сердцем возникла страшная пустота.

— Вот и хорошо, — расплылся в улыбке Яг, — а твой подопечный продолжит занятия самостоятельно.

На следующее утро Слуй выехал за ворота Герлена. Конь нес на восток всадника, не подозревая, что душа его разрывается на части. Да и кто мог бы подумать, что этого рослого, дюжего бойца со стальными мышцами, слывущего ближайшим подручным страшного Яга, могут терзать душевные муки. Но то ли еще бывает на этом свете.

Флот шел ордером «Сеть». Три десятка дирем резали волну тяжелыми таранами в середине, сохраняя тесный строй. Униремы же шли широким, развернутым строем, раскинув щупальца своих пятерок далеко в стороны. Грон стоял на палубе «Росомахи» и напряженно всматривался в горизонт. Впервые с момента весеннего налета на Герлен флот открыто вышел в море. У Грона под началом находилось почти семь десятков унирем и тридцать дирем. Практически все наличные силы. Грон увел из Герлена все готовые корабли, приказав до возвращения флота прекратить все работы на верфи и перевести из Западного бастиона в гарнизон Герлена полную дивизию «длинных пик». Он решил идти ва-банк. У него не было времени ждать, пока численность флота дойдет до того уровня, когда удачное окончание похода не вызывало бы сомнений и пока окончатся осенние и еще более свирепые зимние штормы. Он шел на риск, что флот попадет в страшную бурю и его постигнет участь испанской Великой армады в его старом мире. Слишком уж тревожные сведения приходили от агентов. Горгос быстро восстанавливал подорванную мощь. Венеты, все лето не рисковавшие показываться у берегов Элитии, к началу осени демонстративно появились вблизи восточных элитийских портов. А главное, он устал ждать. Кроме того, будущей весной, когда его проект перешел бы на завершающий этап, он собирался двинуть Корпус на Горгос. И к этому времени у него должны были быть полностью развязаны руки.

Когда флот миновал траверз Фероса, в море стали попадаться осмелевшие за лето одинокие горгосские купцы. Но флот, в отличие от прошлого лета, не обращал на них внимания, хотя на борту у них вполне могли находиться соглядатаи Ордена. Грон был уверен, что, пока информация успеет дойти даже до среднего звена иерархов Ордена, они уже будут на Ситакке. Однако полтора десятка горгосских триер, неосторожно вышедших в море, были молниеносно взяты на абордаж и на них высажены призовые команды с унирем, на которых шли увеличенные экипажи — за счет моряков, оставшихся без кораблей. Наконец флот обогнул мыс Семейрос, являвшийся самой западной точкой Элитии, и повернул в сторону горгосских берегов. Грон решил зайти на Ситакку со стороны горгосского пролива. Там, где воды были сильнее всего расчищены от ситаккских «акул».

Через три дня после того, как они обогнули мыс Семейрос, на море разбушевался сильный шторм. Униремы завалили мачты, затянули палубу кожаными навесами на всю длину и вполовину уменьшили количество работающих весел. Диремы полностью закрыли нижний ряд весельных портов и тоже натянули кожаные навесы. Флот остановился посреди моря, прыгая на огромных штормовых волнах. Это было первое испытание подобного рода. До сих пор при приближении бури корабли укрывались в гавани Герлена, а в это время года вообще почти не выходили в плавание. Буря бушевала пять дней, да и ту погоду, которая установилась, когда море немного утихло, никак нельзя было назвать спокойной. Однако при этом волнении все же можно было двигаться Дальше. Грон передал на корабли приказ восстановить связь и доложить о повреждениях и спустя двое суток подвел итог. Где-то потерялось двенадцать унирем. На шести диерах было сломано по мачте. Пятнадцать кораблей дали течь. И каждый потерял по десятку-другому весел. В общем, терпимо. Учитывая что для подавляющего большинства кораблей это был первый шторм, все могло обернуться гораздо хуже. За следующие трое суток они наткнулись на два десятка горгосских торговцев, восемь из которых перевозили рабов, пять горгосских триер и четыре пары ситаккских галер. Все были быстро отправлены на дно, уравняв в смерти и купцов, и капитанов, и рабов. Флот уже не имел возможности обременять себя пленными. На счету был не только каждый корабль, но и каждый боец. Наконец на закате с передовых пятерок пришло сообщение, что на горизонте показалась Ситакка. Грон дал команду передовым пятеркам барражировать на дистанции, исключающей обнаружение с берега, флоту, который утром был стянут в более плотное построение, лечь в дрейф и вызвал на «Росомаху» командиров пятерок и капитанов дирем. Когда капитаны расселись на палубе под плотными кожаными навесами вокруг большой, нарисованной на коже и освещаемой десятком новых керосиновых ламп карты острова, Грон взял длинную указку и подвинулся поближе, не вставая в полный рост, чтобы не загораживать карту.

— Итак, капитаны, завтра на рассвете мы атакуем Ситакку. Лица присутствующих были суровы, но невозмутимы. План атаки был разработан и обсужден уже не раз еще в Герлене и еще там очень многим казался достаточно безумным, чтобы удаться. Грону верили. А он тем временем продолжал:

— Основными объектами атаки являются три города. План операции отработан, но в связи с тем, что некоторые группы во время шторма понесли потери, слушайте изменения в отрядах. Первый, в двух пятерках не хватает по три униремы. Дополнения не будет, обойдемся наличными силами. Охрана кораблей после высадки десантных групп будет усилена до расчетного количества воинов. За счет того, что десантные группы будут сокращены на двадцать бойцов с каждого корабля. Теперь второй отряд. — Он ткнул указкой в точку на карте, обозначавшую город. — Гамгор, ты, как и намечалось, поведешь отряд вдоль западного побережья до Сукатты. Твой отряд сокращаю на восемь унирем, то есть на две неполные пятерки. Там, по моим сведениям, должно быть не более сорока пяти галер, остальные в это лето отправились гнить на дно. План атаки изменяю. При подходе сразу откроете стрельбу по корабельным сараям зажигательными снарядами из катапульт. На берег не высаживаетесь. Если сумеете подойти достаточно близко, подпалите крайние дома и, если позволит расстояние, дарохранительницу. Но если сукаттцы попытаются достать вас на лодках — не рискуйте и сразу уходите. Вопросы?

Гамгор задумчиво смотрел на карту:

— А может, стоит тихонько высадить десант сотни в три воинов и все-таки попытаться захватить дарохранительницу?

— Нет, — твердо сказал Грон. — Вполне вероятно, они уже отправили зимние дары в Ситакку, а того, что составляет обычное содержимое дарохранительницы, не хватит, даже чтобы заплатить самой последней портовой шлюхе. Если же я ошибаюсь… — Грон пожал плечами, — значит, в этот раз им выпадут удачные кости.

Грон обратился к Икамору:

— У тебя задача посложнее, капитан. — Он повел указкой вдоль береговой линии и остановил у еще одной точки, обозначавшей второе по известности и численности жителей поселение на Ситакке. — Нуммор — единственный нормальный порт на этом пиратском острове, и его придется захватывать. Торговая казна Нуммора содержит не меньше золота, чем дарохранительница храма Отца ветров, а в находящихся там сундуках нумморских купцов хранятся доверенности стоимостью десятки тысяч, а возможно, и сотни тысяч стоунов золота. Но деньги здесь не главное. — Грон заговорил веско и убежденно. — Именно нумморские купцы выкормили ситаккских пиратов. На протяжении шести веков ни один враг не ступал по вымощенным камнем площадям и мостовым Нуммора. И они уже не верят, что это может произойти. Мы должны убедить их, что невозможное случилось. Если мы ограничимся только знаменитыми пиратскими гнездами — Ситаккой и Сукаттой и даже сожжем их корабли, следующей весной нумморцы дадут им деньги для покупки новых, и все вернется на круги своя. — Грон обвел взглядом посуровевшие лица. — Нуммор должен быть полностью уничтожен. До основания, до последнего камня. — Он повернулся к Икамору — Твой отряд дополнят восемь унирем из отряда Гамгора, а я, после того как закончу здесь, подойду к серповидному мысу, — он указал на карте, — и высажу тебе в помощь десант. Перекроем дорогу из Нуммора в глубь острова. — И сурово закончил: — Все, чего мы не возьмем, должно сгореть, все, что не сгорит должно быть разрушено.

Икамор молча поднялся и отдал честь. Грон кивнул. Потом повернулся и сделал знак Тамору. Тот наклонился, открыл вместительный ларец и достал три пухлых запечатанных пакета.

— Это планы городов. В каждом пакете по десять штук. На каждом обозначены храмы, дома и поместья, которые необходимо захватить, и дан перечень того, что стоит брать. Кроме того, в Ситакке мы еще пошерстим рабские бараки. Стоит поискать там наших корабельных мастеров. Я не думаю, что они уже продали их на аккумском рынке.

Капитаны удивленно смотрели на Грона. Чтобы добыть такие сведения, требовалось немало времени. Неужели командор уже давно готовился к рейду на Ситакку? Грон усмехнулся:

— Я даю час на то, чтобы все могли ознакомиться, потом отвечу на вопросы. И сразу, как прибудете на свои корабли, отрядам, атакующим Нуммор и Сукатту, начать выдвижение.

Вокруг Грона и командиров отрядов тут же образовались тесные кружки. Наконец Грон еще раз уточнил покорабельный состав отрядов, ответил на вопросы и отпустил капитанов.

А сам поднялся на рулевую площадку, кивнул Тамору, который теперь командовал «Росомахой», и несколько минут стоял, вглядываясь в сторону невидимого в ночной темноте берега Ситакки. Потом вздохнул и, спустившись в каюту, завалился в гамак и попытался задремать. Все было готово. Оставалось только ждать.

Корабли вынырнули из мелкой пелены дождя за три часа до рассвета. Узкие, хищные корпуса унирем, слегка заскрипев, въехали на песок, и с высоко задранных носов горохом посыпались бойцы, приглушенно звеня оружием и доспехами. Молча сбившись в плотную колонну, бойцы двинулись мимо корабельных сараев, беззвучно прирезав сторожей, большинство из которых беззастенчиво дрыхло, и быстро расстреляв из арбалетов поднявших было крик. Бегом преодолев крутой подъем, отряды рассыпались по городу. Самый многочисленный взобрался на холм, к храму Отца ветров. Достигнув ограды, часть бойцов рассыпалась в цепь, перекрыв подходы к храму и дарохранительнице, а остальные ринулись к дверям. Топоры с булатными лезвиями быстро расправились с высокими дверьми, и, зарубив на ходу пару проснувшихся прислужников, бойцы хлынули внутрь. Первосвященник был застигнут в постели, где коротал ночь с молодой вдовой одного из капитанов, которому в это лето не посчастливилось — его корабль столкнулся с одной из унирем. Услышав шум, первосвященник ошалело вскочил, а когда дверь его спальни пинком распахнулась и на пороге появился воин в шлеме с изображением горного барса, побледнел и сдавленно пробормотал: — Измененный…

Спустя миг он уже валялся на полу, оглушенный ударом рукояти меча в висок, а голая вдовушка, отчаянно визжа, натягивала на свое молодое, но уже дебелое тело шерстяное одеяло. Боец умело скрутил первосвященника, связал полосой ткани, оторванной от одеяла, защищавшего вопившую вдовушку, потом взвалил обмякшее тело на крепкое плечо, сделал знак напарнику и исчез за пологом, закрывавшим дверной проем. Напарник ухмыльнулся, глядя на шевелящееся одеяло, которым перепуганная вдова накрылась с головой, потом опрокинул на пол, покрытый роскошным венетским ковром, масляные светильники и, стянув со вдовушки одеяло, чтобы вовремя заметила огонь и успела удрать, чем вызвал новый приступ визга, выскочил из комнаты. Во дворе уже заканчивали выносить золото и драгоценную утварь из дарохранительницы. Несколько десятков перепуганных младших жрецов, прислужников, а также их обнаженных подружек (в это лето на Ситакке появилось слишком много молодых вдов), перепуганно поглядывая на бойцов, спешно увязывали все это добро в узлы. Пленники работали шустро, поскольку тела тех, кто не сразу проявил достаточно рвения, валялись рядом, служа хорошим стимулом. На окраинах Ситакки, там, где располагались самые обширные поместья, бывшие собственностью наиболее богатых владельцев кораблей, занимались зарева пожаров. На улицах разгорался бой. Со стороны моря слышались гулкие хлопки ремней катапульт. Большинство корабельных сараев уже вовсю пылало. Бойцы у храма торопливо подгоняли пленников. Наконец все было увязано, и пленники взвалили груз на спину. Отряд быстро сбил строй, так что пленники оказались в середине, и двинулся к морю. За невысоким холмом им открылась жаркая схватка. Ситаккцы, похватав оружие, первым делом бросились спасать свои корабли. А когда увидели, что те уже догорают, пришли в ярость и попытались добраться до кораблей нападавших. Первую линию ситаккцев почти полностью снес залп корабельных баллист. Вторую шеренгу опрокинул арбалетный залп. Остальные, однако, добрались до линии охранения. И сейчас бойцы под натиском осатанелых ситаккцев медленно отходили к кораблям, пока еще успешно сдерживая противника, к которому продолжали сбегаться все новые воины.

Командир остановил отряд в небольшом переулке, дожидаясь, когда подойдут отряды, атаковавшие дальние поместья. И вскоре подошло два, а следом и еще три отряда. В тылу яростно атакующих ситаккцев оказалось почти шесть сотен воинов. Две сотни развернулись в цепь, сдвоили ряды, первая линия опустилась на одно колено. Вторая изготовилась для стрельбы стоя. Звонко хлопнули тетивы арбалетов, затем еще, еще. Каждый стрелок имел по три арбалета — остальные бойцы передали им свои и сейчас, сбив плотный строй и изготовившись к атаке, ждали, пока стрелки разрядят все. И вот выпущена последняя стрела. Бойцы с ревом «Бар-р-р-а-а!» бросились вперед. Они врезались в тыл толпе ситаккцев, мгновенно развалив ее на две половины. В образовавшийся коридор быстро прогнали пленников и освобожденных из рабских бараков корабельных мастеров, которых действительно еще не успели продать. А последними проскочили стрелки, на ходу разряжая в упор снова взведенные арбалеты. Воспользовавшись тем, что ситаккцы были ошеломлены атакой с тыла, бойцы охранения короткой свирепой атакой отбросили их к откосу и быстро откатились к своим кораблям между несколькими пока не подожженными корабельными сараями, в которых не было кораблей. Когда ситаккцы опомнились и бросились вдогон, по ним опять дали залп из баллист. А сараи, заранее облитые земляным маслом, мгновенно вспыхнули ярким пламенем. Суматохи подбавил еще один залп огненными снарядами из катапульт дирем. Вскоре униремы под дружными ударами весел начали сползать с песчаного берега. А прорвавшихся сквозь стену огня ситаккских смельчаков успокаивали редкими, но прицельными выстрелами из арбалетов. Наконец униремы отошли от берега настолько, что добраться до них можно было только вплавь. Пленников, приволокших на своем горбу груз золота и драгоценной утвари из храма и поместий, вытолкали за борт, по пути немного потискав девок и угостив мужиков крепкими ударами на память. Вообще-то можно было их прикончить, но Грон решил оставить людей, которые, спасаясь от позора, будут описывать боевые качества бойцов Корпуса как нечто абсолютно сверхъестественное. Это вкупе со столь ошеломляющими результатами налета должно было навсегда отбить у ситаккцев охоту вставать на пути Корпуса. Униремы развернулись и резво двинулись в открытое море, напоследок несколькими выстрелами из баллист разнеся в щепки десяток лодок, на которых неугомонные ситаккцы пытались добраться до кораблей врага. Отойдя от берега, корабли развернулись и пошли в сторону Нуммора, провожаемые яростными взглядами ситаккцев. Но долго разглядывать корабли у них времени не было. Пока большинство мужчин сбегались к морю, горя желанием вступить в оказавшийся безнадежным бой, в городе разрастался пожар. Пять самых больших поместий и храм Отца ветров уже догорали. А вдоль центральных улиц, по которым проходили отряды бойцов, атаковавшие поместья и храм, разгорались дома, от души политые земляным маслом. Борьба с огнем была затруднена еще и тем, что ближайшие подходы к морю перекрывала стена огня от пылающих корабельных сараев, а таскать воду через оба мыса, прикрывающие бухту, было слишком далеко. Прежде чем посланные с ведрами успели вернуться, все загоревшиеся дома уже полыхали так, что потушить их можно было бы, только окунув в море по самую крышу. Однако еще можно было попытаться сберечь пока не занявшиеся. Люди выстроились в цепочку и начали передавать ведра и лить воду на стены уцелевших домов, чтобы не дать огню переброситься на них.

Огонь стих к полудню. Когда измученные и перемазанные в саже и пепле жители смогли осмотреться, то увидели, что от города осталось не больше трети. Все остальное пространство занимали черные пепелища. А на улицах валялись обгоревшие трупы заживо сгоревших людей, и было их лишь немногим меньше, чем зарубленных. Так Корпус пришел в Ситакку.

Гамгору повезло меньше. За полмили до Сукатты отряд наткнулся на пару галер, по ситаккскому обычаю пережидавших ночь, чтобы после рассвета войти в гавань. Вероятнее всего, те спросонья не сумели ни сосчитать число кораблей, ни понять, что это за корабли, но то, что это не ситаккцы, они все-таки разглядели. И свирепо бросились на абордаж. С ними расправились молниеносно, и все же в городе успели поднять тревогу. Когда отряд Гамгора подошел к гавани, на волнах уже качалось Десяток галер и еще пару дюжин волокли к воде. Все остальные Послушно отворяли ворота корабельных сараев. Кораблей здесь оказалось несколько больше, чем рассчитывал Грон. Гамгор бросил шесть своих дирем в таранную атаку, одновременно начав стрельбу из катапульт зажигательными снарядами. Спущенные галеры удалось потопить все и зажечь еще половину тех, что тащили к воде, и тех, что оставались в сараях. Но сукаттцы выпрыгивали с кораблей и вплавь, а также на лодках, на обломках весел, кусках обшивки бортов плыли к нападавшим кораблям. Гамгор старался не подпускать их арбалетными залпами, но сукаттцы лезли слишком густо, и вскоре на палубах кораблей начали завязываться ожесточенные схватки. Гамгор выпустил последние зажигательные снаряды и дал команду отходить. Они вышли из гавани, но на пяти последних униремах шла сильная рубка, а вдогонку за отрядом устремились почти три десятка галер. Гамгор развернул диремы и атаковал преследовавшие их корабли, потопив самые нахальные. Однако сукаттцы, не обремененные тяжелыми доспехами, как и в гавани, прыгали с разбитых кораблей в воду и, держа в зубах мечи и кинжалы, вплавь добирались до отставших унирем. Когда на судах осталось по горстке бойцов, Гамгор приказал диремам подойти ближе и выставить весла, отсекая наскакивающих сукаттцев частой стрельбой из арбалетов. Оставшиеся в живых бойцы по веслам перебрались на диремы, откуда забросали захваченные униремы горшками с земляным маслом и подожгли их горящими стрелами. После этого отряд прибавил ход и двинулся вдоль побережья в сторону места сбора. Гамгор дважды разворачивал диремы, таранными ударами отправляя на дно наиболее настырных преследователей, и к вечеру сукаттцы, у которых осталось всего пять кораблей, развернулись и ушли в сторону Ситакки. Гамгор не стал их преследовать, решив, что сейчас важнее сохранить корабли. И, чуть уменьшив ход и поставив паруса, чтобы дать отдохнуть измученным людям, продолжил движение к месту сбора.

Наконец на фоне заката по правому борту выросли из воды скалы Акульего Зуба. Гамгор лег в дрейф и подсчитал потери. Отряд лишился семи унирем и около тысячи бойцов. Две диремы имели повреждения, а запасы снарядов для катапульт и баллист были почти исчерпаны. Он припомнил прошлогоднее сражение с горгосцами и поморщился. Ситаккцы обошлись им гораздо дороже. Но и они впервые за много сотен лет почувствовали, что такое вражеский набег. Гамгор зажег сигнальные огни и дал на корабли отряда команду начать приборку. Акулий Зуб лежал как раз на полпути между Ситаккой и Аккумом, и по плану Грона после налета на Нуммор оставшиеся корабли флота должны были встретиться именно здесь. Правда, после сегодняшнего дня Гамгор не был уверен, что останется так уж много кораблей. Но Грон придет. В этом он был уверен. Ибо иначе и быть не могло. Такой уж он, их командор.

Больше всего Икуммут напоминал мелкого приказчика, из тех, что работали в его собственной лавке. Он был невысокий, толстенький, с роскошными брылями, которыми от века славились нумморские щеголи, сальными глазками и невероятным приказчичьим апломбом, написанным на лице.

Те, кто именовался нумморскими купцами, уже давно почти ничего не покупали и не продавали, за исключением мелкого товара в наследственных лавках, служивших скорее символом, визитной карточкой, чем источником основного дохода. Нумморские купцы занимались более важным товаром — деньгами. И Икуммут среди них считался первым пройдохой. Каковая характеристика в устах нумморского купца служила наивысшей оценкой. В этот вечер Икуммут задержался в конторе. В начале следующей четверти предстояла важная беседа с одним странным, но весьма щедрым клиентом, рискнувшим отправиться в морское путешествие в такое время. Правда, он имел возможность воспользоваться для своего путешествия горгосской боевой триерой, что тоже было немаловажным фактом, заставившим Икуммута столь серьезно отнестись к предстоящему делу. Клиент собирался занять под хороший процент почти две тысячи стоунов золота. Причем гарантами займа выступал сам горгосский император. Что служило скорее подтверждением статуса, поскольку император с его последними военными неудачами сам был уже изрядным должником. Правда, не Икуммуту. Тот всегда с предубеждением относился к финансированию больших войн. Расходы большие, а прибыли — мизер. Да и ту полководцы предпочитали раздавать войскам. Так что пока выцарапаешь свое, семь потов сойдет. А кому нужно такое беспокойство за свои же деньги? Но, кроме того, поручителем клиента выступил храм Магр, и это было уже достаточно серьезно. Ибо храм был первым в Горгосе собственником земельных угодий и, кстати, сам являлся одним из крупнейших ростовщиков. Однако не все было так гладко. Были в этой сделке детали, которые несколько смущали Икуммута. И именно их он и собирался обдумать в ночной тишине.

За окном было уже темно, но большая масляная лампа с пятью фитилями давала достаточно света. Икуммут бросил взгляд на дорогое серебряное зеркало, в котором, как обычно отражалась его туповысокомерная физиономия, и придвинул к себе лист дорогой хемтской тростниковой бумаги. Он привык размышляя над чем-то, все раскладывать по полочкам. Итак, что же ему стало известно. Во-первых, храм Магр за последние пару лет изрядно истощил свою казну. Причем это было вызвано тем, что его Верховный жрец, не иначе как тронувшись умом, принялся ссужать деньгами весьма поиздержавшегося императора. А горгосский венценосец не сумел распорядиться ими по-хозяйски и лишился почти всех сделанных инвестиций, существенная часть которых пошла на дно прошлой осенью неподалеку от элитийского порта Сомрой. Во-вторых, косвенными путями он узнал, что подобное поведение жреца было вызвано не безумием, а тем, что он выполнял волю людей, которых почитал имеющими право отдавать подобные распоряжения. Икуммут задумался. Среди нумморских купцов давно существовало убеждение, что где-то за окраиной Ооконы существует остров, на котором живут люди, выбранные богами себе в помощь. Эти люди приходят в Оокону узнавать тайны людей и судить их по их делам. Потому-то в Нумморе и не жаловали иностранцев. Когда две сотни лет назад вожди гильдии заподозрили, что один из прислужников храма Отца ветров в Нумморе является не совсем тем, за кого он себя выдает, то этот человек был мгновенно задушен. Но похороны ему устроили царские. Повергнув в немое изумление как своих соседей по острову, так и аккумцев, которые никак не могли понять, почему вечно прижимистые нумморцы с такой помпой хоронят какого-то мелкого служку, а в траурной процессии идут все старшины гильдии при полном параде. Но нумморцы знали, что делали. Боги могли и не обратить внимания на смерть одного из своих слуг, в конце концов, одним больше, одним меньше, но вот другие их слуги… А так нумморцы давали понять, что не потерпят у себя соглядатаев, но и не желают ссориться. Икуммут вздохнул. Судя по всему, этот его гость должен был быть из их числа. Он покачал головой и аккуратно записал свои выводы. Операция была из тех, что он ненавидел. Слишком рискованная. По всему выходило, что в лучшем случае останешься при своих. Но в этом деле было и другое. Икуммут вздрогнул. Эти люди, уж были они слугами богов или нет, имели невероятное могущество. Они могли бросать в бой огромные армии и даже двинуть на своих врагов целые племена и народы. Они одинаково повелевали императорами огромных и богатых империй и ханами нищих племен, едва насчитывающих сотню человек. Чем мог ему грозить отказ? Смертью, разорением, а может, ничем? Ну что для них какой-то купец? Даже если это нумморский купец и даже если он четырнадцатый в своем роду носит имя Икуммут. Так что надо было хорошенько все обдумать, прежде чем принять окончательное решение. К тому же кости путал еще один факт. По доходившим до купца косвенным сведениям сейчас вся эта мощь была направлена на одного человека, который взбаламутил постепенно превращавшуюся в обожравшегося кота растленную Элитию. И вот уже на протяжении нескольких лет он успешно отвечал ударом на удар и рушил все их самые тонкие и верные расчеты.

В дверь постучали. Икуммут поднял глаза и по привычке быстро перевернул листок бумаги чистой стороной вверх. Вошла Лиммата:

— Будете ли вы ужинать, отец?

Икуммут, скривившись, окинул ее взглядом. С таким телом и лицом скорее пристало служить танцовщицей в портовом баре, а не быть дочкой самого уважаемого купца Нуммора. Ну кто из уважаемых людей позволит ей переступить порог своего дома в качестве невестки? С такими-то телесами.

— Распорядись, пусть принесут сюда.

Лиммата, не поднимая глаз, присела и склонила голову, а потом бесшумно выскользнула за дверь. Икуммут проводил ее раздраженным взглядом. Хорошо еще боги одарили это тело неплохими мозгами. А то он пришел бы в полную уверенность, что его сухая, как вяленая рыбина, покойная Заддата все-таки соблазнила кого-то из редких заезжих гостей. Ибо случись это с кем-то из нумморцев, то рано или поздно выплыло бы наружу. Хотя, конечно, он бы предпочел, чтобы эти мозги достались сыну. Но Заддата не смогла оправиться даже после рождения первого ребенка. Так что приходилось довольствоваться тем, что имелось. Слава богу, что пока у дочки получалось неплохо. Дверь снова отворилась, и на пороге появился старый слуга. Икуммут специально не заводил молодых слуг. При такой-то Дочке, только вошедшей в самую пору… Этот горгосец с обрезанными ушами служил ему уже двадцать лет. Тому была особая причина… Слуга расставил горшочки и, открыв крышечки, нерешительно посмотрел на хозяина:

— Вина, господин?

— Нет. — Икуммут поджал губы и проворчал: — Зайдешь через час — Он любил насыщаться неторопливо, тщательно пережевывая пищу. Слуга неуклюже, бочком-бочком убрался за дверь Основной причиной того, что этот уродина задержался у него так надолго, было то, что он с первого до последнего дня испытывал в присутствии хозяина жуткий страх. Икуммуту нравилось, когда его боялись. Хотя он не часто мог позволить себе потешить самолюбие таким образом, ибо это плохо влияло на его доходы.

Когда слуга явился за посудой, Икуммут что-то усердно писал уже на втором листе бумаги. Слуга воровато пробрался к подносу, стараясь не звякнуть, собрал посуду и бочком двинулся к двери. И испуганно вздрогнул, когда из-за спины прозвучал гнусавый голос хозяина:

— Что делает Лиммата?

Слуга чуть не уронил поднос. С трудом справившись с охватившей его дрожью, он повернулся и срывающимся голосом произнес:

— Госпожа читает.

Икуммут кивнул и снова склонился над столом. Слуга перевел дух и торопливо исчез за дверью.

Икуммут наконец оторвался от исписанных листков и бросил взгляд на клепсидру — до рассвета оставался еще час. Он почувствовал, что устал и пришла пора прерваться. Голова стала тяжелой, и мысли немного путались. Ночь прошла довольно плодотворно, и он смог наконец оформить в стройные выводы многое из того, что мелькало в его голове отдельными кусками, однако… Икуммут нахмурился. Он так и не смог принять окончательного решения. За плотно задернутыми тяжелыми шторами послышался какой-то шум. Икуммут недовольно вздохнул, потом встал, потянулся и подошел к окну. Что-то происходило в порту. Дом Икуммута находился достаточно далеко от пристани, но ему показалось, что он слышит какие-то крики и звон металла. Купец помрачнел. Да, времена меняются, и не в лучшую сторону. Еще несколько лет назад никто и подумать не мог потревожить сон уважаемых граждан ночным шумом. Нуммор держал в ночной страже почти две сотни крепких наемников, и любой зарвавшийся гуляка мог быть скручен в мгновение ока, а теперь… Икуммут покачал головой и совсем уже было собрался задернуть шторы, как его внимание привлекли языки пламени, озарившие дальнюю окраину города. По всему выходило, что горело поместье уважаемого Каттара, нынешнего главы гильдии, сменившего Икуммута на-этом посту. Ибо по уставу гильдии ни один человек не мог занимать пост главы более двух сроков подряд. Пожар в его поместье выглядел большой неприятностью. Купец лицемерно вздохнул. Пожалуй, Каттару придется уйти с поста главы досрочно — столь серьезные убытки сильно пошатнут его влияние. Он перевел взгляд правее и оторопел. В двух кварталах от его дома поднимался ясно видимый в отсветах пламени столб дыма. Горел дом купца Саккала. Два пожара за одну ночь? Да еще в разных концах города?! Хотя почему два. Чуть дальше он разглядел новый разгорающийся пожар, потом еще. Купца прошиб пот. Он отпрыгнул от окна и лихорадочно огляделся. В городе явно что-то происходило. И это что-то ему очень не нравилось. Икуммут выскочил из кабинета и кинулся на женскую половину. Лиммата еще не легла. Возникнув перед изумленной дочерью с дикими глазами, он заорал:

— Одевайся, быстро! На город кто-то напал!

Лиммата несколько мгновений смотрела на место, где только что стоял отец, потом с бешено колотившимся сердцем бросилась к сундукам с одеждой. Пока будили слуг и запрягали коней в повозки, пожар охватил еще несколько домов, а на улицах уже вовсю шли ожесточенные рукопашные схватки. Ночная стража не смогла оказать серьезного сопротивления, но многие купцы имели своих вооруженных людей. И сейчас отчаянно пытались защитить свое имущество и свою жизнь. Икуммут всегда четко знал, что он может себе позволить, поэтому он погрузил на повозку два объемистых сундука с долговыми обязательствами на сумму почти в десять тысяч стоунов золотом, несколько ларцов с монетами, дочь и, оставив слуг спасать имущество и ценности еще на почти такую же сумму, велел вознице выезжать за ворота, предупредив напоследок управляющего, что будет ждать его на опушке кедровой рощи, у дороги, ведущей в сторону Сукатты. По этой дороге, милях в трех от города, недалеко от мыса Иккут, который, будто серп, вдавался в воды Нумморской бухты, у Нуммора был построен небольшой загородный дом. Когда они уже поднимались по извилистой дороге на холм, на вершине которого и была расположена эта роща, Икуммут понял, насколько ему повезло. С того момента, как он выехал за ворота своего дома, прошло не более получаса, а дом уже горел. На опушке купец приказал вознице остановиться. Рассвело. Нуммор пылал. Бой практически закончился. Кое-где по пока еще различимым улицам метались фигурки людей, пытавшихся вытащить из обреченных домов какое-то имущество, но их, оставшихся в живых, было очень мало. На несколько десятков кораблей, которые, как посланники некоего могущественного и мстительного бога, застыли у причалов гавани, быстро, но несуетливо что-то загружали. У самой кромки воды замерли грозные безмолвные шеренги воинов в тускло блестевших кольчугах. Икуммут злобно ощерился. Конечно, Нуммор не Ситакка и Сукатта, вряд ли местных жителей можно было назвать хорошими воинами, но эти дерзкие налетчики не смогут уйти далеко со своей добычей. Тут его взгляд упал на пока еще целое здание Торговой казны. Купец чуть не застонал. Смешно было думать, что эти налетчики не знали, где лежат самые большие ценности в городе. С такого расстояния было сложно разглядеть, что они грузили на корабли. Но можно было не сомневаться, что это были сундуки с доверенностями. Именно в это мгновение Икуммут окончательно понял, что Нуммор пал. Даже если спустя какое-то время в городе снова будут выстроены дома и появятся новые жители, это будет уже не Нуммор. Город купцов, торгующих деньгами, окончательно исчез. Купец стиснул зубы и кивнул вознице:

— Поехали.

Возница хлестнул коней, и повозка рванула вперед, чуть не сбросив купца на землю. Лиммата крепко ухватила отца за воротник дорогого кафанана. Купец быстро восстановил равновесие и злобно отмахнулся от дочери.

Около часа они ехали по знакомой дороге, подпрыгивая на рытвинах, Икуммута почему-то все больше охватывало беспокойство. Сначала он был переполнен картинами мести, которая должна была неминуемо свершиться, лишь только он доберется до Ситакки или Сукатты и грозные ситаккские «акулы» уйдут в погоню. Затем мало-помалу его чувства немного улеглись, и он обрел способность мыслить более разумно. Когда Икуммут немного подумал, то пришел к выводу, что атаковать Нуммор, оставив нетронутыми Ситакку и Сукатту, мог бы только круглый идиот. А судя по тому, как был организован захват города, налетчик идиотом не был. А потому следовало с большой долей уверенности предположить, что и Ситакка и Сукатта также лежат в развалинах. И это означало, что самым разумным было забиться загородный дом и переждать, пока все закончится. Но все ли он предусмотрел?

Когда раздался резкий хлопок и одна из лошадей, взбрыкнув, рухнула на дорогу, Икуммут понял, что далеко не все. Но, как ни странно, он почувствовал облегчение, ибо теперь он был почти уверен в том, КТО же напал на Нуммор. Поэтому когда из-за деревьев выскочили бойцы в знакомых, тускло блестевших кольчугах, он сделал вознице повелительный жест не дергаться и, изо всех сил стараясь сохранять на лице свою обычную высокомерную мину, раздраженно дернул рукавом, стряхнув вцепившуюся в него дочь. Стараясь сохранять достоинство, он сполз с повозки на землю. К нему вразвалку подошел дюжий боец. Икуммут уже почти полностью успокоился и с обычным апломбом обратился к нему:

— Послушай-ка, милейший, я должен срочно поговорить с Великим Гроном.

Боец выхватил меч и уткнул его острие Икуммуту под подбородок:

— Кого ты назвал, дерьмо?

Лиммата испуганно закричала, а Икуммут, стараясь не обращать внимания на меч, мешающий ему полностью открывать рот, зло рявкнул ей:

— Заткнись! — И вновь обратился к воину: — Послушайте, милейший, если вы не доложите обо мне Великому Грону, я гарантирую, что у вас будут большие неприятности.

Боец некоторое время озадаченно смотрел на купца, а потом повернулся к товарищам и вопросительно посмотрел на них. В этот момент от опушки леса раздался громкий бас:

— Чего ты так долго возишься, старшина?

Боец дернулся, случайно распоров Икуммуту кожу на подбородке, и быстро ответил:

— Этот слизняк требует, чтобы его отвели к командору.

— Что?

Из-за деревьев выскочил настоящий гигант. Оглядев купца, он недоуменно искривил рот:

— Этот?

Получив подтверждение, он ухмыльнулся:

— Ну что ж, если ему так хочется…

Увидев глаза человека, которого называли Великий Грон, Икуммут понял, что кости сегодня не на его стороне.

— Ты хотел меня видеть, купец?

От тона, которым были сказаны эти слова, Икуммут невольно поежился. Но делать было нечего. Ему предстояло играть чужими костями.

— Великий Грон, мое имя Икуммут, я нумморский купец и у меня есть сведения, которые, как мне кажется, могут тебя заинтересовать. — Икуммут сделал паузу, но Грон невозмутимо смотрел на него и молчал, поэтому он решил продолжать: — Я бы хотел сохранить свое имущество… — он снова сделал паузу и невольно похолодел от того, что прочитал в этих спокойных глазах, — свою жизнь и жизнь и достоинство моей дочери.

Грон слегка приподнял уголки рта. Возможно, кто-то мог бы посчитать это улыбкой.

— Насчет последнего — можешь не беспокоиться, купец. Если она умрет, то умрет честной девушкой. Мы не берем женщин против их воли. А если это произойдет по обоюдному согласию, я не считаю это бесчестьем.

Икуммут передернулся. В этих словах не было для него никакой надежды. Но что ему оставалось, как не попытаться еще раз?

— Я видел, что в Нумморе вы захватили множество доверенностей, но вам нужен человек, который поможет вам использовать их с наибольшей выгодой.

Грон изобразил прежнюю гримасу и лениво произнес:

— Я должен доверять этому человеку.

Купец почувствовал, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Великий Грон не отверг эту идею с ходу. А значит, была надежда. Икуммут выпрямился и срывающимся от волнения голосом произнес:

— Когда в мире сталкиваются такие силы, то вставший на сторону одной не может рассчитывать на пощаду со стороны другой. — Он заметил, что в глазах Грона впервые появился интерес, и, уже почти не сомневаясь в успехе, продолжил: — Полторы луны назад ко мне пришел человек, который хотел получить крупный заем и был согласен на самые выгодные для меня условия. — Он помолчал и вкрадчиво закончил: — Он не был горгосцем, но приплыл на горгосской триере, он был скромно одет, но имел на руках гарантии императора и храма Магр, а главное… он был карликом. Не встречался ли такой человек на твоем пути, Великий Грон?

Грон несколько мгновений задумчиво смотрел на купца, а потом усмехнулся:

— Ты выиграл свою отсрочку, купец. А насколько она затянется — зависит от тебя самого. — И, повернувшись, негромко приказал: — Погрузите его на «Росомаху».

Очередной мыс навсегда скрыл из виду столбы дыма, вздымающиеся в небо на месте, где когда-то был город Нуммор, Икуммут подумал, что не зря его всегда называли самым удачливым купцом Нуммора. И хотя сейчас он был не богат, как прежде, а нищ, не в окружении толпы слуг и рабов, а с ошейником на собственной шее и не в своей конторе, а на зыбкой палубе чужого корабля, но кто сказал, что жизнь не стоит всего остального? Во всяком случае, те нумморские купцы, чьи тела валялись сейчас среди пепелищ сгоревшего города, вероятнее всего, с ним согласились бы.

Первосвященник сидел на палубе со связанными руками, прикрученными за спиной к основанию передней мачты. Напротив него стоял Грон. Вообще-то он не собирался сейчас проводить серьезный допрос. Надо было только установить, насколько полезен этот затурканный жрец из захолустного храма малоизвестного бога, почитаемого только на двух островах. Поэтому он приказал отгородить часть палубы, от передней мачты и до самого носа, и притащить пленника. И вот такая неожиданность…

— Ну что ж, я очень рад, что первосвященник храма Отца ветров оказался столь разумным человеком.

Первосвященник торопливо растянул губы в испуганной улыбке и часто закивал. Когда его выволокли на палубу и привязали к мачте, он тут же завопил, требуя Великого Грона. Грон появился, первосвященник, захлебываясь, торопливо забормотал, что он готов во всем сотрудничать с Великим Гроном и может ему многое рассказать, так как является не только первосвященником, но и Наблюдателем Ордена. Грон несколько Удивился такому энтузиазму. До сих пор все встреченные им члены Ордена поначалу впадали в ступор и начинали твердить о грязи, грязном знании, осквернении и всякой подобной дребедени, и лишь после некоторых усилий им удавалось развязать язык. Однако, задав несколько вопросов, понял, что Орден просто немного перестарался, запугивая своих членов муками, которым их подвергнет Измененный, если они попадут к нему в руки. По идее это должно было при угрозе захвата подвигнуть их на смерть. Но то ли первосвященник не успел, то ли слишком любил себя, во всяком случае, умирать он не стал. А как только выяснил, что попал в руки к этому чудовищу в человеческой плоти, тут же решил не подвергать испытанию свою стойкость и согласился рассказать все, что знает. Грон окинул взглядом скрюченную фигуру с мелко подрагивающим левым веком и приступил к допросу:

— Я хочу знать, кому ты подчинялся? Первосвященник сглотнул и с натугой произнес:

— Наблюдатель подчиняется всем Хранителям и посвященным, которые выше его рангом. — Уняв дрожь, он продолжил — Но официально я входил в вертикаль Хранителя Власти. — Видимо, он до сих пор испытывал страх перед своими хозяевами, однако страх перед Измененным оказался сильнее.

— Ты проходил обучение?

— Да, в Горгосе. Первый год в главном храме Магр, а потом три года в тайном убежище Ордена на юге, недалеко от города Сграр. Обычно Наблюдателю не дают такой подготовки, но меня сразу готовили для роли первосвященника на Ситакке. Потому что перед концом Эпохи все корабли приобретают большое значение, а Ситакка всегда была местом, где есть… было много кораблей. — Первосвященник бросил испытующий взгляд на Грона, но тот оставался невозмутим. Первосвященник на мгновение задумался, потом вкрадчиво спросил: — Знает ли Великий Грон, что означает слово Эпоха?

Грон лениво кивнул: — Да.

— И тот смысл, который оно имеет в устах посвященных? — Да.

Первосвященник разочарованно вздохнул, а Грон, усмехнувшись про себя, задал новый вопрос:

— Как давно ты был в Горгосе?

— Последний раз около четырех лет назад.

— И что изменилось за время, прошедшее с окончания твоего ученичества?

Первосвященник удивленно воззрился на Грона. Потом произнес:

— Многое, Великий Грон.

Грон усмехнулся уже в открытую:

— Не сомневаюсь. — Он сделал паузу, потом спросил: — Кто из посвященных посещал тебя в последнее время?

— Хранитель Порядка. Грон подался вперед:

— Карлик?

Первосвященник судорожно сглотнул:

— Да.

— Когда?

— Ранней весной, перед началом сезона. Грон задумался и спустя минуту спросил:

— Набег на Герлен этой весной — его работа? Первосвященник кивнул и добавил:

— С ним был уважаемый Амар Турин. Грон удивленно покачал головой:

— Еще и этот? — Он опять задумался. Эта информация требовала некоторого уточнения, тем более до Аккума было рукой подать. Пожалуй, с пленником стоило поработать поплотнее. Грон наклонился вперед, к первосвященнику: — Знаешь ли ты, что такое карта?

Первосвященник недоуменно пожал плечами. Грон вытащил из-за пояса план Ситакки и, развернув, показал пленнику. Тот посмотрел на линии и значки.

— У Ордена это зовется по-другому.

— Мне нужно, чтобы ты отметил на карте Горгоса все места, — продолжал Грон, — которые имеют отношение к Ордену, нарисовал их схемы, описал людей, которые как-то связаны с Орденом. Их внешность, характер, привычки.

Первосвященник озадаченно уставился на Грона. Он ждал только быстрой смерти, но такое…

— Это потребует много времени, Великий Грон, — вкрадчиво произнес он.

Грон безразлично пожал плечами:

— А разве тебе его жалко?

Первосвященник почувствовал, что его прошиб липкий пот. Но это был не страх. Перед ним что-то забрезжило, и это что-то называлось очень сладостно, а именно — жизнь. Он шумно вздохнул, а Грон следующей фразой подтвердил то, во что он пока еще отказывался верить:

— Ты можешь увеличить это время или уменьшить его, но запомни главное, — он приблизил свои холодные безжалостные глаза к потному лицу первосвященника, — я очень ценю свое время, поэтому не вздумай его тянуть.

Тот вздрогнул всем телом и мелко-мелко закивал головой. Грон поднялся:

— Что ж, посмотрим. — Потом повернулся и крикнул: — Тамор, забери этого… и посади обратно. Он еще может пригодиться.

Он не спеша прошел по палубе, поднялся на рулевую площадку и стал осматривать горизонт. Как только Тамор занял свое место, Грон оторвал взгляд от окуляра подзорной трубы и сказал:

— Я решил зайти на Аккум. У меня там есть один старый знакомый, и я хочу его проведать.

Флот неторопливо шел к Аккуму. С того момента, как они отвалили от берегов Ситакки, прошла одна ночь. В бою они потеряли девять унирем. Еще три униремы и две диремы пришлось затопить, поскольку корабли были сильно повреждены и было ясно, что они протянут очень недолго. А в это время года штормы налетали быстро и были свирепы. Так что, в случае чего, возможности снять команду могло и не оказаться. Грон вел флот достаточно плотным строем, ибо погода постоянно балансировала на грани шторма, и он опасался, что если опять развернуть ордер «Сеть», то после первой же бури флот придется собирать по всему морю. С передовых унирем доложили, что видят Аккум, и Грон приказал лечь в дрейф. Всю ночь корабли колыхались на крутых волнах, а к утру ветер усилился. Сначала Грон думал остаться в море и переждать шторм, но потом ему в голову пришла другая мысль…

Амар Турин не собирался вставать так рано, но перед самым рассветом его разбудило тревожное предчувствие. Он некоторое время лежал, прислушиваясь к шуму начинающейся бури, который долетал даже сюда. В памяти невольно возник тот карлик. С тех пор как он столкнулся с ним второй раз, на его долю выпадали одни только расходы. Когда ситаккцы вернулись из своего набега, он понял, что карлик его обманул. Вернее, он искусно заставил его тешить себя несбыточными надеждами. Пока купец тратил свои деньги на снаряжение ситаккцев в поход, карлик, ничего прямо не обещая, поддерживал у него иллюзию того, что Грон во время этого похода будет уничтожен или даже привезен на Аккум или Ситакку в рабском ошейнике. Но когда галеры вернулись, то оказалось, что они всего лишь сожгли несколько кораблей и убили несколько десятков воинов, потеряв чуть ли не вдвое больше своих людей. Ситаккцы были злы оттого, что потеряли много времени в самый сезон. А тут еще галеры, находящиеся на промысле, начали пропадать одна за другой, и в конце концов выяснилось, что это дело рук моряков Грона. Амар Турин стал всерьез опасаться за свою жизнь. Только наступившая пора зимних штормов принесла ему облегчение. Так что звуки начинавшейся бури по идее должны были бы его успокаивать, но сейчас почему-то все было наоборот. Торговец встал и, не став звать слугу, натянул халат. Потом отхлебнул уже остывшего вина из кувшина, который всегда стоял у него в изголовье и, тяжело переваливаясь, спустился в кабинет. В камине еще теплились угли. Он самостоятельно подбросил поленьев, неловко дунул, запорошив себе глаза пеплом, но в конце концов после неоднократных попыток дрова занялись веселым пламенем. Вдруг снаружи послышался какой-то странный звук. Амар Турин вздрогнул и прислушался. Было похоже, что кто-то бил в тревожный колокол. Этот позеленевший треснутый колокол издавна висел у пристани. Когда-то давно он был предназначен для того, чтобы стоящие днем и ночью на страже караульные оповещали островитян о набеге морских разбойников. С тех пор минул уже не один век. Откуда могли взяться морские разбойники, если местные воды на несколько дней пути вокруг уже давно считались вотчиной ситаккцев. И действительно, звук больше не повторялся. Амар Турин решил, что ему все почудилось, но от этого стало еще тревожнее на душе. Это было странное утро…

Дом постепенно просыпался. На заднем дворе хлопнула дверь. Это кухонный раб пошел за дровами. На кухне звякали ножи. Дверь в кабинет приоткрылась, и внутрь просунулось испуганное лицо слуги:

— Господин?..

Амар Турин сердито кивнул, и слуга проскользнул в кабинет с полотенцем на шее, неся в руках медный таз и кувшин с теплой водой. Через пять минут купец в сопровождении слуги поднялся в спальню, собираясь приступить к облачению, но не успел. Входную дверь потряс мощный удар. Амар Турин замер, просунув голову в воротник. Снизу послышались быстрые шаги слуг, потом раздались испуганные голоса. Торговец почувствовал, как у него под сердцем образовалась сосущая пустота, а лоб покрылся испариной. Именно предчувствия чего-то подобного мучили его все утро. Наконец послышался скрип ступенек, будто по лестнице поднимался кто-то еще более тяжелый, чем он. Слуга испуганно отшатнулся и вжал голову в плечи. Дверь медленно отворилась, и несколько изменившийся, но все-таки сразу узнаваемый голос произнес:

— Доброе утро, компаньон…

Флот пробыл на Аккуме две четверти. Буря бушевала более четверти. Наконец, сразу после Полной зимней ночи, когда солнце дольше всего остается в Царстве мертвых и злобные духи набирают наибольшую силу, ветер начал понемногу утихать. Все это время бойцы квартировали в больших пакгаузах, принадлежащих Амару Турину. Там устроилась почти половина флота. Часть коротали время под палубами своих кораблей, вытащенных на берег подальше от линии прибоя, а самые удачливые устроились в припортовых тавернах. За время вынужденной стоянки экипажи подлатали корабли и отъелись на свежем мясе Ко дню Полной зимней ночи островитяне обычно забивали свиней. Потому как если не сделать этого, то, по их поверьям какой-нибудь злобный дух мог изгнать суть свиньи и поселиться в опустевшем теле, наводя порчу на остальную скотину, а то и на людей. К тому же присутствие такого количества молодых желудков заставило цены на мясо сильно подскочить. Грон не скупился. За все охотно платил Амар Турин. После некоторой настороженности и даже страха, с которым аккумцы приняли внезапное появление на острове такого количества вооруженных людей, последовало облегчение, когда выяснилось, что эти воины никого не собираются грабить. А затем и восхищение, после того как жители узнали, что воины возвращаются из налета на Ситакку. Аккумцы всегда завидовали удачливым ситаккцам, а до весны предстояло на своей шкуре почувствовать, что того щита, который уже несколько веков защищал их берега от набегов свирепых магросских охотников за рабами и иной морской швали, больше не существует, было еще далеко. Бойцы немного отдохнули от тяжелого зимнего похода, и к тому моменту, когда буря утихла, все были готовы отправиться в обратный путь.

Этим утром Грон, как обычно, поднялся рано. Всю прошедшую четверть он просидел, запершись в кабинете Амара Турина с первосвященником, которого приволокли в дом торговца туго замотанным в рулон шерсти. Грон уточнял карту Горгоса и тщательно записывал все, что знал первосвященник о деятельности Ордена на его территории. Второй его ценный пленник Икуммут, — со своей симпатичной дочкой, которая немного оправилась и стала бросать на Тамора немного тревожные, но заинтересованные взгляды, — разбирался с сундуками из нумморской Торговой казны. Тамор докладывал, что, когда тот рылся в туго набитых свитками пергамента деревянных ларцах, обитых бронзой, у него от возбуждения тряслись руки. Однако, похоже, пора уже было загружать корабли. Хотя море все еще накатывало на берег высокие волны, увенчанные белыми коронами бурунов, но в это время года ждать лучшей погоды можно было до весны. Поэтому Грон вызвал Гамгора:

— Ну что, старая щербатая акула, пора?

Гамгор хмыкнул:

— Очень многие местные девицы будут категорически против такого решения.

Грон нахмурился:

— Что, есть проблемы?

Гамгор, все еще улыбаясь, покачал головой:

— Нет. Причем даже со стороны родителей. Здесь понимают, что время от времени надо разбавлять местную кровь хорошей пришлой. А на этот раз ее будет предостаточно, и прекрасной к тому же.

Грон в ответ тоже усмехнулся:

— Ладно. За это мы денег не возьмем. — Он посерьезнел: — Начинай грузить корабли, выходим завтра утром.

Гамгор прислушался к немного утихшему вою ветра:

— А не боишься, что опять разгуляется? Грон мотнул головой:

— Нет, барометр показывает, что погода улучшится. Да у тебя же свой, посмотри.

Гамгор вздохнул:

— Уже год, как пользуюсь этой твоей штукой, а по-прежнему все жду, что она ошибется. — Он помолчал. — А что будешь делать с торговцем?

Грон ответил, понизив голос:

— Ничего. Грешно обижать столь гостеприимного хозяина. К тому же я не думаю, что он теперь когда-нибудь рискнет выступить против меня.

Оба улыбнулись, потом Гамгор ехидно уточнил:

— И когда он об этом узнает? Грон, продолжая улыбаться, ответил:

— Пусть мучается до последней минуты. — И, повернув голову в сторону занавеси, прикрывавшей вроде бы капитальную стену, деланно зло рявкнул: — Выйдем в море, распорю брюхо и на корм акулам.

За портьерой послышался испуганный выдох, и они, не выдержав, расхохотались.

После обеда Грон сам появился в порту. Диремы были уже спущены на воду и пришвартованы у дальних концов пирсов. Униремы пока оставались на берегу. Волны были еще слишком высоки, чтобы можно было держать униремы у берега, а места У пирсов хватало только на диремы. Вечером Грон последний Раз дал возможность морякам отдохнуть на берегу. А сам приказал привести к нему Амара Турина. Торговец вошел на подгибающихся ногах. Грон сидел в любимом хозяйском кресле и грозно смотрел в сильно потевшее лицо купца.

— Ну что, уважаемый Амар Турин, Угром мне говорил, что очень по тебе соскучился, не желаешь ли навестить старого знакомого? — Грон с интересом смотрел на торговца. Он думал, что бояться сильнее, чем это делал Амар Турин, когда вошел в кабинет, нельзя. Но сейчас он понял, что был не прав. Тот будто стал ниже ростом, а нижняя челюсть отвисла и стала дрожать отдельно от всего тела. Грон некоторое время любовался этим зрелищем, а потом возвысил голос: — Ну, чего молчишь?

— А-ва-ва-ва-а-а-а.

— Я не понимаю.

Торговец рухнул на колени и, ревя, пополз к Грону. Тот почувствовал, что больше не может терпеть, и захохотал. Торговец от громкого голоса вздрогнул и без чувств рухнул на полпути. Грон вскочил с кресла и, утирая выступившие слезы, вышел из комнаты. Встретив внизу Гамгора, он перевел дух:

— Нет, не могу. Даже если бы и захотел, на такого слизняка рука не поднимется. — Потом вдруг посерьезнел: — Что-то много смеюсь. У нас считалось, что это плохая примета. — И вздохнул — Пора домой, старина. После рождения Югора это первая зима, которую я провожу вдали от семьи.

На следующее утро флот вышел в море. Спустя сутки Грон приказал развернуться в ордер «Сеть». Погода позволяла, а рудник в степи, обогатительная фабрика и завод в Урочище бродячих духов явно требовали новых рабов.

За следующую луну они трижды попадали в жестокий шторм, но то ли экипажи стали опытнее, то ли боги были на их стороне, на этот раз не потеряли ни одного корабля. Наконец они обогнули Горгос и вышли к берегам Элитии. Когда они проходили мимо Сомроя, Грону вдруг нестерпимо захотелось пристать к берегу и верхом отправиться в столицу, но он сдержал этот, как ему казалось, несвоевременный порыв, и флот прошел дальше. Через день боковой дозор доложил, что заметил отряд из нескольких десятков триер, на полной скорости уходящих в сторону Горгоса, но погода снова разыгралась, и посланные вдогонку униремы вернулись ни с чем. Грон несколько встревожился от того, что горгосцы снова рыскали у побережья Элитии, да еще столь большим отрядом, но, в конце концов, это было уже не важно. Их время кончилось. Будущей весной будет меньше проблем с рабами для рудника. А пока — зима не лучшее время для плавания. И потому, когда они достигли траверза Зубьев дракона, в середине строя болталось только пять лоханок всего с полутысячей пленников на борту. Наконец, когда впереди показались башни Герлена, все, в том числе и Грон, облегченно вздохнули. Поход успешно завершился. Они вернулись домой. И кто мог бы предположить, какая им уготована встреча.

Слуй стоял у окна и смотрел на вход в бухту. Корабли уже свернули паруса и шли на веслах. Тяжелые, мощные тела дирем, разрезавших волны хищным зубом тарана, резко контрастировали с легкими, верткими униремами, буквально танцевавшими на крутых волнах зимнего моря. Редкие корабли выходили в море в это время года. И еще не один флот не совершал зимой даже прибрежного похода. Но, как говорится в поговорке, которую любили повторять в Корпусе, все когда-нибудь происходит в первый раз. Снизу раздался отчаянный вопль, и потянуло паленым мясом. Слуй нахмурился. Он совсем не одобрял то, чем сейчас занимался Яг, но он принес ему клятву верности и собирался держать ее до конца. К тому же, раз уж они стали врагами такого страшного человека, как командор, было уже не до сантиментов. У них было не так много шансов на выигрыш, и не стоило пренебрегать ни одной возможностью добыть лишнюю крупицу информации. В конце концов, кто, как не сам Грон, научил их, что информация — самое сильное оружие, какое может получить человек. А у этого Сайторна явно были с Гроном какие-то тайные дела. И дернули его боги в столь неподходящее время завернуть в Герлен.

За спиной послышались шаги. Слуй обернулся. Это был Посланец. Слуй недовольно оглядел его. За три с лишним луны тот так и не научился носить форму. Она висела на нем мешком. Но его глаза сверкали каким-то горячечным возбуждением. Посланец вытянул шею и заглянул в окно. Когда он увидел корабли, уже вошедшие в бухту, его глаза вспыхнули еще ярче, а во взгляде проявилась какая-то причудливая смесь ненависти и торжества.

— Он уже здесь.

Слуй, протянув руку, поднял арбалет:

— Я думаю, у тебя будет возможность сделать только один выстрел.

Это было сказано уже не раз.

— Мне будет достаточно, — сказал Посланец.

Слуй, с непроницаемым лицом и презрительной усмешкой в душе, указал Посланцу на проем двери, ведущей на гребень стены.

— По этой стене ты пройдешь к маяковой башне, поднимешься на площадку и будешь ждать. Его дирема пристанет к центральному пирсу. Настил пирса у самого берега разобран, а через Дыру переброшены мостки, по которым можно пройти только в одиночку. Когда он ступит на мостки, то будет открыт. Ты выстрелишь именно в этот момент. И помни: у тебя будет только один выстрел. После него тебя тут же снимут арбалетчики флагманской диремы. Так что не промахнись. Тот осклабился:

— Не беспокойся. Слишком долго Хранитель Закона ждал этого мгновения, чтобы я мог его подвести.

Посланец рывком вскинул арбалет на плечо, и, торжественно кивнув, даже скорее поклонившись Слую, повернулся и шагнул к двери. Слуй проводил его взглядом и снова повернулся к окну. Корабли уже швартовались. С «Росомахи» перебросили трап. Слуй вдруг почувствовал какую-то пустоту. Он любил своего командира и господина, но, если быть честным, Грон — это… Грон. Яг, несомненно, станет великим государем и приведет Корпус к власти над миром, но, несмотря на всю свою преданность, Слуй твердо знал, что Яг будет лишь слабой тенью Грона. И знал, что это знает и сам Яг. Лейтенант вздохнул. Что ж, уже поздно жалеть о чем-то. Снизу, от пыточных камер, послышался грохот захлопнувшейся двери, а потом рев Яга:

— Лекаря!

Слуй повернулся и, прыжком подскочив к двери дежурной комнаты, распахнул ее. Ткнув пальцем в ближайшего бойца, он рявкнул:

— Лекаря сюда, живо.

Тот моментально исчез. Несколько мгновений спустя с лестничной клетки выскочил запыхавшийся Яг с побагровевшим и искаженным от гнева лицом:

— Где лекарь?

Слуй повернул голову к двери, которая почти сразу распахнулась, буквально выплеснув в коридор лекаря и курьера. Яг тут же заорал бойцу:

— Отвести вниз, в пыточную. — Потом повернулся к лекарю и прорычал ему в лицо: — Там, внизу, человек, если он умрет, ты последуешь за ним, и в том же виде, понял?

Лекарь побледнел и мелко-мелко закивал головой. У Яга в Корпусе была очень страшная репутация. Они вмиг исчезли, и только дробный стук деревянных подошв, доносящийся с лестницы, доказывал, что они все-таки не привиделись. Яг повернулся к Слую:

— Где Посланец?

— Пошел на маяковую башню. Яг взвыл, потом резко смолк.

— Быстро, людей и за ним. — И глухо произнес: — Они обманули меня. Если Грон умрет, этому миру осталось жить только девять лет.

Слуй снова метнулся к двери дежурной комнаты и, распахнув двери, тоном, от которого даже камни срывались с места, рявкнул: — Все за мной, с оружием.

Яг выскочил на гребень стены и бросил напряженный взгляд на маяковую башню. Убийца уже был там. Он перевел взгляд на пристань. Грон тоже уже сошел с трапа и двигался по пирсу. Пока еще его заслоняли люди, но шагов через сорок начинались самые мостки. Яг скрипнул зубами и, кивком указав Слую на башню, бросился вниз по лестнице. Он успел сбежать вниз и почти добежал до пирса, но, когда до Грона оставалось еще двадцать шагов, понял, что не успевает, а потому отчаянно заревел:

— Сверху!.. Посмотрите наверх!.. Заслоните Грона!!! Но Грон и те, кто шел рядом с ним, недоуменно уставились на Яга. А потом, решив, что он хочет что-то сказать Грону, остановились у мостков, и воины расступились, открывая ему прямой проход к командору. Яг бессильно зарычал и, увидев, что фигура на площадке маяковой башни уже вскинула арбалет, отчаянно рванулся вперед. Уловив еле слышимый хлопок арбалетной тетивы, Яг подпрыгнул и выбросил свое тело на траекторию полета стрелы. Несколько мгновений он с ужасом думал, что промазал, что арбалетный болт пройдет мимо и вот-вот, пробив легкую кольчугу, войдет в грудь Грона, но тут стрела со шлепком вошла ему между лопаток, и он с гримасой боли и облегчения рухнул на настил пирса. С той стороны, где стояли капитаны, послышались крики. А Грон кинулся вперед, одним махом преодолел мостки и, рухнув на колени рядом с Ягом, приподнял его голову.

Яг поднял на него наполненные болью глаза:

— Грон… — Потом вскинулся: — Слуй его взял?

Грон глянул на маяковую башню. Арбалетчика скрутили и волокли вниз. Грон склонился к Ягу и кивнул. Тот расслабился:

— Прости…

— За что?

Яг откашлял кровавый сгусток, забивший горло, и тихо прошептал:

— Это я помог ему проникнуть в Герлен.

Несколько мгновений Грон молча смотрел на него, потом кивнул. Яг, хрипло дыша, не сводил глаз с Грона. Тот усмехнулся:

— Плюнь, я уже забыл.

Яг искривил губы в усмешке:

— Ты прощаешь врага? Странно… Грон мотнул головой:

— Ты не враг. — Потом тихо добавил: — Я ждал чего-то такого За столько тысячелетий у них должен накопиться колоссальный опыт совращения самых верных, так что у тебя практически не было шансов. Но… мне больно.

Яг вздохнул. Потом конвульсивно дернулся, исторгнув из горла уже целый фонтан крови, и хрипло просипел:

— Я понял слишком поздно. Сайторн долго молчал… Грон стиснул зубы и хрипло спросил:

— Он жив?

Яг прикрыл глаза и еле слышно прошептал:

— Если доживет до утра, выживет.

Грон стиснул кулак. Яг пошевелил губами. Грон наклонился к нему и услышал:

— Прости.

Грон вскинул голову:

— Где лекарь?

Яг дернулся. Грон снова склонился к нему, вслушиваясь в прерывистый шепот:

— Не надо… Бессмысленно… А если бы даже и нет… Я не смог бы жить… С этим… — Тут он опять дернулся и захрипел.

Грон поспешно положил руку на его губы, как бы прося поберечь силы. Яг хрипло дышал. Кровь толчками вытекала из его рта. Он уже не мог больше говорить. У стены послышался шум. Грон поднял глаза. Слуй со своими людьми выволок схваченного из ворот и остановился, глядя на Грона и Яга глазами, полными боли. Грон посмотрел в глаза своего полковника, уже почти полностью подернутые пеленой смерти. Потом осторожно положил голову на настил, поднялся на ноги и жестом приказал Слую приблизиться. Тот подошел. Они смотрели в глаза друг другу. Слуй перевел взгляд на лежащее тело. Грон негромко спросил:

— Ты был верен ему?

Слуй поднял глаза и твердо ответил: — Да.

— Во всем? — Да.

Они замолчали. Потом Слуй спросил абсолютно спокойным голосом:

— Меня казнят?

Грон ответил так же спокойно:

— Нет. — И добавил: — Хуже.

Яг дернулся в последний раз и затих. Грон опустился на колено и закрыл ему глаза, потом выпрямился и продолжил уже более жестко:

— Ты займешь его место и будешь делать то, что делал он. Так, как делал он, — он сверкнул глазами, — лучше, чем он, потому что однажды он совершил ошибку, — Грон посмотрел на тело Яга, — и дорого заплатил за это. — Он поднял глаза на Слуя: — у тебя же не будет права даже на одну ошибку. — Он несколько мгновений смотрел на Слуя, пока тот не вытянулся и не отдал честь, а потом повернул голову в сторону схваченного: — А теперь приведи его сюда.

Задержанного поставили перед Гроном, Посланец вскинул голову и прорычал с еле сдерживаемой яростью:

— Все равно ты обречен, Измененный.

Грон молча смотрел ему в глаза. Тот некоторое время с вызовом глядел на Грона, потом попытался отвести глаза, но вдруг почувствовал, что не может этого сделать. Его начала бить мелкая дрожь, а лицо покрыл липкий пот. Грон медленно отвел взгляд и повернулся к Слую:

— Лейтенант, заберите его. — Он помолчал и продолжил голосом, от которого у схваченного похолодело сердце: — Не спрашивай его ни о чем, просто отрезай от него по кусочку. Сначала пальцы, потому уши, нос, в конце, если не надоест, распори ему живот и отрубай по локтю кишок. Не торопись. — Он сделал паузу, кинул на схваченного равнодушный взгляд и столь же равнодушным тоном закончил: — Впрочем, если он сам, по своей воле, расскажет тебе что-то слишком важное и сумеет тебя убедить, что все, что он сказал, — правда, я разрешаю тебе подарить ему быструю смерть. — И, усмехнувшись так, что стоявший перед ним убийца вздрогнул, предостерег: — Но будь ОЧЕНЬ недоверчивым. Эти люди слишком лживы, чтобы верить им на слово.

Слуй отдал честь и повернулся к схваченному. Убийца судорожно перевел взгляд на его лицо и помертвел, не увидев в его глазах ничего, кроме смерти. Посланец рванулся и визгливо закричал:

— Ты не должен ему доверять! Это он по приказу своего господина помог мне проникнуть в Корпус! Он обучил меня стрельбе из арбалета!

Грон снова искривил губы в усмешке, больше похожей на оскал, и тихо произнес:

— Я знаю, — повернулся и прошел мимо. Оставив за спиной труп своего друга, его убийцу и Слуя, который коротким ударом под дых остановил едва не вырвавшийся вопль посвященного а затем приказал своим людям:

— Если вздумает орать — придушите. Больно, но не насмерть Мне с ним предстоит долгий разговор. — Он повернулся и, тяжело ступая, двинулся в сторону угловой башни, где располагался кабинет Яга и все помещения, необходимые для его работы.

Грон нашел Сайторна в крепостном лазарете. Тот лежал, укрытый по горло простыней, с искаженным от страдания лицом. Грон присел рядом. Веки Сайторна дрогнули, и он медленно открыл глаза. Какое-то время он изумленно смотрел на Грона, потом разлепил опухшие искусанные губы и прошептал:

— Грон…

Грон молча кивнул. Сайторн сглотнул и зашептал:

— Грон, Яг, он…

Грон жестом остановил его:

— Я знаю.

Сайторн прикрыл глаза и учащенно задышал. А Грон тихо сказал:

— Он мертв.

Сайторн криво улыбнулся, а Грон добавил:

— Он заслонил меня от стрелы убийцы.

Сайторн широко распахнул глаза и уставился на Грона. Грон кивнул, подтверждая, что все, что он сказал, правда, и пояснил:

— После того как ты ему все рассказал, он решил, что жизнь всего этого мира против девяти лет его возможного всевластия и славы — слишком неравноценная замена. — Грон помолчал. — Лет десять — пятнадцать назад эти мысли его бы не остановили. А сегодня… — Он стиснул кулаки. Несколько мгновений стояла тишина, потом Грон негромко произнес: — Я должен спасти этот мир! — И снова замолчал. — Сайторн, после того, что произошло, — глухо проговорил Грон, — ты вправе отказаться…

Но Сайторн перебил его:

— Я помогу тебе, Грон, — он мучительно улыбнулся, — если уж даже Яг…

Грон протянул руку и осторожно провел ладонью по щеке Сайторна. И улыбнулся.

— Тогда постарайся поправиться побыстрее, у нас с тобой не так много времени.

Сайторн снова искривил губы, пытаясь изобразить улыбку:

— У тебя умелые палачи, Грон, но я постараюсь. Надеюсь, лекари у тебя не хуже.

Грон серьезно кивнул и, поднявшись, вышел из лазарета. У дверей его ждал Слуй. Грон с удивлением посмотрел на него и спросил:

— Уже?

— Он жив, — отозвался Слуй. — Он сказал, что они собираются захватить твою семью. — И, заметив, что Грон подался вперед, добавил: — Я отправил гонца, но боюсь, уже поздно. Он сказал, что узнал об этом случайно, еще год назад, когда нес службу в главном храме Магр. Из мельком услышанного обрывка разговора между Вграром, Верховным жрецом Магр, и Хранителем Порядка. Тот торчит у них в храме уже третий год. — Слуй вздохнул. — Они собирались сделать это на исходе месяца Згур по горгосскому календарю, а, по моим расчетам, он закончился пять дней назад.

Грон стоял, выпрямившись во весь рост, стиснув кулаки и прикрыв глаза. Он резко выдохнул и посмотрел на Слуя суровым взглядом:

— Наверно, ты прав, но… Вдруг произошло чудо? Подождем. А пока… Пошли гонцов к Гагригду, Сиборну, Ливани и Дорну. Я хочу, чтобы они были здесь к исходу месяца, и… получше охраняй пленника.

Слуй усмехнулся уголком рта:

— Не убежит. Нечем. — И, заметив взгляд Грона, пояснил с какой-то тупой яростью в голосе: — Я был нетороплив и начал снизу. Теперь, если бы у него остался мужской отросток, он как раз доставал бы до пола. — Пару секунд он с трудом боролся с охватившей его яростью, потом отдал честь, резко повернулся и отправился выполнять приказание. Грон быстро поднялся в свои апартаменты. Там он раскрыл шкаф, выгреб из него вещи и из самого дальнего угла вытащил свой старый дорожный мешок, который купил на базаре одного из придорожных сел, еще странствуя с Югором. И застыл, едва преодолевая желание бросить все и, вскочив на коня, кинуться в Эллор, потом опомнился и опустился на кровать. Сердце ныло. Грон вздохнул и решил подвести баланс. Виноват ли он в том, что произошло? Вне всякого сомнения. Их захватили из-за него. И для того, чтобы повлиять на него. Мог ли он это предотвратить? Вряд ли. Даже если бы они постоянно находились рядом с ним. А он не мог себе этого позволить. Шла война, которая началась не по его воле и продолжалась вопреки его желанию, и, чтобы только выжить в этой войне, необходимо было отдавать ей любую свободную минуту. Что же ему делать? Грон прикинул несколько вариантов: пойти войной на Горгос? Ибо очень вероятно, что Орден отправит пленников именно туда. Они чувствуют себя там слишком уверенно, чтобы избрать другое место. И в то же время Горгос достаточно близко — можно воспользоваться удобным моментом и выставить требования, быстро предоставив подтверждения того, что пленники живы и имеют товарный вид. Впрочем, быть может, они руководствуются другими соображениями и пленников в Горгосе нет. Он задумался. Нельзя. Корпус пока не готов к такому походу, а уверенности в том, что пленники именно там, нет. Послать людей на разведку? У него еще нет специалистов, способных переиграть Орден в ТАКОЙ игре. Тем более что никто не знает об Ордене в Горгосе столько, сколько узнал он во время этого похода. Вырвать семью из сердца? Он крепко зажмурился. Невозможно! Идти самому? Если руководствоваться только эмоциями, то — да! Немедленно! Сейчас же! Но… Что толку спасти детей, зная, что им отпущено всего девять лет жизни. Он ни в коем случае не должен потерять темп. Грон скрипнул зубами, зажал в кулак свое кровоточащее сердце и, встав с кровати, подошел к столу. Достав бумагу и перо, он сел за стол и, положив перед собой лист бумаги, стиснул голову руками.

Когда вторая смена, поеживаясь и гулко стуча каблуками, возвращалась в караульную, а склянки на маяковой башне пробили два часа, Грон откинулся на спинку кресла и, положив ручку, размял усталые пальцы. Он принял решение. Он знал, как его выполнить. И он никому бы не посоветовал быть сейчас на месте Ордена.

Толла смерила стоящего перед ней ненавидящим взглядом, но тот и бровью не повел.

— А если я прикажу бросить тебя в подземелья дворцовых казарм?

Стоящий перед ней учтиво поклонился:

— Если на то будет ваша воля, моя базиллиса. — И вкрадчиво проворковал: — Но я не думаю, что вы это сделаете. На это был бы способен ваш супруг, он… — Говоривший хотел произнести что-то более энергичное, но сдержался и продолжил более учтиво — Сейчас далеко. А вы — дочь базиллиуса. И бросить в подземелье патриция, который когда-то так верно служил вам, и вся его вина состоит лишь в том, что родителей не выбирают…

Толла несколько мгновений вглядывалась в его лицо, но не смогла уловить ничего, кроме искреннего смирения. Она отвернулась и некоторое время размышляла, потом вздохнула:

— Хорошо. Я разрешаю вам вернуться в дом вашего отца, но запрещаю покидать город и появляться в храме. Когда вернется мой муж, мы встретимся еще раз.

Посетитель учтиво поклонился:

— Благодарю, моя базиллиса, — и вышел из зала. Высокая дверь, украшенная резьбой, закрылась за его спиной, и Алкаст не смог сдержать торжествующей улыбки. Эта подстилка Измененного поступила именно так, как они с Хранителем и рассчитывали. Теперь воплощению их планов могло помешать только чудо.

Вечером, когда Толла занималась с детьми, в ее покои ворвался Франк. На его лице было написано крайнее возбуждение, глаза пылали, с губ уже были готовы сорваться резкие слова, но, увидев детей, он сдержался и почти спокойным голосом произнес:

— Ты позволила этому… Алкасту свободно жить в столице? Толла поднялась с колен и обратилась к Югору:

— Сын, нам с Франком надо поговорить. Помоги няне уложить Лигею.

Югор окинул своего дядю понимающим взглядом. Он знал, что, когда мама начинает говорить таким тоном, с ней может совладать только папа. А Франк при всем его воинском искусстве все-таки папой не был. И, взяв за руку Лигею, сверкавшую любопытными глазами, Югор потянул ее за собой из комнаты. Девочка скорчила разочарованную рожицу, но послушно пошла за братом. Едва за детьми закрылась дверь, Толла повернулась к Франку:

— Я слушаю тебя, брат. Франк слегка умерил пыл:

— Почему ты разрешила Алкасту свободно жить в столице? — Франк замолчал, ожидая ответа. Однако Толла молча смотрела на него. Пауза затягивалась, и Франк заговорил: — Разве ты уже забыла, что его отец…

— Вот именно, дорогой брат, его отец, — перебила Толла. — По-моему, это Орден исповедует принцип, при котором сын, да и вся семья отвечают за отца, мать, деда… И именно поэтому я не могу появиться за пределами дворца без охраны сотни реддинов. А мы разве Орден? Почему я должна преследовать сына за то, что сделал его отец?

— Но он…

— Собирался жениться на мне против моей воли? — насмешливо продолжила Толла. — Но ведь это тоже было идеей его отца, и он сам мне сегодня сказал, что неохотно принял его волю. — Она улыбнулась. — Мы с тобой тоже прекрасно знаем что Юнонию было очень непросто воспротивиться.

Франк хотел сказать совсем не об этом, а о прошлогоднем покушении. И об их с Гроном подозрении, что именно Алкаст руководил тем предателем, который открыл горгосцам ворота столицы. Но Грон в свое время запретил ему рассказывать Толле о том эпизоде на Пивиниевой дороге. Хотя сейчас Франку стало казаться, что это было ошибкой. Толла по-прежнему считала Алкаста всего лишь игрушкой в руках Юнония, когда на самом деле он уже давно и активно выступал против нее и Грона. Однако, глядя на сестру, Франк понял, что уже поздно. В принципе весь этот разговор был бесполезным. Толла не имела привычки менять принятых решений, даже если открывались какие-то важные обстоятельства. Просто она корректировала их в соответствии с изменившейся обстановкой, что с не меньшим успехом мог бы проделать и сам Франк. А если рассказать ей о покушении на Грона, ее знание вряд ли кардинально изменит обстановку. Только в ее душе поселится чувство вины за возможную ошибку. Эх, если бы Грон был здесь… Франк вздохнул.

— Хорошо, сестра, но я тебя прошу, не доверяй этому человеку и не позволяй ему приближаться к тебе даже на полет стрелы.

Толла улыбнулась:

— Я надеюсь, что ты и лейтенант Смурат не позволите ему сделать мне ничего плохого.

При этих словах у Франка почему-то тревожно сжалось сердце, но он вымучил улыбку:

— Конечно, сестра.

Следующая луна прошла достаточно спокойно. Смурат попросил старого Убогно получше присматривать за домом покойного Юнония, и вскоре на всех улицах, прилегавших к дому и саду, появилось больше нищих. В храмах прошли службы, посвященные Полной зимней ночи и предназначенные для того, чтобы отогнать от города и его жителей сонмища злобных духов, и дни начали понемногу прибывать. Смурат доложил Франку, что Алкаст нарушил распоряжение базиллисы и прибыл на службу в храм Эора, но в такую ночь это выглядело естественно, а все прошедшее время он вел себя безупречно, и Франк решил закрыть на это глаза. Югор делал успехи, и учитель, Паникапей Роулийский, очень его хвалил. Из десяти мальчиков из лучших патрицианских семей, вместе с которыми обучался Югор, Паникапей отмечал его как лучшего ученика. Хотя сам Югор об этом вряд ли догадывался. Паникапей считал, что похвала, которую слышат уши ученика, только портит его. Однажды Толла решила выяснить, не обижается ли он на такое отношение. И успокоить, если это окажется правдой. Дождавшись, когда Лигею увели на дневной сон, она осторожно завела разговор об учебе:

— Югор, твой учитель сказал мне, что у тебя получается совсем неплохо.

Югор оторвался от кубиков и серьезно кивнул:

— Я знаю, мама.

— Откуда? — удивленно спросила Толла.

— Он сердится на меня гораздо реже, чем на других, — ответил Югор.

Толла чуть не засмеялась, услышав подобное объяснение, а мальчик продолжал:

— Папа сказал, что мне придется гораздо сложнее в жизни.

Ведь все будут сравнивать меня с отцом.

От этих слов у Толлы смех застрял в горле, и она, притянув сына к себе, нежно взъерошила ему волосы. Мальчик взрослел гораздо быстрее, чем ей хотелось бы. Но, может, это было хорошо. Вряд ли у сына Грона будет спокойная и безопасная жизнь. Если бы она знала, насколько была права!

Однажды вечером Франк возвращался с выездки вновь приобретенной лошади. Подъезжая к дому, он посмотрел на окна спальни и улыбнулся. Беллона опять ждала ребенка. Она запытала Грона вопросами о том, как вынашивают детей в его мире, и тот, то ли чтобы отвязаться, то ли действительно говоря правду, ответил, что в их мире матери стараются, чтобы во время беременности их окружали добрые лица, красивые вещи и сладостное пение птиц. Поэтому Беллона набила дом клетками с лучшими певуньями птичьего мира и частенько выезжала в Сад сереброногих или иные живописные места города. Однако когда до ворот оставалось всего около сорока шагов, Франк насторожился. Обычно пение птиц слышалось уже шагов за сто от дома, а сейчас его встречала тишина. Франк придержал коня у ближайшего нищего, понуро сидящего у угла дома, и, стараясь сохранять на лице прежнее выражение, внимательно прислушался и едва заметно огляделся. Потом, нарочито ленивым жестом сунул руку в кошель и, небрежно пошуровав пальцами, достал из кошеля мелкую монету, незаметно зажав между пальцами лежащие там же сюрикены. Монетка, звеня, шлепнулась на мостовую перед носом нищего, но тот даже не пошевелился. В тот же миг Франк скатился с коня, а тишину переулка разорвали хлопки арбалетных тетив. Как минимум, дюжина болтов прорезала воздух над седлом и с обеих боков коня, а несколько воткнулось в конскую голову и бока. Если бы Франк промедлил еще мгновение, то его не спасла бы и великолепная реакция «ночной кошки». Болты, пущенные вдоль конских боков, вонзились бы в него, пока он падал. Франк подхватил труп нищего и, прикрываясь им как щитом, бросился назад. Тело несколько раз дернулось, а один раз болт звякнул наконечником о камни мостовой в том месте, где за мгновение до этого была его нога. У самого угла улицы он выпустил труп и на повороте швырнул вперед зажатые между пальцев сюрикены, одновременно падая и перекатываясь по мостовой. Трое, поджидавшие его за углом со взведенными арбалетами, невольно отшатнулись и рефлекторно дернули спуск. Выстрелы прошли мимо. А Франк, подпрыгнув, достал двоих мощными ударами по горлу. Оба со всхрипом рухнули на мостовую. Третьему повезло больше. Франк сумел только чиркнуть ему пяткой по ребрам, хотя и это отшвырнуло его к противоположной стороне улицы, но, во всяком случае, он остался жив. Добивать его времени не было. Франк бросился вперед, на ходу чудом подхватив попавшийся на пути сюрикен, и через десяток шагов услышал, как сзади снова хлопнули арбалетные тетивы. Он подпрыгнул и оттолкнулся от стены на противоположной стороне улицы. Болты, гудя, прошли под ним. Стреляли опять веером, чтобы наверняка зацепить, если даже он метнется в сторону, но, на его счастье, о том, что он подпрыгнет, никто не подумал. Франк снова завернул за угол и резко затормозил. Пора было подумать о возмездии. Его преследовало около десятка человек, которые, что показали арбалетные залпы, не только знали о его возможностях «ночной кошки», но и, видимо, были немного подготовлены для борьбы с ним. Но ведь дома оставалась Беллона и дети… Он стиснул зубы, выудил из кошеля три оставшихся сюрикена, прибавил к ним подобранный и резко выскочил из-за угла. Нападавшие обладали худшей, чем у него, реакцией и к тому же не были готовы к его появлению, а потому весь арбалетный залп был направлен на то место, где он находился мгновение назад. Это было их первой ошибкой. Франк крутанулся на пятках, услышал, как пучок стрел прогудел мимо, и, даже как-то неторопливо, тщательно примерившись, один за другим метнул сюрикены. Четверо передних повалились под ноги своим товарищам, а остальные были вынуждены разделиться, обходя их тела. Это было их второй ошибкой. Франк прыгнул к левым… Когда он развернулся, еще двое валялись на мостовой с перебитой гортанью и сломанным позвоночником, а один конвульсивно дергался, скребя руками по окровавленной глазнице, содержимое которой Франк вдавил ему прямо в мозг. Оставшиеся с бледными лицами потянули мечи из ножен, но Франк хрипло выдохнул им в лицо клич «ночных кошек» и бросился вперед… Через десять минут он уже карабкался на крышу соседнего дома, перекинув через плечо три арбалета, связанные полосами ткани, оторванными от вражеских туник, а два снятых с трупов меча высовывали свои рукоятки над обоими плечами.

Толла шла по коридору дворца. Несколько минут назад, когда она уже собиралась ложиться, со двора, от входа в детскую половину, послышался какой-то шум. Толла подбежала к окну и высунулась наружу, там все было тихо, но у нее на сердце поселилась какая-то неясная тревога, и потому она отправилась проведать детей. Толла спустилась по лестнице и подошла к двери, ей показалось, что за дверью раздаются какие-то мужские голоса. Толла прислушалась, но, решив, что это пришел учитель сына, толкнула дверь и шагнула в зал, предворявший детские комнаты. Картина, которая открылась глазам, заставила ее замереть на пороге. В комнате было около десятка мужчин, одетых в темные плащи с капюшонами. Двое держали детей, а еще трое сноровисто связывали им руки и ноги. Югор, сопя, вырывался и пытался укусить руку, закрывавшую ему рот. Посреди зала в луже крови валялись тела двух нянь. Толла закричала:

— Стража! Реддины! Нападение! — и бросилась на помощь детям.

Один из мужчин грязно выругался и кинулся к ней, метя в висок рукоятью меча. Мужчина, державший Югора, дернулся, и мальчику наконец удалось вцепиться зубами в край ладони. Мужчина отдернул руку, и к крикам Толлы прибавился звонкий детский голос. Но человек, державший Лигею, вдруг выхватил меч и приставил острие к горлу девочки:

— Заткнитесь, а то…

Толла и Югор мгновенно стихли. Где-то наверху уже слышался звук бегущих ног. Мужчина с мечом качнул головой, и Толла почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Но повернуться уже не успела.

Франк медленно отпустил руки и, умело сработав пальцами ног, прилип к стене. До окна было всего два локтя, но там торчал какой-то тип в плаще с капюшоном. Поэтому приближаться пока не стоило. Он замер. Из окна послышался полный ненависти голос Беллоны:

— Когда Франк доберется до вас, я посоветую ему не очень торопиться.

Ей ответил грубый мужской:

— Заткнись, тварь, а то родишь своего недоноска прямо сейчас С помощью моего ножа.

Франк стиснул зубы, но остался на месте. Послышался звук открывшейся двери. Тот же голос нетерпеливо произнес:

— Ну что?

Ему ответили очень неуверенным тоном:

— Он положил всех четырнадцать человек и исчез, прихватив два меча и три арбалета.

В комнате повисла напряженная тишина, а потом Беллона расхохоталась:

— Что, духов-охранителей вспомнили? Не поможет.

— Заткнись, тварь! — Франк услышал звонкий звук пощечины, потом голос произнес чуть более спокойно: — Если она разинет рот, воткни ей нож в самую пасть.

Франк передвинулся на несколько пальцев ближе к окну. В комнате некоторое время молчали, потом опять послышался тот же голос:

— Сколько осталось людей?

— Пятеро внизу, с лошадьми, и нас… шестеро. После минутной паузы голос выдал итог:

— Надо сматываться.

— Но посвященный Алкаст…

У Франка сжалось сердце, а старший из бандитов заорал:

— Мне плевать, хватит ему и семьи. Все равно с таким количеством людей мы его не возьмем.

Франк легким, беззвучным щелчком вывернул сюрикен с ладони и зажал кончиками пальцев, а затем послал с подкруткой по дуге вдоль окна. Звездочка чиркнула по горлу стоящего у окна. С легким чоканьем горло бандита развалилось, и тот с жалобным всхлипом дернул руками и начал заваливаться назад. А в следующее мгновение Франк уже влетел в комнату, сбив плечом заваливающийся труп. Миг спустя хлопнули тетивы двух арбалетов, и двое, что держали Беллону и сына, отлетели к стене. И в тот момент, когда арбалеты со стуком упали на пол, Франк уже стоял лицом к оставшимся с обнаженными мечами в руках. Секунду он всматривался в их побелевшие лица, а потом произнес свистящим шепотом:

— Бросьте мечи.

Те разжали дрожащие руки, и клинки упали на пол. За окном послышался лошадиный топот. Видно, оставшиеся сообщники, поняв, что в комнате наверху происходит что-то неладное, решили не искушать судьбу и дать деру. Когда топот стих, Беллона устало спросила:

— Почему ты их не убиваешь?

— Пригодятся, когда я буду оправдываться перед Толлой, почему я прикончил Алкаста.

Тут вожак расхохотался. Франк шагнул вперед и, уперев острие меча весельчаку под подбородок, спросил:

— Почему смех?

Вожак вызывающе вскинул голову и произнес:

— Господин Алкаст как раз сегодня вечером собирался побеседовать с этой вашей базиллисой, и, я думаю, эта беседа ей не очень понравится.

Франк посмотрел в его высокомерные глаза и заметил:

— В таком случае вы мне уже не понадобитесь, — и два раза взмахнул мечом.

Толла очнулась и, застонав, села. От удара голова немного побаливала. Она чуть приподняла голову, похоже, ее принесли в какую-то пещеру. Пол пещеры был тщательно выровнен и отполирован и представлял собой широкий круг.

— Тебе нравится твое ложе?

Она обернулась. Перед ней, улыбаясь, стоял Алкаст в одной нижней тунике. Толла скрипнула зубами:

— О боги!

Алкаст издевательски захохотал:

— Да, моя радость, все это сделал я. Неужели ты могла подумать, что я прощу вашей мерзкой семейке смерть моего отца? Кстати, твой… семяносец убил его именно в этом месте. И знаешь, как я решил ему отомстить? Именно здесь я покрою тебя, а потом, когда ты родишь мне сына, я назову его Юнонием и воспитаю так, как захочу. — Он снова захохотал, а Толла осознала, что она обнажена. Толла огляделась. У стен стояло несколько фигур в плащах, и двое из них держали ее детей.

— Да, моя радость, я решил, что твоим выродкам будет полезно узнать, как получаются дети, и посмотреть, как ты будешь корчиться под настоящим мужчиной. — И он, улыбаясь, стянул с себя тунику и встал перед ней на колени. Она молча смотрела на него. Алкаст нахмурился, в глазах этой стервы не было страха, одна ненависть, но потом решил не забивать себе голову. Однако, когда он подмял ее под себя и грубо раздвинул ноги, она неожиданно вырвала руку и, выхватив из волос длинную бронзовую заколку, точным ударом вонзила ему в глаз. Этот недоносок забыл, что когда-то она была гетерой. А гетеры хорошо умеют защищаться от насильников. Алкаст заверещал и задергался, но она обвила его руками и ногами и, нащупав, как научил ее Грон сонную артерию, изо всех сил надавила на нее, молясь всем богам, чтобы не промахнуться. Ее били по голове, рукам, ногам, тащили за волосы, но она держалась, пока тело Алкаста не дернулось последний раз и не затихло. Когда ее отодрали от трупа, какой-то дюжий мужик несколько раз врезал ей по лицу и прорычал:

— Обыщите ее.

Грубые мужские руки больно тискали ее повсюду, пока наконец один из них не доложил:

— Все чисто, только ногти и зубы.

Тот мужик ударил ее несколько раз кулаком по лицу и, брезгливо кривя губы, произнес:

— Тварь! Не захотела одного господина Алкаста, попробуешь всех нас.

Толла посмотрела ему в глаза и сказала:

— Назови мне свое имя. Бандит опешил:

— Зачем?

Толла хищно ощерилась и произнесла:

— Чтобы, когда Грон до вас доберется, он знал, с кого начинать. Мужик пару секунд тупо смотрел ей в глаза, затем с размаху засветил кулаком в ухо и, поднявшись, зло бросил:

— А пошла она к духам. Пусть эти умники сами с ней развлекаются.

В следующий раз Толла очнулась уже крепко связанной и с кляпом во рту. Ее куда-то везли, перекинув через спину лошади. И она вспомнила, что как-то сказал ей Грон: «Я приду за тобой, за вами, даже в Мир мертвых. Ты только дождись меня, ладно?» А что еще ей оставалось делать?

Грон стоял перед десятью самыми близкими ему по эту сторону атланторских гор людьми. Дорн, возмущенно фыркнув, всплеснул руками:

— Ты сошел с ума, Грон! У тебя десятки тысяч воинов, лучших бойцов Ооконы! А ты чего придумал? Дай команду, и мы сотрем Горгос с лица мира и перевернем каждый камень, но найдем твою семью.

— Трупы моей семьи, — сказал Грон, — да и то лишь в том случае, если они в Горгосе и если при первом же звуке сигнального горна Корпуса их не увезут в другое место.

— Мы можем заблокировать все побережье, — сумрачно возразил Гамгор.

— Ты говоришь это серьезно, Гамгор? — справился Грон. Тот виновато потупился. С тем количеством кораблей, какое они имели сейчас, невозможно было заблокировать даже одно восточное побережье. В кабинете установилась тишина, которую нарушил Грон:

— Как видите, иного выхода нет. Они переиграли меня по всем статьям. И я пришел к выводу, что даже этот зимний поход был просчитан ими еще весной, когда они планировали налет ситаккцев. Сейчас они опережают меня на два шага, и мне нужно время, чтобы подравнять шансы. Я понимаю, ЧТО вы сейчас испытываете, но… К тому же, я думаю, не пройдет и года, как вы догоните меня. Вместе со всем Корпусом.

Сиборн вздохнул:

— Мы будем готовы раньше. Грон кивнул:

— Если раньше возникнет ситуация, на которую я отреагировал бы именно походом, вы так и поступите. Мы это уже обговаривали, и все же постарайтесь не спешить. Мобилизация должна быть закончена, а подразделения — пройти полное сколачивание. Горгос — это чужая страна, а я не хочу, уничтожив Горгос, потерять и Корпус. И потом, мне нужно время. Я не смогу найти их за два дня. И даже за две луны. Если не произойдет чуда. Но я на него не рассчитываю, — Грон обнажил зубы в некоем подобии улыбки, — ведь они считают богов кем-то вроде своих подручных.

В кабинет постучали. Грон хмуро повернулся к двери. Он приказал не беспокоить, даже если половина Герлена рухнет в море.

Дверь тихонько открылась, и на пороге возник боец:

— Там… капитан Франк.

Грон быстро кивнул. Франк вошел в комнату и, бросив взгляд на Грона, склонил голову:

— Прости…

Грон шагнул к нему и полуобнял за плечи:

— Оставь, я знаю, что ты сделал все, что мог.

— Я узнал, что они напали и на нее, только когда покончил с теми, кто пытался прикончить меня. Я бросился во дворец но нашел там лишь пять трупов нападавших. Они сняли ближнюю охрану, однако Толла успела поднять тревогу. Но когда реддины ворвались на детскую половину, там уже никого не было.

Грон указал Франку на стул:

— Из твоего письма я знаю, что главным был Алкаст. Но как вы могли его упустить?

— Его никто не упускал, до самого последнего момента он свободно жил в доме своего отца.

Грон изумленно вздернул бровь, но тут же понимающе вздохнул и с горечью произнес:

— Толла…

Франк сжал кулаки:

— Я должен, должен был убедить ее или плюнуть и прикончить его, несмотря на ее приказ!

Грон, глядя в пространство, тихо сказал:

— Он будет первым. Франк грустно усмехнулся:

— Нет. Мы нашли его труп в той пещере Места власти, где ты прикончил Юнония. Он лежал голый и с бронзовой заколкой Толлы в левом глазу.

По комнате пронесся удивленный шепоток. Грон подался вперед.

— Да, — подтвердил Франк, — мы проследили их путь, но недалеко. Следы ведут к западному побережью, однако после Исоэтана мы потеряли след. Я отправил погоню по всем трем дорогам, выходящим из Исоэтана, — на протяжении двух дней пути их никто не видел. Либо они навели нас на ложный след, либо… — он развел руками, — к тому же у меня нет всех нитей. Смурат был убит в ту ночь. Яг должен прислать замену.

— Яг убит, — сообщил Грон.

Франк, не веря своим ушам, уставился на Грона, но потом с усилием кивнул, показывая, что понял. Грон откинулся на спинку кресла и на несколько минут задумался, затем обвел взглядом всех присутствующих:

— Полагаю, что на этом мы закончим. Пока думайте, что еще я могу для вас сделать до отъезда. А мне надо поговорить с Франком.

Все встали и потянулись к выходу из комнаты. Когда за последним закрылась дверь, Грон сказал:

— Рассказывай, и поподробнее.

Выслушав Франка, Грон молча переваривал услышанное. Наконец заговорил:

— Значит, они знали, что представляет из себя «ночная кошка»… и не только это… Что ж, это лишь подтверждает мое решение. — И, заметив взгляд Франка, пояснил: — Они и здесь готовили мятеж. Расчет, судя по всему, был очень солидный. Гражданская война. Они соблазнили Яга, который помог им подобраться ко мне. Яг создал целую организацию из недовольных князей и части офицеров Корпуса. После моей гибели он наивно рассчитывал захватить власть, но все с помощью Ордена кончилось бы гражданской войной. А когда Корпус был бы обескровлен междоусобицами, а Атлантор лежал бы в развалинах, сюда достаточно было бы двинуть даже не Горгос или венетов, а вшивую орду, и здесь установилась бы кладбищенская тишина. — Грон вернулся к главной теме разговора: — В твоем рассказе меня обнадеживает только одно. Если меня собирались убить, то похищать семью не было бы никакого резона. Следовательно, либо это была подстраховка, во что я не очень верю, либо против меня работают две различные независимые команды, которые жестко конкурируют друг с другом. Что навевает определенные надежды.

Он задумался, а Франк, подождав некоторое время, осторожно спросил:

— Что ты решил предпринять? Грон искривил губы в улыбке:

— Скорее всего, эти парни ждут, что я немедленно выступлю на Горгос. Они готовы к этому и имеют не один подготовленный ответ. Но я так не сделаю. Вернее, я сделаю не совсем так… Я выступлю против Горгоса, но… один.

— Как это? — не понял Франк. Грон пояснил:

— Я отправлюсь в Горгос. После этого похода я узнал очень многое о Горгосе и об Ордене в Горгосе. Но для всех я останусь на месте. Корпус будет проводить мобилизацию бойцов, разворачивать новые дивизии, то есть активно готовиться к войне. А я буду передвигаться по Корпусу тайно и под сильной охраной, что, конечно, для меня не очень характерно, однако после всего случившегося многим в Ордене это покажется закономерным.

То Сиборн, то Дорн, то Ливани, то Угром будут время от времени объявлять, что я нахожусь у них, и отсылать приказы от моего имени. К тому же посвященным будет не до проверок. Яг с их помощью развернул целую тайную сеть, которой сейчас активно займется Слуй. И им снова станет очень жарко в Атланторе. Так будет продолжаться до тех пор, пока либо они сделают что-то, что заставит Корпус выступить немедленно, либо я найду наконец Толлу и детей. А вот тогда… — И тут улыбка Грона превратилась в оскал, от которого у Франка одновременно мороз пошел по коже и вспотело между лопатками.

— Но почему ты?

— А разве ты знаешь кого-то, кто сможет это сделать лучше меня? — выдохнул Грон.

Франк, не зная, что ответить, потерся щекой о плечо.

— Да, но…

— Все, что ты сможешь сказать, я уже выслушал от них, — Грон кивнул на дверь, — но, чтобы окончательно закрыть эту тему, могу сказать, что рукопашный бой, кузнечное дело, гелиограф, страховка, медицина и многое другое были для меня в моем родном мире чем-то побочным. А то, чем я собираюсь заниматься в Горгосе, составляло мою основную профессию на протяжении сорока лет. То есть почти в два раза больше, чем я живу в этом мире.

Франк потрясенно смотрел на Грона, а тот спокойно кивнул, будто еще раз подтверждая, что все, что он произнес, — чистая правда.

На следующее утро Грон вызвал одного Сайторна. Когда тот вошел в кабинет, Грон поспешно свернул карту Горгоса. Сайторн понимающе улыбнулся. Грон отреагировал на его улыбку спокойным взглядом. Он решил, что отныне и надолго ни один человек не будет знать о его делах больше того, чем ему было необходимо для эффективного выполнения своей доли работы. Даже если кто-то сочтет это оскорбительным по отношению к себе. В его мире это была обычная практика режимных предприятий. А у Сайторна не было никакой необходимости знать о маршруте, которым Грон собирался двигаться по Горгосу.

— Какие проблемы?

Сайторн неопределенно пожал плечами:

— Пока никаких, — и, помолчав, добавил: — Если то, что ты собираешься создать, принесет столько же смертей, как до сих пор, то…

Грон изобразил слабую улыбку:

— Это еще не все смерти. В результате оно будет способно на большее.

Сайторн в упор посмотрел на него, тихо спросил:

— А ты уверен, что сможешь… что твоя попытка стоит стольких смертей?

— Нет. — Грон мотнул головой. — Не уверен, но я не вижу другого выхода. Все, что ты и другие до сих пор рассказали мне об Ордене и Творце, убеждает меня, что ничто иное не поможет. Хотя может оказаться, что и этого будет мало. Но что делать? Сидеть и ждать?

Сайторн опустил глаза:

— Теперь каждый раз, когда передо мной сидит человек, я начинаю представлять, как он будет выглядеть спустя полгода работы в руднике. — Он вздохнул. — Мне страшно, Грон.

Тот сумрачно кивнул. Они помолчали.

— Знаешь, — заговорил Грон, — в своем мире я изо всех сил старался держаться как можно дальше от власти. Я считал, что власть невозможна без подлости, преступлений, предательства, всего того, что я больше всего ненавидел. И хотя я сам занимался не вышиванием гладью, но высшая ответственность всегда лежала на ком-то еще. Так что с совестью у меня все было в порядке. Или почти в порядке. Здесь я старался поначалу поступать так же. Но когда я узнал, что у меня на загривке повис этот Орден, то кинулся в бой очертя голову и сам не заметил, как влип. А сейчас я думаю, что, может быть, для всех было бы лучше, если бы они прикончили меня еще тогда?

— Ты прав, и был бы прав еще долго, — безмятежным тоном подхватил Сайторн. И тоном ниже закончил: — Еще девять лет. А потом…

В комнате воцарилась тишина.

— Ладно, — вздохнул Грон, — времени на философию нет. Ты подобрал людей?

Сайторн кивнул:

— Да. На каждый обрабатываемый сектор по три литейщика, пять шлифовальщиков и четыре ювелира. С запасом. Кроме того, есть еще около сотни ремесленников в предварительном лагере. Я их пока придержал и не отправляю на рудник.

— А какие слухи ходят по степи? — полюбопытствовал Грон. Сайторн улыбнулся:

— После того как мы развернули работы в Урочище бродячих Духов, степняки говорят, что твой эликсир тебе делают духи, которым ты скармливаешь пленников и тех, кто посмел тебе перечить. Духи высасывают души и оставляют исковерканные тела. Наверно, они раскопали какой-то могильник.

— Вот и хорошо, — заметил Грон. — Лучше пусть это дело посильнее обрастет слухами.

Они обсудили еще несколько вопросов, и Сайторн ушел Грон снова развернул карту и долго разглядывал ее. Эта карта была, наверно, самой точной и подробной картой Горгоса во всей Ооконе. Над ее составлением трудились сотни людей, по крупицам собирая все, что было известно купцам, матросам и пленным горгосцам об их стране. Это был уже пятнадцатый лист. Самый юг Горгоса. Грон задумался. Почти двадцать лет назад он высадился на берег Элитии, ничего не зная об этой стране и мало что зная об этом мире. Но если тогда впереди у него была целая жизнь, то сейчас он почти физически чувствовал, как убегают отведенные ему минуты. Грон перевернул карту и, придвинув лист бумаги, стал по памяти рисовать все, что запомнил. У него не было возможности таскать в котомке карты Горгоса, но он вполне мог таскать их в своей голове. Раньше при некоторых усилиях ему вполне удавалось это делать. Даже когда он учил карты, скажем, провинции Мверу в Замбии. Хорошо тренированная память не подвела и сейчас. Он рассчитывал, что к утру сможет ориентироваться в любом уголке Горгоса не хуже, к примеру, купца, уже бывавшего в тех краях. А сон… что же, после отоспимся.

На рассвете следующего дня лейтенант Слуй подъехал к калитке в Степных воротах в сопровождении пары каких-то чучел, укутанных в башлыки кочевников. Сделав знак часовому, он с каменным лицом подождал, когда тот оттянет тяжелую створку, и тронул коня. Возвращая створку обратно, часовой, налегая всем телом, потянул за кольцо и с удивлением отметил, что лейтенант со странными спутниками поехали вовсе не по дороге, ведущей к Западному бастиону, и не в сторону степи, а двинулись на юг вдоль берега моря. Впрочем, рассудил часовой, эти спутники смотрелись бы странно с кем угодно, КРОМЕ этого лейтенанта. А потому это происшествие не заслуживало того, чтобы о нем помнить особенно долго, даже до конца смены.

Когда башни Герлена скрылись за поворотом скалы, Грон и Тамор размотали башлыки, а Слуй остановил лошадь. Тамор повернулся к Грону:

— А может, все-таки снарядить унирему? Ребята быстро забросят тебя на ту сторону Горгоса.

— Нет, — твердо сказал Грон. — Унирему вполне могут заметить, и кое-кто, до чьих ушей в конце концов дойдет это сообщение, вполне может догадаться, что делала унирема за мысом Скранг. А эта лоханка, конечно, будет плестись туда целых две луны, но зато никому не придет в голову, что она годна на что-то большее, чем перевозка кож. — И спросил: — Ты подобрал хороший экипаж?

Тамор утвердительно кивнул и усмехнулся:

— Все прошли «давильный чан», а две трети были со мной еще до Хемта.

Повернувшись к морю, они принялись вглядываться в горизонт. Наконец из-за мыса неторопливо выплыл небольшой «торговец» с серым прямоугольным парусом и двумя десятками весел по бортам. На веслах, однако, сидели не рабы, а матросы. Потрепанный вид этого корабля прекрасно давал понять, что ни один купец не доверит ему сколько-нибудь ценный груз. А явно горгосские очертания внушали надежду на то, что в горгосских водах корабль не будет подвергнут особо серьезному досмотру и дело ограничится обычной мздой. Это был один из торговцев, захваченных при возвращении из набега на Ситакку, и вряд ли кто в Горгосе уже начал беспокоиться по поводу его невозвращения. В конце концов, капитан вполне мог решить переждать зимние бури в одном из портов. Корабль подошел к берегу, и с борта скинули доску, которая должна была послужить трапом. Это тоже было обычным для таких кораблей. Грон кивнул Слую и вслед за Тамором взбежал по доске на борт. Спустя мгновение наверху послышалась команда, сопровождаемая, как это принято на торговцах, отборными многоэтажными присловьями. Весла по бокам напряглись, и торговец, натужно скрипя днищем, сполз обратно в воду, неуклюже развернулся и, на ходу поднимая парус, двинулся в открытое море. Слуй проводил его взглядом и тронул коня. Пора было возвращаться в Герлен. Слуй ехал и Думал, увидит ли он командора еще хотя бы раз в жизни или тот ушел навсегда. Но вдруг он поймал себя на странном чувстве. Он понял, что ему стало немного жалко Горгос.