Часть III. Песни с волками.

Толстый человек в длинной, ниже колен, кожаной тунике и начищенном бронзовом шлеме, со знаком надсмотрщика за иноземцами на груди, презрительно оттопырив губу, оглядел стоящую перед ним фигуру. Не очень чистый белый балахон и суковатая палка с раздвоенным рогаткой концом, изрядно ободранная снизу котомка за спиной, заношенные сандалии и грязные ноги. Обычный пилигрим к престолу Магр, стремящийся в главный храм, чтобы, по традиции, лишить себя жизни у подножия известной всему миру статуи в главном храме богини.

— Откуда? — лениво бросил надсмотрщик.

— С Тамариса.

Надсмотрщик удивленно покачал головой:

— Странно. — И ехидно добавил: — Ты бы еще через острова Магрос поплыл.

Пилигрим поднял равнодушный взгляд:

— Этой зимой на море были более короткими кружные дороги. Надсмотрщик хмыкнул:

— Шутник. — Но тут его сальные глазки увидели, что с торговой лохани, на которой прибыл этот вонючий пилигрим, уже начали выгружать кипы дубленых кож. Его нос сморщился, но это все же сулило больший доход, чем можно было поиметь с нищего пилигрима. И он быстро протянул руку за мздой, а потом, не глядя, сунул монетку в карман. Ну что еще можно ждать от такого урода, как не медный щерник? Надсмотрщик пнул пилигрима по лодыжке и, буркнув:

— Проваливай, — поспешил к кораблю.

Грон отскочил в сторону, давая возможность трясущимся телесам чиновника проскочить мимо, и, проводив его взглядом, повернулся в сторону порта. Нграмк был крупнейшим портом на этом побережье. Сначала они думали высадиться в одной из дюжины гаваней поменьше. Но в таких местах любой корабль, как бы невзрачно он ни выглядел, сразу бросается в глаза. А в большой порт подобных лоханок прибывало по нескольку десятков за день. И поскольку Грон хотел, чтобы о его прибытии в Горгос осталось как можно меньше свидетельств, решено было идти в Нграмк. Грон спустился с пирса и не спеша, опираясь на посох, двинулся сквозь толпу. Нграмк был самым большим портом из всех, которые Грон видел до сих пор в этом мире. Говорили, что расположенный на другом побережье Кранк был еще больше, но Грон никогда там не был. Он медленно пробирался сквозь толпу, сохраняя на лице отрешенное выражение, которое и должно присутствовать на лице пилигрима, человека, стремящегося к смерти. Но глаза под слегка опущенными веками внимательно смотрели по сторонам. Когда он вышел на площадь, так же плотно забитую народом, как и причалы порта, по которым, казалось, слонялись все, кому не лень, то почувствовал, как какой-то оборванец тесно прижался к нему с той стороны, где висел кошель. Грон замер и молниеносно ухватил оборванца за ловкие пальцы. Ремешки, на которых висел кошель, уже были обрезаны, но сам кошель пока еще оставался в руке оборванца. Воришка дернулся, потом попытался полоснуть отточенной медной монетой, которой перерезал ремешки, по стиснувшей его пальцы руке пилигрима, но Грон быстро перехватил метнувшуюся к нему щепоть и ловким движением заставил пальцы оборванца развернуть монету заточенной стороной внутрь его собственной ладони. Парень дернулся и уже округлил рот, собираясь заорать от боли, но Грон наклонился к его уху и прошептал:

— Вякнешь — останешься без пальцев.

Оборванец закусил губу. Так, держась за руки, будто два страстных любовника, они прошли через всю площадь и свернули в небольшой переулок. Грон притормозил, повел глазами, выбирая один из дюжины зияющих черных провалов, по-видимому являвшихся входами в местные гадюшники, и, выбрав, нырнул внутрь, увлекая за собой невольного спутника.

Когда они уселись за дальний конец низкого столика, Грон наконец-то разжал руку и выхватил монету. Оборванец свирепо сверкнул глазами и, поднеся руку ко рту, стал слизывать с ладони выступившую кровь.

— Что ты себе позволяешь, грязный иноземец?

Грон покосился на остальных посетителей забегаловки и так же, как они, щелкнул пальцами. Тут же к их концу столика, тяжело переваливаясь, подошла дородная старуха и, походя слизнув каплю висящую на бородавке, спорящей размерами с ее явно немаленьким носом, беззубо прошамкала:

— Што угодно гошподину?

Грон молча ткнул пальцем в направлении растрескавшихся кувшинов с каким-то пойлом, стоящих на соседних столах, и показал два пальца.

Старуха согласно кивнула, но не ушла, а просящим голосом протянула:

— Может, гошподин жакажет рыбу?

Грон принюхался и кивнул. Старуха обрадованно хрюкнула и зашаркала к очагу. Оборванец заинтересованно смотрел на Грона. Наконец он несколько ехидно спросил:

— Ты, никак, хочешь возместить мне порезанную руку? Имей в виду, этого кислого пива и подвонявшей рыбы будет мало.

Грон отрицательно покачал головой:

— В том, что случилось с твоей рукой, виноват ты сам. Нечего лезть к чужим кошелям. Просто я впервые в этом городе, а по прежнему опыту помню, что никто лучше не знает город, чем лихие парни вроде тебя.

Оборванец довольно расправил плечи:

— В этом ты прав. — Он хитро прищурился. — Значит, ты хочешь меня нанять? Учти, я дорого стою. Одного обеда не хватит.

Грон усмехнулся про себя, а сам задумчиво произнес:

— Что ж, пожалуй, я без труда управлюсь с двумя порциями, а может, даже закажу еще.

Оборванец обеспокоенно встрепенулся и торопливо забормотал:

— А впрочем, я думаю, что святому человеку можно услужить и за такую малость…

В это время старуха, шаркая ногами, принесла два кувшина и блюдо с горячей рыбой. Оборванец тут же схватил самый большой кусок и начал торопливо запихивать его себе в рот, запивая большими глотками из кувшина. Грон ел не торопясь, но, когда оборванец расправился с первым куском и, рыгнув, потянулся за вторым, Грон молниеносно выбросил вперед руку и чувствительно врезал ему по ладони. Парень приглушенно взвыл, но убрал руку и несколько мгновений молча сидел и смотрел, как жует Грон. Потом потянулся и осторожно взял самый маленький кусочек. Грон невозмутимо подхватил кусок побольше и отправил в рот.

Остаток трапезы прошел спокойно. Когда на блюде не осталось ни крошки и оборванец, сыто рыгнув очередной раз, похопал себя по животу и, выразительно указав на желудок, попытался подняться, Грон вытянул руку и уткнул ему палец в подшейную выемку:

— Ты, никак, хочешь удрать?

Оборванец послушно шлепнулся на место и пробормотал:

— Ну попытаться-то надо было. — Он вздохнул и, бросив на Грона острый взгляд, произнес: — А ты очень странный пилигрим. Никогда не встречал такого.

— Там, откуда я родом, таких еще много, — бросил Грон. Оборванец фыркнул, устроился поудобней и важно заговорил:

— Ну, наниматель, что тебя интересует? Грон усмехнулся:

— Расскажи мне о городе. Все, что знаешь. Просто мели языком, а когда меня заинтересуют какие-то подробности, то я спрошу.

Оборванец, важно задрав подбородок, начал:

— Нграмк — лучший город мира, потому что он — самая большая клоака, которая только может существовать в пределах Ооконы…

Через четыре часа Грон заказал еще пива и рыбы. А когда они, изрядно набравшись, выползли на улицу, Вграм, как звали оборванца, окинув одеяние Грона оценивающим взглядом, будто впервые его увидел, твердо заявил:

— Тебе надо сменить одежку. Ты чертовски хороший собутыльник, но если мы с тобой завалимся добавить куда-то еще, кроме заведения матушки Толстухи, то на тебя будут сильно коситься. А возможно, и донесут портовому надсмотрщику за иноземцами. — Он постоял, покачиваясь, о чем-то напряженно размышляя, потом резко, чуть не шмякнувшись на землю, повернулся и заявил: — Иди-ка обратно и подожди меня.

И, прежде чем Грон успел что-то сказать, исчез в темноте. Грон несколько мгновений стоял, тупо глядя в темноту и понимая, что он только что упустил шанс спокойно выбраться из города. А затем, решив, что, судя по тому, как он лопухнулся после всего лишь восьмого кувшина пива, в его подготовке наличествуют серьезные пробелы, двинулся обратно к матушке Толстухе.

Хотя Грон его уже и не ждал, оборванец появился спустя полчаса. Бросив перед Гроном драную столу, он гордо произнес:

— С тебя двадцать монет. Золотарь согласился расстаться со своим тряпьем только за такую цену.

Грон осмотрел ощутимо пованивающее одеяние, сморщил ног и поинтересовался:

— А почему золотарь? Оборванец удивился:

— А кем в Горгосе еще может быть иноземец? Только рабом пилигримом или золотарем. Хотя нет, — он ехидно хмыкнул, — еще свиногоном, но их не пускают в пределы города, потому что от них воняет еще хлеще, чем от золотарей. А еще бродячим акробатом, но этого нигде поблизости не наблюдалось. Да и не подойдет это тебе. Потому как тогда тебя вполне могут в любой таверне заставить показывать представление. Понял, пилигрим? — И он захохотал.

Грон взял столу, поднес ее к еле дававшему свет фитильку масляной лампы, оглядел и негромко бросил:

— Два щерника.

— Идет, — весело согласился оборванец, чем навел Грона на мысль, что эта грязная тряпка досталась ему бесплатно.

Грон окинул взглядом зал. В заведении царил густой сумрак, слегка рассеиваемый только светом очага, в котором горели сухие бычьи лепешки. Никому не было дела до того, что происходит вокруг. Грон приподнялся и, быстро стянув белый балахон пилигрима, натянул принесенную столу. Поведя плечами, он пробурчал:

— Не очень удобный наряд для золотаря. Вграм радостно гыкнул:

— Все иноземцы в Горгосе носят столу. — Он протянул руку и, сохраняя на лице торжествующую улыбку, сгреб со стола его белый балахон: — А это я куда-нибудь пристрою так, чтобы никто не видел.

Грон насторожился. У оборванца явно был слишком довольный вид для того, кто сегодня заработал лишь на вшивый ужин из тухлой рыбы с дрянным пивцом и пару медных щерников. Но Вграм уже резво вскочил на ноги и рванул к выходу. Грон постоял и медленно двинулся следом за ним. Ему очень не нравилось это неестественное веселье оборванца. Когда до двери осталось шага четыре, Вграм обернулся, снова растянул губы в улыбке, которая показалась Грону злорадной, и, ускорив шаги, выскочил на улицу. Подозрения Грона переросли в уверенность, и он остановился перед самой дверью. Ясно, что за дверью его кто-то ждал. Намерения тоже были вполне прогнозируемые и колебались между убийством и продажей в рабство.

Причем последнее было более вероятно. Бросив взгляд через плечо, Грон убедился, что посетители не обращают на него внимания и, привалившись к косяку, задумался. Конечно, путешествовать по Горгосу в качестве раба гораздо предпочтительней, но он не мог поручиться, что маршрут работорговцев совпадет с его желаниями. И потом, его, скорее всего, никуда не поведут, а оставят где-нибудь в городе или продадут на ближайшую плантацию. И тут его осенило. Стола золотаря! Он покачал головой. Нет, положительно, это пиво оказалось крепче, чем показалось. Вграм его уже продал. Эта стола была ему нужна для того, чтобы не замараться о белый балахон. Одежда пилигрима считалась священной и находящейся под охраной Магр, так что, если бы он не снял балахон, вряд ли кто из громил рискнул бы вызвать неудовольствие Магр и особенно ее бдительных жрецов. Хотя, как говорил один из пленников, с которым он беседовал в Герлене перед самым отъездом, нравы распались, традиции утеряны и многие в Горгосе считают белый балахон ясным знаком того, что здесь можно разжиться бесплатным рабом. Дверь снова распахнулась, и внутрь просунулась голова Вграма. Грон стремительно вытянул руки и, схватив парня за горловину туники, быстро втянул внутрь, на ходу завернув ворот в удушающий захват. Вграм затрепыхался, но, едва Грон его чуть сдавил, тут же обмяк и со страхом глянул ему в глаза. Грон чуть ослабил захват и тихо спросил:

— Сколько?

Вграм дернулся, но, поняв, что вырваться не удастся, придушенно прохрипел:

— Всего пять серебряных зугарников.

— Дешево, — фыркнул Грон, — но я спрашивал не об этом, а о том, сколько человек меня ждут.

Вграм снова трепыхнулся, но Грон приблизил лицо и ласково прошептал:

— Если я напрягу руку, то сломаю тебе шею. А это значит, что сразу ты не умрешь, но тело будет как труп. Ты будешь все видеть, слышать, чувствовать, но не сможешь даже переплюнуть через губу. Я не знаю, как у вас поступают с такими живыми трупами. У нас в Тамарисе их отдают священным собакам. — И он зловеще закончил: — Может быть, с тобой поступить по тамарисскому обычаю? Где у вас в городе больше бродячих собак?

Оборванец мелко задрожал и торопливо забормотал:

— Там трое, с сетью. Это Угрра, владелец пяти золотарных телег, и двое его слуг. У него недавно умер раб-золотарь, и ему срочно нужен новый.

Грон, задумчиво покачав головой, произнес, выделив голосом одно слово:

— Не хотелось бы в первый день убивать ЧЕТВЕРЫХ добропорядочных горгосцев, но… похоже, придется.

При этих словах Вграм еще больше задрожал и взмолился:

— Отпусти меня, я скажу, что ты ушел через другой ход. Они не пойдут проверять, вот увидишь. Я отдам им деньги и скажу, что ты сбежал. Клянусь глазом и зубом Магр, так и будет!

Грон несколько мгновений смотрел ему в лицо, потом разжал руку. Вграм, внезапно ощутивший, что его больше никто не держит, уставился на него, не веря в то, что это произошло. А Грон кивнул ему на дверь и, как бы советуя, проговорил:

— Иди, скажешь все, что надо, и подождешь меня. Впрочем, можешь попытаться обмануть меня еще раз.

От его тона у оборванца на лбу выступила испарина.

Вграр икнул и, вжав голову в плечи, выскользнул за дверь. Когда Грон спустя пять минут появился на улице, Вграм ждал его в одиночестве. Грон внимательно осмотрелся, а оборванец живо заверил:

— Они ушли. Угрра чуть не обрезал мне уши, но они ушли. Грон лениво спросил:

— Ну, где я буду сегодня спать?

Вграм поспешно ткнул рукой куда-то в темноту:

— Меня знают на «ночном дворе». Там у нас живут пятеро аккумцев и десятка полтора ибарцев, так что ничего страшного, что ты иноземец… — Он повернулся и потрусил впереди Грона, поминутно оглядываясь.

Они подошли к покосившимся воротам какой-то полуразрушенной усадьбы, раскинувшейся на добрую четверть мили. Вграм, к тому моменту немного успокоившийся, покосился на Грона и спросил:

— Слушай, иноземец, из-за чего тебе пришлось бежать с Тамариса?

Грон усмехнулся:

— В основном из-за плохого отношения к животным.

— Как это? — не понял Вграм. Грон пожал плечами:

— Мной хотела пообедать пара священных собак. А я объяснил им, что хоть и не большой охотник до собачьего мяса, но в такой ситуации предпочитаю быть скорее поваром, чем блюдом.

— Ты их прикончил? — В глазах Вграма появилось недоверие, смешанное с восхищением, и он благоговейно произнес: — Пожалуй, с Угрра стоит взять плату за то, что я спас ему жизнь. Если бы он наехал на тебя, то ему пришлось бы туго.

Грон снова усмехнулся:

— Это ему надо брать с тебя плату. Он тебе ничего не должен, поскольку именно ты приволок его туда. А вот он лишился вполне приличной столы. — И Грон сделал манерный жест, будто оглаживая свою одежду.

Вграм расхохотался. Они приблизились к воротам, и оборванец звонко застучал костяшками пальцев по остаткам бронзовых полос, которые когда-то пересекали створки крест-накрест. Через несколько минут послышалось шарканье и недовольный голос заорал:

— Кого несет в такую рань?

Вграм оскалился в улыбке и пояснил Грону, который и так это знал:

— Обитатели этого места возвращаются под крышу через час после рассвета. А сейчас у всех самая работа.

Створка медленно отворилась, и на пороге возник лохматый привратник с недовольным выражением на лице.

— Клянусь зубьями Магр, вы… — Тут он осекся, а Грон, впившийся взглядом в лицо привратника, медленно растянул губы в улыбке и голосом, от которого у привратника покрылись инеем волосы под мышкой, произнес:

— Ну здравствуй, Одноглазый. Давненько не виделись, — и шагнул вперед.

Хранитель Власти ждал его у крайней колонны в боковом портике дарохранительницы. Эвер на мгновение задержался на предпоследней ступеньке, невольно залюбовавшись столь величественной позой Хранителя. Высокий рост, красивое лицо, царственная осанка. Сразу видно, что это истинный хозяин мира. Эвер вздохнул, ему никогда так не выглядеть, и шагнул на полированные плиты, нарочито громко шлепнув подошвами сандалий. Хранитель Власти резко обернулся, и на мгновение по его лицу скользнула тень презрения, но только тень. Хранители умели скрывать свои чувства. А уже в следующий миг его губы улыбались, и он шагнул к Эверу, распахнув объятия:

— О брат Хранитель! Наслышан о вашем успехе. Эвер сожалеюще развел руками:

— Увы, всего лишь частичном. Нам не удалось захватить всех, кого намечали. — Он умолк, раздумывая, стоит ли сообщать, что он тоже осведомлен о неудаче Хранителя Власти, но решил не говорить. — Так что, увы, это слишком незначительный повод для радости.

Судя по тому, что Хранитель Власти ответил не сразу, вся его деликатность пошла насмарку. Хранитель догадался, что означала эта кратковременная пауза в его монологе. Но он сумел взять себя в руки и продолжил обычным голосом:

— Не скромничайте. В борьбе с этим Измененным даже небольшой успех — редкость. Жаль, что не все члены Совета осознали, насколько серьезной помехой он может стать для Ордена. Даже несмотря на скорый конец Эпохи.

Эвер утвердительно склонил голову:

— Полностью с вами согласен, брат Хранитель. — И, повинуясь жесту собеседника, прошел в глубь портика и уселся на небольшое креслице рядом со столиком, уставленным вазами с фруктами. Хранитель Власти устроился напротив и, как рачительный хозяин, наполнил кубки вином. Эверу вдруг припомнился такой же день три года назад, когда они сидели в этом же портике вдвоем с Верховным жрецом Вграром. Вообще-то похищение семьи было идеей Вграра. Но после того как в Горгос прибыл Хранитель Власти, жрец тут же переметнулся к нему. А Хранителю Власти больше импонировала идея разом покончить с Измененным и его Корпусом. И столь второстепенное дело — о котором к тому же Хранитель Власти мог в любой момент узнать все детали, поскольку непосредственным воплощением замыслов по-прежнему занимался Вграр, — снисходительно оставили под общим руководством Эвера. Сейчас Хранитель Власти, вероятнее всего, кусал себе локти, поскольку убийство Измененного и мятеж в Корпусе полностью провалились. И не просто провалились. Все засланные и завербованные агенты были схвачены и подвергнуты допросу. А любой в Ордене знает, как в Корпусе умеют развязывать языки. Это было тем более неприятно, что Хранитель Власти нарушил одно из основных правил, установленных Советом Хранителей, по которому посвященные высшего ранга должны находиться на максимальном удалении от Измененного. И сейчас в подземельях Корпуса выкладывали орденские секреты два члена Ордена самого высокого после Хранителей ранга. А Хранитель Власти остался без двух своих самых верных соратников. Так что Хранитель Власти, который после гибели прежнего Хранителя Порядка стал играть в Совете заглавную роль, из-за всех этих неудач оказался в крайне шатком положении. Ему отчаянно требовались союзники. И именно этим, по мнению Эвера, и было вызвано приглашение на сегодняшнюю беседу. А приглашение ему передал вчера вечером лично Вграр. После того как они сделали по глотку, Хранитель Власти поставил кубок на столик и, изящно сложив руки, решил сразу взять быка за рога:

— А что вы собираетесь предпринять в отношении Измененного теперь?

Эвер еще раз отхлебнул из кубка, демонстрируя некоторую задумчивость и держа паузу. И когда на лице Хранителя Власти стали появляться признаки нетерпения и даже раздражения, неторопливо ответил:

— Измененный не раз демонстрировал быструю реакцию на наши действия. И я думаю, что нам необходимо немедленно воспользоваться полученным преимуществом. Конкретно я хочу…

— Ни в коем случае, — с выражением крайнего возбуждения на лице перебил его Хранитель Власти и, тут же сменив возбужденное выражение на маску убежденности, продолжил: — Мы не имеем права на ошибку! А поспешные действия в отношении Измененного, скорее всего, окончатся именно этим.

Он глядел на Эвера как учитель на непослушного ученика и всем своим видом показывал, что обладает неотъемлемым правом не только давать советы, но и принимать решения. Эвер мысленно усмехнулся. Хранитель Власти, слетев на полном ходу с собственной колесницы, пытался тут же запрыгнуть на колесницу Эвера. Да и способ, каким он пытался это сделать, доказывал, что он до сих пор не воспринимал Эвера как полноценного Хранителя. Скорее как некую фигуру для игры в номк, коей так увлекался его новый союзник, Верховный жрец Вграр. Фигуру достаточно важную, но которую можно было просто двигать по доске своей рукой.

— А что вы предлагаете, брат Хранитель?

— Я считаю, что, прежде чем что-то предпринять, мы должны Дождаться его реакции. И только узнав о том, что он предпримет, мы сможем безошибочно просчитать свои следующие действия.

С таким противником, как этот Измененный, не следует забегать вперед на два хода. Мы сделали свой, значит, надо подождать пока он ответит.

Эвер уже набрал воздуху, чтобы возразить, но тут его пронзила мысль, заставившая вздрогнуть и замереть. Почему ему удалось запланированное только с семьей Измененного? Брат базиллисы и его семья остались на свободе. В отношении еще нескольких людей акции пришлось отменить из-за того, что столицы достигла едва треть наемников и переправленных из Горгоса посвященных. А один из офицеров Корпуса, отвечавший в том числе и за безопасность базиллисы, оказался столь искусным бойцом, что операция едва не сорвалась. Слава богам, его удалось пристрелить из арбалета. Неужели Творец еще раз дает ему знак? Эвер неподвижно сидел, захваченный этой мыслью, потом бросил на Хранителя Власти растерянный взгляд и пробормотал:

— Но Совет Хранителей…

— Совету Хранителей все доложу я, — снисходительно улыбнулся тот, всем видом давая понять, что он ради добрых отношений или по собственному великодушию оказывает брату Хранителю серьезную услугу. Однако Эвер понял, что после доклада в победной колеснице останется только Хранитель Власти, а он сам тихо и незаметно уйдет в сторону. Ту же цель преследовал и совет не торопиться. Хранителю Власти нужно было время, чтобы все забыли о его неудаче и о том, что успеха добился именно Хранитель Порядка. Но, если это в самом деле был знак Творца, может, так оно и лучше? Брат Эвер несколько мгновений раздумывал над тем, как следует поступить.

— Возможно, вы правы, — сказал он, — и нам действительно не стоит торопиться.

Хранитель Власти обрадованно всплеснул руками:

— Прекрасно! Значит, я завтра же отбываю на Остров, где сразу по прибытии предстану перед Советом…

Но Эвер охладил его энтузиазм:

— Я хотел бы подумать.

Хранитель Власти ошарашенно уставился на него:

— Но…

— Пару дней, — перебил брат Эвер, — всего пару дней. — И, встав с кресла, поклонился и произнес: — Благодарю за столь приятную беседу, — после чего повернулся и покинул портик, оставив за спиной изумленного и разгневанного мужчину, который никак не мог разобраться, что это было — просто дурные манеры выскочки-маломерка с Тамариса или плохо замаскированное хамство, настоящая пощечина его самолюбию.

Стоило Хранителю Порядка удалиться, как кусты у ступенек зашуршали и из зарослей выбрался Верховный жрец. Проводив взглядом карлика, заворачивавшего за угол здания, он повернулся и резво взбежал по лестнице. Хранитель Власти мерил тагами портик. Вграр ступил с лестницы в густую тень портика и замер в почтительной позе. Хранитель Власти резко обернулся и бросил гневный взгляд на вошедшего, но, увидев, что это Вграр, смягчился:

— А, это ты. — Он рванул полу своего роскошного плаща. — Клянусь Творцом, он заплатит мне за все.

Вграр согласно кивнул:

— Еще никому не удалось победить Орден, и этот Измененный, как бы он…

— При чем здесь Измененный! — возопил Хранитель Власти. — Я говорю об этом мерзком маленьком выскочке! — Он воздел руки в жесте гнева. — Он посмел противиться мне, МНЕ! Его сделали Хранителем только для того, чтобы его убил Измененный. Его ранг должен был придать вес нашему посланцу и навлечь на него гнев Измененного. Он должен был стать мучеником! — Хранитель Власти аж задохнулся от возмущения. — А он выжил и отравляет воздух в Совете. Да еще смеет перечить мне… — Он снова злобно рванул полу плаща и опять принялся метаться по портику.

Вграр, все это время невозмутимо стоявший в углу, поздравил себя с тем, что так удачно появился. У него давно были подозрения насчет статуса Хранителя Порядка. И вот сейчас он получил подтверждения своим мыслям. Слава богу, он вовремя сменил приоритеты и ловко подвернулся под руку столь уважаемому члену Совета Хранителей, каким был Хранитель Власти. После такого провала у другого бы голова с плеч слетела. А этот будто у Творца под полой, еще и недоволен, что с ним недостаточно почтительны. Хранитель Власти раздраженно остановился и, подойдя к столику, сгреб самое большое яблоко и начал остервенело грызть. Кинув взгляд на Верховного жреца, он недовольно поморщился и пробурчал:

— Ну чего тебе? Вграр поклонился:

— Я пришел узнать, не надо ли чего?

— Нет. Иди. Будешь нужен — позову.

Вграр поклонился и выскочил из портика, а Хранитель Власти возмущенно затолкал в рот горсть винограда и, фыркнув, пробубнил:

— Он подумает! Тоже мне, медный щерник, а строит из себя… — И он попытался проглотить виноград, но подавился и отчаянно закашлялся. Хранитель Власти стоял у стола, уцепившись за край, и надсадно кашлял, а рядом не было никого, чтобы даже постучать по спине.

Сразу после разговора с Хранителем Власти Эвер спустился в подземелье храма. Стоящий у дверей посвященный склонился в глубоком поклоне и отступил. Эвер небрежно кивнул и, достав из кармана два бронзовых стержня с пазами, вставил в замок и повернул. В двери что-то щелкнуло, и Эвер, навалившись, отодвинул ее в сторону. Он передал посвященному стержни (дверь можно было отворить только снаружи) и шагнул внутрь. Пройдя небольшой тамбур, он остановился у двери с защелкой, закрытой на большой висячий замок, и приник ухом к небольшому отверстию в ней.

— …если к быку прибавить старца, что получится?

После короткой паузы послышался звонкий детский голосок:

— А я знаю, я знаю, колесница!

— Умница. А сколько будет рука и рука? Следующий ответ был не менее быстрым:

— Чаша!

— Молодец, а теперь я хочу, чтобы ты поиграла немножко, а я пока позанимаюсь с Югором.

У Эвера невольно сжалось сердце. Его детство было совсем другим, у него не было отца и, сколько он себя помнил, матери. Он рос, сопровождаемый только пинками и тычками. И никому никогда не приходило в голову хотя бы просто поговорить с ним. Хотя, конечно, у него имелось нечто более ценное — свобода. А те, кто находился за этой дверью, были ее лишены. Он толкнул дверь и шагнул вперед. Женщина подняла голову от стола, на котором сын Измененного старательно выписывал какие-то каракули, и смерила его враждебным взглядом.

— Добрый день, — спокойно произнес Эвер, обозревая скудную, но для камеры, единственным убранством которой ранее была только гнилая солома, прямо-таки роскошную обстановку. — Я пришел узнать, не надо ли чего?

— Нет, господин. — Несмотря на смиренность слов, голос женщины звучал надменно и вызывающе. — Все хорошо.

Эвер слегка поклонился. Оба замолчали. Эвер не знал, как продолжить разговор. Он не знал даже, зачем вообще пришел сюда. Может быть, его притянула сюда мысль, осенившая во время разговора с Хранителем Власти. Женщина молчала. По-видимому, не хотела заходить слишком далеко с единственным человеком, который с пониманием отнесся к ее просьбам и имел достаточно влияния, чтобы их исполнить. Хотя, возможно, лишь потому, что именно он был главным виновником того, что они находились в этой камере. Пауза затягивалась. Наконец Толла не выдержала:

— Скажите, а вам не страшно? Эвер усмехнулся:

— Вы думаете, мне стоит бояться вашего мужа? Толла отрицательно покачала головой:

— Не только. Грон мне рассказывал о вас и о том, почему он вас не убил. Но после того как я увидела вас в Тронном зале, мне многое стало понятно.

— И что же? — заинтересованно спросил Эвер.

Однако Толла, будто не слыша его вопроса, произнесла несколько задумчиво:

— Он сказал, что тогда не убил вас, потому что почувствовал, что вы обречены. Вы живы, пока жив он, и, пока сохраняется эта зависимость, никто не сможет вас утопить, но как только он умрет… — Она помолчала. — Когда тонет корабль, места в лодках никогда не хватает на всех. Неужели вы думаете, что ОНИ возьмут вас с собой, когда начнет тонуть весь этот мир?

Эвер почувствовал, что его прошиб пот. Неужели его связь с Измененным столь очевидна? О Творец, как же жить дальше? На чьей он, в конце концов, стороне? Его взгляд метнулся по камере и задержался на детском лице, так сильно напоминавшем лицо Измененного. Сын Измененного смотрел на него не по-детски серьезно. Эвер судорожным движением вытер пот и, ни слова не говоря, выскочил за дверь. Захлопнув дверь, он прижался к ней спиной и несколько минут стоял, даже не задвинув засов, дожидаясь, когда бешено колотящееся сердце немного Успокоится. Потом устало запер дверь и, еле волоча ноги, вышел наружу. Дождавшись, когда посвященный запер дверь, он забрал оба бронзовых ключа и, сгорбясь, начал подниматься по лестнице. Его маленькая нахохленная фигура исчезла за поворотом лестницы, и охранник-посвященный насмешливо скривил губы и достал кусок мягкой глины, на которой четко отпечатались следы двух бронзовых стержней. Хранитель Власти будет доволен.

Толла некоторое время молча стояла, уставившись на закрывшуюся дверь. Получилось или нет? Этот человек должен был стать ее союзником в борьбе за выживание. Она вздохнула. Возможно, торопиться не следовало и стоило подождать, пока с ней не встретится кто-то более влиятельный. Хотя, насколько она знала, ранг Хранителя являлся высшим в Ордене, но этот человек выглядел уж больно непрезентабельно. Однако что сделано — то сделано. К тому же Грон всегда говорил, что у этого карлика большие способности к выживанию, а в ее положении это немаловажно. Близится конец Эпохи, и, как говорил Грон, в такое время внутренняя борьба в Ордене должна резко обостриться. Так что вполне могло случиться, что кому-то из тех, на кого она будет рассчитывать, кости выбросят знак Магр. Она вздохнула. Что ж, ее дело сейчас — сохранить детей до прихода Грона.

Вечером Эвер поднялся на верхний этаж храма и подошел к двери покоев, которые занимал Хранитель Власти. Охранявший дверь посвященный склонился в безмолвном приветствии и отодвинул занавеси. Вообще-то эти покои были предназначены для императора, когда он во время Семиртерия прибывал в храм поклониться Магр-покровительнице. Но сведущие люди понимали, что сейчас в них остановилась не менее важная персона. Хранители нечасто выбирались в мир с Острова, а когда такое происходило, они довольно ревниво относились к тому, чтобы их принимали соответственно их положению. Эвер усмехнулся. За исключением его самого. Но никто из Хранителей не считал его себе ровней. В том числе из-за того, что он проводил в миру намного больше времени, чем на Острове, и из-за того, что довольствовался скромной кельей вместо таких вот апартаментов или, вернее, почти таких, поскольку императорские были, естественно, в единственном числе, и из-за того, что носил скромный хитон, а иногда даже столу, в которых в Горгосе ходили только грязные иноземцы. Но, главное, из-за того, что, несмотря на все их хитроумные расчеты, он остался в живых.

Хранитель Власти был не один. Когда Эвер вошел в спальный покой, Хранитель как раз активно занимался поиском отличий жрицы-вестальницы от обычной женщины. Но, судя по всему, отличия никак не желали находиться. Эвер, услышав голоса и жеманный смех, отворил дверь и откинул занавеску. Вестальница удивленно посмотрела на него и воскликнула:

— О Магр, кто это?

Мужчина, лежащий на ней, резко повернул голову, метнув в посмевшего войти без разрешения гневный взгляд, и уже собрался бурно выразить свое крайнее раздражение. Однако, увидев, кто вошел, захлопнул рот. Со взглядом, правда, ему пришлось повозиться, но секунды три спустя он справился и с этим. С сожалением хлопнув жрицу по крепкому заду, Хранитель раздраженно буркнул:

— Выйди, женщина.

Та скинула ноги с кровати и поднялась, потянувшись всем телом. Грациозно-небрежно накинув на плечо истерзанную тунику, она легким движением поправила золоченый ошейник и лениво-развязно произнесла:

— Мне подождать?

Хранитель раздраженно поджал губы:

— Нет, иди. Нужна будешь — позову.

Женщина, виляя бедрами, прошла к выходу. Проходя мимо Эвера, она окинула его презрительным взглядом и фыркнула, пренебрежительно оттопырив нижнюю губу. Эвер все это время невозмутимо смотрел на Хранителя Власти и, когда жрица так оскорбительно высказала свое мнение в отношении Хранителя Порядка, заметил, как тот не сумел сдержать довольной улыбки. Правда, тут же взял себя в руки и, почти мгновенно переделав довольную улыбку в любезную, учтивым жестом указал брату Хранителю на кресло, стоящее у окна. Эвер с озабоченным видом подошел к указанному месту и уселся на кресло, изготовленное для императора Горгоса — человека героических пропорций, к тому же из-за возраста и вредных привычек еще изрядно их увеличившего. Когда он сел, оказалось, что ноги его не достают до пола, и это вновь вызвало мимолетную улыбку на лице Хранителя Власти. И тут Эвер внезапно почувствовал, что его охватывает какое-то лютое бешенство и дикая злость на Орден, Творца и весь этот мир. Он сам испугался своего чувства и, отвернувшись, крепко закрыл глаза, но времени на то, чтобы поддаваться эмоциям, не было. Послышался бархатный голос Хранителя Власти:

— Что привело вас ко мне в столь поздний час, брат Хранитель?

Эвер уже пришел в себя и, повернувшись к собеседнику изобразил милую улыбку:

— Я обдумал ваше предложение, брат Хранитель, — он сделал паузу, заметив, как сверкнули глаза собеседника. — И я считаю что вы абсолютно правы. Более того, я хотел бы, чтобы вы взяли на себя основное бремя противодействия Измененному. А я пока с помощью семьи попытаюсь получше узнать его слабости и болевые точки.

Глаза Хранителя Власти алчно блеснули, но тон, которым он произнес следующий вопрос, был подчеркнуто осторожным:

— Означает ли это, что вы вверяете в мои руки и судьбу его семьи?

Эвер развел руками:

— Да. — И, помолчав, продолжил извиняющимся тоном: — Просто я чувствую, что мне не хватит ни опыта, ни авторитета, дабы с наибольшей выгодой использовать открывающиеся возможности. Но в то же время я хотел бы помочь вам чем смогу.

Хранитель Власти важно кивнул:

— Что ж, мой друг. Смею вас уверить, вы приняли верное решение. Буду рад принять вашу помощь. — По его лицу пронеслась тень недовольства. Видимо, при мысли о том, что этот выскочка все-таки не отказался полностью от участия в предприятии. Но затем Хранитель Власти решил, что не стоит торопить события. Он сумел заставить этого мозгляка подарить ему свой успех, сумеет и полностью избавиться от него, когда придет время. Однако времени-то у него почти не осталось. Ни тот ни другой не знали, что одному из них осталось жить только две луны.

Грон проснулся около полудня. Вграм сидел у него в ногах. Грон осторожно повел взглядом из-под опущенных век и не заметил ничего подозрительного. Впрочем, если бы что-то было не так, он проснулся бы гораздо быстрее. Грон несколько раз напряг и расслабил мышцы, потом резко сел и потянулся. Вграм испуганно дернулся, но, увидев, что Грон просто потягивается, облегченно выдохнул и попытался улыбнуться. Грон спросил:

— Были проблемы? Вграм хихикнул:

— Ну, понятно, мало кому нравится, что новичок на этом дворе сразу убивает привратника, но он не был горгосцем. — Тут оборванец понял, что ляпнул что-то не то, и прикусил язык.

А Грон равнодушно спросил:

— Как насчет пожрать?

Вграм вздохнул. Грон растянул губы в ухмылке:

— Понятно. — Он потер лицо ладонью и поднялся на ноги. — Ладно, пошли искать пожрать.

Когда они подошли к воротам, откуда-то из развалин вывернулись четыре громоздкие, приземистые фигуры. Грон притормозил и бросил на оборванца вопросительный взгляд. Тот побледнел и съежился. Грон понимающе хмыкнул и повернулся к приближающимся мордоворотам, методично разминая пальцы. Шагов за семь громилы привычно разошлись полукругом и заговорили все разом, однако их речь причудливо сплелась в необычный, но понятный словесный ряд:

— Ты.

— Убил.

— Привратника. — Он.

— Должен был.

— Нам.

— Сорок золотых.

— Отдавай.

Вграма уже била дрожь.

— Это что за чучела? — поинтересовался у него Грон. Тот пробормотал едва шевелящимися от страха губами:

— Это Братья-гасилы. Они… — Он поперхнулся и шлепнулся на землю, потому что ноги его уже не держали.

Грон шумно вздохнул и ласково посоветовал:

— Шли бы вы, а? Целее будете.

Похоже, братья и не рассчитывали на какое-либо возмещение убытков, а просто искали повода подраться. Поэтому подобное развитие ситуации их только порадовало:

— Ты.

— Сын собаки.

— Сейчас получишь.

И братья обрадованно бросились в атаку. Грон змеиным движением скользнул к правому. В подобной свалке главное — драться только против одного. Первый из братьев от сильного удара ногой в грудь с грохотом врезался в стену. Но Грону пришлось Упасть и откатиться в сторону. У братишек оказалась хорошая Реакция и большой опыт. А поскольку первый уже начал подниматься, одной рукой держась за голову, а другой опираясь на стену, Грон заключил, что, для того чтобы их вырубить, придется попотеть. После того как Грону — в следующей последовательности — чуть не заехали увесистым камнем, размером с голову быка, по голове, куском доски по плечу и каким-то кнутом по животу или даже тому, что расположено чуть ниже, он слегка струхнул. Сначала он не хотел их увечить. Эти братки подходили ему, Грон их просчитал, — мужики выше всего на свете ставили силу. И он решил, что если надерет им зад, то возникнет большая вероятность того, что ему удастся их приручить. Но сейчас ему стало казаться, что он несколько переоценил свои способности. И надо было что-то делать. Грон подумал, что некоторые увечья братьям не повредят, и встретил очередного ударом стопы по гортани, слегка попридержав силу, чтобы ненароком не прикончить. Но с этими ребятами все было не как обычно. Опрокинутый ударом братец даже не кашлянул, он тут же вскочил и, сипло взревев, бросился в атаку. Грон угостил его туда же, но уже от души, а потом добрался до второго. Этот получил пяткой в основание шеи, когда, промахнувшись по Грону, пролетел мимо с очередным дрыном. Третий нарвался на прямой в «солнышко», который Грон не стал смягчать. Ему показалось, что он со всего размаха засветил кулаком по каменной стене. Последний тупо оглядел валявшихся братьев и, в полном соответствии со ставшей уже понятной за время этой схватки семейной традицией, ринулся в безнадежную атаку. Когда последний представитель славной семьи рухнул на усыпанный щебнем и обломками двор, Грон перевел дух и огляделся. За поединком наблюдало изрядное количество народу, потихоньку выбравшегося из своих дневных нор. Еще бы, лихой рев братьев мог поднять мертвых. Заметив, что Грон обратил на них внимание, зрители попытались тихо, но быстро ретироваться, однако не тут то было. Из-за спины Грона послышался начальственный вопль Вграма:

— А ну стоять!

Зрители послушно замерли на месте. Вграм вразвалочку, будто это он сам только что завалил Братьев-гасил, подошел к ближайшему и, небрежно кивнув на лежащие туши, плюнул сквозь зубы и бросил:

— Их мешки сюда.

Тот испуганно глянул на Грона, но Грон невозмутимо разглядывал облака, и незнакомый оборванец, вжав голову в плечи, юркнул в какой-то пролом, из которого, по всей вероятности, вылезли Братья-гасилы. Немного погодя он выволок четыре объемистых мешка. Вграм по-хозяйски вытряхнул их содержимое и принялся сортировать. Отобрав наиболее ценное, в том числе копченую козлятину, полкруга козьего сыра, несколько слегка зачерствевших ломтей хлеба и деревянную флягу, наполненную явно не водой, он быстро запихал это в два мешка, а остальное брезгливо пнул и громко объявил:

— Щерник!

Народ, пока Вграм был занят с мешками, потихоньку отползавший с занимаемых позиций, недовольно заворчал, но Вграм свирепо рыкнул:

— Ну!.. — И ворчание тут же прекратилось.

Вграм повернулся к Грону и подобострастно указал в сторону пролома, из которого приволокли вещи братишек:

— Прошу, хозяин.

Грон помедлил, разглядывая начавших шевелиться Братьев-гасил, и проследовал в указанном направлении.

Он прожил на «ночном дворе» пол-луны. И, похоже, то, что хозяином «ночного двора» стал одиночка, было вопиющим нарушением всех местных канонов. Поэтому первые несколько дней Грону еще трижды пришлось в схватках со стаями других претендентов силой подтверждать свое право на власть. Но, в отличие от первого раза, он особо не церемонился. Так что, как правило, стаи уползали обратно весьма и весьма потрепанные, а он оставался хозяином «ночного двора», в очередной раз подтверждавшим свое право на власть. И кончилось все это только тогда, когда на его стороне выступили Братья-гасилы. Причем обошлось даже без драки. Просто стоило очередным претендентам появиться на «ночном дворе» и начать громко поносить Грона, что являлось тут чем-то вроде официального вызова на поединок, как Братья-гасилы, вывернувшись из-за спины Грона, зарычали в своей обычной манере:

— Хорки. — Дай.

— Мы.

— Начистим.

— Им рыло!

По-видимому, несмотря на поражение, четверо братишек имели в местных кругах ОЧЕНЬ большой авторитет. Потому что претенденты тут же заткнулись и быстро ретировались. И больше никто не появлялся. Возможно, его теперь считали вожаком стаи братьев. Вграм, который неделю назад пытался доказать Грону, что оставлять при себе поверженных хозяев «ночного двора» — самая большая глупость, после столь эффектного выступления громил быстро переменил мнение. Но когда он попытался покровительственно похлопать старшего из братишек по шее, то тут же почувствовал, как на его горле сомкнулись железные пальцы, а ноги внезапно перестали касаться земли. Грон фыркнул и показал жестом, что с того достаточно, и старший из братьев швырнул Вграма на землю, сопроводив угрозой, как всегда высказанной коллективно:

— Еще. — Раз.

— Дернешься.

— Прибьем.

Для того чтобы добиться подобного послушания со стороны братьев, Грону пришлось приложить некоторые усилия. Началось с того, что после той памятной битвы Вграм с комичной настырностью и апломбом вразвалочку подошел к братьям и, пнув валявшиеся рядом мешки, развязно заявил:

— А ну выметайтесь с «ночного двора»!

И братья, похожие на огромных лохматых пастушьих собак-волкодавов, глухо заворчали, но послушно начали собирать вещи. Такова была традиция. Старые хозяева покидали «ночной двор» до тех пор, пока не принимали решения рискнуть и снова сделать вызов. Но Грон тихонько свистнул, заставив Вграма, будто дрессированную дворнягу, мигом развернуть нос в сторону хозяина, и отрицательно махнул рукой, негромко произнеся:

— Пусть остаются.

Вграм, как, впрочем, и Братья-гасилы, удивленно уставился на Грона. Но тот, сказав все, что он хотел сказать, повернулся и лениво двинулся в свои новые апартаменты. Вграм попытался что-то произнести, но сдержался и потрусил за тем, кого он признал своим хозяином, еще больше напоминая при этом послушную дворнягу. Братья-гасилы недоуменно переглянулись, но старший тут же сделал приглашающий жест, и все склонились к нему. Если этот глупец позволил им остаться, грешно было упускать возможность посчитаться с ним этой же ночью. Они появились перед рассветом. Грон, которому, как хозяину «ночного двора», не надо было шляться по городу в поисках пропитания, поскольку каждый, кто пользовался ночлегом на его территории, платил ему медный щерник, хорошо отоспался днем. И потому еще за пару часов до прибытия братьев подготовил им достойную встречу. Так что, когда братья, крадучись, подобрались к его апартаментам и с ревом ворвались внутрь, первое, что их встретило, было тяжелое бревно, подвешенное к потолку на двух канатах. Трое тут же отрубились. Четвертого Грон оприходовал сам. Когда братья наконец очнулись посреди двора, уже рассвело. Грон дождался, пока все четверо более-менее придут в себя, потом ухватил старшего за волосы и, притянув его рожу к своему лицу, внятно произнес:

— Уже второй раз. И я пока никого из вас не убил. Догадайся почему?

Спустя пару часов братьям представился случай убедиться, что они действительно являются исключением из правил. Из стаи в семь человек, рискнувших бросить вызов Грону, относительно целыми покинули «ночной двор» только трое. У двоих были в нескольких местах переломаны конечности, еще двое были мертвы. Одному Грон раздавил гортань, другому переломил позвоночник у основания черепа. Вечером следующего дня, после очередной схватки, старший из братьев подошел к пролому в стене и остановился, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Вграм по привычке попытался было петухом налететь на него, но брат так зыркнул на оборванца, что тот живо изменил траекторию движения и рванул в сторону, старательно делая вид, будто он направлялся совсем не к этой огромной лохматой образине. Грон не спеша встал и столь же неспешно подошел к брату. Тот неумело попытался изобразить поклон и протянул громадную, как лопата, ладонь, на которой лежало четыре медных щерника. Плата за постой. Все это сопровождалось блестящей, выразительной речью:

— Вот… Это… Мы… Все… Значит…

Грон спокойно взял деньги. Старший из братьев несколько мгновений постоял, потом бочком-бочком отодвинулся и, переваливаясь, побрел к своим. Но утром они пришли опять. На этот раз Грон не стал устраивать ничего серьезного, но, когда братья уже проникли внутрь, откуда-то из темного угла вдруг вылетел нож и пришпилил тунику старшего к здоровенной доске. А потом Грон поднял темный колпак, которым был закрыт свет масляной лампы, и медленно двинулся к ним. Трое, сразу после броска ножа выдвинувшиеся вперед и прикрывшие старшего, несколько отпрянули. Но ни один не отступил. Грон остановился прямо перед ними и, усмехнувшись, сделал жест рукой, приказывающий расступиться. Те только набычились. Тут старший что-то пробормотал, и они нехотя шагнули в стороны. Грон молча протянул руку, одним движением вытащил глубоко всаженный нож и повернулся спиной к нападавшим. За спиной тут же раздался какой-то звук. Грон, демонстративно не обращая на него внимания, отошел на несколько шагов и только потом развернулся. Один из братьев сидел на каменном полу, держась за ухо, а вид у старшего был очень рассерженный. Грон плеснул на дрова, сложенные в очаге, немного земляного масла и подпалил их от масляной лампы. Потом вынул из-за каменного обломка заранее приготовленную флягу с вином, полкруга сыра, вяленую баранью требуху и хлеб, разложил все это на чистой тряпке и, не глядя на братьев, сделал приглашающий жест. Напротив него сел старший, остальные устроились у брата за спиной. Грон отрезал хлеба, сыра, баранины и воткнул нож перед старшим братом. Тот сначала отрезал по куску всего младшим братьям, а потом себе. Грон протянул ему флягу, из которой перед этим отхлебнул сам. Некоторое время они молча ели. Спустя полчаса старший громко рыгнул, намекнув младшим, что культурным людям пора бы уж насытиться и прекратить жевать, и вытер губы жесткой ладонью. Грон тоже отставил флягу и отшвырнул в сторону остатки хлеба с сыром. За обломками что-то шевельнулось, протянулась рука, и остатки трапезы тут же исчезли. На некоторое время над местом совместной трапезы повисло молчание, потом братья заговорили:

— Почему. — Ты. — Нас.

— Не убил?

Грон выдержал приличествующую паузу и ответил:

— Скоро я покину этот город. Не хотелось бы оставлять «ночной двор» без присмотра.

Братья недоверчиво воззрились на него. Затем старший утробно рыкнул и вопросил с покушениями на почтительную интонацию:

— Как тебя зовут, Хозяин?

Грон мгновение промедлил, потом твердо произнес:

— Хорки.

Братья несколько мгновений удивленно взирали на него, потом уважительно, но неуклюже склонили голову.

На «ночном дворе» ночевало около шести десятков разного рода бродяг. И потому за четверть у Грона при всем том, что он каждый день пиршествовал бараньей требухой и дешевым кислым местным вином да прикупил кое-что из необходимых мелочей, скопилось почти семь серебряных зугарников. Поэтому, когда наступило утро базарного дня, он оделся в новую столу, купленную аж за полтора зугарника специально для этого случая, и в сопровождении Вграма и Братьев-гасил торжественно вышел из ворот «ночного двора» и двинулся на базар. Вход на базар свободным иноземцам был строго запрещен, только в качестве раба или слуги при корзине. Вот потому, когда Грон подошел к мытне, в которой уплачивали сбор за право торговли, толстый стражник поднял на него презрительный взгляд:

— Эй, ты, иноземец, куда прешь?

Братья-гасилы тут же вылезли из-за спины Грона и, нависнув над стражником, зарычали в привычной манере:

— Это.

— Наш.

— Слуга. — Он.

— Идет.

— С нами.

Стражник, ошарашенный столь недовольным видом этакой помеси быка и собаки-волкодава, растерянно пролепетал:

— Но у него нет корзины…

Старший свирепо оскалился и, как было заранее договорено, ткнул растопыренной пятерней в сторону рынка:

— Там. Купим. — И с угрозой злобно дернул головой: — Ну? Перепуганный стражник быстро закивал головой:

— Конечно, конечно, проходите, да пребудут над вами милости Щер, Зугар и Магр, господа.

Базар везде базар. По краям площади располагались капитальные лавки, ближе к центру шли крытые торговые ряды, а в самом центре было открытое пространство, просто заставленное корзинами с рыбой и рядами горшков, с площадкой для выступления акробатов и факиров. Грон вышагивал в толпе, прикрываемый со всех сторон мощными телами братьев. А у Вграма была своя задача, и потому, только они прошли мытню, он исчез. Наконец они вышли на самую середину площади. Там выступали пять акробатов, четверо из которых явно были братьями, а один просто на них очень похож. А может, он тоже был им братом, но только по матери или отцу. Грон посмотрел на их представление, потом незаметно вытащил из кошеля серебряный зугарник и жестом подозвал стоящего рядом мужчину в возрасте который подавал братьям реквизит. Мужик сначала огляделся не подзывает ли его какой-нибудь горгосец, и лишь после этого подбежал к Грону. Увидев размер подношения, он распахнул глаза. У иноземцев в Горгосе не могло быть ТАКИХ денег. Грон подмигнул мужику и сказал:

— К закату приходи на «ночной двор», есть разговор.

Мужик побледнел, но, увидев Братьев-гасил, выдвинувшихся из-за спины Грона, обреченно обронил:

— Да… господин.

В этот момент откуда-то вывернулся Вграм и с довольным лицом поманил Грона за собой. Грон проводил взглядом отошедшего мужика и двинулся сквозь толпу.

Лавку купца Сгранка он покинул уже затемно. Купец остался несколько ошеломленным открывающимися перспективами, а Вграм, все время разговора сидевший за спиной Грона и испускавший приглушенные возгласы, бежал рядом с ошарашенным видом. Грон усмехнулся. Ему нужны были деньги, причем много и скоро. Из чего следовало, что этому городу пришла пора познакомиться с настоящей организованной преступностью. И первое, чем он собирался заняться, был игорный бизнес. Причем начать он решил с ореховых скорлупок.

Спустя четверть он покидал Нграмк вместе с акробатами, и в его поясе были зашиты десять расписок Сгранка, по каждой из которых он мог получить двести золотых магриков и половинку разрубленной надвое золотой монеты, по которой Братья-гасилы должны были опознать его посланца, в случае если он не сможет приехать сам. А за спиной оставался город, сошедший с ума от трех скорлупок и шарика и не подозревающий, что уже подготовленный Гроном новый и смертельный удар носит название «лотерея».

— И вы хотите проникнуть туда, господин? — Самой, владелец труппы и отец акробатов, пятый из которых действительно был плодом греха одной горгоски с Самоем, был явно испуган. Грон его понимал. Тайное убежище Ордена выглядело богатым горгосским поместьем, а возможно, им и было. Судя по рассказу первосвященника с Ситакки, Орден вряд ли упустил бы возможность использовать дармовую рабочую силу, каковой являлись ученики.

— Нет. Это было бы бесполезно. Есть много способов узнать то, что мне надо, и без подобного риска.

Самой облегченно вздохнул. Но тут же нашел новую причину для беспокойства:

— Но если мы войдем в Сграр, покинуть его будет невозможно.

— Так ты собираешься всю оставшуюся жизнь давать представления только в Сграре? — полюбопытствовал Грон.

Самой смутился:

— Нет. Мы, конечно, поедем дальше. Но только после того, как глава городского совета сочтет, что мы дали уже достаточно представлений, и прикажет надсмотрщику за иноземцами сделать отметку на нашей подорожной. Без этого любой из горгосцев, встретившийся нам на дороге, может объявить нас своими рабами.

Грон стиснул зубы. Ну и порядочки.

— Значит, вас защищает только мятая полоска кожи. — Он криво ухмыльнулся. — Слабая защита.

Самой вздохнул:

— Да, господин, я знаю некоторых акробатов, которым это не помогло. Вернее, я так считаю, поскольку никогда их больше не видел. Мы стараемся не ходить далеко на север. Там много рудников и потому всегда нужны рабы. Пока нам везло.

Грон задумчиво посмотрел на небо. До заката оставалось еще около трех часов.

— Значит, ты говоришь, из города выйти невозможно?

— Да, господин.

— А вы всегда даете представления только в городе…

— Да, господин.

— А почему?

— ?!

Грон кивнул вниз, в лощину:

— Чем тебе не нравится эта большая богатая деревня? Самой непонимающе посмотрел в сторону, куда указывал Грон. Чуть погодя Самой потерянно протянул:

— Я не знаю, господин. Мы никогда не выступали в деревнях.

— А почему? Это запрещено? Самой мотнул головой:

— Нет. Я знаю, что некоторые труппы дают представления в деревнях, но мы ни разу…

— Значит, сегодня будет первый раз, — жестко перебил его Грон и направился к крытому фургону, в котором он передвигался по Горгосу вместе с акробатами уже целую четверть.

Деньги Сгранка позволили акробатам купить новые фургоны и лошадей, а также хорошо обновить реквизит. Грон собирался подвизаться на поприще метателя ножей, для чего закупил для себя десяток довольно приличных бронзовых клинков и заказал у плотника мишени. Согласно висящей у него теперь на шее полоске кожи, он уже несколько лет разъезжал по Горгосу с труппами акробатов. Подобные вещицы, своевременно снятые с бесхозных трупов, иногда позволяли хорошо пополнить карман прислужников местного общественного крематория, обиходующего бедняков и иноземцев. Самой устало посмотрел в спину удалявшемуся человеку, столь внезапно свалившемуся на его седую голову, и понуро побрел к своим ребятишкам.

Представление началось на славу. Грон в этот вечер не хотел выступать. Его задача на ближайшие два вечера была проста. Найти кого-нибудь из обслуги поместья и попытаться поближе с ними познакомиться. Он не был уверен, что это удастся сделать в первый же вечер, но в таких местах слухи распространяются быстро…

Ему повезло буквально в первый же час представления. Рослая, под стать ему, тридцатилетняя кухарка, с огромной корзиной и пышными формами, несколько раз стрельнула глазами в его сторону. Грон, еще в начале вечера занявший позицию рядом с этаким увальнем, смотревшим на акробатов разинув рот, ткнул того в бок и спросил на ухо:

— Что это за бабенка?

Парень тупо хлопнул глазами, потом осознал вопрос и, расплывшись в улыбке, ответил:

— А, это Лграна, кухарка из поместья. Сладкая баба, но стерва. Ты от нее держись подальше. Она любого мужика в постель может затащить. — Он окинул взглядом Грона и гыкнул: — Даже с иноземцами путалась.

Грон хмыкнул. В деревнях, как он и рассчитывал, нравы были попроще. Как сегодня выяснилось из рассказа Самоя, акробат приобрел пятого сына именно после представления в одной из деревень. Надо полагать, этим и было вызвано его нежелание выступать в деревнях.

— Вообще-то я не думаю, что они уж очень сопротивлялись, — поддержал разговор Грон.

— Так она ж изведет. Для ее дырки три отростка надо, чтобы, пока один работал, остальные отдыхали. А иначе — засмеет. Но… ядреная баба, ой ядреная. — Мужик сладко вздохнул. — Оттого ее, наверное, хозяева из столицы и отправили. Она у нас всего две луны, а уже половину мужиков перепробовала. Тех, кто на передок послабже. Остальные дюже опасаются.

Грон со знанием дела кивнул и, повернувшись, поманил Самоя:

— Сразу, как отработаете, объявишь меня.

Самой не мог упустить такой важный повод испугаться и в мгновение ока побледнел.

Грон был в ударе. Ножи слушались малейшего движения руки, а под конец он вывел из толпы Лграну и предложил ей встать у мишени. Красотка кокетливо надула губки и приняла несколько фривольную позу. Грон поднял руки, взывая к тишине. Народ замер. Грон зажал в каждой руке по два ножа, а еще один взял кончиками пальцев. Примерившись, он легонько подбросил пятый нож и, когда тот, кувыркнувшись в воздухе, начал падать, резким движением рук метнул ножи, в последний момент подхватив у самой земли пятый и послав его вдогон. В полной тишине ножи со звоном воткнулись в дерево совсем рядом с изящными ушками, распоров платье с обеих сторон груди, а последний, пятый, пробив подол, вошел прямо между ног, возможно даже срезав курчавые волоски. Грон бросил на потрясенную женщину горячий взгляд, под восторженный рев и дождем посыпавшиеся щерники вырвал из дерева ножи и, собрав их в подобие букета, преподнес ей, опустившись на одно колено и прижав к груди левую руку. Лграна несколько мгновений еще постояла, привалившись спиной к мишени, а потом с легким вздохом приняла букет. Грон пригляделся и чуть не присвистнул. Вот это номер! Ее дыхание было прерывистым, взгляд осоловелым, а щеки разрумянились. Судя по всему, она кончила прямо у мишени. Он вскочил, галантно обхватил ее за талию и увел от мишени, свирепо мотнув головой в сторону Самоя. Тот поспешно выпустил своих ребят, и толпа тут же уставилась на них. Грон усадил женщину на землю за фургонами и сбегал к себе за вином. Когда он вернулся с кувшином, женщина уже оклемалась. Залпом выпив стакан, она вперила в Грона горящий взгляд и, внезапно протянув руку, вцепилась ему в пах.

— Откуда ты взялся, красавчик? Грон, охнув про себя, оторвал ее руку.

— Издалека, сладкая, — расплылся он в улыбке.

Лграна надула губки, потом поднялась и, сняв шаль, обмотанную вокруг пояса, прикрыла свою роскошную грудь, почти вывалившуюся сквозь разрезы, сделанные его ножами по бокам лифа. Дырка в юбке была почти не видна. Прижавшись к бедру Грона, Лграна жарко зашептала ему на ухо:

— К полуночи приходи к прошлогодним стогам на границе поместья. — И, куснув его за ухо, двинулась к своей корзине призывно виляя бедрами.

Утром, когда Лграна, шатаясь, поднялась с истерзанного соломенного ложа и, сгребя в охапку платье, как была нагишом побрела в сторону поместья, Грон, морщась от боли во всем теле, осторожно оделся и, аккуратно и широко переставляя ноги, двинулся к фургонам. Следовало обдумать все, что ему рассказала Лграна в перерывах между основным занятием сегодняшней ночи. А главное, надо было сказать Самою, чтобы упаковывался. Потому как пора было отправляться дальше. После сегодняшней ночи Грон понял, что еще одну такую он не выдержит.

Сграр они покинули спустя пол-луны. Все это время Грон провел, напряженно обдумывая не только дальнейший маршрут, но и пути отхода. Лграна не подвела. Она знала все и обо всех. Вообще Грон был даже слегка испуган столь крупной удачей, что обрушилась на него в тот день, вернее, ночь. То, что он думал устанавливать постепенно, переходя от одного источника к другому, двигаясь к цели шаг за шагом, он вдруг получил будто на серебряном блюдечке. Лграна за свою бурную жизнь прошла путь по многим убежищам Ордена, часто прокладывая его не столько своим поварским умением, сколько умением другого рода. Так она добралась до главного храма Магр. Ее частенько приглашал в свои палаты даже сам Верховный жрец Вграр. Впрочем, не так часто, как ей хотелось бы, да и силенок у него для нее явно было маловато. Он вообще предпочитал большую часть их тратить на удовлетворение своих честолюбивых амбиций, а не на удовлетворение собственной похоти. Однако на менее ненасытную махрушку, чем была у Лграны, его хватило бы с лихвой. А Лгране было мало, и она добирала где могла. Узнав об этом, Верховный жрец, довольно высоко ставивший свои мужские достоинства, был оскорблен в лучших чувствах. Вследствие чего Лграна, до того с каждым перемещением постоянно приближавшаяся к столице, в два счета оказалась в начале пути. Правда, гораздо южнее того места, откуда начала. Все это Лграна сообщила ему, конечно, не напрямую. Просто в перерывах между скачками она начинала вспоминать своих мужиков, а Грон, умело поддакивая и вставляя даже не вопросы, а восклицания по поводу того, что там, наверно, холодно, а там душно, и как это можно в пещерах жить, и разве можно такие домины из камня построить, они ж, наверно, обрушатся, и тому подобные, заставлял ее достаточно подробно описывать все места, в которых она побывала, и их обитателей. И, естественно, их мужские достоинства. Хотя это она описывала исключительно по собственной инициативе, оценивая их, надо сказать, чрезвычайно низко. Но главное он узнал под утро. Лграна как раз обрабатывала его языком. Грон задал вроде бы ничего не значащий, но подготавливающий почву для следующего вопрос — как страшно, наверно, в подземельях главного храма и какие несчастные пленники, что туда попали. Лграна, оторвавшись от своей соски, фыркнула:

— Кому как, сладкий мой. Перед самым моим отъездом туда приволокли одну фифочку, причем с детишками. Так ты представь себе, ей даже кровать и стол в подземелье спустили. Свитки из вивлиофики таскают. Кормят, что твою матрону. Так что нечего таких жалеть. — И она снова занялась любимым делом, а Грон едва сдержался, чтобы не отшвырнуть ее, не припустить к фургонам и не рвануть прямо в столицу. Но, конечно, не сделал ничего такого.

И вот сейчас он напряженно размышлял над тем, как все лучше устроить. Пути отхода были предусмотрены. Тамор со своим кораблем регулярно курсировал между Аккумом и Нграмком, возя кожи, необработанную шерсть и постоянно мелькая на глазах у портовых стражников и чиновников. А в столице группа акробатов кочевала по пяти столичным базарам, лишь иногда отлучаясь в городки, расположенные не дальше чем в трех днях пути. Она была сформирована из двух десятков людей, которых они подготовили с Ягом. Но выходить на связь с ними нужно было осторожно — глупее, чем оказаться опознанным и схваченным в самом сердце Горгоса, придумать было нельзя. Наконец, когда они уже были готовы покинуть Сграр, Грон пришел к Самою:

— Куда думаешь отправляться дальше, Самой?

Тот моментом испугался и, втянув голову в плечи, забормотал:

— Но… Господин… Акробаты… Труппа… Мы обычно… Грон вздохнул и сказал прямо:

— Мне нужно в столицу. — И, подождав минуту в надежде, что Самой придет в себя, но так и не дождавшись, жестко закончил: — И побыстрее.

И вот уже вторую четверть два фургона тащились на север. Грону хотелось вскочить на коня и преодолеть это расстояние за одну четверть, но делать этого было нельзя. Его остановили бы на первой же заставе, которые попадались здесь каждые двадцать миль. А прорываться к главному храму, оставляя за собой хвост разгромленных застав, было все равно что выйти на главный базар столицы и заорать:

— Я — Грон, командор Корпуса!

Вернее, орать на базаре было безопаснее. Могли не поверить Поэтому иной альтернативы, чем такое неторопливое продвижение к цели, не было. Но при этом возникала другая опасность. Полученная им информация могла устареть, Толлу с детьми могли перевести в другое место. Посему Грон мучился неизвестностью и клял Горгос с его дурацкими порядками. Правда, про себя.

Беда пришла часа за два перед закатом. Позже Грон, по здравом рассуждении, понял, что чего-либо подобного следовало ожидать. Судьба имеет привычку разбавлять сладкий сироп удач горечью бед и поражений. А уж ему-то она сразу отвалила удач полной мерой.

Кряжистый, чернявый мужик, поросший волосами, казалось, даже на лбу, вылез из придорожных кустов и по-хозяйски схватил под уздцы коня, запряженного в передний фургон.

— Все, иноземцы, кончилась ваша дорога.

Самой, уже выскочивший из фургона и замерший у облучка, вмиг все понял и побледнел. Это были охотники за рабами.

Когда Грон выбрался наружу, акробаты уже были связаны. Его схватили двое. Всего охотников было семь человек, вооруженных плетьми, короткими мечами и арканами. Грон окинул их оценивающим взглядом. Крепкие, лохматые мужики, привычные скорее к мотыге или рукоятке плети, чем к мечу. Он мог бы сделать их без особых проблем. Но… что потом? Как добраться до столицы? Куда девать трупы? И что, если, пока он будет заниматься убийством, на дороге появится кто-то еще. Конечно, все эти вопросы с течением времени никуда бы не исчезли, но подумать над их решением можно было и позже. Когда выяснится, куда и зачем их везут.

Их связали и повезли в их же фургонах. Ехать пришлось недолго. Часа через два они въехали на территорию небольшого поместья. Грона выволокли из фургона, и он, окинув взглядом поместье, понял, почему эти мужики предпочли такой способ получения рабов. Вряд ли у здешних хозяев были лишние деньги на новых рабов. Из покосившегося дома вышел еще один представитель этой банды. Судя по столь же засаленной, но более богатой одежде, это был главарь.

— Ну, Волосатый, кого на этот раз?

Волосатый спрыгнул с коня и подобострастно поклонился:

— Акробаты.

Хозяин презрительно сморщился:

— За этих много не дадут. Кому нужны акробаты? Ну да ладно, волоки их в барак. Клеймить завтра будем. — Он кивнул в сторону барака: — Туда их.

Когда за пленниками захлопнулись ворота барака, Грон некоторое время полежал, прислушиваясь, а потом начал осторожно двигать суставами, с противным хрустом извлекая их из суставных сумок. Через полчаса он сумел переместить руки вперед и заняться узлами на ногах. Еще через несколько минут он уже был свободен. Акробаты смотрели на него разинув рты. Грон негромко произнес:

— Ну что, развязать или собираетесь оставаться здесь? Самой тут же затрясся, но у ребят загорелись глаза. Грон быстро распутал двоих и, наказав им тихо помочь остальным, скользнул к воротам. Сквозь прогнившие доски был виден одинокий охранник, безмятежно похрапывающий у самых ворот. Грон, отойдя к противоположной стене, начал осторожно карабкаться наверх. Конечно, можно было выбить хлипкие ворота и, быстро прикончив охранника, броситься в дом. Но существовала очень большая вероятность того, что грохот рухнувших воротин перебудит всех на две мили в окружности. А лезть в дом, не ведая расположения противников, представлялось ему не очень разумным. К тому же ночной бой — дело непредсказуемое. Ночью зачастую выигрывает не самый умелый, а самый незаметный. Кто-то, к примеру, мог подчиниться естественным рефлексам и, вместо того чтобы броситься в бой, дунуть в темноту. А у него не было времени искать пугливых. И потом, судя по словам главаря и состоянию строений, его предположение о том, что их захватили бедные земледельцы, оказалось неверным. Скорее всего, это все-таки была банда, профессионально промышлявшая этим ремеслом, а значит, им приходилось всегда Держаться настороже. В рассуждении чего он избрал самый тихий вариант.

Охранник даже не успел проснуться. Грон зажал ему рот и, обхватив руками голову, резко крутанул ее к плечу. Хруст сломавшихся позвонков прозвучал в ночной тишине прямо-таки оглушительно. Грон скользнул к фургонам. Эти горе-налетчики Даже не удосужились их разгрузить, только распрягли и пустили пастись лошадей. Он сразу же нащупал свои ножи. Вытащив их, он перекинул один в правую руку, зажав остальные в левой и, быстро разувшись, стремительно и бесшумно двинул к дому. Внутрь он проник через выломанное окно. Все, кроме главаря спали в одной комнате. Грон примерился и, осторожно ступая двинулся через комнату, с каждым шагом нанося короткий удар Однако в середине комнаты, когда противников осталось всего двое, прогнившая половица лопнула с громким треском. Оба оставшихся противника вскинулись и ошалело уставились на Грона. Он не стал ждать, пока они придут в себя, а, выпустив лишние ножи из левой руки и оставив в ней только один, метнул оба ножа обеими руками. Они вошли в тела одновременно. Из комнаты главаря послышался шум. Грон быстро подобрал валявшиеся под ногами ножи и скользнул к окну. Отсюда он держал в поле зрения и окно комнаты главаря, и дверь. Но главарь оказался умнее. Он проломил ветхую стену строения и рванул через поле. Грон выскочил на улицу и примерился. По его прикидке, до главаря было уже шагов сорок, тем более ночь скрадывает расстояние, так что он метнул ножи обеими руками. Один чуть выше другого. Как ни странно, попали оба. Грон перевел дух, и, подойдя к бараку, выбил щеколду, и открыл ворота. Махнув рукой в сторону фургонов, он громко сказал:

— Запрягайте лошадей, — и, подхватив за ноги мертвого охранника, поволок его к дому.

Притащив напоследок труп главаря, Грон собрал в доме кучу досок и соломы и разложил поверх нее трупы. Потом обыскал карманы, кошели и мешки и сложил рядом деньги. Он собирался представить дело как несчастный случай. И если стража, прибывшая на пожар с ближайшей заставы, найдет среди сгоревших вещей еще и деньги, то вряд ли у кого возникнет мысль, что могло быть по-другому. Грон придирчиво оглядел создание рук своих и занялся конструкцией, которая должна была поджечь дом, когда они будут уже далеко от места пожара, дабы никто не смог связать это происшествие с ними.

Полчаса спустя они снова катили по дороге в сторону столицы. Самой привычно трясся, а Грон уже в который раз все мысленно проверял. Свеча должна была гореть часа три, в самом нижнем положении она пережжет полосу ткани, и на пол, обильно политый маслом, упадет масляная лампа. На то, чтобы разгорелся пожар, положим еще полчаса, а к тому моменту они будут уже за второй заставой. Так что даже если кому и придет в голову связать фургоны акробатов со сгоревшими телами в заброшенном доме, что-либо предпринимать будет уже поздно. И потом, Грон сильно надеялся, что монеты, найденные на пепелище, заткнут рот любому, у кого могут возникнуть какие-то сомнения.

В столицу они прибыли к вечеру. С того момента, как Грон сошел с корабля в Нграмке, прошло уже больше трех лун. То, что они подъезжают к столице, стало ясно еще за день пути. Сначала вдоль дороги появились верстовые столбы. А когда до столицы остался час пути, грубо обтесанные каменные столбики сменили роскошные мраморные колонны. Перед самыми городскими воротами, которые представляли собой огромную мраморную арку — поскольку город уже давно перерос не только кольцо мощных внешних стен, но и даже просто обозначенную мраморными тумбами городскую черту, — была обширная мощеная площадка, украшенная вереницей мраморных статуй. Но до самих ворот они почти полчаса ехали по дороге, зажатой с обеих сторон домами, тавернами, постоялыми дворами. И от обычной городской улицы эта дорога отличалась только теми же мраморными верстовыми столбами, многие из которых предприимчивые хозяева постоялых дворов приспособили под коновязи. Враг уже много столетий не переступал границ Горгоса, а рабы и иноземцы находились под слишком жестким контролем, чтобы иметь какой-нибудь шанс организоваться. Так что стены города давно уже не служили защитой. И даже в некоторых укромных местах уже стали источником дармового кирпича. Город оыл олицетворением величия Горгоса. Он был как минимум в пять раз больше, чем Эллор. Огромные дома в пять — семь этажей, зачастую занимающие целый квартал, были украшены роскошной лепниной, правда местами обвалившейся. Но Самой рассказывал, что весной, ко Дню тезоименитства, владельцы были обязаны заново отделывать фасад. Правда, этим их обязанности и ограничивались. И часто прогнившие балки перекрытия внутри домов просто подпирали бревнами. Как рассказывал тот же Самой, в этих величественных домах были только узкие клетушки, в которых ютились жители самого блистательного города Ооконы, и не было предусмотрено никаких кухонь. Поэтому жители питались в тысячах маленьких таверн, да и вообще большую часть времени проводили на воздухе. По этой причине улицы были плотно забиты народом. В глазах рябило от ярких одежд. Кстати, это тоже было строгое повеление властей. Жители столицы могли есть раз в день, но выглядеть они должны были блестяще. Городская стража с нищими и оборванцами не церемонилась: тому, кто попадался в первый раз, отрубали правую ладонь, а тех, кого ловили с уже отрубленной ладонью, просто отдавали в главный храм Магр для ритуальных жертвоприношений. Так что никакого «ночного двора» в столице не было. В отличие от других городов, у ворот не было мытни. Когда Грон спросил об этом Самоя, тот, едва они проехали ворота, принявшийся было что-то высматривать, только пожал плечами.

— Они говорят, что их столица — величайший город мира. А потому всякий, кто хочет восхититься этим чудом, может войти в город свободно. Но лучше платить за въезд в любом другом городе, чем жить здесь. Никакой прибыли, только убыток. Публика здесь пресыщенная, а цены… — Он на мгновение закатил глаза, а потом снова принялся что-то высматривать, осторожно правя лошадьми в плотной толпе людей и повозок.

Наконец Самой увидел то, что искал. Это был постоялый двор. В столь большом городе существовали даже специальные постоялые дворы для иноземцев. Пока что лучшим, о чем Грон слыхал, были отдельные комнаты на постоялых дворах Нграмка. Им-то приходилось ночевать или в конюшне, рядом с лошадьми, или в собственных фургонах на заднем дворе. Фургон ловко втиснулся в промежуток между пешеходами и, грохоча по бревенчатой мостовой, въехал в распахнутые ворота. Грон слез с облучка, на котором устроился перед въездом в город, и огляделся. Обычный постоялый двор: конюшня, отхожие места в углу, но за забором слышался многоголосый шум огромного города. Они были в столице. До главного храма Магр оставалось полдня пути.

На следующий день в его комнату робко постучал Самой. Грон, к тому моменту уже поднявшийся и делавший растяжку, рявкнул:

— Открыто.

Самой торопливо отворил дверь и испуганно возник на пороге.

— Простите, господин…

Грон повернулся так резко, что Самой вздрогнул.

— Самой, сколько раз тебе говорить — я для тебя не господин, особенно сейчас. Я — такой же акробат, как и все остальные в твоей труппе.

Самой побледнел и быстро закивал головой. Грон тяжело вздохнул. У Самоя страх, несмотря на то что он был его естественной эмоцией, мог легко забить все остальные чувства.

— Ну, какие проблемы?

— Простите, гос… Грон. Я должен взять вашу подорожную и отметить у квартального надзирателя за иноземцами. А то вам нельзя будет покинуть постоялый двор.

Грон молча снял кожаную полоску, болтавшуюся на шнурке на шее, и протянул Самою. Тот схватил подорожную и исчез за дверью.

Они с парнями уже завтракали, когда в обеденный зал вбежал белый как мел Самой. Грон, при виде его лица почуявший неладное, живо доел мясо с тушеными овощами и подошел к Самою, который рухнул на лавку у входа и привалился к стене, разевая рот как рыба, выброшенная на берег.

— Что случилось?

— Там… Надсмотрщик… Он вас… Он того… Он знает того акробата.

Грон напрягся. Этого еще не хватало.

— Где он?

— За воротами.

— А почему сразу сюда не пошел?

— Сюда? — От такого вопроса Самой даже слегка успокоился. — Здесь же иноземцы…

— Он знает, что я не тот, за кого себя выдаю? Самой горестно кивнул.

— Он расспрашивал меня, чем вы занимаетесь в труппе, и я ему рассказал. Тогда он спросил, как вы выглядите. А когда я рассказал, он расхохотался и, ткнув пальцем в какую-то отметку, сказал, что сам отмечал эту подорожную прошлой осенью. Так что не стоит его дурить.

— Он со стражей?

Самой отрицательно мотнул головой. Грон задумался. Это навевало определенные надежды. Если бы надсмотрщик хотел его забрать, то наверняка пришел бы со стражником. А, впрочем, возможно, у него столь развито профессиональное презрение к иноземцам, что ему не пришло в голову, что кто-то из них может сопротивляться. Грон проиграл несколько вариантов, начиная от того, чтобы рвануть через забор, и кончая убийством надсмотрщика, но, насколько он смог понять, в столице без отметки в подорожной и специального жетона иноземцам делать нечего. Моментально загребут в рабские бараки, так что по всему выходило, что надо рискнуть. Он сунул руку в кошель и двинулся к двери.

Надсмотрщик за иноземцами оказался дородным мужчиной с необъятным брюхом, вываливающимся из-под ремня. Он стоял подбоченясь, у ворот постоялого двора и смотрел на дверь. Грон двинулся к нему, напряженно его разглядывая и готовый к любому развитию ситуации. Когда он подошел вплотную и подобострастно поклонился, надсмотрщик хмыкнул и довольно хлопнул себя по животу.

— Значит, говоришь, Искуан?

Это имя стояло на его подорожной.

— Да, господин. Надсмотрщик хохотнул:

— Мне-то не ври. Искуан ровно вполовину меньше тебя и с таким же, как у меня, брюхом. Да и к тому же он сроду не мог ножом не то что куда-то, а с первого раза по куску мяса попасть. Вот глотка, да, у него была славная. Любой огонь выдерживала, хоть настоящий, хоть жидкий, а жидкий так и любила.

Грон слегка расслабился:

— Я тоже люблю, господин, может, вы позволите мне вам это доказать?

Надсмотрщик нахмурился, потом степенно кивнул и, важно повернувшись, двинулся сквозь толпу, величественно раздвигая ее брюхом. Таверна, в которую они пришли, была очень приличной. Это соответственно отражалось в ценах. Надсмотрщик по-хозяйски кивнул служанке и наговорил заказ длиною в локоть. Грон заказал телячьи мозги с горохом, но вина на два кувшина больше. Конечно, сам он их пить не собирался. Это понял и надсмотрщик, который одобрительно покосился на Грона и в ожидании заказанного сложил руки на пузе.

— Как тебя зовут на самом деле-то?

Грон состроил самую робкую физиономию и выдавил:

— Могион. Надсмотрщик вздохнул:

— Ну, что будем делать, Могион? Рабские бараки?

Грон очень натурально вздрогнул и съежился. Надсмотрщик ухмыльнулся:

— Ладно, я знаю, что вашему брату часто тяжко живется на окраинах мира. Потому и лезете в Горогос, как вас только не гони.

В этот момент принесли заказ. Надсмотрщик со снисходительным лицом пододвинул свой тазик с пищей и принялся поглощать ее, делая это со столь ужасающей скоростью, что Грон невольно восхитился. Всегда приятно видеть профессионала в любой области. Он закончил со своим тазиком чуть ли не раньше, чем Грон, миска которого составляла по объему едва четверть от его, одолел половину своей порции. Затем с задумчивой физиономией уполовинил последний из оставшихся кувшинов с вином, который Грон простодушно посчитал своим, — ну кто мог подумать, что ему будет мало пяти кувшинов на одного, — и, сыто рыгнув, откинулся к стене.

— Ну так что, Могион? Что ты надумал? Грон снова съежился:

— Полагаюсь на ваше милосердие, господин. Надсмотрщик тяжело вздохнул:

— Где моя дверь, знаешь?

Грон торопливо кивнул, хотя это было неправдой. Но если он не сможет отыскать дверь надсмотрщика за иноземцами, грош ему цена.

— Значит, с тебя зугарник. Каждый день, — невозмутимо закончил надсмотрщик.

Грон тут же состроил на лице выражение крайнего ужаса. Для бедного акробата в столице это была ужасающая сумма, но для него с его расписками двухнедельное пребывание в столице обходилось меньше чем в два золотых. Надсмотрщик с усмешкой смотрел на Грона, и тот, перекорежив всю физиономию, сдавленно ответил:

— Да, господин.

Надсмотрщик снисходительно кивнул, хлопнул его по плечу и, буркнув:

— До завтра, Искуан, — вышел из таверны.

У столика тут же возник прислужник и, бросив на Грона презрительный взгляд, пробормотал сквозь зубы:

— Зугарник и семь щерников.

Грон хотел небрежно кинуть на стол два зугарника, но тут ему пришло в голову, что надсмотрщик, как видно, частенько захаживает в эту таверну. А Грону совсем не нужно, чтобы ему донесли, как нищий акробат разбрасывается деньгами. Поэтому он болезненно скривился и, выгребя из кошеля горсть щерников, со страдающим лицом стал выкладывать на стол монету за монетой.

Когда Грон появился на своем постоялом дворе, Самой, увидев его, тут же побледнел и отвел глаза. Грон сел рядом и сказал:

— Каждый день я буду платить ему зугарник.

Самой осторожно покосился на Грона и слегка расслабился.

— Простите, гос… я думал, что… ты его… — Он запнулся, и Грон закончил за него:

— Убил. Самой кивнул.

— Труп врага не всегда решает все проблемы, — вздохнул Грон. — Часто он только увеличивает их число.

Самой уставился на Грона, но тот уже встал и направился в свою комнату.

Своих ребят Грон нашел к исходу четверти. Эдон, старший группы, сначала не поверил, что это Грон. Он с веселой улыбкой и протянутой шапкой шел по кругу, когда его глаза встретились со взглядом Грона. В глазах Эдона мелькнуло удивление, почти мгновенно погасшее. И, получив щерник, он весело произнес:

— Ты очень похож на одного моего знакомого, парень. Думаю, очень многие страшно удивились бы, увидев его здесь.

Грон, которому не нужна была немая сцена на глазах у сотни зрителей, состроил глупое лицо и молча кивнул. Когда Грон после представления появился у палаток, Эдон, заметив его, воскликнул:

— Ну что я говорил, одно лицо! Грон усмехнулся:

— Ты прав, Эдон, я действительно похож на одного твоего знакомого.

У парней от удивления отвисли челюсти. Грон покачал головой.

— Ладно, парни, закройте рты, зубы простудите. Эдон пришел в себя первым:

— Это действительно ты, Грон? Грон кивнул.

— Но… почему?

— Они украли Толлу и детей, — глухо произнес Грон. Бойцы переглянулись и как-то подтянулись.

— Ладно, об этом не здесь, где вас найти?

— Мы остановились в таверне «Отрубленное ухо».

Из-за полога раздался свист и выкрики. Это означало, что очередной акробат закончил выступление. Ребятам пора было работать, и Грон вышел из палатки.

Вечером в «Отрубленном ухе» он слушал рассказ Эдона. Бойцы устроились в Горгосе не без комфорта. Закалка «ночных кошек», из которых в основном и была сформирована эта группа, помогла и на артистическом поприще. Труппа пользовалась популярностью и стала завсегдатаем местных базаров. Многие столичные жители специально ходили на «Веселых шутников», поскольку ребята частенько устраивали грубые шуточки, то скинув кому-нибудь на голову птичье гнездо, то облив водой. Кроме того, им удалось развернуть солидную сеть из местных кухарок, зеленщиц, прачек и иной обслуги, по большей части состоящей из иноземцев. А в нескольких местах даже обустроили небольшие склады с оружием. И, что было немаловажным, они хорошо подкармливали своего надсмотрщика за иноземцами. По причине чего тот был готов пробить им на подорожной любой маршрут.

— Короче, главное — узнать, где они держат базиллису. А вытащить ее оттуда мы сумеем.

Грон, до сего момента молча слушавший доклад, негромко произнес:

— Ее держат в главном храме Магр. Бойцы переглянулись.

— Тогда… — заговорил Эдон.

— Нет, — перебил Грон, — я знаю, что каждый день их могут оттуда увести. Но освобождать их только для того, чтобы через несколько дней поймали нас всех… — Он помолчал, давая возможность привыкнуть к этой мысли, и спокойно закончил: — У нас есть четверть, чтобы подготовить операцию и отход.

Хотя Эдон предложил Грону устроить его перевод в их труппу, Грон отказался. Это не соответствовало плану, который он в общих чертах продумал еще в Сграре. Орден сумеет оповестить все уголки Горгоса о побеге пленников в течение суток. Зная о возможностях Мест власти, в этом можно было не сомневаться, но искать, скорее всего, будут именно женщину с двумя детьми, причем определенного вида. Поэтому он собирался с помощью Самоя добыть краску для волос и пигмент для кожи. Согласно его плану, отходить они должны были по трем направлениям. «Веселые шутники» разделялись на две труппы и уходили на юго- и северо-восток, к ближайшим от столицы портам на побережье. Они должны были сопровождать детей. Их задача была любым путем попасть на корабль и выйти в открытое море. По приказу Грона на расстоянии прямой видимости от горгосского побережья курсировали двойки унирем. Грон же с Толлой должны были уходить на юго-запад, в сторону Нграмка, вместе с труппой Самоя. Эта группа была наиболее уязвимой и двигалась самым кружным путем, но с ней шел сам Грон…

Четверть была заполнена бурной деятельностью. Наконец однажды вечером Грон, как обычно, вошел в дверь надсмотрщика за иноземцами и, униженно поклонившись, осторожно положил зугарник тому на стол. Пузан сгреб монету со стола и, поскольку Грон остался недвижим, вопросительно посмотрел на него:

— Чего тебе?

Грон надрывно забормотал:

— Господин, я больше не могу, господин. Самой постоянно шпыняет меня, потому что я их объедаю. Все деньги, что я зарабатываю, я отдаю вам больше ни на что у меня не хватает. Позвольте мне уехать.

Надсмотрщик поджал губы. Он не собирался так быстро прощаться с дополнительным доходом.

— Нечего ныть. Работать надо больше. Грон всхлипнул:

— Я работаю, господин, но вчера у меня дрогнула рука, и я чуть не промахнулся. Нож прошел над самым черепом, господин стражник был очень недоволен.

— Какой стражник? — насторожился надсмотрщик. Грон смущенно развел руками:

— Я вызываю из толпы добровольца, чтобы показать свое искусство, и на этот раз вышел он. А потом выяснилось, что он оказался стражником дома Лграйка.

Надсмотрщик подскочил:

— Ты чуть не убил стражника уважаемого Лграйка?! Грон испуганно присел:

— Простите, господин, я же говорю — рука дрогнула и… Надсмотрщик побагровел. Пожалуй, такая мзда могла выйти боком.

— Давай подорожную.

Грон тут же стянул с шеи полоску кожи и протянул ему. Надсмотрщик быстро пробил отметку и ворчливо спросил:

— Куда пойдешь? Грон вздохнул:

— В Нграмк. Я думаю совсем покинуть Горгос.

Надсмотрщик, который, пробив печать, немного успокоился, изрек:

— Да, парень, Горгос не для таких, как ты. Если бы нам не были настолько противны ваши рожи, мы давно научили бы вас, как надо жить. И, возможно, тогда вы не слетались бы к нам, как пчелы на мед.

Грону пришло на ум сравнение с мухами и некоей массой, но он благоразумно промолчал. Надсмотрщик несколько раз стукнул своей печатью и протянул подорожную, сопроводив грозным указанием:

— Если передумаешь уезжать — в столицу больше не суйся, живо упеку в рабские бараки.

На следующее утро фургоны «Веселых шутников» покинули столицу. Спустя три часа после того, как последние дома исчезли за поворотом, фургоны свернули в рощицу и остановились на хорошо укрытой деревьями лесистой полянке. Бойцы выскочили из фургонов и шустро разрыли яму у корней развесистого платана. Там оказался сундук, в котором находилось около трех десятков неплохих бронзовых мечей и кинжалов, а также около сотни сюрикенов, завернутых в масленые тряпки. Эдон подбросил сюрикен на ладони и, усмехнувшись, сказал:

— Это — единственное, что мы купили абсолютно легально. Кузнец думал, что мы будем этим жонглировать, но никак не мог понять, зачем нам нужен для них столь хороший металл.

Грон кивнул и, примериваясь, несколько раз рубанул воздух. Это был, конечно, не булатный клинок Корпуса, но, в общем, вполне неплохой меч.

— Ладно. Выходим с закатом. А сейчас выставить охранение и всем спать.

Он бросил взгляд на небо. До заката оставалось еще часов шесть. И он знал, что это будут самые долгие часы в его жизни.

Хранитель Власти имел все основания быть довольным сегодняшним днем. Четверть назад пришло сообщение, что жена и дети Измененного переходят полностью под его ответственность. В тот же день он дал указание выбросить из их каземата мебель и отобрать письменные принадлежности. Этот недомерок, Эвер из Тамариса, по глупости получивший звание Хранителя, спокойно принял свое отстранение, но почему-то был возмущен подобными мерами. Однако Хранителю Власти почти удалось сохранить спокойствие в разговоре с ним. Хотя этот урод вел себя крайне неподобающим образом. Но нельзя быть Хранителем, не обладая достаточной выдержкой. Истина, которую этот недомерок так и не осознал. Хранитель Власти искривил губы в усмешке. Вчера он лично посетил пленников. Что ж, женщина вполне заслуживала его благосклонного внимания, но… дика, не приручена, впрочем, ему такие нравились. Иногда. И сейчас был именно такой момент. Новая жрица-вестальница была послушной и податливой, как масло, и это начало ему приедаться. Так что он был не прочь как-то разнообразить свой досуг. Особую пикантность его замыслу придавало то, что она была женой Измененного. Хранитель улыбнулся своим мыслям. Слава Творцу, этот недомерок наконец-то покинул пределы храма. Он несколько поморщился, еще раз вспомнив состоявшийся разговор, но потом утешился, предвкушая, как будет развиваться сегодняшний вечер.

Он шагнул в подземелье и сразу почувствовал, что здесь стало лучше пахнуть. Прошедшую четверть им не давали воды для умывания и не выносили отхожее, но вчера, после посещения, он приказал выдать этой… воды, мыла и тряпок, и, судя по запаху, она употребила их по назначению. Женщина поднялась с пола и шагнула вперед, заслонив собой детей. Что ж, сегодня она выглядела гораздо лучше. Хранитель почувствовал, как его охватывает возбуждение. Она была великолепным экземпляром элитийского типа. Высокая, с длинными сильными ногами изящной формы, высокой и крепкой, несмотря на двух выкормленных детей, грудью, длинными густыми волосами и огромными изумрудными глазами.

— Ну, женщина, есть ли у тебя просьбы?

— Да, господин, — она слегка поклонилась, — я хотела бы, чтобы нам вернули мебель и письменные принадлежности. Мне надо заниматься с детьми.

От такой просьбы Хранитель Власти даже расхохотался.

— Ты меня рассмешила, женщина.

Она гордо вскинула голову, и Хранитель невольно залюбовался ее фигурой.

— Что ж, женщина, пожалуй, я мог бы пойти на это. — Он сделал паузу, двусмысленно посмотрев на нее, потом повернулся к двум посвященным, стоящим за спиной: — Возьмите детей и подождите в коридоре.

Конечно, будь она хотя бы жрицей-вестальницей, он был бы немного пообходительней, но с этой… Посвященные и дети вышли. Женщина спокойно и даже презрительно смотрела на него. Это его взбесило. Хранитель шагнул к ней и грубо стиснул ей грудь.

— Опусти глаза, дрянь, иначе получишь только прибавку к похлебке в рот.

Она дернулась, но он имел большой опыт в обращении со своенравными стервочками и умело вывернул ей руку. Она застонала и попыталась вырвать руку, но Хранитель Власти с усмешкой надавил ей на запястье и опрокинул на колени, другой рукой задирая подол своей туники.

— Ты, кажется, была гетерой, так давай покажи свое искусство. Вдруг женщина быстро вытянула свободную руку и ударила его под коленку. От неожиданности Хранитель Власти не успел среагировать и рухнул на спину. А женщина, воспользовавшись моментом, вырвала руку и, вскочив на ноги, тут же ударила его ногой по горлу. Хранитель захрипел и попытался крикнуть, но в то же мгновение получил еще один удар в солнечное сплетение и отказался от повторения столь опасной попытки. Она шагнула к нему и, наступив одной ногой на горло, а другой на запястье левой руки, наклонилась и с омерзением произнесла:

— Ты забыл, посвященный, что мой муж — лучший боец Ооконы.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, потом Хранитель отвел взгляд. Женщина усмехнулась и, сделав шаг назад, пнула по запертой двери:

— Эй, там, уберите эту падаль и приведите моих детей. Позже, когда он чуть отошел, Хранитель говорил себе, что, если бы не эти слова, наверно, он не поступил бы так… Но после этих слов… Да, собственно говоря, он ни о чем и не жалел. Когда посвященные помогли ему подняться, он, потирая болевшее запястье, на которое пришлась наибольшая доля веса ее тела, — ибо если бы она переместила свой вес на ногу, которой наступила ему на горло, то, скорее всего, убила бы его, — с ненавистью посмотрел на эту женщину и приказал самому здоровому из посвященных:

— Взять ее.

Тот шагнул к ней и завернул ей руки за спину. Она поморщилась, но не сделала даже попытки освободиться, смерив его презрительным взглядом:

— Ты считаешь, что можешь справиться с женщиной только с двумя помощниками?

Хранитель Власти в бешенстве повернулся ко второму посвященному:

— Ну-ка поймай щенка и отруби ему руку.

Женщина мгновение неверяще смотрела на него, а потом закричала:

— НЕТ! Нет, господин, нет, не надо, я готова на все. — Она забилась в руках посвященного, пытаясь упасть на колени, а Хранитель Власти мстительно смотрел, как она выла, когда взлетел и опустился кинжал. А потом, приняв из рук посвященного детскую кисть, поднес ее к лицу женщины:

— Это я пошлю твоему мужу, мразь. Он, видимо, забыл, что ты здесь, так что это послужит ему напоминанием. — Хранитель с наслаждением посмотрел на гримасу муки на ее лице и, гордо вскинув голову, вышел из подземелья.

Вечером он приказал принести ларец и долго рассматривал детскую кисть, предвкушая, какие чувства будут на лице Измененного, когда он увидит это. Подобные мысли привели его в хорошее расположение духа, и, когда дверь отворилась и жрец втащил довольно большой ящик с резной пирамидальной крышкой, в которой мог уместиться весь сын Измененного, Хранитель Власти даже не стал ругаться, а расхохотался пришедшей ему в голову идее. Он подумал, что в подобном ларце можно было бы отправить Измененному не только детскую ладошку. Некоторое время Хранитель веселился, представляя все это в деталях, потом успокоился и велел позвать жрицу-вестальницу, но не новую, а прежнюю, которая столь презрительно отнеслась к Эверу. Сегодня ему захотелось чего-то более бурного.

В этот раз их совокупление скорее можно было назвать дракой, но и ему и ей это понравилось. Хранитель заставил ее удовлетворить все свои самые извращенные желания, воображая на ее месте другую, однако когда они, измученные борьбой друг с другом, лежали на ложе, то он увидел на ее лице ехидную улыбку. И заснула первой тоже она. Так кончился этот день. А ночью его разбудили…

Грон сидел в густой кроне раскидистого дуба на опушке леса, выходящего к стене главного храма Магр. Он был наг, но весь вымазан сажей, смешанной с топленым медвежьим салом. Поэтому, несмотря на то что до стены, огораживающей территорию храма, было всего пять локтей, заметить его, даже встав напротив, можно было, только если очень внимательно вглядеться прямо в него. Они вышли к храму вчера утром. Весь вчерашний день Грон проторчал на подобном дубе у противоположной стены. Причем, повинуясь непреложным тактическим правилам, дуб он выбрал не самый высокий и не самый близкий к стене. Сегодня он торчал здесь. Грон уже знал, где держат Толлу и детей и какая у них охрана. Он пока не знал и не мог предположить, за сколько дверей их упрятали и какие там запоры, а также используются ли в системе охраны какие-нибудь специфические игрушки Ордена. Судя по его наблюдениям, выходило, что нет.

Но зато он установил, где находится самая важная персона в этом храме. А поскольку на этом властном мужчине не было одежд жреца, а по внешнему виду он ничуть не напоминал горгосца, Грон сделал логический вывод, что, скорее всего, это один из высших иерархов Ордена. Возможно даже, кто-то из Хранителей. А вот система охраны у них была вшивенькая. Никакая, прямо скажем, система. Семь стражников: по два у ворот, у дарохранительницы и у центрального храма и один у самого входа в подземелье. И к каждому из стражников можно незаметно подобраться по кустам шагов на пять. Перед сменой один из стражников, чаще всего из тех, что стояли у дарохранительницы, оставлял пост и шел будить следующую смену. Был еще десяток жрецов на ночном бдении у факелов и у священного огня Магр, в большом нефе главного храма. Да, похоже, внутри подземелья и у апартаментов Хранителя ночью дежурило по двое посвященных. Так что, как он и предполагал, основная опасность должна была подстерегать их при уходе из Горгоса. Грон бросил взгляд на небо. Темнело. Еще пара часов, и бойцы соберутся в условленном месте. Сейчас они тоже сидели на деревьях, только гораздо глубже в лесу. Их задачей было досконально изучить местность. Грон снова перевел взгляд на храм… и вцепился в ветку. Из ворот храма выезжала колесница, на которой рядом с возницей стоял не кто иной, как Эвер из Тамариса. А он в настоящее время, если ничего не изменилось, являлся одним из членов Совета Хранителей и носил титул Хранителя Порядка. Эвер ехал один и, судя по добротному дорожному плащу и туго набитому мешку, который виднелся сквозь ограждающую решетку, направлялся куда-то далеко. Этому человеку Грон хотел бы задать очень много вопросов, поскольку именно он организовал похищение его семьи.

Наконец стемнело. Грон тихо соскользнул на землю и, неслышно ступая, двинулся в сторону места сбора. Он пришел последним. Бойцы были уже там. Эдон сварил крутую похлебку, почти без соли. Все быстро и молча поели и, повинуясь жесту Грона, расселись кружком. Грон негромко начал инструктаж:

— Атака за четыре часа до рассвета, после второй смены караула. Действовать будем двумя группами, одну поведу я, вторую Эдон. Основная задача второй — прикрытие. На первом этапе действовать будет только моя группа. Первый объект атаки — апартаменты на верхнем этаже храма. Там, скорее всего, закончим за час. Перед самым рассветом атакуем подземелья. — Он помолчал. — Предупреждаю, никакого лишнего шума. Если есть возможность отвлечь стражника, шуганув птиц, — так и делать. Если сработает дерганье за хвост подвернувшегося кота, значит, дергайте за хвост. Если стражник ничего не видит — значит, ему повезло и он должен остаться в живых. Оружие применять в крайнем случае. Группе прикрытия одновременно с атакой подземелий тихо взять дарохранительницу. Берите все самое ценное. Конечно, этот налет вряд ли удастся выдать за обычный грабеж, но похищение ценностей некоторую сумятицу в умы внесет. Так что никаких лишних смертей. — Грон сделал паузу и, неизвестно почему, глухо добавил: — Если я не решу по-другому.

В общем, все, что он сообщил, в той или иной форме было уже сказано. Однако постановка задачи есть постановка задачи. Она нужна не столько для того, чтобы изложить то, что бойцы должны сделать. Грош цена тому командиру, бойцы которого узнают о задаче в последний момент, не имея возможности осознать ее, сжиться с ней, прокрутить несколько раз в голове. Постановка задачи — это рубеж. Все, что было до того, — подготовка. После — уже бой. Грон обвел внимательным взглядом лица сидящих рядом с ним бойцов. Некоторые еще возбужденно поблескивали глазами, но большинство уже спокойно смотрели на него. «Ночные кошки», его лучшие бойцы. Они смогли бы неплохо сработать и в его мире, поскольку усвоили главное: убивает не оружие, а человек. И сейчас умело и неторопливо приводили себя в боевое состояние, выбрасывая из головы все лишние мысли и эмоции и готовясь превратиться в холодные и совершенные машины для убийства Грон знал, что спустя минуту они разойдутся по местам ночлега и спокойно улягутся подремать, а ровно через три часа без какой-либо дополнительной команды проснутся и будут полностью готовы к бою. Он еще раз оглядел их лица, теперь уже абсолютно спокойные у всех, и махнул рукой:

— А сейчас спать.

Грон первым спрыгнул со стены и замер, прислушиваясь. Главное в этом деле было не шевельнуться первым. Любой человек, заслышав подозрительный звук, замирает, прислушиваясь, и тот, кто шевельнется первым, посчитав, что все тихо и ему почудилось, — тут же выдаст свое присутствие. Но вроде бы все было тихо. Грон тихо пискнул мышкой, которых в этой местности водилось множество, и прянул в сторону. Со стены почти бесшумно соскользнули еще четыре фигуры. Грон поднял руку и, дождавшись, пока все прочно встанут на ноги и быстро осмотрятся, сделал знак рукой. Все пятеро, пригнувшись, бросились вперед. Добежав до подножия храма, они замерли у крайних колонн. Стражники сидели на ступенях, привалившись спиной к колоннам. Их головы свесились на грудь. Грон качнул головой, и бойцы скользнули ко входу в храм. Жрецы у статуи Магрбагровоглазой и стоящей рядом священной чаши с огнем должны были бдить на коленях, поднимаясь только для того, чтобы подлить в чашу земляное масло или смазать свежей кровью пилигримов губы статуи. Но, как видно, они тоже были сильно утомлены прошедшим днем, а посему бдили только двое, причем очень активно, и одна из них никак не напоминала жреца. Между тем Магр не испепелила кощунствующих молнией, похоже, богине это нравилось. Все-таки хоть и Смерть, а баба. Однако им было пора. Они быстро поднялись по лестнице на верхний этаж и подбежали к лику Магр, увенчивающему фасад храма. Справа и слева от лика оставалось достаточно пространства, чтобы мог протиснуться человек. Грон повернулся и, молча ткнув в двух бойцов, указал им на лестницу и дверь, явно ведущую в нужные апартаменты. Потом протиснулся между скулой богини и фасадом и легко пошел по карнизу. Окно было закрыто только полупрозрачными занавесями, слегка колышущимися на легком ветерке. Грон прикрыл глаза и немного подождал, пока глаза привыкнут к полной темноте, чтобы внутри темной комнаты не оказаться совсем слепым, потом протянул руку и, отбросив занавеси, кувыркнулся вперед. Ему повезло. Он приземлился на четыре точки, каким-то чудом не задев треножник с жаровней, стоящий у самого окна. Грон замер, согнувшись. У дальней стены белело огромное ложе, на котором, раскинувшись, лежали мужчина и женщина. Грон осторожно оглянулся. Больше никого в комнате не было. Он снова бросил взгляд в сторону ложа. Вроде бы спящие не шевелились. Грон поморщился. Женщину придется убрать первой. Женщины непредсказуемы, эта может заорать в самый неподходящий момент. Он приподнял треножник и сдвинул жаровню в угол. Потом просунул руку за занавеси и пошевелил пальцами. Немного погодя в комнату через окно проскользнули еще две фигуры. Грон показал рукой на дверь и, растопырив пальцы, изобразил метательное движение. Бойцы вытащили сюрикены. Грон скользнул к ложу и достал кинжал. Когда наносишь удар спящему, не надо зажимать ему рот, человек может дернуться и сбросить руку, издав предсмертный вскрик. В этом случае лучше сдавить горло на выдохе, перекрыв доступ кислорода, и тогда, даже если жертва и вывернется, то последним Рефлекторным движением будет не выдох, а вдох. Грон дождался наиболее полного выдоха и, стиснув женщине горло, ударил кинжалом в глаз, повернув клинок слегка в сторону, чтобы достать мозжечок. В этот момент двери комнаты распахнулись, и бойцы метнули сюрикены — из-за левого косяка по правому посвященному и наоборот. Спустя несколько мгновений, когда тело женщины обмякло, а оба охранника мешком шмякнулись на пол, мужчина оторвал голову от подушки и с недовольным видом повернулся в сторону Грона. Миг он недоуменно смотрел на него, а когда его нижняя челюсть пошла вниз, то оказалось что ее подвижность ограничена острием кинжала, с которого еще капала кровь его подруги. Грон схватил мужчину за волосы, потянул с кровати, нарочно повернув его голову так, чтобы залитое кровью лицо женщины было под самым его носом. Стащив его на пол, Грон сказал:

— Мое имя — Грон, вы зовете меня Измененным, с кем из Хранителей я имею честь говорить?

Мужчина, уже смотревший на него круглыми от ужаса глазами, при этих словах вдруг дернулся и обмяк. Грон пощупал пульс на шее и отпустил пленника, тот действительно отключился. Грон повернулся к бойцам:

— Зажгите масляную лампу, надо обыскать апартаменты. Спустя минуту он стоял напротив большого ларца и смотрел на детскую ручку, лежащую в большой стеклянной емкости, заполненной спиртом. Это была рука его сына.

Когда Хранитель Власти очнулся, он несколько мгновений не мог понять, что с ним произошло, почему он связан, а в рот плотно забит кусок простыни. Потом резко вернулась память, и он судорожно дернулся. Грон сидел рядом, в спинку кровати был воткнут кинжал, а в его глазах была смерть. Когда он увидел, что Хранитель Власти очнулся, то выдернул кинжал и медленно вонзил ему в пах. Хранитель Власти забился и засучил ногами, а Грон вытащил кинжал и спокойно произнес:

— Это чтобы ты знал, что тебя ждет, если ты будешь со мной недостаточно откровенен.

После этого он резким движением вырвал кляп изо рта пленника, чуть не вырвав ему передние зубы.

— А теперь я хочу знать, как добраться до Острова. Хранитель Власти, прерывисто дыша, смотрел на него. Грон подождал, а потом резко выбросил руку и, стиснув Хранителю горло, еще раз вонзил кинжал. Тот попытался закричать от боли, но из стиснутого железной рукой горла не вырвалось ни звука. Придя в себя, Хранитель увидел над собой равнодушные глаза Грона и услышал спокойный голос:

— Ты все равно дашь мне ответ на этот вопрос, Хранитель, и на все остальные тоже. Вот только твоя смерть будет гораздо мучительней, чем могла бы быть.

Хранитель попытался облизать губы пересохшим языком, но это не помогло. А в следующее мгновение он опять почувствовал на своей шее железные пальцы, но исхитрился в последний момент прошептать:

— Я скажу, скажу…

Старший распорядитель церемоний в это утро встал необычно рано. Только-только рассвело. В общем, ему не было нужды подниматься в такую рань, но вот не спалось… Всю ночь он ворочался с боку на бок, а однажды, услышав какой-то шум у дарохранительницы, даже поднялся и подошел к окну. Сначала ему показалось, что высокие двустворчатые двери закрыты неплотно, но, приглядевшись, заметил два силуэта часовых, привалившихся к косякам, и недовольно вздохнул. Стража совсем распустилась. Дрыхнут без зазрения совести. Однако то, что стражники были на месте, его успокоило, и он снова вернулся на ложе. Правда, заснуть так и не смог. Промучившись до рассвета, он встал и оделся. Воду для умывания младшие жрецы должны были принести только часа через два, но сидеть в келье столько времени не хотелось, и он спустился вниз. Стражники у дарохранительницы по-прежнему дрыхли, что под ярким утренним солнцем казалось совсем уж возмутительным. Но старший распорядитель церемоний взял для себя за правило не вмешиваться в то, что не относится к его прямой компетенции. Может, поэтому ему и удалось подняться так высоко, в то время как многие другие, более умные и одаренные, один за другим впали в немилость. Так что он просто недовольно поджал губы и двинулся в сторону храма. Уж это-то было место, которое находилось в его компетенции. Однако когда он ступил на лестницу, то возмущению его не было предела. Стража спала и здесь! Он возмущенно подскочил к одному из заснувших стражников и злобно пнул его ногой. Тот несколько мгновений оставался в прежнем положении, а потом мешком свалился на бок, обнажив страшные раны на горле и виске. Старший распорядитель тупо глянул на труп и, холодея, ринулся внутрь храма. От того, что он увидел, жрец сначала обессиленно привалился к стене. Священный огонь больше не горел, а жрецы, проводившие ночные бдения, валялись по всему храму с перерезанными глотками. По всему полу были разбросаны какие-то обломки. Он поднял голову и увидел, что статуя Магр обезглавлена и именно обломки ее головы валяются на полу. А Багровый глаз Магр, изготовленный из огромного рубина, исчез. Старший распорядитель не выдержал и дико завыл.

Когда Вграр, в дикой ярости забыв о почтительности, распахнул дверь в апартаменты Хранителя, то отшатнулся и чуть не испустил дух от потрясения. Хранитель Власти сидел у окна на полу, привалившись спиной к стене и положив руки на крышку ларца, который он вечером велел принести, чтобы положить туда руку сына Измененного. Ларец стоял у него между ног с открытой крышкой, но детской руки там не было. В раскрытой пасти ларца лежала голова Хранителя Власти, а на его груди большими буквами было выведено его же черной запекшейся кровью одно только слово. И это слово было: «ГРОН».

Толла осторожно обработала края культи соком чистотела и начала бинтовать руку. Грон молча сидел рядом. С того момента, как перед рассветом со скрипом распахнулась дверь их каземата и на пороге появился Грон, прошли уже два дня и ночь. Тогда, не успела распахнувшаяся дверь с глухим звуком удариться о стену, Толла вскочила и бросилась к мужу, а он, торопливо обняв, тут же отстранил ее и шагнул к сыну. Югор тоже проснулся и сел на соломе, блестя глазенками и нахохлившись как воробышек. Грон протянул к нему руки, и мальчик осторожно, будто не веря, что отец пришел, коснулся его ладони левой ручкой, а потом вскочил и приник к Грону. Лигея же испуганно вскочила, кинулась к матери и судорожно вцепилась ручками в ее ногу. Грон погладил сына по голове и прошептал:

— Все, мальчик, я уже здесь.

Может быть, виноваты были эти минуты, а может, что-то еще, но Толла как-то отстранилась от Грона и на протяжении всей дороги держалась несколько в стороне от него — рядом с тем бойцом, который нес Лигею. Югора Грон нес сам. Детский организм — странная вещь. То от маленькой болячки ребенка всего перекорежит, а у Югора была такая рана, которая и здорового воина может свалить на несколько дней, и хоть бы хны. Даже не жалуется, что больно. Только на привале удивленно рассматривает забинтованную культю и осторожно трогает ее здоровой ручкой, лишь чуть морщась. Он вполне мог бы идти сам, если бы детские ножки могли обеспечить требуемый темп. Сегодня утром они разделились, и Эдон с частью бойцов покинул их, неся Лигею на загривке. Перед самым расставанием Толла обняла дочку и отошла в сторону, глотая слезы и не поворачиваясь к Грону. Девочка же будто понимала, что слезы сейчас лишние, все равно ничего не изменить, и потому, привычно устроившись на спине Эдона, помахала матери ладошкой и сказала:

— Не плачь, мама, ведь папа с тобой.

Услышав эти слова, Толла резко отвернулась и быстро провела рукой по глазам. Грон погладил дочку по голове и поцеловал в лобик, потом шагнул назад и махнул рукой. Эдон еще мгновение помедлил, глядя на Грона, а потом мотнул головой, и его команда с места перешла на бег.

После того что случилось с Югором, не могло быть и речи, что он, как намечалось раньше, поедет один, без кого-то из родителей. Но ребенок с отрубленной кистью был слишком заметной целью. Поэтому Грон решил совершить отвлекающий маневр. Он рассчитал, что у них пока было время, где-то около четверти. Смерть иерарха такого ранга, как Хранитель Власти, не могла остаться нерасследованной, и, чтобы не уничтожать следов, которые могут пролить свет на обстоятельства смерти, жизнь Ордена в месте трагедии на несколько дней замирала. Хотя, конечно, все, что жрецы могли предпринять без помощи Ордена, было, без сомнения, уже сделано. И в ближние порты уже послали гонцов с описанием беглецов. Но для Лигеи это было не страшно. Она ехала одна и в чисто мужской компании. Однако скоро заработают Места власти, и во все концы империи полетят указания искать женщину с двумя детьми, а главное — мальчика с отрубленной кистью, ибо вряд ли в Ордене будут настолько тупы, что не предположат возможность разделения. Вот почему Грон с той командой, которая по прежнему плану должна была отходить на северо-запад вместе с Югором, собирался устроить большой тарарам именно в том направлении, грубо прорываясь сквозь заставы и засвечиваясь где только можно. Чтобы, как только Орден придет в движение, все его усилия были сосредоточены лишь в том направлении. Если им повезет и они выживут в этой сумасшедшей авантюре, то Эдон, который должен был первым достигнуть Корпуса, имел устный приказ от Грона через две луны подобрать их униремы на побережье между горгосскими портами Сдран и Дганк. Сигналом должны стать два больших костра в сорока шагах друг от друга и человек, махающий факелом между ними.

Все уже было решено, но Грон пока не мог решиться рассказать об этом Толле. А еще он мучился мыслью о том, что слишком затянул с подготовкой. Если бы он покинул столицу на один день раньше! Грон поднял голову и наткнулся на горький взгляд Толлы. Заметив, что он смотрит на нее, она быстро отвела глаза Грон вздохнул. Толла имела полное право на то, чтобы презирать его. Когда-то он сказал, что придет за ними… и опоздал. Он поднялся и протянул руки к сыну:

— Пора.

Все поднялись на ноги, и спустя несколько минут поредевшая колонна уже бегом двигалась через лес. Сегодня к вечеру они должны были догнать труппу Самоя, после чего их пути должны были разойтись.

К вечеру они вышли к знакомой поляне, на которой был их последний перед столицей привал. Фургоны Самоя были уже там. Увидев Грона, он привычно побледнел и бросился навстречу, униженно кланяясь:

— Господин, мы не смогли прибыть вчера, надсмотрщик…

— Перестань, — отмахнулся Грон, — как видишь, мы только подошли. — Он перевел дух и спросил: — Ужин готов?

Самой захлопал глазами, пару раз разинул рот и утвердительно кивнул. Грон снял Югора с плеч, посадил на облучок фургона и устало обернулся к бойцам:

— Всем ужинать и спать, — и жестом приказал бойцу принести миски для него с сыном. Все это время он кормил его сам.

После ужина Грон подошел к Толле, безучастно сидевшей в стороне, и, неловко потоптавшись, произнес:

— Прости, мне надо с тобой поговорить.

Она подняла на него полные боли глаза и, молча поднявшись, пошла за ним. Отойдя в сторону, они еще некоторое время подавленно молчали, потом Грон тяжело вздохнул:

— Прости меня. Прости за то, что я не успел.

— Ты?! — Толла повернулась к нему и обожгла его взглядом своих удивительных глаз. — За что ты просишь прощения, любимый? За то, что я, Я, не смогла сохранить тебе сына?! — Она застонала и обхватила голову руками. — Это все моя гордость. Если бы я знала, если б я только знала…

Грон, ошеломленный такой реакцией, осторожно обнял ее за плечи, и Толла, прижавшись к нему, горько разрыдалась. Грон прижимал к груди ее голову и чувствовал, как у него внутри будто распускается какой-то тугой комок, узел, клубок щупалец, которые терзали его все это время. Он нежно погладил жену по голове и повернул к себе ее заплаканное лицо:

— Не надо, малыш, не вини себя. Всему, что происходит с вами, есть иные виновники. И я клянусь тебе, они ответят за все. — Он поцеловал ее в заплаканные глаза и улыбнулся, потом посерьезнел: — А сейчас послушай. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Толла выпрямилась и утерла слезы. Грон помедлил, не зная, как начать, потом решил рубить сплеча:

— Завтра я вас покину.

Толла широко распахнула глаза. Грон продолжил виноватым тоном:

— Пойми, Югор сейчас слишком заметная фигура. Если его будут искать, то вас задержат на первой же заставе. Нужно сделать так, чтобы его искали не там, где будете вы.

Толла неверяще смотрела на него. Грон, извиняясь, пожал плечами:

— Так надо. Прости.

Толла вдруг приникла к нему и горячо зашептала:

— Нет, ты не погибнешь, я знаю. Ты должен остаться в живых. Ты нужен нам, ты нужен всем в этом мире.

Грон прижал ее к себе. Если бы она знала, как была права, и все же… Только теперь он понял, что готов послать к дьяволу жизни миллионов людей в настоящем и будущем, пусть этот мир сам выпутывается как может, ради того чтобы выжили его жена, сын и дочь. Толла вдруг оторвалась от него, оглянулась на костер, горящий между фургонами, и, вскочив на ноги, повлекла его за собой. Они отбежали чуть дальше в лес и начали с какой-то неистовой страстью раздевать друг друга. И когда наконец они слились, то почти мгновенно достигли пика. До фургонов все-таки было слишком близко, поэтому Толла, сотрясаясь всем телом от охвативших ее сладостных судорог, вывернула голову и, захватив зубами землю, сдавленно застонала. Спустя несколько мгновений они уже лежали рядом обессиленные и ошеломленные тем, с какой скоростью и силой все произошло. Толла повернулась на бок и положила голову Грону на грудь, прошептав уже как-то успокоенно, будто в момент страсти ее богиня-солнце открыла ей что-то свое, какое-то скрытое, тайное знание:

— Нет, ты не покинешь меня, муж мой, не оставишь одну на этой земле. Теперь я знаю это точно.

Она улыбнулась, потянулась к нему губами и поцеловала так, как умела только она, и Грон почувствовал, как заводится по новой.

К костру они вернулись только через два часа.

На следующее утро встали рано. Грон придирчиво осмотрел молодого бойца с густыми светлыми волосами, одетого в женское платье, которому предстояло играть роль Толлы, и, покачав головой, буркнул:

— Бриться будешь дважды в день, — и повернулся к Толле и Югору.

Он хотел было загримировать их под больных, но по зрелом размышлении отказался от этой идеи. Какой-нибудь стражник мог просто прикончить двух хворых иноземцев. Просто для того, чтобы проклятые иноземцы, от вони которых в Горгосе уже не продохнуть, не распространяли еще и телесную заразу. Так что Толле лишь покрасили волосы, а Югора закутали в кучу плащей. Грон подробно проинструктировал Самоя и двоих бойцов, которые должны были ехать с Толлой, и передал им письмо для купца Сгранка и половинку золотой монеты для Братьев-гасил.

Толла все утро ходила за ним как привязанная, молча поджав губы и отворачивая полные слез глаза. А Югор почти не слезал с рук, крепко обняв его своими ручками и неловко упираясь культей в шею. Наконец все было готово, лошади впряжены в фургоны, и возницы заняли свое место на облучках. Грон последний раз поцеловал сына, прижал к себе Толлу и, рывком оторвав от себя, поднял ее за талию и подсадил в фургон. Потом хлопнул ладонью по лошадиному крупу. Лошади двинулись вперед, а он подхватил дорожный мешок и, не глядя на удалявшиеся фургоны, повернулся в сторону леса и, мотнув головой бойцам, перешел на бег.

Через два часа они вышли к первой заставе. Трое стражников и две лошади. Бойцы подобрались к заставе под прикрытием кустов и, стремительно ударив на опешивших стражников, вырезали всех. Сначала Грон хотел оставить хотя бы одного свидетеля, но затем решил, что еще рано. Он пользовался слишком высоким авторитетом у Ордена, чтобы сразу же совершить такую ошибку. Лошади достались Грону и бойцу, изображавшему Толлу, они оба поместили перед собой по кукле, изготовленной из веревок и тряпок и заботливо укрытой плащом, которые издали напоминали хорошо укутанных детей, и резво двинулись через лес. Спустя еще час они ворвались в небольшое поместье, и Грон, оставив бойца в платье и с обеими куклами на опушке леса, посек несколько надсмотрщиков и забрал всех лошадей. Хозяева благополучно удрали в лес через задние окна. Поместье все покинули уже верхами и следующую заставу разгромили на скаку. Стражник, лениво развалившийся у глинобитной стены, увидев, что из-за поворота вылетели всадники, секунду взирал на них, а потом заорал. Но, не успев даже вскочить, осел по стене с разрубленной башкой. Два бойца, скакавших впереди, на полном ходу спрыгнули с коней и ворвались внутрь глинобитной будки поста Когда последний из всадников поравнялся с дверью строения, они уже выскочили наружу, на ходу вытирая мечи.

К вечеру у каждого из них уже было по коню на смену и кожаному панцирю со шлемом, а на поясе болталось по три срубленных с древков наконечника копий.

На отдых Грон отвел семь часов. Коней стреножили и отправили пастись, а бойцы, прежде чем лечь спать, срубили по высокому молодому деревцу и, обтесав их, приладили наконечники. Получилось что-то вроде пик, но сырое дерево было тяжелым и гнулось.

На следующий день они прорвались еще через две заставы. А к полудню влетели в большую деревню. Заставы располагались на обоих ее концах, и потому Грон сразу же разделил свой маленький отряд на две части и, оставив троих заканчивать с первой заставой, с остальными вихрем пронесся по деревне и обрушился на вторую. После того как тела стражников со страшными ранами были демонстративно выкинуты на дорогу, Грон прискакал к деревенской кузне. Бойцы выволокли трех кузнецов и швырнули под ноги Грону. Он вытащил из кошеля огромный рубин, и, приказав поднять одного, сунул камень ему под нос и рявкнул:

— За час сделаешь оправу. Чтобы висел на шее, а не болтался в кошеле.

Кузнец глянул на рубин, и до него почти сразу дошло, почему одна сторона обточена в виде человеческого глаза с выпуклым зрачком, — весь Горгос знал о Багровом глазе Магр. Кузнец попытался рухнуть на колени, но Грон остановил его порыв острием меча и злобно рыкнул:

— Ну?!

Кузнец конвульсивно кивнул, скорее даже его жест можно было принять за судорогу, и на подкашивающихся ногах двинулся к кузнице. Грон, криво усмехнувшись, обратился к остальным:

— А вы будете делать кое-что другое.

Когда спустя три часа они покинули деревню, Багровый глаз Магр, грозно сверкая, болтался на шее Грона, а в переметной суме каждого бойца позвякивало по десятку шипов из грубого железа с четырьмя остриями. На разгромленной заставе они заменили часть лошадей и подпалили несколько богатых домов выходящих на центральную площадь. Теперь они ярко пылали Но главное, едва ли не полдеревни, испуганно спрятавшейся в домах, разглядели фигуру женщины в платье, сидящую на лошади и заботливо придерживающую двоих детей.

Перед самым закатом они вырезали еще одну заставу и решили заночевать в ней. Сидя перед костром, Грон прикидывал, сколько еще они смогут двигаться беспрепятственно. По всему выходило, что, в лучшем случае, не более пары дней, но он решил уже с утра покинуть дорогу и двигаться лесами. Они достаточно наследили, чтобы за ними открыли охоту. И если Орден отреагирует быстрее, чем он рассчитывает, то они уже завтра могут нарваться на засаду.

Подобная предусмотрительность оказалась совсем не лишней. Он даже недооценил Орден. Грон рассчитывал пару дней, скрываясь, уходить на северо-восток, а потом, под видом того, что им нужно пополнить запасы пищи, снова засветиться, совершив несколько налетов на усадьбы и небольшие деревеньки. Но уже к вечеру следующего дня они нарвались на конный разъезд численностью в три десятка копий. Встреча была неожиданной для обеих сторон, но сказалась лучшая выучка бойцов Грона. Его ребята успели за десяток шагов поднять коней в галоп, и семеро горгосцев тут же оказались пробиты пиками навылет вместе с конями. А головы еще пятерых покатились под ноги лошадям. Бойцы тут же развернули коней и налетели снова… Трое из оставшихся в живых горгосцев попытались броситься наутек, но их достали сюрикенами. У одного Грон свалил коня. После осмотра трупов выяснилось, что воины были из регулярных частей, а не дорожные стражники, какие встречались им раньше. Они покинули место схватки в новых бронзовых латах и на свежих лошадях, а к седлу сменной лошади Грона был привязан скрученный пленник.

На ночевку они остановились глубоко в лесу. После ужина Грон приказал развязать пленника и привести к нему. Стражник испуганно хлопал глазами и бросал на всех умоляющие взгляды, его била мелкая дрожь. Грон налил в стакан кислого молодого вина и протянул ему:

— Пей.

Горгосец с ужасом посмотрел на стакан, но, наткнувшись на взгляд Грона, торопливо выпил. Грон энергично кивнул головой, так что Багровый глаз Магр в оправе из черного железа качнулся у него на груди, и спокойно спросил:

— Кто, откуда, с каким заданием?

Горгосец дернулся, собираясь вскочить и вытянуться, но, почувствовав на плече жесткую ладонь сидящего за спиной бойца, обмяк и забормотал:

— Я — Драйн Скругеон, центор Второго Непобедимого легиона крепости Унгкан…

После двухчасового допроса Грону удалось выяснить следующее: вчера вечером из городского храма Магр прибыл жрец с приказом императора выслать патрули числом не менее трех десятков для задержания шайки бандитов, состоящей из нескольких мужчин и женщины с двумя детьми — девочкой и мальчиком, у которого отрублена кисть правой руки. Бандиты были вооружены и разгромили несколько дорожных застав. Легат крепости удивился тому, что подобный приказ император направил в храм, но жрец пояснил, что Великая Магр предоставила императору возможность передать этот приказ гораздо быстрее, чем его сможет доставить любой гонец. И сделала это из-за его чрезвычайной важности, а потому легату необходимо начать его выполнение немедленно. Позже он получит подтверждение сего приказа, привезенное гонцом. Кто может спорить с волей Магр? И легат немедленно выслал десять разъездов. Разъезд Драйна Скругеона патрулировал с полудня и уже собирался возвращаться в крепость, когда нарвался на Грона. Горгосец до сих пор не мог прийти в себя от того, как лихо горстка воинов расправилась с разъездом, и со страхом поглядывал на бойцов, которые шкурили новые лесины для древков своих чудовищных пик взамен сломанных в схватке. Он не участвовал в войне против Элитии, но о «длинных пиках» Дивизии в армейских гарнизонах ходили жуткие истории. Говорили, что их страшный вождь по имени Грон кормит их сырым мясом, а сам, убив врага, тут же поедает его печенку и сердце на поле боя. Причем это занимает у него времени не больше, чем требуется кому-то, чтобы поковырять в носу. Говорят, после боя в столице Элитии его даже стошнило от переедания. На этом месте Грон прервал излияния горгосца и просто сказал:

— Грон — это я, а они, — он кивнул в сторону бойцов, — «длинные пики».

Горгосец, который хотя и предполагал это, но все же пока старался не верить, побелел и, сдавленно застонав, рухнул на землю. Возможно, у него был бы шанс (правда, Грон вряд ли рискнул бы оставить в живых человека, который мог увидеть как так называемая женщина старательно бреет щеки и верхнюю губу), но тем, что горгосец попытался сделать, он лишил себя даже малейшего шанса. По всей видимости, истории о поедании врагов он воспринял слишком серьезно, а потому, упав, он ужом вывернулся из-под руки державшего его воина и, молниеносно вскочив на ноги, рванул в лес. Однако ему удалось сделать всего три шага — сюрикен караульного вошел ему под основание черепа. Горгосец зашатался, шагнул еще и рухнул на землю, раскинув руки. Грон укоризненно посмотрел на караульного:

— Ты что, не мог ему ногу пропороть, зачем насмерть-то? Может, еще чего интересного сказал…

Боец смутился и виновато развел руками.

Весь следующий день они двигались лесом, забирая немного севернее и стараясь не особо приближаться к опушке. И к вечеру набрели на небольшую деревеньку в полтора десятка домов. В деревеньке была кузня, и местный кузнец под страхом того, что деревню сожгут, а жителей поубивают, всю ночь делал им шипы. Утром они покинули деревеньку с пятью сотнями шипов в переметных сумах и повернули к побережью.

День был заполнен быстрой скачкой и парой коротких стычек. Несколько раз им чудом удавалось избегать встречи с разъездами, число воинов в которых уже возросло до пяти десятков, и к вечеру они вышли к реке. Грон приказал разбить лагерь в небольшом распадке и выставил усиленную охрану. Это оказалось нелишним. На рассвете разъезд горгосцев, судя по всему возвращавшийся с патрулирования в гарнизон, чуть не наткнулся на их стоянку. Они едва успели убраться. Слава богу, горгосцы не решились преследовать их на заморенных конях, а может, просто до солдат дошли слухи о том, как расправились с первым разъездом, и они испугались. На этот раз Грон избрал маршрут еще дальше от дороги, и весь день им удавалось избегать встреч с разъездами, которые насчитывали уже до сотни солдат. Впрочем, это было не так сложно. Когда столько людей ломится сквозь заросли, то шума производят достаточно, чтобы преследуемые успели вовремя свернуть в сторону. Еще через день они переправились через реку, и на другом берегу удача им изменила.

Случилось это около полудня. То ли кто-то заметил их во время переправы, то ли это произошло позже, тем не менее когда они на рысях обогнули очередной холм, их глазам открылась картина, представлявшая собой засаду в количестве около двух сотен воинов, построенных в боевом порядке. Грон придержал коня и обернулся. Сзади выезжали на дорогу еще солдаты, и, судя по тому, что ловушка была подготовлена тщательно и умело, их число должно было быть ничуть не меньшим. Грон оглядел строй и резко приказал:

— Сомкнуться, — и дал коню шенкеля.

Бойцы сбили строй колено к колену и выставили пики. Конные сотни впереди пришли в движение и, ломая строй, начали клином вытягиваться навстречу горстке бойцов. Грон зло подумал: «Эти еще непуганые» — и отрывисто пролаял:

— Приготовить шипы, бросать по команде.

Они подпустили горгосцев шагов на пятнадцать, потом, повинуясь команде Грона: «Вправо, вдруг!» — резко повернули коней и помчались вдоль двух смыкающихся волн, ощетинившихся железом. Грон помедлил мгновение, дожидаясь, пока побольше воинов, по инерции проскочив чуть дальше, повернет коней и пристроится им в хвост, а потом крикнул:

— Бросай!

Шипы горстями полетели во все стороны, и горгосцы начали кувырком падать на землю, ломая шеи, натыкаясь на собственные копья и попадая под копыта обезумевших от боли лошадей. Грон тут же воспользовался моментом и дал команду:

— Влево, вдруг. Атака!

Бойцы молниеносно развернули коней и, перекинув в руки пики, вломились в изрядно поредевший строй ошеломленных солдат. Они прошли сквозь горгосцев, как нож сквозь масло, оставив пики в пробитых насквозь всадниках с лошадьми и прорубив дорогу через разрозненных и огорошенных воинов, практически не пытавшихся их остановить. А потом, развернувшись фронтом пошире, бросили за спину еще несколько горстей шипов. Они скрылись в лесу, где Грон развернулся почти под прямым углом к прежнему направлению и двинулся на северо-запад, еще на протяжении часа приказывая бойцам разбрасывать Шипы на каждой поляне и перекрестке лесных троп, пока окончательно не убедился, что они оторвались.

Во время следующей стычки они потеряли бойца, потом спустя четверть, еще двоих, но продолжали упорно прорываться к побережью. И так продолжалась еще пол-луны. До тех пор, пока он не потерял бойца, который ехал в женском платье. К исходу луны Грон убедился, что его окончательно отрезали от побережья. Он сделал несколько попыток проскользнуть, но судя по количеству разъездов, горгосцы задействовали для его поимки не менее пятидесяти тысяч всадников, а потому он с сожалением отказался от идеи выйти к побережью и решил попробовать уйти из Горгоса через горные перевалы. Это был тяжелый путь. Впереди его ждали холод, бураны, бесплодные, скудные земли, дикие кочевники и… мучительные ночи. Поскольку он не знал, насколько выгорел его план и удалось ли Толле и Югору покинуть Горгос. И понимал, что не узнает об этом еще очень долго.

Ворота в стене храма распахнулись, когда колесница была еще шагов за триста от них, и возница, вместо того чтобы затормозить, еще больше подхлестнул коней. Эвер, висевший на боковом поручне, с трудом преодолевая позывы к рвоте, сильнее вцепился в него скрюченными пальцами. Такая сумасшедшая езда всегда вызывала у него отвращение. Но причина, заставившая его отправиться в дорогу, была слишком серьезна, чтобы он мог позволить себе ехать не спеша. Колесница влетела во двор, и возница резко натянул вожжи, лихо остановив упряжку взмыленных коней на точно выверенном расстоянии от ступеней храма. Эвера бросило вперед, и он почувствовал, как рвотные массы, которые ему удавалось удерживать в себе всю дорогу, рванули вверх по пищеводу и ударили в носоглотку. Он не выдержал и выдал фонтан из носа и рта прямо на священные ступени главного храма Магр. Стоящий на ступенях в окружении высших жрецов Верховный жрец Вграр едва успел отскочить, но несколько капель все же попали ему на плащ. Эвер утер рот и, сплюнув блевотину, оставшуюся во рту, спрыгнул с колесницы. Вграр, заранее приготовивший кучу оправданий, потерянно стоял в стороне и испуганно смотрел на его мучения, не в силах ни вежливо отвести взгляд, ни предложить помощь или хотя бы питье. Эвер полоснул его раздраженным взглядом, но тут же постарался подавить в себе эту ненужную эмоцию и, принужденно улыбаясь, произнес:

— Ну что ж, уважаемый Вграр, давайте сразу посмотрим, как упали кости.

Вграр наконец-то вышел из охватившего его оцепенения и попытался неловко предложить руку, но Эвер сделал вид, что не заметил столь запоздалого и неуклюжего проявления уважения, и двинулся вверх по лестнице.

Вскоре они добрались до дверей апартаментов. Эвер слегка запыхался, но не стал останавливаться, чтобы перевести дух, а жестом приказал сразу же открыть двери. Створки распахнулись, и в нос ударил густой трупный запах. Он был настолько сильным, что все немедленно потянулись за платками, предусмотрительно обильно смоченными лавандовым маслом, в тщетной попытке уменьшить неприятные ощущения. Эвер тоже несколько мгновений привыкал к нему, а когда глаза перестали слезиться, сделал сопровождающим знак оставаться на месте и шагнул вперед. Сразу за первыми дверями валялись два трупа посвященных, которые охраняли Хранителя Власти в ту злополучную ночь. Осмотрев их, он согласно кивнул головой. Жрецы, осматривавшие трупы до него, не ошиблись. Смерть действительно наступила от глубоких ран на лице в районе глазниц, но вот оружие, которым посвященным нанесли эти раны, жрецам было незнакомо. Скорее всего, это были не ножи, как они посчитали, а небольшие звездочки с остро отточенными краями, которыми так любили швыряться воины Измененного. Он еще раз внимательно осмотрел трупы, касаясь их руками, отворачивая одежду, а потом подошел ко второй двери и отворил ее. За спиной раздалось несколько сдавленных возгласов. Видимо, некоторые впервые видели это зрелище. Эвер снова почувствовал тошноту и некоторое время стоял, преодолевая позывы к рвоте, особенно мучительные от того, что желудок был уже опустошен. Наконец он решился и сделал шаг вперед.

Тело Хранителя Власти находилось в той же позе, в которой его увидел Вграр, а голова с широко открытыми остекленевшими глазами и разинутым ртом со вздувшимся языком слегка наклонилась в сторону, будто Хранитель Власти сожалел о том, как закончил свой земной путь. Эвер осторожно опустился на колени и начал внимательно осматривать тело. Паховая область, ноги и низ живота были сильно изуродованы, а на остатках шеи виднелись синие отпечатки пальцев, уже почти незаметные на начавшей разлагаться коже. Он перевел взгляд на руки и вздрогнул. У правой руки была отсечена кисть, причем точно таким же образом, каким, по слухам, Хранитель Власти приказал отрубить ручку сыну Измененного. Эвер старательно осмотрел изуродованную руку, потом пол вокруг и наконец распрямился. Теперь он был уверен, что то, что здесь произошло, сделали не просто посланные Измененным люди. Он был здесь сам. На плечах трупа, на бедре, где лежала культя, и на полу рядом с телом почти не было крови. Это означало, что операции отсечения производили уже с трупом. Измененный никогда не пытал из мести или для удовольствия. Просто это был один из его способов быстрого получения информации. А отрубленные голова и рука были знаком для тех, кто придет после. Он снова склонился над телом. Голова была практически цела, и только в левом ухе зиял след от удара узким длинным стилетом. Все это значило, что, прежде чем умереть, Хранитель Власти многое рассказал Измененному. Эвер двинулся вдоль комнаты, бросая по сторонам быстрые, но внимательные взгляды. Остановившись у трупа женщины, он осмотрел его и снова кивнул, да, это работа Измененного. Эта женщина умерла легко. Можно было поручиться, что трупы жрецов и охранников также носят следы быстрой и легкой смерти. Измененный был верен себе. Эвер не сомневался в том, что если бы Хранитель Власти сразу начал отвечать на вопросы Измененного, то умер бы тоже быстро и легко. Эвер еще некоторое время мелкими шажками передвигался по комнате, внимательно осматривая каждую пядь стен, пола и потолка, потом вышел из комнаты, бросив собравшимся у дверей:

— Приберите тут все. — И, резко кивнув в сторону Вграра, приказал ему: — Иди за мной.

Они молча спустились по лестнице, прошли через двор и поднялись в роскошные апартаменты жреца. Когда резная двустворчатая дверь закрылась за ними, Эвер остановился и, резко развернувшись, в упор посмотрел на Верховного жреца. Тот невольно отшатнулся.

— Господин…

Эвер принялся мерить комнату шагами.

— Как такое могло произойти?

Вграр подавленно молчал. Эвер еще несколько раз прошелся по комнате и снова остановился перед Вграром:

— Почему мне сообщили только через три дня? Вы что, забыли о правиле, по которому в случае гибели Хранителя любой посвященный должен немедленно известить другого Хранителя, находящегося поблизости?

Эвер требовательно смотрел на Верховного жреца, но и тот и другой знал, почему Верховный жрец, вместо того чтобы послать за Хранителем Порядка, кинулся к Месту власти и попытался сначала представить Совету Хранителей свою версию. Он боялся. Он боялся Хранителя Порядка, потому что переметнулся от него к Хранителю Власти. Хотя до того изо всех сил пытался убедить Эвера в своей преданности. Он боялся Грона, потому что со всеми потрохами влез в интригу Хранителя Власти и считал, что чудом избежал гибели в ту ночь. Он боялся того, что из-за столь чудовищного происшествия ему будет отказано в доверии и он кончит жизнь ритуальным самоубийством у подножия изуродованной статуи богини Магр. Но главное, он боялся того, что Эвер немедленно обвинит его в небрежении долгом, закует в кандалы и отправит на Остров. Это было бы самым ужасным из всего, что могло с ним приключиться. Даже смерть от рук Измененного казалась ему лучшим выходом. Несмотря на все, что он видел в апартаментах Хранителя Власти. Молчание затягивалось. Вдоволь насладившись взмокшим лицом и ужасом в глазах этого дюжего мужика, Эвер покачал головой и продолжил:

— Вы понимаете, что Измененный уже успел уйти далеко и, возможно, его уже нет в Горгосе?

Вграр облегченно выпустил воздух сквозь судорожно стиснутые зубы. То, что обвинения не прозвучали, означало, что самого страшного пока не произошло. Он уже не думал о том, как возвыситься в Ордене, сохранить бы за собой это место или хотя бы жизнь. Однако Эвер стоял и требовательно смотрел на него, поэтому Вграр пробормотал:

— Мы послали гонца к императору с просьбой перекрыть все ближайшие порты.

— Вы — тупица, — категорично бросил Эвер. — Если бы Измененный был так предсказуем, то мы не возились бы с ним так долго.

Вграр снова съежился, но на этот раз в его глазах уже не было того ужаса, который заполнял все его существо еще минуту назад. Он успел немного изучить Хранителя Порядка и знал, что если брат Эвер сразу не обвинил его в небрежении долгом, то уже не будет этого делать. А любое другое обвинение, по его мнению, можно было перетерпеть. Горгос уже несколько столетий был главной опорной базой Ордена в Ооконе, так что вся жизнь горгосского жречества была неразрывно связана со служением Ордену, а Магр была для непосвященных или тех, кто только вступил на жреческую стезю. И потому Вграр знал, что если он не лишится власти в сети Ордена на территории Горгоса, что было возможно только в случае обвинения в небрежении Долгом, то его положение Верховного жреца останется непоколебимым. Худшее, что его могло ожидать, — это контролер Ордена с правом вето. Хотя, конечно, мечты о должности Хранителя в ближайшее время можно забыть… В этот момент в дверь постучали. Вграр, взглядом испросив дозволения у Хранителя Порядка, приказал:

— Войди.

На пороге появился служка, за которым маячил солдат со взмокшим и черным от грязи лицом.

— Скорый гонец от императора. Верховный слуга Магр.

Вграр, снова взглядом испросив разрешения, подошел к солдату и, приняв из его рук скрепленную печатью императора вощеную табличку, быстро вскрыл ее. Пробежав глазами текст, он вспыхнул от удовольствия и, протянув дощечку Хранителю, радостно произнес:

— Измененный прорывается к северным портам. Он вырезал несколько застав на Главной дороге. Его семья вместе с ним. Женщину и двух детей, закутанных в плащи, видели многие.

Эвер осторожно взял табличку и внимательно прочитал ее. Это было не похоже на Измененного — так громко заявлять о себе. ЕСЛИ именно это не было его целью. Эвер задумался. Возможно, Измененный просто хотел, чтобы все ДУМАЛИ, что он уходит туда, а на самом деле он сейчас двигается в другую сторону. А может быть, он действительно прорывался на север и делал это с таким шумом, чтобы отвлечь внимание от тех, кто уходил на юг. Но при любом раскладе одно было однозначно — вряд ли он даст себя схватить, опять же ЕСЛИ это не было его целью. Но в таком случае Эверу страшно было даже думать о последствиях. Он вздрогнул и подумал о тех, от кого Измененный хочет отвлечь внимание. Это могла быть только его семья. И тут Эвер чуть не совершил ошибку. Он уже повернулся и открыл рот, чтобы отдать приказ об усиленном поиске во всех частях Горгоса, но особенно на юге, женщины с двумя детьми: мальчиком и девочкой, причем у мальчика не должно было быть правой кисти. Но тут у него в голове будто сверкнула молния. Перед его глазами возникла фигура Хранителя Власти, руки которого с одной отрубленной кистью лежали на крышке ларца с его собственной головой, и Эверу пришло в голову, ЧТО Измененный сделает с ним, если его сын умрет, пусть даже и от раны, полученной при Хранителе Власти, но находясь в его плену. Несколько мгновений он стоял в оцепенении, потом очнулся и, тряхнув головой, повернулся к Вграру. Он окинул жреца потерянным взглядом и с некоторым колебанием в голосе произнес:

— Насколько можно верить изложенным фактам? Вграр даже насупился:

— До сих пор никто не подвергал сомнению изложенное под печатью императора.

Эвер кивнул. В конце концов, даже если он действительно прав, кто сможет упрекнуть его, если все усилия он сосредоточит на поимке или ликвидации Измененного? Разве не в этом сегодня состоит главная цель Ордена? К тому же даже при самой большой удаче игра с семьей теперь не будет столь эффективна, как могла бы быть. Когда какой-то ход пытаются использовать второй раз, то это зачастую приводит к прямо противоположным результатам, чем те, на которые рассчитывают.

— Что ж, значит, теперь мы знаем, где его искать, — сурово заключил он.

Вграр еще мгновение выжидательно ел глазами Хранителя Порядка, но, поняв, что эта фраза и была руководством к действию, быстро поклонился и резво бросился вон из комнаты. Пока он оставался Верховным жрецом, и Вграр собирался приложить все усилия, чтобы это «пока» продолжалось как можно дольше. Эвер проводил его взглядом и подошел к окну. Глядя, как Вграр торопливо преодолевает двор, устремляясь к укрытому в подземельях храма Месту власти, Эвер недовольно поморщился. Из-за маневров перепуганного Верховного жреца, который посчитал, что другой Хранитель будет более благосклонен к нему, чем брат Эвер, примерно через две луны в Горгос прибыл еще кто-то из Хранителей. Скорее всего, Хранитель Закона. А зтот был для Эвера самым опасным. У него не было такого фанатизма, как у прежнего Хранителя Порядка, и такого самомнения, вальяжности и властности, как у покойного Хранителя Власти, но он был умнее их обоих вместе взятых. Эвер общался с ним нечасто, но успел сделать для себя вывод, что он двигает людьми, как фигурками для игры в номк. В том числе и братьями Хранителями. Он с удовольствием предоставит тебе возможность играть первую скрипку, но не оставит шанса получить все заслуженные лавры, не поделившись с ним. И мастерски уйдет в тень, если тебя постигнет неудача. Эвер вздохнул и, запахнув плащ, двинулся к выходу. На этот раз его желудок успокоился намного раньше обычного, и Эвер, усмехнувшись, предположил, что причиной этому был труп Хранителя Власти. Другим подобные зрелища, как правило, наоборот, портили пищеварение. Следующие две луны были чрезвычайно хлопотными. Вграр успокоился рано. Эвер ничего не собирался ему прощать. Он хотел до прибытия Хранителя Закона предстать в глазах жрецов неким чудовищем, нелояльность по отношению к которому приведет к ужасным последствиям, и решил избрать примером для этого Верховного жреца. Все происходящее благоприятствовало его замыслу. Сначала пришло сообщение о том, что тот, кого они считали Измененным, носит на шее Багровый глаз Магр, и Эвер, вызвав Вграра, сообщил ему этот факт, а затем спросил, отрывисто пролаивая слова:

— Что вы скажете теперь, Верховный жрец? Не вы ли сами распространили поверье, что, пока Магр благосклонно взирает своим Багровым глазом на пилигримов в главном храме, жаждущих отдать ей свою жизнь и свою кровь, никакая беда не грозит Горгосу? Как теперь будет реагировать чернь?

Вграра била крупная дрожь. А Эвер продолжил:

— Какую кару ВЫ избрали бы для человека, который из-за собственного самомнения и глупости не только допустил, что у него под носом совершилось столь чудовищное преступление, но и при попустительстве которого сегодня распространяются волнения черни?

Когда спустя полчаса Верховный жрец покинул комнату Эвера, то любому, кто увидел бы его в этот момент, показалось бы, что Хранитель каким-то неведомым способом за несколько минут отнял у Верховного жреца лет двадцать жизни.

Вскоре пришло сообщение, что Измененный уничтожил конный разъезд в три десятка мечей, и теперь военные сомневаются, что с ним двигается всего около десятка воинов. А потому настаивают на увеличении количества воинов в патрулях, естественно, тем самым сократив число самих патрулей. Это сообщение в храм привез сам легат. Эвер в присутствии Вграра выслушал его и ответил, презрительно кривя губы:

— Измененный ведет с собой сотню воинов?! Об этом могут говорить невежды, легат, но вы-то были в Элитии. Неужели вы не помните, на что способны эти исчадия Измененного, которых они называют «длинными пиками»? С сотней он не стал бы никуда уходить, а с прохладцей прошествовал бы через столицу к императорскому порту, сел на понравившийся корабль и торжественно отбыл бы домой. И даже весь столичный гарнизон не смог бы ему в этом помешать.

Легат побагровел, но смолчал и даже одернул свирепым взглядом своего молодого, горячего адъютанта, который было возмущенно вскинулся и открыл рот, собираясь возразить. Некоторое время в комнате висела неловкая тишина, потом легат с натугой произнес:

— Но вы должны понять, что в любом случае мы должны как минимум удвоить количество воинов в патруле. А потому мы не сможем перекрыть всю требуемую вами территорию — между разъездами будут большие расстояния.

Эвер фыркнул. Бросил взгляд на Верховного жреца и произнес елейным тоном:

— Скажите, легат, а если бы у вас было хотя бы на четверть больше времени, вы смогли бы исправить положение? Скажем, подтянуть откуда-нибудь дополнительные силы?

— Конечно, — сказал легат, — самое простое — перебросить севернее часть воинов на кораблях, скажем, из столицы… — Но осекся, потому что Вграр начал громко икать с побелевшим лицом. Эвер бросил на Верховного жреца уничижительный взгляд и снова принял высокомерный вид.

— Благодаря некоторым у нас нет этой четверти. Так что выкручивайтесь как хотите. Задействуйте крестьян. Для того чтобы обнаружить и замедлить движение Измененного, нет необходимости выставлять против него полный легион на любом возможном направлении. Достаточно крестьян с палками, которые будут пытаться ударить по женщине или детям. Пока Измененный будет рубить их, возможно, успеют подойти и ваши солдаты.

Легат снова бросил взгляд на своего адъютанта, который при словах Хранителя Порядка от возмущения заскрипел зубами, и сказал:

— Вряд ли мы сможем убедить владельцев поместий оторвать крестьян от полевых работ в это время.

Эвер изобразил на лице самую презрительную усмешку и заявил:

— Это ваши проблемы, легат, но, если Измененный уйдет — вы ответите за это. Я почти уверен, что он предусмотрел какое-то место на побережье, где его будут ждать корабли Корпуса. А может, еще что-нибудь. Он слишком непредсказуем, чтобы быть хоть в чем-то уверенным.

Легат вежливо поклонился и убрался из комнаты. Эвер повернулся к Верховному жрецу и с напором произнес:

— Молите Творца, чтобы Измененного схватили. Вас может спасти ТОЛЬКО ЭТО.

Вграра вынесло из комнаты. Эвер покачал головой. В общем-то он едва ли не был уверен, что Вграра уже ничего не могло спасти. Он почти не сомневался в том, что захватить Измененного не удастся, и его собственные действия при всей кажущейся эффективности были скорее предназначены для того, чтобы послужить оправданием в случае возможных обвинений. Ну и, кроме того, всегда остается надежда на чудо. Хотя Эвер не был до конца уверен — на пользу ему пойдет это чудо, если оно случится, или во вред.

Спустя луну пришло сообщение о том, что в очередной схватке шальная стрела сбила с седла всадника, которого все принимали за женщину. Это оказался мужчина с длинными волосами, а то что считали детьми, было просто искусно сделанными куклами. Вграр было немного воспрянул, но Эвер вызвал к себе легата, собрал высших жрецов и устроил обоим публичную порку, напомнив Верховному жрецу его слова: «До сих пор никто не подвергал сомнению изложенное под печатью императора».

После этого от Верховного жреца стали шарахаться как от прокаженного. Но последней каплей стало сообщение о том, что около сорока кораблей Корпуса совершили набег на побережье, пройдя весь берег между портами Сдран и Дганк огнем и мечом. На легата, который лично докладывал Хранителю, каждый день преодолевая для этого расстояние от столицы до главного храма, и лично принес это сообщение, жалко было смотреть. За несколько дней до этого Измененный уничтожил один за другим два конных разъезда, расстреляв часть воинов из засады и порубив остальных, а затем исчез. Эти два разъезда были уничтожены как раз на пути к Сдрану. И хотя на том направлении сейчас же были выставлены дополнительные патрули и разъезды, в том хаосе, который оставили после себя бойцы Измененного, невозможно было понять, насколько далеко он сумел прорваться. И только об одном можно было говорить с достаточной степенью уверенности. Раз корабли Корпуса на следующий день снялись и ушли, то Измененный, скорее всего, был с ними. Эвер задумчиво посмотрел на съежившегося легата и перевел взгляд на Верховного жреца. Когда он заговорил, в его тоне не было ничего угрожающего, скорее даже в его голосе можно было уловить легкую грусть:

— Он ушел.

Вграр вздрогнул и, даже не испросив разрешения, на подгибающихся ногах побрел к двери, уставив отрешенный взгляд в пространство. Эвер усмехнулся, но на вопрос одного из посвященных, следует ли прекратить поиски, отрицательно мотнул головой.

— Нет, пусть пока ищут. Я хочу, чтобы была полная уверенность.

Сказать по правде, он был почти уверен в том, что Измененный не покинул Горгос. Но эта уверенность была чисто интуитивной, и к тому же он совершенно не собирался посвящать в нее Вграра.

На рассвете в дверь кельи Эвера робко постучали. Эвер сел на постели, натянул тунику и плащ и, скинув ноги на пол, надел сандалии. Потом поднялся, сладко потянулся и подошел к двери. За дверью с искаженным от страха лицом стоял Старший распорядитель церемонии.

— Господин… — начал он, но Эвер небрежно прервал его движением руки:

— Где?

Тот мгновение ошеломленно смотрел на него, потом до него дошел смысл вопроса, и он торопливо ответил:

— На воротах, он…

Но Эвер снова прервал его и сожалеючи покачал головой:

— Не мог сделать это в главном храме. — Он сладко зевнул, чуть призадумался, отрицательно покачал головой каким-то своим мыслям и бросил: — Уберите. — И добавил: — Не хватало еще, чтобы после всех этих событий кто-то увидел, что на воротах главного храма Магр висит труп ее Верховного жреца. — Он снова зевнул и равнодушно закончил: — И не будите меня. Сегодня я хочу как следует отоспаться. — С этими словами он захлопнул дверь.

А в полдень ворота храма распахнулись, и во двор въехали три колесницы, на первой из которых стоял высокий мужчина с лисьим лицом и прищуренным левым глазом. Это был Хранитель Закона.

Толла стояла на палубе «Росомахи» и, прижав к себе Югора, не отрываясь смотрела на приближающийся маяк Сомроя. Югор вытянул вперед левую руку и восторженно закричал:

— Мама, смотри, сколько кораблей! — Он уже научился прятать свою культю.

Толла покрепче прижала его к себе и отвернула голову, чтобы мальчик не увидел ее слез.

— Мама, ну почему ты не смотришь? — Мальчик обхватил ее за шею и прижался к щеке: — Не плачь, мы же уже вернулись.

Слава богам, они действительно вернулись. Правда, Лигеи с ними сейчас не было. Но Толла уже знала, что дочь в полной безопасности. Вероятность того, что в чумазой девочке, передвигающейся с труппой бродячих акробатов, узнают дочь базиллисы Элитии, была ничтожной, вот и получилось, что группа, сопровождавшая юную принцессу, первой пришла к побережью. И была в тот же день подобрана эскадрой, сразу ушедшей в Герлен. А Толла с Югором вышли к месту, откуда их забрал корабль адмирала Тамора, на две четверти позже. О некоторых моментах, когда они проскакивали заставы дорожной стражи буквально чудом, Толла до сих пор вспоминала с содроганием. Но вот эта страшная эпопея подошла к концу — скоро базиллиса вступит на берег своей страны. Она глубоко вздохнула, вскинула подбородок и улыбнулась. Корабли приближались. За спиной раздался голос адмирала Тамора:

— Эскадре: ордер «Двойной клин», весла на воду. Приготовиться к парадному ходу.

Югор живо обернулся и восторженно уставился на суету моряков в начищенных шлемах, затем вывернулся из рук Толлы и бросился на рулевую площадку, на ходу крикнув:

— Я сейчас, мам, я сейчас.

Толла проводила его взглядом и снова повернулась к приближающимся кораблям. Их было невероятно много, и все они были забиты людьми, а что творилось на берегу… Казалось, у Сомроя собралось все побережье миль на сто в оба конца, а может, и больше.

— Не желаете переодеться, госпожа? Вода согрета.

Толла оглянулась. За спиной стоял Тамор и сочувственно глядел на нее.

— Спасибо, адмирал. — Она пошла в сторону каюты, но Тамор догнал ее и, мягко взяв за локоть, сказал:

— Не надо так беспокоиться. Я выслал к побережью сорок кораблей. Они сметут все на всем протяжении береговой линии от Сдрана до Дганка и вытащат командора.

Толла слабо улыбнулась:

— Если он еще жив.

Тамор удивленно посмотрел на нее:

— Кто? Грон?!!

Толла снова улыбнулась, на этот раз живее. От столь бурного выражения удивления столь опытного бойца ей стало немного легче, и она еще раз благодарно улыбнулась:

— Спасибо, адмирал, — и скрылась в каюте.

Корабли шли парадным ходом сквозь плотные ряды торговцев, прогулочных яхт, элитийских боевых дирем, на которых прибыли систрархи прибрежных городов, и тучи всякой иной частной мелочи. И на носу передней диремы с истыканными стрелами бортами и потемневшей от морских ветров мачтой, гордо выпрямившись, стояла базиллиса, одетая в золотое платье, подвязанные лентой волосы развевались на ветру. Возле матери стоял юный принц с рукой на перевязи, укрытой плащом. Весть о том, что юная принцесса тоже в безопасности, уже была получена по гелиографу и подтверждена моряками купеческих судов, возвратившихся из северных портов. А теперь люди дождались и свою базиллису. Над морем стоял нескончаемый восторженный рев, в воздух летели цветы, головные уборы. Мечи воинов, выстроившихся густыми рядами вдоль бортов боевых кораблей, звонко били о щиты. Корабли Корпуса, четко держа строй, прошли между двумя молами, перекрывавшими вход в гавань, и подошли к причалу. Воины городского ополчения, выстроенные вдоль причала, не смогли сдержать напора народа, и плотная толпа, восторженно вопя, прорвала оцепление и хлынула к трапу. Толла растерянно посмотрела на Тамора. Капитан нахмурился и, повернувшись в сторону палубы, где были выстроены бойцы второй смены в полном вооружении, скомандовал, надсаживая горло, иначе бы его не услышали в таком крике:

— Щиты вперед, арбалеты к бою. Два шага вперед марш.

Клич!

Бойцы сделали два шага вперед, нарочито грохнув подошвами сапог о палубу, и взревели:

— БАР-РА!

Толла, уже хлынувшая на трап, отшатнулась. Успевшие рвануть вверх по трапу испуганно посыпались в воду. Из толпы послышались удивленные и гневные выкрики. Тамор шагнул к борту и поднял руку. Рев толпы слегка поутих. Тамор громко произнес:

— Кто дотронется до базиллисы или ее сына, того истыкают стрелами, как ежа.

Люди вновь возмущенно закричали, но Тамор снова поднял руку и, когда все вновь немного успокоились, добродушно сказал:

— Не шумите. Мне не хватало, чтобы те, кто ее украл, достали ее теперь уже здесь.

Народ поутих. Люди понимающе переглядывались. Некоторые стали исподтишка бросать по сторонам настороженные взгляды. Но потом всех опять охватило воодушевление, которое, однако, уже не перехлестывало через край. Тамор подозвал младшего офицера и что-то приказал ему на ухо. Офицер вытянулся и, четко отдав честь, повернулся к бойцам и протяжно проорал какую-то команду. Воины в колонну по одному шустро сбежали по трапу и, сомкнув щиты и взяв мечи наголо, выстроили четырехугольник, грозно сверкая глазами сквозь прорези надвинутых на лоб шлемов. Толла сошла вниз, держась за руку Тамора, а тающего от восторга Югора снес на плече дюжий боец. В самый последний момент, когда боец шагнул с трапа на причал, Югор на мгновение потерял равновесие и взмахнул правой рукой, показав ее из-под плаща. Толла замерла, а затем раздался возмущенный ропот, переросший в крики:

— Они ранили принца!

— Принц ранен!

— Проклятые горгосцы!!

Гул голосов нарастал. Толла подхватила Югора на руки, Тамор что-то коротко выкрикнул. Бойцы грянули в щиты рукоятями мечей и, грозно рявкнув: «Бар-ра»! — двинулись вперед, четко печатая шаг. Базиллиса с сыном прошли через толпу к подготовленной колеснице, которая немедленно рванула вперед. Когда колесница остановилась у ступеней дворца систрарха, так памятного по прошлой счастливой весне, возница отбросила поводья и бросилась к Толле. Это оказалась Беллона.

Вечером, когда подруги, вдоволь наговорившись и наплакавшись, сидели в покоях Беллоны, дверь отворилась и в комнату вошел Франк. Он обнял Толлу и погладил по голове, и она почувствовала, как слезы вновь сами собой катятся из глаз. Франк чуть отодвинулся и вытер ее слезы.

— Не плачь. Я был у Югора. Он спит.

Некоторое время они молча сидели, получая удовольствие просто от того, что они опять вместе. Но в конце концов у всех появилось ощущение сосущей пустоты. И каждый знал, чем оно вызвано. С ними не было Грона. Франк вздохнул:

— Знаешь, что сейчас творится в городе? Толла подняла на него влажные от слез глаза.

— Весь город шумит. Люди рассказывают, что, чтобы принудить тебя к предательству, мальчика страшно пытали. Народ возбужден. Говорят, что те, кто прибыли из других городов, уже спешно, в ночь, уехали обратно. Собирать ополчение.

Толла горько улыбнулась и опустила голову.

— Если бы все было так просто… Франк помолчал, потом тихо сказал:

— В Корпус призвали резервистов. Систрархи городов этим летом собирали ополчение. Казна базиллисы и корпусное казначейство закупили в три раза больше зерна, чем в прошлом году. — И он твердо заверил: — Мы готовы, сестра. Нет только вождя.

Толла, при этих словах поднявшая голову, тяжело вздохнула:

— Я даже не знаю, жив ли он… Франк столь же твердо ответил:

— Грон жив, и я уверен, что скоро он будет с нами, однако война не начинается в один день. Мы можем двинуть Корпус, но это едва сотня тысяч мечей, меньше четверти даже неотмобилизованной армии Горгоса. А нам нужно намного больше. Так что для того, чтобы поднять страну, нам нужен вождь именно сейчас. И потому я говорю не о Гроне.

Толла удивленно смотрела на брата:

— Но…

Франк не дал ей закончить:

— У нас прекрасные бойцы, выученные Гроном. У нас отличные командиры, тоже прошедшие его школу. У нас пока нет самого Грона, но… — он сделал паузу, потом, сурово сжав губы, вскинул голову, — есть его сын.

Толла вздрогнула, однако в следующее мгновение подалась к брату:

— Ты считаешь, что ОН бы уже начал? Франк молча кивнул. Толла задумалась:

— Я не знаю. Югор уже достаточно натерпелся за свою небольшую жизнь, чтобы бросать его в это…

Франк снова кивнул:

— Конечно, решать тебе.

Однажды утром, к исходу четверти, когда Толла уже была готова двигаться в столицу, Франк появился на пороге мрачнее тучи. Он пришел не один, а с Тамором. Толла, увидев их лица, смертельно побледнела, но Тамор успокаивающе вскинул руки:

— Не бойся, госпожа, у меня нет вестей НАСТОЛЬКО дурных.

Толла сглотнула и хрипло спросила:

— Что значит настолько? Тамор смущенно пожал плечами:

— Ну… Никто не видел Грона мертвым…

— Но и живым тоже?

— …и горгосцы считают, что он ушел. Толла обессиленно опустилась на ложе:

— Значит, твои корабли… Тамор кивнул:

— Да, они пришли ни с чем. Вернее, они взяли тучу народу и развязали им языки. Пленные в один голос твердят, что за пару дней до того Грон уничтожил два конных разъезда, но, как видно, прорваться к побережью все же не смог.

Толла секунду неподвижно сидела на ложе, потом поднялась:

— Объявите в городе, что завтра в полдень я буду говорить с народом.

На следующий день уже за час до полудня толпа заполнила не только центральную площадь, но и все прилегающие улицы. И люди все продолжали прибывать. Шли крестьяне с отдаленных виноградников, мукомолы, моряки с кораблей, стоявших в порту, купцы, наемники, торговые стражники, Всадники из ближних и отдаленных поместий, погонщики с купеческих караванов. Поэтому когда Толла вышла на балкон дворца систрарха, то невольно удивилась — пред ней предстало море людей, пришедших ее послушать. Люди облепили все крыши, заборы и деревья. Они увидели Толлу, и над площадью вознесся восторженный вопль. Толла оробело подумала, что едва ли ее смогут расслышать все, но тут же ее пронзила мысль, что жизнь ее мужа и детей зависит от такой ерунды, и она шагнула вперед и вскинула руки. Крики понемногу умолкли. Несколько мгновений базиллиса стояла, лихорадочно пытаясь вспомнить, о чем же собиралась говорить, наконец набрала воздуху и начала:

— Народ Элитии! Я хочу рассказать вам о детях. Любой народ имеет право называться народом, только если он думает о том, что оставит после себя! Кто придет на смену живущим сегодня? Как будут жить наши дети и дети наших детей? Сотни лет мы растили хлеб, давили вино, бороздили моря, защищали эту землю от врагов, зная о том, что ее унаследуют наши дети, и вот сегодня я говорю вам… — Она набрала побольше воздуху в грудь и выкрикнула: — ЭТОГО НЕ БУДЕТ!

Толпа взволнованно зашумела. Люди переглядывались. Толла перевела дух и снова вскинула руки:

— Там, за морем, в Горгосе и дальше, есть люди, которые, презрев богов и духов предков, возомнили себя властителями судеб. Они вознамерились стереть с лица земли этот мир, поднять моря и послать их на землю, обрушить горы и превратить в овраги поля. Дабы основать на месте нашего новый мир, в котором они стали бы властвовать. И сегодня я, базиллиса, которая не смогла защитить от них своих детей даже в собственном дворце, говорю вам: ОНИ СДЕЛАЮТ ЭТО! Я ЗНАЮ! — Она снова замолчала, но на этот раз над площадью царила мертвая тишина. — Вы никогда не задавали себе вопроса, люди, почему они украли именно меня? Не я была их целью. На протяжении многих лет они пытались убить или как-то еще остановить моего мужа. Того, кого вы знаете под именем Великий Грон. Но это не настоящее его имя. Эти люди, которые именуют себя Орденом, сумели отринуть власть Эора и Эноллы и запечатать наш мир. И тогда боги отправили нам в помощь своего посланца, наказав ему спасти мир от ужасной участи. И ОН ПРИШЕЛ.

Толла вновь умолкла. Толпа взволнованно шумела, люди переговаривались, для многих боги стали чем-то вроде лишнего горшка на полке, о котором вспоминаешь во время большой уборки, а все остальное время он тихо стоит в уголке: и не мешает, и есть не просит, а тут базиллиса говорит такое… Толла опять заговорила:

— Если им удастся остановить его, то спустя ровно восемь лет Орден выполнит то, что задумал. И наши дети погибнут вместе с нашей землей. И не ждите от них милосердия! Вспомните, что они уже сделали с моим сыном. Мы должны остановить их. Иначе мы не народ!

Несколько мгновений Толла смотрела на площадь затуманенными от слез глазами, а потом резко повернулась и покинула балкон.

К вечеру в ее комнате появился Франк. Толла играла с сыном, но когда вошел брат, она поцеловала Югора, позвонила в колокольчик и вызвала няню. Оставшись наедине с Франком, она спросила:

— Что говорят в городе? Франк покачал головой:

— Ты сделала смелый шаг, сестра. Ведь тебе могли бы не поверить, решить, что ты помешалась на почве… Ну ты понимаешь.

— Да, могли, — сказала Толла, — но я спросила: что говорят в городе?..

— Вспоминают подвиги Великого Грона. И, знаешь, многие сходятся на мысли, что такое действительно возможно только для посланца богов. — Он посерьезнел. — Но главное, знаешь, какой клич я услышал на улицах города? — И он вполголоса выкрикнул, воздев над головой сжатый кулак: — За руку Югора!

— Тогда… — Она тоже вскинула кулак и, зло сверкнув глазами, глухо произнесла: — За руку Югора!

Три зимних луны по Элитии растекалась ярость. Это было необычно, невероятно. Люди могут вспыхнуть сильной яростью в какой-то момент, но, как правило, человек быстро перегорает, и бешенство быстро проходит. Сейчас все было не так. Люди, услышав о Югоре и о том, что рассказала базиллиса, сначала просто ворчали — какие твари живут за морем, детей не щадят. Потом эти разговоры ширились, женщины, обсудив все в своем кругу, начинали испуганно теребить мужей. Люди подолгу задумывались над тем, что ждет их самих и их детей, и постепенно в разговорах за кувшином домашнего вина начинали стискиваться зубы и кулаки, а взгляды даже самых суровых, бросаемые на лохматые детские головки, полнились нежностью и тревогой. И вот уже кузнецы раньше, чем обычно, разжигают горны, старательно вспоминая о том, как куется лезвие меча или добрый шлем. Крестьяне, ковыряясь в железном хламе, собирают и тащат в кузню обломанные серпы, косы, зубья борон и, протягивая на заскорузлых ладонях откопанные медяки, неуклюже просят перековать их на что-то более грозное. Старые деды вытаскивали доски, подготовленные на домовины, и, в который уже раз придирчиво осмотрев их, сообща нанимали упряжку быков и везли в город к щитовикам, а потом, устроившись в сторонке, внимательно смотрели за тем, как добрый дуб превращается в мощный пехотный щит, окованный железом и с блестящим бронзовым умбоном в центре. И когда они возвращались обратно, в деревни, никто и не думал поднимать их на смех, как случилось бы еще пару лун назад. В городах на заброшенных пустырях вдруг сами собой начали появляться плацы, на которых можно было встретить горшечника и толстого купца, нищего и шустрого приказчика, молодого жреца и крепкого лавочника или владельца таверны. Все они старательно месили зимнюю грязь под хриплые выкрики старых сержантов и сотников, прошедших под знаменами Грона прежнюю войну. Цехи кузнецов-оружейников, заметив, что сильно возросло число заказов, неожиданно приняли решение снизить цены. Даже те, кто никогда не состоял в сословии гоплитов, выгребали последние деньги и покупали оружие. Систрархи городов заботливо ворошили запасы оружия и военных припасов и спешно ремонтировали телеги.

Страна поднималась на войну. С первыми теплыми днями на плато, раскинувшемся в двух часах пути от Эллора, там, где стояла армия в начале прошлой войны, возник стихийный военный лагерь. Сначала люди приходили в одиночку и семьями, но чуть позже стали появляться уже маршевые полки городов и цехов. Ветераны прошлой войны устраивали бурные встречи. Порой, когда прибывали старые знакомые, у костров засиживались допоздна, но с утра опять начиналась жесткая подготовка, потому что «Так учил Великий Грон». Ко Дню весеннего поцелуя на плато скопилось уже почти сорок тысяч человек, но поток только начал разрастаться. В этот же день трое богатейших столичных купцов заявили, что готовы выложить по десять золотых каждому, кто поднимет меч возмездия. Но старшина цеха ткачей, к которому они обратились с предложением, сурово ответил:

— Никто не меняет жизнь детей на золото. Каждый решит для себя сам.

Эти слова разлетелись по стране, как и то, что после такого ответа купцы просто раздали по тысяче золотых. Морские торговцы разрывали выгодные сделки, отказываясь отправляться за море на своих кораблях, и объясняли это тем, что их корабли скоро не будут лишними и дома.

Спустя четверть в военный лагерь пришел полк, сформированный из студентов университетов Роула. Их тут же разобрали в расчеты боевых машин. Крестьяне ладили вдоль дорог, ведущих к портам, бревенчатые сараи и свозили туда зерно и вяленое мясо, выставляя охотников ожидать спешащие воинские отряды и выдавать им пищу. К исходу луны, после Дня весеннего поцелуя, поток людей превратился в огромную реку. В восточных районах появились деревни, в которых все мужское население было либо пятнадцати, либо шестидесяти лет от роду. Но люди все шли и шли. Толла каждый день принимала во дворце депутации купцов, цехов, Всадников из различных районов страны с пожертвованиями на войну.

К середине весны, когда в портах скопилось почти две тысячи кораблей, каждый из которых мог везти не менее сотни воинов, армия двинулась к побережью. Толла и Югор ехали в простой боевой колеснице со снятыми косами на осях. Часто к Толле подходили депутации от различных полков и просили позволить понести мальчика, который уже стал живым символом будущей войны, рядом со своим знаменем. А на знаменах под названием города или области была вышита раскрытая детская ладонь и девиз: «За руку Югора!».

Мальчик устраивался на плече самого рослого и сидел, покачиваясь и держась здоровой ручкой за древко. Женщины, стоящие вдоль дорог, заметив колесницу базиллисы и мальчика с суровым лицом, сидящего на плечах воина, выталкивали детей вперед, чтобы базиллиса благословила их, а дети, получив ее благословение, долго бежали рядом со знаменосцем и молча смотрели на сына Великого Грона, чья отрубленная рука оказалась для врагов страшнее мощной длани самого могучего воина. Наконец, за две четверти до начала первой летней луны, армия вышла к побережью и начала грузиться на корабли. Когда Толла с Югором достигли побережья, там уже ждала их небольшая эскадра Корпуса, состоящая из пяти дирем во главе с «Росомахой» и десятка унирем.

Тамор прибыл с докладом в палатку базиллисы, и Толла Удивленно спросила:

— Послушайте, адмирал, я думала, что Корпус двинется вместе с нами.

— Корпус под командой генерала Дорна вышел две луны назад и сейчас идет маршем на север вдоль побережья, — доложил Тамор. — А флот во главе с адмиралом Гамгором должен сегодня на рассвете ударить по столице.

Толла несколько мгновений напряженно раздумывала над сказанным, потом покачала головой:

— Я считала, что мы должны ударить всеми своими силами в одном месте.

Тамор кивнул:

— Так и произойдет, но не сразу. На картах Грона Горгос покрыт сотнями Мест власти, так что о месте высадки сразу же станет известно. А мы не должны дать им время на то, чтобы мобилизовать армию. Совет командиров решил, что сначала нужно ударить в нескольких местах да уничтожить как можно больше разбросанных по гарнизонам солдат и только потом мы должны соединиться в районе Сдранга, чтобы покончить с оставшимися. — Тамор взял у стоящего за спиной бойца несколько туго скатанных рулонов: — Здесь двенадцать комплектов самых подробных карт Горгоса, которые есть у Корпуса. Отдайте их своим командирам, пусть, пока плывут, учат. Грон так делал, перед тем как… — Тамор запнулся, — отправиться в Горгос.

Толла закусила губу и взяла карты.

На следующее утро «Росомаха» на веслах обогнула мыс и, подняв паруса, устремилась в открытое море. Все водное пространство за ней было сплошь покрыто тысячами разнокалиберных кораблей, под завязку заполненных воинами. А на передней, абордажной площадке «Росомахи» стояли женщина и мальчик и смотрели вперед. Армия шла на Горгос, а они туда возвращались.