Глава 16. 24126.

Сэр Френсис Бекон умер в результате опытов с замораживанием в снегу петуха. Мэнли П.Холл

1.

Замок Орв был освещён не хуже операционной. Антициклон, новый снег, безоблачные выси, проницаемые до седьмого трансфизического уровня.

Гвискар взбивал мыльную пену бритвенным помазком. Гибор завтракала рахат-лукумом, который полчаса назад был преподнесен ей бароном д’Орв. Её босые ноги непринужденно опирались о край обеденного стола. Гвискар и Гибор были в настроении.

– Знаешь, милый, – рассуждала Гибор, облизывая палец. – Из-за этой сладкой тянучки вспоминается Гранада.

– Не люблю вспоминать Гранаду, – бреясь, Гвискар почти касался носом зеркала, висящего на стене. Он был близорук.

– Я тоже. Но сегодня она мне сама с утра вспоминается и, надо сказать, мне очень стыдно.

– Ладно там, «стыдно»! Стыдно у кого видно, – утешил её Гвискар, добросовестно соскребая пену от скулы к подбородку. – Можно подумать, были варианты.

– Да нет, мне не за всё стыдно. А только за один, так сказать, эпизод.

– Ну-ну? – Гвискар сполоснул бритву в тазике и снова приник к зеркалу.

– Помнишь, как мы с тобой летали над обрывом, словно два Икара, а вся Гранада на нас глазела с завистью и восхищением?

– Летали. Ну?

– И как потом Али Зегрес и его молодая жена Фатима попробовали то же самое и убились, помнишь?

– Ну, – недовольно поджав губы, Гвискар обернулся к Гибор и сурово посмотрел на неё. Мол, «уберите камеру»!

– Так вот – у них были доверчивые, светлые лица. Когда они надевали крылья, они ни о чём не подозревали, для них это было вознесение, а не аттракцион. И мне уже тогда было не по себе от мысли, что они сейчас разобьются и это устроили я и ты. Можно было бы убить их и не так коварно, и не вдвоем, не разом…

– Немедленно прекращай этот треп, – перебил её Гвискар, лицо его было встревоженным. – Заладила.

– Да нет, ты сначала дослушай, – не унималась Гибор. – И я тогда подумала, что такое кощунство не проходит даром и что…

Гвискар снова поднес к лицу бритву и услышал, что лезвие бритвы едва слышно звенит. Этот металл был чувствительнее глиняного человека, но через секунду и сам Гвискар почувствовал чью-то опасную близость. Паранойя, наведенная маревом Гранады, или действительно кто-то внизу?

Но не успел Гвискар как следует прислушаться, насторожиться, подумать, как окно позади опало стеклянным ливнем, а зеркало в полуметре от его лица разлетелось на двадцать четыре тысячи сто двадцать шесть осколков.

В фанерной подкладке зеркала торчал арбалетный болт.

2.

Гвискар выбежал в искрящееся поутру поле без оружия. В последний раз он держал в руках меч четыре года назад и успел многое забыть – например, забыть настроение, в котором следует встречать арбалетный болт с перевернутой руной Feoh, выцарапанной на картонном оперении.

Гвискар огляделся. На опушке леса ни зверья, ни людья видно не было, но множество следов, оставленных ночью, свидетельствовало о том, что вокруг недостроенного замка Орв хороводил целый отряд.

О, если бы стены были выведены хотя бы на тридцать кирпичей! Тогда можно было бы просто запереть ворота и ждать, пока нападающим не наскучит троянский сюжет. А так, наверное, придется отсиживаться в донжоне. Или, может быть, умней сейчас же приготовить сани и прочь отсюда? Нет, догнать сани всадникам легче легкого, – вздохнул Гвискар, созерцая свежую дорожку конских копыт.

Гвискар замер на месте и снова прислушался. Тишина крематория в аккомпанементе сосновых ветвей, скрипящих от мороза. Он уже собрался поворачивать назад, как увидел на склоне овражка что-то черное – лежащую фигуру, пепелище костра, оброненный плащ?

Серо-черная линия. По земле волочили дырявый мешок, наполненный золой – определил Гвискар. Неравномерно, впопыхах, что ни кочка – вместо реки целое водохранилище. Линия продолжается и продолжается и… Гвискар шел вдоль неё в замешательстве… продолжается… и в конечном итоге образует замкнутый магический круг.

Гвискар хотел попробовать угольки рукой (вдруг ещё теплые и тогда, возможно, этот орешек инквизиторских знаний треснет под кувалдой искушенной мысли глиняного хакера?), но прежде предусмотрительно плюнул на них. Плевок не зашипел и не шлепнулся прозрачной жабьей икрой на прохладную золу. Плевок вспыхнул. Пламя хлестало лилово-малиновыми хвостами, доставая Гвискару почти до груди.

– Но откуда здесь тевтоны, маттьево!? – занявшись было малиновыми стожарами Вальхаллы, глаза Гвискара вновь потухли и стали усталыми и злыми.

Злыми, потому что этот черный круг ни ему, ни Гибор не преодолеть и, значит, из замка Орв им не сбежать – крылья вынесут только одного. И сани можно не готовить.

Усталыми, потому что за последние тридцать лет он убил столько людей, что впору было и устать.

Когда же, бегом домчавшись до неоконченных ворот замка (вместо стрельчатого свода – бутылка с отбитым горлышком), Гвискар обернулся и увидел вдали всадника с искрящимся распятием на груди, с черным тевтонским крестом на плече и с обнаженным мечом, лезвие которого, рассекая пространство на семь трансфизических слоев вглубь, стонало в басовом ключе.

Гвискар понял, что со всей неотложностью пора вспоминать всё, некогда опрометчиво забытое: отбив, выпад, отход, отбив, выпад, выпад, выпад.

В сотне шагов позади всадника наступали красномордые люди – кажется, арманьяки, четыре десятка. «Как в Велесе Красном, только всё наоборот – я в обороне», – подумалось Гвискару.

3.

Гвискар держал первый этаж жилого крыла. Мартин – крыльцо. Эстен охранял черный вход в башню, где была заперта Гибор.

Гвискар стоял посреди узкой комнаты по колено в крови, потому что четверо человек было убито им вот только что. Он начал бой, как легендарный Ренуар – с ослопом, но довольно быстро сменил его на трофейный меч французского производства – небрежная заточка, кривоватая рукоять с неграмотным латинским девизом, гарда в виде четырех неправильно анатомически истрактованных леопардов или, может, гиен.

Этот меч искрошился в минуту, не выдержав соударений со своим собратом, который находился в собственности человека по имени Жак. Жак, как и его товарищи, забрался в комнату, где бесчинствовал Гвискар, через окно, предварительно использовав мучной ларь в качестве приступки.

Жак принял эстафету и умер быстро; Гвискар дорожил своим временем и не был кровожаден, ему было жаль наемных мужичков – до «мужиков» арманьяки в его глазах не дотягивали. Жаковых гепардов Гвискар оставил пока что себе – знаменитый миланский меч, которым он совершил немало летописных злодеяний, был уже давно подарен сыну. Но пятого противника Гвискар не дождался – арманьяки оставили окно в покое и решили войти, как культурные – через дверь.

Оба меча – и Жаков, с гепардовой гардой, и предыдущий, с гардой леопардовой – были зауряднейшими клинками с незаурядной мертвительной силой. Ими можно было убить глиняного человека. Убить с десятого– двенадцатого удара – и всё-таки. По трофейным клинкам крылатыми ящерками струились мелкие духи враждебного, прусского воздуха, и с ними приходилось считаться. Гвискар прикинул, что за каждую такую ящерку вдохновитель арманьяков расплатился неделей своей жизни и проникся к неведомому противнику профессиональным уважением. Это мужик.

Тем временем арманьяки переметнулись к Мартину, который после схватки с Гвискаром показался им более доступной целью. Мартин, с виду вяловато тыкаясь своим полуторником в воздух, сразу упокоил двоих и, на миг сгруппировавшись в шаолиньского homo compactus – как хищен его прыжок! – переместился в самую гущу подступающих к Эстену арманьяков. Под хруст нагрудников Мартин сразу прикончил двоих.

Гвискар следил за схваткой из окна, но разделить бранную игру Мартина не спешил. Он был встревожен – а где же тот всадник с вольфрамовым распятием в руках? Почему он не лезет в замок? Не интересуется?

«Почему ваш суверен не с вами?» – голосом советского Информбюро испытывает Гвискар раненого арманьяка, властно вложив четыре пальца в рану на его бедре. «Он… с той стороны, он с нами не пошел!» – орет раненый, обмирая от боли, которая не настолько нестерпима, чтобы задушить саму себя вкупе с сознанием, но всё же абсолютно нестерпима.

Чтобы отправиться на поиски всадника, Гвискар был вынужден совершить вкусный проход по головотяпски сложенным вдоль неоконченной стены строительным материалам, проход с двумя декоративно отрубленными руками и тремя изуродованными трупами. Гвискару тоже перепало – левое бедро зудело, располосованное не столько сталью, сколько зубастыми ящерками.

– Гибор, родная! Помоги мне! – жалобно кричал в эту минуту герр Гельмут, стоя в тени башни, с видом на ослепительное солнечное сияние, один– одинешенек. На его ладони, облаченной в железную перчатку, были рассыпаны двадцать четыре тысячи сто двадцать шесть крохотных тлеющих углей.

Услышав голос Гвискара – о Боже, как он там оказался!? – Гибор подскочила к окну и, не увидев внизу Гвискара, высунулась наружу почти по пояс.

Не по-зимнему жгучее солнце ударило в правую щеку. И в этот момент на длинную тень, тень глиняной женщины Гибор, чья грудь – в гламурном декольте, чьи дикие косы – два сонных питона, на её призрачную тень, спустившуюся до самой снежной земли, вприпрыжку посыпались угли, каждый из которых, достигая снега, оживал, превращался в огненный плод хурмы, в озерцо расплавленной магмы, в отломок солнца и, наконец, в бурлящий покров Хиросимы.

4.

С донжона открывается отличный вид. Слева – лесок, справа – отходящие к заброшенным штольням арманьяки, экипированные по моде сталинградского зимовья. «Повоевали – и будя!» – хмурится предводитель арманьяков, косясь на зловещую неприступную башню, и Гвискару даже кажется, что он слышит это «будя», хотя нет, с такого расстояния – помилуйте!

В комнате, что под самой кровлей башни, на столе лежит тело Гибор. Её руки сложены на груди, ноги босы. В пустых оконных рамах тишина, и это неудивительно – безветрие. Губы Гибор похожи на двух мертвых гусениц, в волосах Гибор осколки стекла, заиндевевшие и оттого похожие на снег, как у Снежной Королевы.

– Послушай, а почему ты не уходишь? – спрашивает Гвискар у Эстена, когда поредевшая колонна арманьяков скрывается из виду. – Они ведь за нами с Гибор пришли, а не за тобой. Там лошадь есть, ровно одна, как раз для тебя. Сейчас самое время. Пожил бы ещё, а?

– А почему ты не оденешься по-человечески? – насупившись спрашивает Гвискара Эстен. На Эстене – овечий тулуп до пола и сапоги на собачьем меху. Гвискар же одет с курортной небрежностью – штаны с парчовыми вставками вдоль боковых швов, пронзительно-голубой атласный пояс, кожаные туфли с подошвой не толще папиросной бумаги и рубаха, завязанная узлом на животе. Словно бы Гвискар не на войне, а в классе латиноамериканского танца.

– Мне всё равно, ты же знаешь. Я могу не чувствовать холода, если надо, – отвечает Гвискар, скривившись.

– Вот и мне всё равно.

– Ты чё, обалдел что ли?! Эстен, дружище! У тебя жена, двое детей, ты нормальный, сильный мужик, всё самое интересное для тебя только начинается, ты, можно сказать, только во вкус жизни входишь!

– Уже вышел, – у Эстена такое заупокойное лицо, что даже Гвискар начитает терять энтузиазм. – Все твои уговоры, Гвискар – злые пустяковины. Эмера, дети, ты же знаешь, они и без меня проживут, поедут к своему папе, если нужда прижмет. А вот почему бы Мартину или тебе не уйти отсюда? Ведь есть средство!

– Обо мне не может быть и речи. Мартин – пусть как хочет. Он сейчас – ты не поверишь! – сочиняет письмо своему траханому герцогу. Он – пожалста. А я хочу остаться с Гибор, – Гвискар обернулся к столу с детской надеждой во взоре. А вдруг ожила? Нет.

– Я тоже хочу остаться с Гибор и тоже имею на это право.

Эстен посмотрел в молодое, засеянное уполовиненной щетиной лицо Гвискара с печальным вызовом.

– О-оу, – просвистел Гвискар, сардонически вскинул мефистофелеву бровь и, уперев локти в обледеневший подоконник, уставился в окно. Возле штолен зачадили костры – арманьяки полдничали.

– Ты что, не ревнуешь? – спросил удивленный Эстен, от горя он стал немного гундосить.

Перед мысленным взором Гвискара пронеслись три случайных картинки: какой-то безымянный араб с неряшливой коричневой бородой и бугристой спиной со стигматами беспорядочного культуризма ведет бурым языком вдоль шеи лежащей на животе Гибор, ее щека на боку мертвого пса, а вокруг – предместья Гранады. Две русых, жидкогрудых женщины снимают с Гибор платье – отстегивают рукава, стягивают юбку, и расплетают косы, в сумрачном углу дымно змеится какое-то едкое говновоние, за окном судачит о Роланде бургундское фаблио. Представительный мужчина с умными глазами, мокрый и перепуганный, впивается в уста Гибор, в кулаке которой трепыхается рыба– краснобородка, мужчина экстатически закрывает глаза, открывает глаза и вперяется в обнаженную грудь Гибор так, словно бы надеется слизнуть с неё формулу Вселенной, а по сторонам – от заката до отката гуляет буйнопомешанная Флоренция.

– Не ревную ли я? – чтобы предупредить ослышку интересуется Гвискар. И, получив подтверждение Эстена:

– Нет, не ревную. Видишь ли, в своё время во Флоренции Гибор…

Но вдруг осознав, что Эстену, барону рода человеческого, совсем, наверное, и не нужно вникать в нравы падшего народа глиняного, Гвискар смолкает и, подойдя к Эстену вплотную, говорит:

– В общем, Флоренция тут не причем. Главное, что не будем ублюдками. Ты и я – мы же друзья. Так?

– Так, – подтверждает Эстен с вымученной улыбкой.

– Тогда пошли пожрем. А то вечером тевтон явится опять! Чует мое сердце!

«Не чует, а разрывается», – безмолвно поправляет себя Гвискар, бросая взгляд на покойницу, в головах у которой лежит цветок бергамотового деревца, от Мартина. Он, конечно, может и не жрать вообще. А вот Эстену нужно.

5.

– Монсеньор, – промолвил взволнованный Мартин, – если Вы сию же секунду не поцелуете этого кролика, он умрет, – и кролик в своей выходной серой шубе собрался из электронов в его руках, и Карл не удивился такой просьбе, он только не понял кого надо куда целовать?

Однако, без дальнейших расспросов и дебатов «надо ли?», Карл, погрузив нос в вонючую кроличью шерсть, что-то там такое поцеловал.

Мартин подносит Карлу второго кролика.

– Не надо, – Карл отводит руку Мартина в сторону.

В нескольких шагах из-за заметенного снегом ухаба машет ему рукой Жануарий.

– Что там ещё?

– Вот сюда, монсеньор, сюда! Глядите! – кричит он, протягивая Карлу мосластый огрызок чьей-то ноги.

Карл отстраняется.

– Это кости Мартина фон Остхофен, – говорит Жануарий.

– Почему не Людовика?

– Какого ещё Людовика?

– А какого ещё Мартина? Вон твой Мартин, гляди, – Карл указывает на то место, где минуту назад стоял Мартин с кроликом; стоял, а теперь исчез.

– Какого Мартина?! – спохватывается Жануарий. – Эстена! А я что – сказал «Мартина»? Да нет – Эстена, тутошнего барона.

Карл редко доносил свои сны до утреннего омовения, а ещё реже до Жануария, да к тому же, едва начав ретроспективу, он вдруг спотыкался о невозможность подобрать слово или описать то, что видится одним, а называется либо другим, либо никак.

Нет смысла пересказывать ерунду и нет никаких сил собрать эти образы так, чтобы получилось что-либо связное, кроме связного идиотизма. Карл не любил давать повод к толкованиям сновидений из опасения попасть к ним в пагубную зависимость. Правда, должность придворного толкователя в Дижоне не пустовала – её занимал Жануарий. А у Людовика был ещё, наверняка, и придворный референт, сочинявший складные, правильные сны, и в этом Карл был уверен, хотя агентурными данными это не подтверждалось.

– Основной прием такой, – объясняет Жануарий, приостанавливаясь похрустеть снегом-позвенеть колокольчиком. – Всё что во сне плохое – хорошее. А всё что хорошее, наоборот – плохое. Вот, скажем, если кто во сне умер, так, значит, будет здравствовать в жизни.

– А если, скажем, мне снился живой и здоровый Мартин, что это значит?

– Бывают и исключения, – уходит Жануарий.

Карл шумно втягивает сопли. Зимние кампании – дело гнилое, особенно если твоя армия пала в монастыре Святого Воскресения, ты сам ради маскировки вынужден нацепить рубище прокажённого и топать по лесу, а под ногами – цементной мягкости наст.

Двадцать восемь часов назад они были ещё в монастыре. В обрамлении утренней бязи к Карлу вошел Жануарий и сообщил, что, сир, возможно нас предали, сир. Заметьте, «возможно», а не: «Нас предали! Предали!» Эта сослагательность, бесившая Карла во многих так называемых умных людях, проистекала здесь от полного отсутствия мотивов преступления. Монахи– отравители? Увольте, нет таких монахов в Бургундии.

Обойдя своих в обществе капитана Рене де Ротлена, едва стоявшего, но всё же стоявшего на ногах стараниями хлопотуна-ординарца, которому не досталось роковой похлебки, Карл был вынужден констатировать, что а) практически весь эскорт, который был взят в замок Орв на «духовную брань» под началом тевтонов, недееспособен, поскольку страдает острым пищевым отравлением и, стало быть, в брани не подмога и б) теперь до Орва придется следовать инкогнито, обязательно лесом, и они опоздают, в) а спросить не с кого.

– Троих уже выпороли, – шепчет Карлу на ухо Жануарий. – Яд хранился в тех мисках, что давеча извлекли из кладовой за недостачей посуды, чтобы накормить нашу ораву, монсеньор. Не удосужились их как следует вымыть.

Глядя на монастырский люд, который подтягивался к церкви с виноватым и испуганным видом, Карл думал о том, что, наверное, для той силы, которая воскресила Мартина и сотворила азенкурских призраков, это немудреная задача – отравить два десятка тяжеловооруженных и прожорливых салабонов.

А ещё он думал о том, что да, многие битвы были проиграны потому, что в кузнице не было гвоздя, но, кажется, это первая духовная брань, которая может провалиться из-за нечистоплотной повадки дежурного по кухне.

6.

Спи-усни, о усни, мой отважный Тристан! – от мороза, такого кусачего мороза, что струя замерзает на лету, нестерпимо хотелось спать, но спать-то как раз было негде. Теперь до самого замка Орв привалов не предвиделось.

Позвякивая бубенцами, Карл и Жануарий, одетые, как уже говорилось, лепротиками, двигались в глубь вражеской территории. Граница между Францией и герцогством Бургундским, означенная лишь на карте, да и то не окончательно, осталась позади пять часов назад. Герцог сам-друг в рубище с колокольчиком путешествует пешкодралом по диким лесам враждебной страны – это ли не начало для поучительной экземплы о бренности gloria mundi <мирская слава (лат.).>?

– Останавливаться нельзя. Потеряем скорость – не дойдем до утра, – говорит Жануарий.

Карл безропотно кивает. Опытность Жануария в походных делах не перестает его удивлять. Откуда такая выносливость? Почему останавливаться нельзя, когда ему сейчас как раз только и мечтается что постоять, прислонившись к сосенке, часа три, лишь бы перестать чувствовать себя бесправной ордынской лошадью, которая знает только одну команду – «вперед»? С другой стороны, как возможно три часа кряду стоять? Однажды пятилетний Карл пощекотал соломинкой нос одному из караульных гвардейцев своего дедушки по материнской линии – где это было, в Лиссабоне, что ли? К удивлению Карла, тот даже бровью не повел и юный граф уже было уверился, что имеет дело с манекеном. Но не успел он отойти на три шага, когда услыхал за спиной оглушительный ч-чих!, сорвавший с родственницы Не Помню шарф. Какая-то женщина – кажется, приживалка бабушки – сказала тогда «кое-кто не умеет пудрить нос» и Карл решил, что речь идет о гвардейце, а «пудрить нос» означает делать его нечувствительным к щекотке соломинкой, после чего обратился к мамке Валенсии с просьбой научить его пудрить нос, а старая корова нажаловалась маман, что юный граф изнежен. И у каждого в голове килограммы, килограммы такой херни, и пока Жануарий в ку-клукс-клановского фасона колпаке (правда, коричневом), объяснял Карлу, отчего морозный воздух обжигает небо и лёгкие, словно бы по природе горяч, хотя на самом деле холоден, мысль герцога парила возле того давнего, жаркого, португальского караула, и где та соломинка, и где тот Карл.

7.

Три вещи, которыми замок обзаводится впереди всего, – это донжон, нужник и кладбище. Какая важнее – можно спорить, но, пожалуй, не стоит.

Кладбище замка, если оно есть, кажется местным филиалом центра мироздания – там ствол дерева Иггдрасиль счастливо и естественно соединяется со своими подземными корнями. Неподвижность кладбищенской внешности и кладбищенского содержания посрамляют идею метрополитена с его суетной подземной жизнью. А его способность вызывать в памяти всякие голоса делают кладбище предтечей мобильной связи с сильно удаленным абонентом. Эти качества склоняют к прогулкам.

Три свежих могилы обнаружились сразу – могилы Гвискара, Гибор и Эстена д’Орв.

Но не страх был главной причиной того, что, несмотря на изобилие недавно погибших в замке и за его пределами, могил было только три. Тут было ещё одно соображение, которое всегда в силе в тех странах и временах, где прилагательному «неблагородный» противопоставляют «благородный», а не «богатый», или «интеллигентный». В сущности ведь поселиться на кладбище раньше хозяев – это такое же моветонство, как когда тебе говорят «Я сошелся с одной девицей», тут же спрашивать: «А ты её любишь?».

8.

Три могилы – три креста с табличками – притаились у подножия необъятной снежной горы, которую Карл поначалу принял за уплотнившуюся войлочную тучу, упавшую от собственного веса, настолько гора была высока.

Два креста были осиновыми, заявил Жануарий, а один – из всё-равно-какого дерева. «Гвискар» – сообщала табличка на первом осиновом кресте. «Гибор» – сообщала вторая.

Третья же табличка отличалась куда более фантазийным декором. «Раб Божий барон Эстен д’Орв, почивший в плену великого и пагубного заблуждения».

Здесь лаконичность изменила резчику, а жаль, ибо о характере заблуждения читателю теперь оставалось только догадываться. Что удержало могильщика от дальнейших витийств? Незваная слеза? Правда, никакой таблички не хватит, если хочешь описать чьи-либо заблуждения. Из тех же соображений слабо верится в легенду о городе, который кто-то основал на территории, которую покрывает брошенная наземь овечья шкура. Что это будет за город, что это будут за описания?

– А где тут могила Мартина? – глухим голосом спросил Карл, отсчитывая взором раз-два-три. Жануарий помедлил, осмотрелся, дохнул на руки теплом. Ещё раз осмотрелся.

– А вон там, – Жануарий направился прямехонько к снежной горе, на конусообразной вершине которой неприметной серой горлицей сидел крест величиной с ладонь.

– Ах, ну да, я так и думал, – поспешил сфальшивить Карл. Так он не думал, да и вопрос ещё – можно ли вообще думать на таком морозе? Можно только ощущать и вспоминать отдельные хорошо известные факты. Вот Жануарий, например, ощущает, где могила Мартина, а Карл – нет.

9.

Серая мраморная плита опущена впопыхах на пигмейно вспучившийся живот свежей могилы. Всё, в том числе и плита, присыпано свежим снегом. «Положили головой на Восток. Зачем?» – спрашивает молча Карл, стирая рукавом снежный слой мраморного палимпсеста.

«Мартин фон Остхофен», – выгравировано на плите по-немецки. А вот и два золотых (позолоченных) ангела, приклеившихся спинами к мрамору, вынырнули из-под рукава. Они озябли в своих возлюбленных ритуальными конторами пеньюарах. Они держат дубовый венок над римскими цифрами – Карлу не сразу удалось правильно пересчитать все кресты и палки. Октябрь 1436 – май 1451.

Выходило так, что Мартин, как до недавних пор и считалось правильным, умер в аккурат на майском фаблио двадцать лет назад, будучи по гороскопу Весами. А кто же тогда лежит здесь, в этой свежей могиле?

Впрочем, даже промерзшему до кишок Карлу не составляло труда просветить это претенциозное надгробие событийным рентгеном – его изготовили ещё тогда, двадцать лет назад, по заказу Дитриха, чтобы упокоить если не косточки, так хоть имя Мартина честь по чести на территории родного обоим Меца. А когда выяснилось, что появился шанс положить под эту плиту что-то конкретное, Гельмут и Иоганн оценили подвернувшийся случай употребить бесполезное добро и захватили плиту с собой, умыкнув её из фамильного склепа Остхофен.

С одной стороны, это отвечало позывам тевтонской рачительности – зачем делать что-то новое, когда уже есть старое отличного качества? С другой – вполне соответствовало тевтонской загробной доктрине. Тот Мартин, что убит намедни, убит уже во второй раз, но этого не может быть, потому что вторая жизнь за жизнь не считается в нашей всемирной считалке. Стало быть, эта плита содержит самые что ни на есть верные с танатологической точки зрения данные.

– Здесь есть тайна, – заключил Жануарий.

10.

Так Карл ещё не попадал. Он был почему-то совершенно уверен, что их авантюрнейшая авантюра закончится в обществе Мартина, его загадочных друзей-суккубов и барона Эстена, и притом все будут с ним милы и обходительны. Карл привезет предупреждение о надвигающейся угрозе, они опередят тевтонов, смогут благополучно бежать в Дижон. Вместо этого – извольте видеть: неимоверно древние знакомцы – господа-инквизиторы Гельмут Герзе и Иоганн Руденмейер посреди всеобщего разора. День Помпеи, наступивший вслед за последним днем Помпеи.

11.

– Они были очень плохие люди, герр Карл, – успокаивающе проворчал Гельмут.

Тевтон неотступно сопровождал герцога повсюду, и когда герцог наткнулся на холст, где были углем намечены контуры будущего группового портрета обитателей замка Орв, счел, вероятно, своим долгом оправдаться в том, что полотно осталось недописанным.

– А я и не говорю что хорошие, – меланхолически пожал плечами Карл, ведя пальцем по контуру женского локона. – Убить вчетвером двадцать восемь человек – не шутка. Нужна школа.

Карл говорил столь непривычным самому себе тоном, что совершенно не мог определиться с тем, какой же смысл он силится вложить в свои штампованные слова. Гельмут – и подавно определить этого не мог. Разумеется, ему показалось, что Карл иронизирует.

– Это действительно не шутка, – строго сказал тевтон. – Я, герр Карл, тридцать лет провел в походах против Ливонии и польско-датской унии. Я, герр Карл, сжег немало колдунов и прусских чернокнижников. Но я не встречался с подобным. Если бы Вы видели, как дрался тот малефик, называвшийся Гвискаром, Вам стало бы ясно, что Орден не зря прислал сюда своих самых опытных людей.

– А опытного брата Иоганна, как я понял, едва не проткнули? – спросил Карл, склонив голову набок и пытаясь понять, чей угольный лик он сейчас рассматривает – Гвискара или Эстена.

– Брат Иоганн опытный воин, но слишком формален в вере, – вздохнул Гельмут. – Знаете, кто это рисовал?

– Кто?

– Жювель, мой слуга.

А-а, Жювель. Тот, которого едва не линчевали всей Бургундией по ложному обвинению в убийстве юного фон Остхофен… Потом Жювель втерся в друзья к тевтонам и признал, что с подачи Сен-Поля «убил Мартина-янгела». А после растворился, как и не было его никогда. Карл не сомневался, что Жювеля вздернули. Если не в Дижоне, так где-то там – в Пруссии.

– А почему Жювель не закончил? – фыркнул Карл, представляя себе Жювеля– шелудивого-пса, который, бормоча под нос какой-нибудь надцатый псалом вперемежку с нечленораздельным сквернословием, шкарябает обугленной головней по высокородному холсту.

– Закончил, отчего же, – пожал плечами Гельмут. – Вот, Гвискар, вот Гибор, Эстен д’Орв и Мартин. Все здесь.

– Не понял.

– Это посмертно, – пояснил Гельмут. – Их так хоронили.

12.

– Вообще, заметьте, – Иоганн улыбнулся, обнажая желтые зубы очень старого, но сравнительно здорового человека. – Мужичье тем хуже бандитов, что напрочь лишено понятий о чести.

Жювель, который, не смущаясь присутствием трех благородных особ, гляделся в трофейное, окантованное жемчугами зеркало и вычесывал разную мелкую дрянь из своих длиннющих волос, одобрительно гыкнул.

Карлу это соображение тоже показалось забавным и он, вскинув брови, спросил:

– Хуже бандитов?

– Да, – удовлетворенно кивнул Иоганн. – Местная деревенщина, крестьяне барона, наотрез отказались выступать против замка, несмотря на нашу убедительную проповедь. А здешний кюре, изволил ввязаться с нами в теологический диспут.

– И кто победил? – поинтересовался Жануарий.

– Добрый католик должен держатся подальше от Священного Писания, – удивительно чисто, нараспев проговорил Жювель, являя зеркалу короткий острый язык.

– Это он Гельмута наслушался, – махнул рукой Иоганн. – А в диспуте победителей не было, потому что прибежали мальчишки и позвали кюре, чтобы тот полечил корову.

– Вылечил? – спросил Жануарий, которого событийные маргиналии зачастую забавляли больше самих событий.

– Полагаю, нет. Ещё вчера ночью было слышно, как она ревет левиафаном, – ответил Иоганн, поражаясь собственной болтливости.

– Жаль, надо будет наведаться к ней, подлечить дуру, – христианнейшим голоском заметил Жануарий и объяснительно придавил сапожищем герцогскую ногу.

– И правда, жаль, – раздраженно бросил Карл, которого из всех идей сейчас менее всего волновала идея рогатого четвероногого без перьев, пусть даже и отягощенная формой, протяженностью и страданием. Но раз Жануарий к чему-то клонит своими драматургическими подстольными знаками, значит пусть сходит полечит. Для него это, похоже, лучший предлог покрутиться по деревне, повынюхивать.

– А и наведайтесь, – благосклонно кивнул Иоганн. И, осознав себя окончательно сбитым с толку, деликатно ввернул:

– Впрочем, едва ли это имеет касательство к делу. Главное – деревня умыла руки в полном составе. Потому-то я и говорю, что вилланы не знают чести. Для них нет разницы, какие темные дела творят их хозяева, лишь бы те не мешали им совокупляться на каждом сеновале да толочь в ступе шпанскую мушку. В общем, мы были обескуражены и заночевали в деревне, всемерно рассчитывая на Ваше появление, герцог.

– Увы, – развел руками Карл. – Вам известны мои обстоятельства.

– Теперь – да, – кивнул Иоганн. – Но тогда мы не знали что и думать и если бы не Жювель…

– Что Жювель? Червь во злате, – скромно отозвался Жювель, переходя от расчесывания к заплетению косиц. – Добрым людям спасибо.

– Вот-вот, – кивнул Иоганн. – Он вернулся под утро, хотя мы его никуда не посылали, и сказал, что разыскал «добрых людей». Ими оказались шестьдесят арманьяков, отбившихся от армии французского короля.

– И девки, – Жювель многозначительно воззвал перстом к небесам.

– Да, заблудшие души, – вздохнул Иоганн. – Так вот, этим бандитам, этим, откровенно говоря, грязным животным, была отнюдь не чужда дворянская честь. Прознав, что замок Орв населен малефиками, они тотчас же согласились на наше опасное предприятие.

– Добрые люди знали честь, – согласно кивнул Жювель. – Но не знали, что всего добра в замке на пятьдесят монет.

– По-моему, они и его не забрали, – заметил Жануарий, окидывая комнату хозяйским взором. В ней находились по меньшей мере четыре сносных подсвечника и два гобелена с жатвой, не считая зеркала, что было в руках у Жювеля.

– Они ничего не забрали, – сказал Иоганн, возбужденный, словно бы на сеансе психотерапии. – Вот такой вот жути нагнали на них малефик Гвискар и барон Эстен.

13.

– Простите за визит в столь неурочный час, – прошептал Жануарий, плотно притворяя за собой дверь. – Но я только что из деревни. Корову лечил.

– Вылечил? – тоже шёпотом спросил Карл, убежденный в безусловном спасении коровы.

– Сдохла, – махнул рукой Жануарий. – Её бесы совсем извели, только ими одними тварь и держалась. Стоило их вежливо попросить – и рогатые кожа да кости рухнули мне под ноги.

– Мило, – нахмурился Карл. – Ради этого стоило всю ночь валандаться.

– Может быть и не стоило, – согласился Жануарий. – Если бы один из бесов на прощание не признался, где сидит семейство Эстена.

– И где же? – настороженно спросил Карл, не смея поверить в удачу.

– В доме кюре. Прямо в доме кюре.