Глава семнадцатая.

Заявление Ласковин решил отвезти сам. Но сначала надо заехать в «Шлем», забрать свою машину.

– Ну ты красавец! – отметил Абрек, едва увидел Андрея.– Из танка выпал?

– Из какого танка? – изумился Андрей.

– Как из какого? Скажешь, это не ты офис моих соседей порушил? – в свою очередь удивился директор «Шлема».

– Ты «апокалиптян» имеешь в виду?

– Их, болезных.– Грубое лицо Абрека расплылось в ухмылке.– Там, Андрюха, вчера такой визг стоял. Генералы в звездах, корреспонденты из всех столиц. Суетились, как блохи на дохлой крысе. Дал ты шороху.

– Я больше смотрел, чем громил,– возразил Ласковин.– Это Вошь.

– А-а… Ну этот – молодец. Серьезный парень.– С уважением: – Танк – это уровень.

– БМП,– уточнил Ласковин.– Пришлось организовать… по случаю.

– Не найдут? – спросил Абрек.

– Не должны,– равнодушно сказал Ласковин.

Полной уверенности у него не было, но после вчерашней мясорубки разгромленный особнячок казался детской шалостью.

– Значит, это не свидаки тебя изукрасили? – вернулся в прежней теме Абрек.

– Нет,– коротко ответил Ласковин.

Зарывшиеся под надбровья глазки директора «Шлема» испытующе оглядели Ласковина.

– Нет, так нет. Фарида! Подь сюды!

– Киска,– обратился Абрек к секретарше,– надо Андрею Александровичу фотографию поправить. Займись.

Разбитая физиономия в охранной фирме обычное дело. Фарида сбегала за гримерным набором и принялась за дело. Абрек расхаживал вокруг, рассказывал свежие городские байки. Заодно делился собственными экспансионистскими планами. Планы были грандиозные. Ласковин сразу въехал: вещает Абрек неспроста. А может, просто лапшу вешает? Уж больно круто разгоняется. В Питере же все делено-переделено. Тем более нефтяные терминалы. Нет, похоже, всерьез. У Ласковина возникли нехорошие предчувствия. Такие мероприятия обычно заканчиваются грандиозной бойней. Десять против одного: Абрек постарается и Ласковина вписать в эти игры.

– Глянься,– Фарида подсунула зеркальце.– Сойдет?

– Вполне. Спасибо, милая.

– Сейчас к ментам? – спросил Абрек.

– Да.

– Ты вот что, особо там не наезжай.

– А что такое? – насторожился Ласковин.

– Отпустили твоих зайчиков. Дядя прокурор позвонил.

Ласковин помрачнел. Сразу вспомнилась пещера: голые тела, кровь, лик идола, испещренный белыми оспинами от пуль.

Абрек обнял Андрея, наклонился:

– Погоди, Андрюха, скоро мы всех за мудя возьмем. Пусть зайчики недельку побегают, жирку нагуляют.

«Нет, в милицию они не побегут»,– размышлял Ласковин.

Но нелепо надеяться, что уцелевшие поклонники краснолакового кумира не попытаются отомстить. Он бы во всяком случае попытался. А если еще «апокалиптяне» просекут, кто им хатку попортил, начнется совсем веселая жизнь.

«Апокалиптян» он час назад по телевизору смотрел. Очень обижались «апокалиптяне». Говорили, что из-за бандитской выходки Богу даже конец света отложить пришлось. Не достойны люди лучшей жизни, и потому и со всеобщей гибелью придется повременить. Явное отсутствие логики «свидетелей» не смущало, зато ведущий программы поиронизировал всласть. После пострадавших слово дали представителям власти светской, от причастности в локальному армагеддончику отказавшейся наотрез, и власти церковной, которая, слегка пожурив обманутых сектантами россиян, уточнила: если бы государство поактивнее заботилось о своих согражданах, глядишь, не пришлось бы давить мошенников танками. В заключение ведущий, упитанный молодой человек с манерами диск-жокея, предположил: скорее всего, тут замешаны деньги. Он оказался не так уж далек от истины.

Андрей решил, что «апокалиптян» можно отложить на потом. Большая организация с начальством по ту сторону земного шара будет раскачиваться никак не меньше месяца. А вот попутчик Сергей может отреагировать сразу. Тем более оснований для обиды у него несравненно больше. И вершить месть за собратьев по языческой вере начнет, несомненно, с Ласковина. По крайней мере, Андрей на его месте поступил бы именно так.

Чтобы предугадать действия противника, его следует изучить. Поэтому Ласковин покопался в записной книжке и выудил телефон. Данилов Сергей Евгеньевич, кандидат исторических наук. Будем надеяться, что историк из него потолковее, чем родитель.

Встретились в кафе. На нейтральной территории. Андрей не хотел лишний раз напрягать Наташу. Счастье, что она не видела учиненной Вошем бойни, но воспоминания о неоязычниках у нее остались самые скверные. К себе домой Сергей Евгеньевич не пригласил. Не все гладко в семье кандидата исторических наук.

– Собственно, я специализируюсь на другой эпохе,– сразу предупредил Данилов.– Но почти уверенно могу сказать: ни один из описанных культов не подходит в точности под ваше описание. Более того, склонен предположить его эклектичность.

– То есть надергано из разных корзин? – уточнил Ласковин.

– Примерно так,– историк улыбнулся.– Например, золотой щит, описанный вами и безусловно символизирующий солнце, может принадлежать к атрибутам Хорса, чье имя, собственно, и означает – «круглый». Отсюда, кстати, и хоровод. Но с равным успехом с солнцем можно связать и Дажьбога. Однако танец, о котором вы говорили, с распущенными волосами и отпущенными рукавами-крыльями я скорее отнес бы к русалиям.

– Это что? – спросил Ласковин.

– Праздник,– пояснил Данилов.– Приходится на зимние святки, то есть отчасти даже соответствует по времени. Впрочем, зимнее и летнее солнцестояния не обходил ни один языческий культ. Хотя главный русалочий праздник приходится именно на летнее солнцестояние.

– А при чем здесь святки? – удивился Ласковин.– Разве это не от христианства?

– Андрей Александрович! – в голосе Данилова проступили лекторские нотки.– Половина наших праздников впитала языческое, так сказать, оформление. Но опять-таки,– оговорился историк,– я не специалист. Кстати, специалистам тоже приходится нелегко. Источники бедны и противоречивы. Традиции трансформированы. Большая часть памятников многажды переписана и, скорее всего, не без искажений, поскольку переписывали монахи, к язычеству относящиеся неблагожелательно. Я мог бы сказать точнее, если бы вы описали что-то конкретное, например, вышивку на тканях. Узоры и фигуры, в общем-то, неплохо передаются из поколения в поколение.

Увы, вышивки Ласковин не запомнил. Только цвета, красный и синий. Узоры наверняка помнила Наташа, но расспрашивать ее не стоило. Да и ни к чему.

– Еще кофе? – предложил Ласковин.

– Нет, благодарю. Сердчишко нынче уже не то.

– А что насчет идола? – спросил Андрей.

– Огромен и бородат – этого недостаточно даже для ориентировочного определения,– осторожно ответил Данилов.– Бородатым изображали Волоха-Велеса, Скотьего бога, но, уверяю вас, бородат был не только Волох.

А изображений собаки вы не заметили?

– Нет.

– Жаль.

Данилов достал из кармана жевательную резинку, предложил Андрею, тот отказался.

– Если обобщить,– произнес историк,– я выделил бы четырех кандидатов: Перуна, Хорса, Дажьбога и Велеса.

– А Род? – блеснул эрудицией Ласковин.

– Род – наиболее смутная фигура во всем пантеоне,– задумчиво проговорил Данилов.– Кто-то видит в нем предшественника Перуна, кто-то – Озириса, кто-то вообще полагает его аналогом Саваофа, иначе говоря, Творца. Не думаю, что это Род. Я бы даже Перуна исключил, поскольку ваш кумир не вооружен. А из остальных, милости прошу, выбирайте.

– Сергей Евгеньевич, а что вы можете сказать с практической точки зрения?

Данилов поднял брови:

– Пожалуйста, уточните свою мысль.

– На что могут направить свои стремления последователи языческого культа?

– Трудный вопрос. Всякие праздники на природе с кострами и танцами. Приапические мистерии, то бишь свальный грех, называемый нынче групповым сексом. Возможно, воинские искусства. Но тут вы, безусловно, больший специалист.

– А как насчет заклания агнца?

– Это сколько угодно! – засмеялся Данилов.– Кровушку они все любили, хотя кое-кто довольствовался глиняными фигурками, но и человеческих костей на капищах полно. Еще раз повторяю, Андрей Александрович,– источники противоречивы, а труд мифолога, равно как и историка тех времен, подобен изыскам мудрецов из притчи о слоне в темной комнате, которую я вам сейчас расскажу.

– Не надо,– возразил Ласковин.– Я знаю эту притчу.

Данилов явно удивился, но кивнул:

– Тогда вы представляете. Поэтому столь противоречивы и многочисленны теории.

– Но какая-то наверняка доминирует?

– Верно,– подтвердил Данилов.– Та, чей основатель находится наверху иерархической научной лестницы. Скажем, член Президиума Академии наук. Что, однако, не прибавляет его взглядам достоверности. Так что нынешние язычники могут безбоязненно смешивать и отождествлять – поймать их за руку трудно. Но я бы не стал огульно объявлять всех язычествующих сатанистами, как это иногда делают. Эдак и фольклорные коллективы надобно разгонять. Хотя точку зрения церкви я тоже понимаю: коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Да,– согласился Андрей.– Не до жиру. А то, что называют моралью и этикой?

– У язычников? С этим проще. Первое – это верность клану. Второе – никакой пощады врагу. Азы, так сказать. Иначе в те времена не выживали.

– А нынче?

– Нынче? – Данилов улыбнулся.– Нынче, пожалуй, тоже.

Зимородинскому досталось посерьезнее, чем Андрею. С ним не деликатничали. Но кости остались целыми, если не считать трещины в ребре, почки не отбиты, селезенка не порвана, а голова не проломлена. Если сравнить с тем, как в свое время отделал Ласковина Хан… Нет, тут и сравнивать нечего. По крайней мере, таково мнение самого Зимородинского. Однако Слава лежал в постели с забинтованной головой, а мази на кухне готовил махонький узкоглазый дедушка, потому что пальчики Вячеслава Михайловича напоминали свежесваренные сосиски. Воняли мази отвратительно. Когда дедушка ушел, Зимородинский устроился поудобнее:

– Рассказывай!

Андрей заколебался: стоит ли говорить правду? Но он слишком давно выкладывал сэнсэю все. Не стал врать и на этот раз.

Зимородинский, как обычно, выслушал не перебивая, хотя рассказывал Андрей почти полтора часа, со всеми подробностями, поскольку помнил: мелочей в таких делах не бывает.

– Да, скверная история,– резюмировал Вячеслав Михайлович.– Много хуже, чем я ожидал. И с отвратительными перспективами.

– Не думаю, что нас вычислят,– сказал Андрей.

– Я не об этом. И не о хлопчиках, забравшихся в Наташину квартиру, хотя ты уж постарайся не оставлять девушку без пригляда – я пока не боец.

– Сам не смогу, Митяя попрошу,– заверил Ласковин.– И скажи, пожалуйста, что беспокоит тебя?

– Твой приятель,– ответил Вячеслав Михайлович.– Что-то с этим дядькой не добре.

– Проясни! – потребовал Андрей.

– В мире много жестокости,– задумчиво произнес Зимородинский.– Та, о которой ты знаешь, чашка боли в океане страдания. Людей убивают не только из автоматов. Может, как раз в эту минуту в соседнем роддоме безграмотный персонал убил новорожденного младенца? Ты не узнаешь об этом. И никто не узнает. Убийцы, обычные, озабоченные бытовыми проблемами женщины и мужчины, совсем на убийц не похожие, разойдутся по домам, а завтра патологоанатом напишет заключение, что они вовсе не убийцы, а младенец сам виноват, оказался недостаточно шустрым. Вот ты узнал об этом, что дальше?

– Наказать! – жестко бросил Ласковин.– И публично, чтоб другим неповадно!

– Вот-вот,– покивал Зимородинский.– Свернуть им шеи и бросить к воротам Смольного с соответствующими табличками, так?

– Именно!

– Эх, Ласка! В наших роддомах ежедневно умирают десятки младенцев! Но уверяю тебя, это не так страшно, как смерть всего одного маленького человечка, зарезанного на черной мессе!

– Почему? – холодно спросил Андрей.

– Потому что чистые души обретут новые тела, а погубленные души станут пищей демонов. Но страшней то, что множатся те, кто убивает с наслаждением.

– Он дрался и убивал за меня,– мрачно сказал Ласковин.– И за тебя, кстати.

– Ты уверен? – осведомился Вячеслав Михайлович.– Ты уверен, сынку, что он дрался за меня?

Нет, в этом Андрей не уверен, зато уверен, что только благодаря Вошу сэнсэй сейчас лежит в постельке и беседует с ним, Ласковиным.

– Не факт,– покачал головой Вячеслав Михайлович, когда Андрей высказался.

– А что факт?

– Процитируй мне, пожалуйста, шестую и седьмую «Заповеди для мужчин» из «Пяти колец»,– попросил Вячеслав Михайлович.

– Развивай интуитивное понимание окружающего.

– Так.

– Прозревай невидимое.

– Так. Вот и давай.

– Что давай? – недовольно переспросил Ласковин.

– Как что? – удивился сэнсэй.– Прозревай, конечно!

По каким-то неуловимым признакам Андрей понял: прелюдия кончилась. И говорит уже не друг Слава, а сэнсэй.

И Ласковин закрыл глаза, честно попытался «прозреть». Результат оказался нулевым.

– На ковер сядь,– велел Зимородинский.– И не торопись.

Андрей выполнил указание в точности. Трудно сказать, сколько прошло времени, но в какой-то момент мысли исчезли, а затем исчезла комната. И время. Тогда Ласковин увидел…

Горел костер. Около костра, на траве, лежал кусок серой потертой шкуры. Рядом – пара красных сапог. Голенище одного смялось, у второго стояло прямо. Из кармашка сбоку торчала изогнутая рукоять ножа. Чуть подальше на траве лежали круглый шлем и свернутая кольчуга.

«Зря он их бросил,– подумал Андрей.– Заржавеют от росы».

Он присел на корточки у костра. Как тихо вокруг…

– Братко! – негромко позвал Андрей.

Тишина.

Все было, как в прошлый раз. Даже оборотень в ременной сети все так же висел на ветке.

– Братко! – еще раз, чуть громче позвал Андрей.

Оборотень замычал, дернулся.

Ласковин встал, выдернул из костра горящий сук, поднес поближе к твари:

– Что, огня захотел!

И осекся.

Сквозь переплетение ремней на него глядели не горящие зеленым зрачки твари, а знакомые темно-серые глаза названого брата.