Часть первая. Вошь.

Каждый из нашего рода был отмечен благодатью мудрости и одарен умением добиваться высот профессионализма в любом деле. Какая радость использовать эти качества во благо. Миямото Мусаси. Книга пяти колец В Соединенных Штатах есть два важнейших института, использующие профессиональных убийц: армия и мафия.

Серебряный головной обруч испещряли крохотные фигурки, но чьи – не разглядеть. Обруч – темно-серый, потому волосы двойника казались желтыми. Или это от костра?

Тень мелькнула над головой. Шорох, дуновение, скрип. Большая птица опустилась на длинную ветку. Огромные глаза, перья – как настороженные уши. Сова. Или филин? Двойник не обращал на птицу внимания, и все-таки в ее появлении чувствовалась неслучайность.

«Соглядатай»,– подумал Андрей.

Откуда эта мысль? Бес ее знает.

Двойник вполголоса напевал что-то – не разобрать слов.

Ласковин кашлянул. Не то чтобы ему было неуютно, наоборот, но…

– Что, братко? – спросил двойник, поднимая голову.– Заскучал? – Тяжелые серьги у него в ушах закачались. Не в такт.– Хочешь слово мое услышать? Не обидишься?

– Там видно будет,– уклончиво ответил Андрей.

Серая жирная сова глядела не мигая. В каждом зрачке – по крохотному костру.

В темноте застонал, завозился связанный оборотень. Двойник цыкнул, оборотень притих.

– Слабый ты,– сказал двойник.– Власть твоя, а ты ее бегаешь. Боишься?

– Не хочу.

– Не хочешь,– повторил двойник. Затем, с укоризной: – Ты – Миру ограда, Владыка, а пятишься, будто отрок несмышленый.– (В жесткой бороде – зеленые травинки.) – Где дружина твоя? Разбежалась? Пришлым служит? Разбой чинит? А ты – «не хочу».

– Легко говорить, возьми… – проворчал Андрей.– А как? Да и не власть у нас, а блуд публичный. Тебе не понять.

Двойник некоторое время молчал, полировал короткий, выгнутый серпом нож кусочком кожи (сова на ветке переступила с ноги на ногу), затем поднял глаза – в каждом желтое пламя, выговорил будто с трудом:

– Хочешь – помогу?

– Помоги,– согласился Андрей.

Он не верил.

Двойник встал, подошел к оборотню. Тот загодя заскулил, но человек не стал его бить, сунул руку в спутанную гриву, покопался:

– Гляди,– сказал он Ласковину.– Вошь.

– И что? – Ласковин поглядел на мелкое насекомое без малейшего интереса.

– В этом кровососе кровь нелюди,– сказал двойник.– Черная кровь. Этот вошь – твой союзник, братко. Служит тебе, сам не ведая.

– Ну и что с того? – проворчал Андрей.– Ты мне не притчи рассказывай – прямо ответь: поможешь или нет?

Двойник вздохнул, потемнел лицом, рот, наполовину спрятанный под пшеничными усами, скривился, как от внутренней боли.

– Добро,– проговорил он тихо.– Помогу. Только и ты не забудь…

– Что? – спросил Ласковин.

Двойник раздавил насекомое и вытер пальцы о штанину.

– Прощай,– сказал он.

Сова упала с ветки, беззвучно подхватилась на крылья и канула в темноту.

И Андрей проснулся.

Глава первая.

У станции метро «Нарвская», на углу, где нужно быть немножко камикадзе, чтобы прорваться сквозь поток машин, стоит киоск. В киоске этом обычно продают разную горячую мелочь, вроде сосисок и чая. Но не в данный момент. Потому что в данный момент у киоска топтались двое мелкостриженных молодых людей. Вернее, топтался один, а второй, просунув голову в окошко, что-то бубнил на матных тонах.

Прохожие, возжаждавшие покушать, глянув на кожаную спину второго и недружелюбную физиономию первого, покорно дрейфовали мимо. Но не все.

Рослый сутуловатый мужик в брезентовой робе и таких же штанах, заправленных в резиновые сапоги, остановился в паре шагов. Лицо мужика украшали грязевые разводы, а голову – засаленный подшлемник преклонных лет. Еще следует сказать, что запах от мужика исходил очень характерный. Дерьмецом тянуло. Посему прохожие огибали его с большой аккуратностью. Но сам мужик к запаху, вероятно, притерпелся, а поскольку – живой человек, то желал сосисок с кетчупом. Или бутерброд с сыром. Или просто горячего чаю, вполне уместного в осеннее время. От нечего делать человек в брезентухе прислушивался к разговору. Беседа велась вполголоса, но назвать ее приятной было трудно.

– Ты, сучка,– проникновенно говорил обладатель кожаной спины молоденькой продавщице.– Ты, бля, открой дверь, бля, или я сам открою! Не ясно, бля? Что, не ясно?

Ответ девушки услышать снаружи было невозможно, но по всей видимости, открыть дверь она отказывалась, потому что реплики мелкостриженного повторялись с удивительным однообразием.

Мужик в брезентухе вздохнул. Видно, понял – это надолго. А кушать хочется.

Второй молодой человек оглянулся. Милиционеры, обычно маячившие у входа в метро, куда-то запропали. Парень решительно обогнул киоск и рванул дверь. И еще раз, так, что киоск содрогнулся.

Мужик в робе подошел к разговорчивому молодцу и похлопал по кожаной спине.

Молодец дернулся, вынырнул из окошка. Видно было – испугался. Однако, обнаружив всего лишь алкаша-пролетария, сразу успокоился.

– Что надо? – буркнул он.

Напарник его оставил в покое дверь и подступил сбоку.

И тут же отступил: запашок.

Мужик в робе с наивностью простого человека взирал на поросшее светлой щетиной прыщавое лицо первого молодца.

Молодец глядел на пролетария с нескрываемой брезгливостью: вонючее, грязное животное.

Мужик засунул руки в бездонные карманы брезентухи, и несоразмерно длинные рукава собрались гармошками.

– Мне бы покушать,– сказал пролетарий.

Молодцы переглянулись. (Во мудак! Покушать!).

Первый парень распахнул куртку. За поясом у него торчал пистолет. Газовый.

– Ну все, придурок… – начал молодец, вытягивая пистолет из-за ремня.

Пролетарий отступил на шаг… и быстро выдернул из кармана неожиданно удлинившуюся правую руку. Тугой хлопок полностью потерялся в лязге огибающего кольцо трамвая. Лицо молодца вдруг стало удивленным-удивленным, а на зеленой в клетку фланелевой рубахе, слева, в аккурат на нагрудном кармашке, появилось темное пятно размером с метрошный жетон.

Второй, уже сцепивший руки, чтобы врезать работяге по затылку, застыл с отвисшей челюстью.

Из широченного рукава брезентухи глядел пистолетный ствол с толстым длинным цилиндром глушителя.

За пазухой у молодца был припрятан нож, а на спине, за ремнем, немецкий газовик. Но парень как-то сразу о них забыл, когда увидел, как плюхнулся рожей в грязь его напарник.

– Деньги,– негромко произнес пролетарий, протягивая левую ладонь.

Рука у него была грязная, широкая, пальцы – с тупыми загнутыми ногтями.

Трясущимися руками молодец расстегнул куртку и вытащил бумажник. Довольно тощий.

– Вот, пожалуйста,– он то и дело поглядывал на своего приятеля. На бывшего приятеля. Молодец вдруг очень хорошо осознал, какой маленькой и незначительной стала его жизнь.

Мужик уронил бумажник в карман робы.

– Уёбывай,– сказал он негромко.

– Да? Спасибо-спасибо-спасибо… – забормотал парень, пятясь.

А шагов через десять быстро повернулся и припустил по Рижскому. Человек в робе сапогом перевернул убитого, вытащил бумажник (такой же красивый и тощий, как у его более везучего приятеля), снова перевернул труп лицом вниз, раскрыл бумажник и извлек десятку. Действовал он настолько спокойно и уверенно, что вряд ли кто из прохожих понял, что произошло. А если и понял, то предусмотрительно остался в стороне.

Пролетарий сунул десятку в окошко, получил взамен пару сосисок на бумажной тарелочке, хлеб и чай.

Отойдя, он принялся неспешно жевать смешанный с костной мукой и красителями импортный крахмал. У киоска мгновенно образовалась небольшая очередь. Девушка работала, люди ели, труп валялся в грязи. Каждому – свое. Лежит человек – значит, ему так нравится.

Из метро вышли два милиционера. Оглянулись по-хозяйски, увидели лежащего и неторопливо направились к нему. А куда спешить – ясно ж, что не убежит. А куртка хорошая. Многообещающая куртка – бомжи таких не носят.

Подошли. Один потрогал ботинком. Лежащий не пошевелился. Покойники обычно не двигаются. Даже в присутствии людей при исполнении.

Человек в робе стоял чуть поодаль, прихлебывал чай и без интереса наблюдал за развитием событий.

Второй милиционер, не поленившись, нагнулся, прихватил поросль на макушке, приподнял голову и отпустил. Голова глухо стукнулась об асфальт.

Вокруг уже собрались зеваки.

Толчком ноги милиционер перевернул труп и сразу понял, что это – труп. Набухшая кровью рубашка, красная лужа, остановившиеся глаза… И пистолет за поясом.

Второй тут же что-то забормотал в рацию.

Человек в робе доел, смял бумажную тарелочку, бросил ее в бак с надписью «кока» и двинулся через перекресток, заставив с визгом затормозить красные «Жигули» – «девятку».

Следуя по Рижскому, человек в робе миновал гастроном, свернул налево, во двор, и пропал.

– «Огнестрельное ранение в области грудной клетки, по всей видимости повлекшее за собой смерть…».

– Дебилы,– сказал старший лейтенант и отложил рапорт.– Три класса медучилища. Расскажи своими словами, Гомонов.

– Ну,– начал Гомонов.– Видим, лежит. Мы подошли. Жмурик. Документов нет. Бумажника нет. Было двое. Наезжали на киоскершу. Потом… ну ясно.

– Потом один усоп,– резюмировал старший лейтенант.– Ему купили гроб.

– Ясно,– повторил Гомонов.– Повздорили с приятелем, тот его и шлепнул.

– Семен Васильевич Хижигов,– сказал старший лейтенант.– Семьдесят второго года рождения. Судим за разбой. Освобожден одиннадцатого, то есть десять дней назад. Справка об освобождении… Что скажешь?

– Глухарь?

– Похоже на то,– согласился Гомонов.

Вдоль длинного ряда ларьков, выстроившихся вдоль проспекта Стачек, неторопливо двигался мужчина с собакой на поводке. Мужчина средних лет, крепкий, в шелковом спортивном костюме и бело-зеленых кроссовках выглядел уверенно и спокойно. Пес-ротвейлер, тоже уверенный и спокойный, оглядывал мир надменно и чуточку презрительно. Впрочем, когда пес поднимал глаза на хозяина, морда ротвейлера становилась умильно-преданной.

Слегка раздобревшее туловище мужчины облегал кожаный пояс с сумочкой на молнии. Подходя к очередному киоску, мужчина негромко стучал (если продавец не ждал его у входа), вежливо здоровался, клал в сумочку протянутые деньги, обменивался с торговцем парой жизнерадостных реплик и следовал дальше. Во время беседы ротвейлер усаживался на асфальт и неотрывно смотрел на говорящего с хозяином. Пес выглядел дисциплинированным, но торговцы старались держаться от него подальше.

Только один раз мужчина изменил привычному жизнерадостно-веселому тону. Когда один из торговцев, чернявый парень с опухшим лицом, вместо двух бумажек протянул ему одну. Мужчина сразу перестал улыбаться, а его громкий и сочный голос стал тихим и жестким. Ротвейлер зарычал и придвинулся к чернявому. Мужчина слегка дернул поводок. Но только слегка. Чернявый забормотал что-то, оправдываясь.

– Завтра,– сказал мужчина и проследовал дальше.

Чернявый поглядел ему вслед с явным облегчением.

Закончив обход, мужчина в спортивном костюме отправился в небольшой сквер неподалеку, отстегнул поводок (ротвейлер тут же ускакал по своим собачьим делам), опустился на скамью и прикрыл глаза, наслаждаясь хилым осенним солнышком.

Внезапно на мужчину упала тень.

Рядом со скамейкой стоял человек в заскорузлом от масла и солидола ватнике и бесформенных ватных штанах. Голову человека украшал сбившийся набок подшлемник, небритое лицо изукрашено разводами грязи.

Мужчина в чистом и красивом спортивном костюме оглядел неуклюжую фигуру.

– Проблемы? – спросил он почти благожелательно.

Ротвейлер уже был тут как тут, скалился, готовый вырвать глотку или откусить яйца по первому кивку хозяина.

– Дай сто баксов на портвейн,– сказал работяга.

Мужчина рассмеялся благодушно. Ротвейлер, увидев, что хозяин доволен, тут же уселся и вывалил язык. Все в порядке.

– Или двести,– работяга показал на туго набитую сумочку.

Мужчина мгновенно перестал улыбаться. То, чем странный работяга указал на сумочку, было стволом пистолета с навинченным глушителем.

– Лучше не надо,– человек в ватнике покачал головой, угадав мысли мужчины. Бочонок глушителя смотрел точно в правый глаз хозяина ротвейлера.

Мужчина призадумался. Глаза человека в ватнике, светлые, неестественно чистые и ясные – на перемазанном грязью лице, были пустыми и блестящими, как вымытые оконные стекла.

Мужчина думал. Он мог (одним движением пальца) скомандовать псу… А дальше? Ватник и ватные штаны до удивления напоминали «обмундирование» собачьего инструктора. Совпадение?

– Долго думаешь,– констатировал человек в ватнике.– Теперь давай все.

Мужчина скорее почувствовал, чем увидел, как шевельнулся палец на спусковом крючке, и, быстро расстегнув пояс, протянул его человеку в ватнике. Ротвейлер тут же оказался на ногах и грозно зарычал.

Человек в ватнике даже не оглянулся.

– Козырь, сидеть! – рявкнул хозяин.

Человек в ватнике запихнул сумочку в боковой карман («хвосты» пояса так и остались висеть снаружи), повернулся и двинулся в сторону Нарвских ворот. Пистолет он все еще держал в руке, но из-за длинного рукава ватника оружие не бросалось в глаза.

Мужчина в спортивном костюме озадаченно глядел ему вслед.

Глава вторая.

В дверь позвонили в шесть утра. К счастью, только один раз, поэтому Наташа не проснулась. Ласковин, выматерившись про себя, тихонько вылез из-под одеяла, натянул трусы и вышел в коридор, по дороге прикидывая, кого могло принести в такую рань. Металлическая пластина на входной двери отразила недовольную физиономию.

«Закрашу мерзавку», – подумал Андрей и посмотрел в глазок.

Посмотрев же, нахмурился еще больше, полез в тумбочку за пистолетом, сдвинул предохранитель и только после этого открыл дверь.

Того, кто стоял за дверью, вид направленного ствола не смутил. Вероятно, привык.

– Спортсмен? – Скорее утверждение, чем вопрос.– Это тебе.

И протянул кожаную сумочку-пояс размером с футляр от «кодака».

– Открой,– велел Ласковин.

Вжикнула молния. В сумочке тугой пачкой лежали баксы.

– За что? – спросил Ласковин.

– Компенсация.

– Кто?

Курьер пожал метровыми плечами.

– На,– вложил сумочку в левую руку Ласковина и потопал вниз по лестнице.

Андрей тупо глядел ему вслед. Потом опомнился, но не бежать же следом в трусах? Смешно.

Заперев многочисленные замки, Ласковин аккуратно прикрыл дверь в спальню, отправился на кухню и не спеша сварил кофе. Пузатенькая сумочка мирно лежала на столе, являя миру светло-зеленые внутренности. Кофе взошел, и Андрей снял джезву с огня. Так же неторопливо приготовил шесть бутербродов с сыром. Тоненьких, как любил. Затем сел и съел все шесть, запивая кофе. И только после этого расстегнул сумочку до конца, вытряхнув на стол четыре перетянутые резинками пачки сотенных. Если в каждой по сотне бумажек, всего сорок тысяч.

В пачках оказалось не по сто купюр, а вдвое больше. Серьезная сумма. Годовой доход преуспевающего американца. Андрей запихнул баксы обратно в сумочку, застегнул молнию. Налил себе еще кофе и пожалел, что не курит. Ей-богу, пары киллеров он испугался бы меньше, чем этой пачки. Нехорошие деньги. Грязные, очень грязные. От этих новеньких купюр так и перло злом. Зря он их взял…

Почувствовав, как приходящие мысли раскачивают его, нагнетают эмоции, угрожают внутреннему равновесию, Андрей сказал себе: «Стоп!».

Выкинув из головы все проблемы и мысли, Ласковин не стал допивать кофе, а поднялся, принял одну из медитационных стоек и на полчаса превратился в статую. Через полчаса он на мгновение вышел из неподвижности, изменил положение рук. Еще через час на кухню заглянула Наташа и, увидев, что ее друг занимается, отправилась в ванную. Когда она появилась снова, Ласковин уже жарил бекон. Себе. Наташа теперь завтракала проросшим зерном.

– Были гости? – спросила девушка, расчесывая волосы.

– Ты так думаешь? – Ласковин поглядел на нее с восхищением, но восхищался он не столько ее проницательностью, сколько внешностью.

– Бабушка рассказала.

Имелся в виду портрет в комнате.

Наташа присела на подоконник и поставила на колено тарелку с залитым с вечера зерном. По правилам зерно полагалось есть руками и «сосредоточиться на наслаждении пищей», но наполняющий кухню запах жареной свинины этому сосредоточению, мягко говоря, мешал.

Ласковин выплеснул на сковороду яйца, перехватил косой взгляд, ухмыльнулся:

– Овсянка, сэр!

– Свинство, сударь! – сердито сказала Наташа, спрыгнула с подоконника и, отобрав у Андрея нож, сцапала со сковороды кусок ветчины.

– Точно,– согласился Ласковин.– Как есть свинство, не какая-нибудь телятина!

Наташа фыркнула и осторожно, чтобы не обжечься, принялась за бекон.

Звонок в дверь.

– Бойкое нынче утро,– проворчал Андрей и двинулся открывать.

– В комнату не веди! – крикнула вслед Наташа.– Там постель не прибрана.

Новый гость разительно отличался от предыдущего. И телом, и духом.

– Андрей Александрович?

– Так,– кивнул Ласковин, не спеша приглашать гостя в дом.

– Прошу извинить великодушно, Григорий Степанович сказал, что, может быть… если вы… ни к чему не обязывая…

– Смушко?

– Да, он…

– Входите.

Наташа удивленно оглядела гостя. Он совсем не походил на друзей и недругов ее Андрея. Слишком пришибленный и слишком… интеллигентный. Несмотря на щетину и черные круги под глазами.

– Хотите кофе? – предложила она.

– Если вас не затруднит.

– Нисколько.

Рука, принявшая фарфоровую чашечку, дрожала. Но на похмельный синдром не похоже. Тем более запах перегара отсутствует. Ломка? Тоже сомнительно. И вдруг поняла: горе, большое горе. Господи, ей ли не знать, как выглядит человек в беде!

– Как Григорий Степаныч? – спросил Андрей.– Здоров? Давно с ним не виделись.

– Да мы с ним не очень… близки. Просто… – Он покосился на Наташу, и та, мгновенно угадав, поднялась.

– Андрюш, я пойду соберусь, вы уж тут сами, ладненько?

Андрей кивнул.

– Даже не знаю, с чего начать… – пробормотал гость, когда девушка вышла.– Какая у вас красивая жена, Андрей Александрович! У меня тоже красивая… и дочка.– Подбородок гостя задрожал.

Ласковин открыл шкафчик, извлек початую бутылку коньяка, рюмку.

– Я не пью! – вяло запротестовал гость.

Но выпил.

– Как вас зовут? – поинтересовался Андрей.

– Виноват,– смущенно проговорил гость.– Я совсем… Данилов Сергей Евгеньевич. Кандидат исторических наук… Впрочем, какое это имеет значение, извините?

– Никакого,– хладнокровно ответил Андрей.– Имеет значение только то, что вас прислал ко мне Смушко. Зачем?

– Если вы согласитесь меня выслушать…

– Уже,– сказал Андрей и снова наполнил рюмку.

Этот человек его раздражал.

– Что, простите?

– Уже согласился. Если Григорий Степанович рассчитывает, что я вам помогу, значит, я помогу. Пейте и рассказывайте.

– Благодарю.– Данилов проглотил рюмку.– Но вы совсем не обязаны. Тем более что у меня даже нет возможности заплатить…

Андрей вздохнул.

– Я вас ударю. Или выгоню. Если вы немедленно не объясните, в чем дело.

– Простите, простите, сейчас… – Гость собственноручно налил себе третью рюмку, проглотил, потянулся за следующей порцией, но Андрей бутылку отобрал и спрятал.

– Итак?

– У меня есть жена,– сказал Данилов. – И дочь. Я уже говорил…

– Так.

– Они немного увлекаются оккультизмом.

– Так.

– Пошли на одну лекцию…

– Так.

– А вернулась только жена. Утром. Избитая. Кнутом.– Данилов судорожно сглотнул.– А девочку они не отпустили.

– Кто «они»?

– Оккультисты.

– Так…– Дело понемногу прояснялось.– Сколько лет девочке?

– Девятнадцать.

– Хм…

Не такая уж маленькая девочка.

– В милицию обращались?

– Да. Они ничего не могут. Вика…

– Вика – ваша дочь?

– Да. Вика не хочет возвращаться. Они… Психотропная обработка, я знаю, так бывает.

– Давно это произошло?

– Три недели уже. Я хотел нанять детектива, но… у меня нет таких денег. Сам ходил, но меня… вытолкали.

«Деньги,– подумал Андрей, покосившись на подоконник, где за шторой лежала набитая баксами сумочка.– Будем считать, мне заплатили вперед».

– Сделаем так, Сергей Евгеньевич. Вот вам блокнот, подробно опишите все, что известно вам и вашей жене. А я пока соберусь и поедем.

– Куда?

– К оккультистам вашим,– Андрей усмехнулся.– Не думаю, что они вытолкают меня!

Как и предположил Ласковин, письменным слогом Данилов владел лучше, чем устным. Изложил все подробно, точно и лаконично. Вот что значит кандидат исторических наук. Читая, Андрей набрал номер начальника охранного бюро «Шлем».

– Абрек? Это Ласковин. Как дела? Конь все по заграницам скачет?

– Скачет,– Абрек хохотнул.– Скоро стипль-чез выиграет.

– Какие ты слова знаешь. На тебя глядя и не подумаешь.

– А ты приезжай и погляди внимательнее. Нет бы просто так заехать навестить. Как Спортсмен спортсмена. Небось опять надо чего?

– Надо,– подбавив раскаяния в голос, сказал Андрей.– Но днями заеду. Просто так. Слово.

– Поверим. Ну, излагай.

– Спонсор у меня объявился. Сегодня. Не слыхал, кто?

– Нет. А подробнее?

– Заявился с утра пораньше мордоворот. Вручил фунт зелени. Сказал: компенсация. И ушел.

– А ты отпустил? – укоризненно проговорил Абрек.

– Угу. Сонный я был. Соображал плохо. Поспрошай, ладно?

– Поспрошаю. Если что, познакомили меня тут с одним человечком, директором информационного бюро. Сам не узнаю, его можно запрячь. Только он дорого стоит. Поднимешь?

– Без проблем. Как там Митяй?

– Служит. Тебя вспоминает.

– Привет ему. Спасибо, Абрек. Увидимся.

– Давай.

Ласковин вернулся на кухню.

– По коням, Сергей Евгеньевич.

В коридоре постоял, подумал, что надеть. Решил: драться пока не будем, и надел красавец-плащ, Наташин подарок, из Голландии привезла. Потрясающая вещь. В таком даже в его «Ауди» стыдно ездить. Крайслер нужен, минимум.

– Наташа, я ушел!

– Пока. Когда вернешься?

– Бог знает. Позвоню.

По тому, как Данилов садился в его машину, Ласковин определил: собственных «колес» у историка нет. А посему, обнаружив, что Андрей является хозяином чернолаковой импортной красавицы, нежданный гость мигом отнес Ласковина к классу «хозяев жизни». Будь Данилов парнем попроще, Андрей посоветовал бы ему расслабиться. Кухонька, на которой историк сидел без всякого напряга, стоила дороже этой лошадки. Которую Ласковин даже и не покупал: кореша скинулись, чтоб поддержать умирающего.

Но Андрей не стал вдаваться в объяснения. Повернул ключ, воткнул в пасть магнитолы Китаро.

– Не против?

– Нет. Хотя… я люблю менее искусственное и поновее.

– Вах! – сказал Ласковин.

Ожил, наконец!

– Есть и поновее.

И воткнул то, что недавно принесла Наташа.

– О! – Данилов оживился.– Это кто?

– Александр Видякин. «Легион». Группа «Царьград». Или, наоборот, «Царьград», группа «Легион».

– Никогда не слышал. И не видел.

– Только для своих,– усмехнулся Ласковин.

Перемахнул через мост и повернул вправо, в объезд Марсова поля.

– А хорошо,– вдруг сказал Данилов.– И не похоже, что домашняя запись.

– Почему домашняя? – удивился Андрей.– Нормальная. Могу, кстати, переписать.

– А можно?

– Кто сказал, нельзя?

– Андрей Александрович, я могу полюбопытствовать, где вы работаете?

«Нигде»,– был бы честный ответ. Но не следовало огорчать хорошего человека.

– Фирма «Шлем». Охрана, сопровождение и прочее.

Даже не совсем вранье. Трудовая по сей день лежит в столе у лапушки Фаридушечки, Сипякинской, вернее, теперь уже Абрековой секретарши, ибо слабо верится, что Конь прискачет из своих заграниц.

– И хорошо платят?

– Сдельно,– сказал Ласковин.– Сергей Евгеньевич, давайте немного помолчим, мне надо подумать.

– Простите.

Да, подумать надо. Итак, что мы знаем? Есть некий господин по имени Дмитрий, но охотно отзывающийся на кличку Мастер. Обитает сей господин на славной улице Чапаева. Именно оттуда «выставили» уважаемого Сергея Евгеньевича. Есть определенная вероятность, что там же обретается и блудная дочка Вика. С точки зрения самого Ласковина, ее можно было бы там и оставить.

В Питере тысячи писюшек-малолеток, завязших в сомнительных компаниях. Причем половина рада бы выбраться, да не может. А дочка Вика мало того, что совершеннолетняя, так еще и домой не желает. Но точка зрения Андрея в данном случае значения не имеет. Смушко редко обращается к нему с просьбами, и не уважить – просто свинство. Однако вопрос остается открытым. Даже если Ласковин и передаст чадо в объятья папы, кто поручится, что завтра дочурка не удерет снова? «Ладно,– подумал Ласковин.– Значит, об этом позаботится Дима-оккультист».

Данилова он оставил в машине. Поднялся. Постоял под дверью, прислушиваясь, а заодно приводя себя в надлежащее настроение. Позвонил. Ждать пришлось долго, минуты три. Затем дверь приоткрылась, выглянула женская мордочка. Довольно потасканная. И сразу потянуло конопелькой.

– А вам кого?

Ласковин вальяжно улыбнулся.

– Может, и тебя, киска. Хозяин дома?

– Нету,– ответила «киска», по-прежнему придерживая дверь.– Болеет Мастер.

– Нету? Или болеет? – Ласковин улыбнулся еще шире, в полный оскал.– Разве мастера болеют, лапка?

– Угу,– робко растянула губки.

– На-ка, на лекарства,– протянул свернутую трубочкой двадцатибаксовую бумажку.

«Киска» бумажку взяла. Рефлекс. А дверь отпустила, и Ласковин этим воспользовался.

Ага! Росписью коридор мог бы соперничать с тантрическим храмом. Если бы у расписывавшего присутствовал художественный талант. Зато эрудиция у «художника» безусловно была.

Пока «киска» обдумывала его вторжение, Ласковин повернулся спиной и элегантно скинул ей на руки потрясающий голландский плащ. «Киска» машинально приняла одежку и пристроила на вешалку, легко бы вписавшуюся в интерьер любого секс-шопа. Тем временем в коридоре возникла еще одна персона. Нечто тощее и лохматое, неопределенного пола. Ласковин смерил «нечто» взглядом, прикидывая: не Данилова ли младшая? Предусмотрительный отец даже не потрудился захватить с собой фотографию. Нет, решил, старовата для доцентовой дочки. Но…

Наклонясь к маленькому ушку «киски», прошептал:

– Ежели мой клифт какая сука попортит или, хуже того, скиздит, я эту вешалку тебе в жопку запихну, сладкая. Поняла? – и нежно погладил встрепанные волосенки.

«Киска» уставилась на него, как домовой на призрак Терминатора.

– Ну-ну, я же не злой,– успокоил ее Ласковин.– Я добрый и богатый. Давай, веди к хозяину.

– Но он болеет! – пискнула «киска».– Сима, скажи Мастеру, к нему пришли.

«Нечто» молча повернулось и ухромало по коридору.

Десять секунд тишины, а потом мужской голос очень громко и очень лаконично послал всех на три буквы.

– Вот видите,– прошептала «киска».– Придется…

– Придется! – кивнул Ласковин и пошел на звук.

Пинком открыв дверь – «нечто» в ужасе шарахнулось в сторону,– Андрей узрел просторную полутемную комнату, богатырских размеров кровать и возлежавшее на ней тело. Мрачная обитель. Черные и красные свечи. Африканские маски. Цепи. Набор кнутов. Даже натуральный, старинной работы кистень. Для особо искушенных, видимо.

– Что за еш твою мать? – взревело, приподнимаясь, тело Димы-Мастера.– Какого…

Андрей пересек комнату, взялся за тяжелые плотные шторы и хорошенько дернул. Дождем посыпались кольца и крючки. Вырванная с мясом гардина с грохотом обрушилась вниз. Дневной свет проник в комнату, озарив бледную костлявую физиономию оккультиста.

Ласковин, прищурившись, оглядел Диму-Мастера.

– Ты это кому вякаешь, козел? – осведомился он.

– Тебе! – бесстрашно заявил оккультист.– Знаешь, кто я? У-йу!

Это Ласковин с подобающей черному поясу быстротой оказался рядом, взял оккультиста за шевелюру и выдернул из постельки.

– Ты мудак,– проникновенно сообщил он Диме-Мастеру.– Я ж тебя за поганый язык по частям в унитаз спущу.

Уронил оккультиста на кровать и тут увидел нечто, вызвавшее у него неудержимый хохот.

Дима-Мастер от пояса и ниже был гол. Но не совсем. Мужское достоинство его представляло из себя внушительный куколь из бинтов и белых пластмассовых пластинок.

Андрей ржал до слез. Не мог остановиться. А бледный оккультист постепенно превращался в бордового оккультиста.

– Ты что, экстрасекс, член наращиваешь? – сквозь смех проговорил Ласковин.

– Нет,– мрачно сказал Дима-Мастер, превратившийся из господина инфернальных сфер в обычного обиженного мужика.– Нормальный у меня член. Просто укусили.

– Кто? – спросил Ласковин, опускаясь на великанью кровать и переводя дух.– Бультерьер?

– Послушница,– буркнул оккультист.

– Ни хрена себе! – искренне произнес Андрей.– Познакомь. Круто! Волчица!

– Крокодил! – сердито изрек Дима-Мастер.– Чуть кровью не истек.

– Ну извини, мужик,– изобразив раскаянье, сказал Ласковин.– Я ж не знал, что у тебя такая беда. Стоять-то будет?

– Хрен знает,– грустно сказал оккультист.– Должен.

– Беда,– с сочувствием произнес Ласковин. И, работая на имидж:– Вот у моего кореша похожий случай был…

И сымпровизировал историю про братка на зоне и собаку Жучку.

Конец у истории вышел печальный. Отвалившийся.

– Ты зачем пришел? – угрюмо спросил оккультист.– Сказали же, болею, не работаю.

– Да на хрен мне твоя работа? – удивился Ласковин.– Я за бабой пришел. Отдашь?

– Да забери хоть всех! – с тоской сказал Дима-Мастер.– Затрахали. Травой весь дом провоняли. Ползают… как клопы.

– Ее Викой зовут. Здесь она?

– Да, наверное. Поищи сам.

Андрей поднялся.

– Может тебе мужика прислать, повесить? – кивнул в сторону развороченного карниза.

– Не надо. Послушник сделает. Да уйди ты наконец! – закричал он.– Достал, честное слово!

– Ладно. Поправляйся.

Ласковин вышел в коридор. Представив, каково Диме-Мастеру в его нынешнем положении созерцать весь этот хренисаж на стенках, Андрей улыбнулся.

«Нечто» околачивалось под дверью.

– Девушка Вика. Где? – спросил Ласковин.

«Нечто» молча похиляло по коридору (апартаменты у Димы-Мастера – дай Бог всякому), пихнуло соответствующую дверь. В комнатке, примерно в десятую часть спальни Димы-Мастера, обнаружились две девчушки. Одна, высунув язык, старательно вырезала на толстой черной коже будущего бумажника. Вторая, в наушниках, подергивая головой в такт неслышной музыке, читала некую машинописную рукопись.

«Нечто» молча указало на меломанку.

Ласковин подошел. Сдвинул наушники.

– Данилова?

Девушка кивнула.

– Бери вещички и пошли.

– Куда? – безразлично спросила девушка.

– А тебе не все равно?

– Ты кто? – в глазках проснулся интерес.– Не из наших, да?

– Это точно.

Встала, подтянула штанишки.

– Пошли,– сказала с готовностью.

«Ох, и огорчу же я тебя»,– подумал Ласковин.

Он не ошибся.

Глава третья.

Господин Мичиков, преуспевающий коммерсант, расстегнул ширинку и с наслаждением пустил струю в фаянсовую пасть. Хорошо. Все хорошо. Дела хорошо. Девочки хорошо. Водочка, ух хороша! «Ах, варьете, варьете, шум в голове…».

За мурлыканьем струи, уходящей в белоснежный зев, за приятными мыслями господин Мичиков не услышал, как в чистенький туалет ресторана «У Манежа» вошли еще два господина. А третий почему-то остался снаружи, прикрыв дверь и прислонившись к ней широкой спиной.

Два господина встали справа и слева от Мичикова, но расстегивать штаны не стали.

– Здорово, алкаш,– сказал один из них, Василий Пятиралов, ласково именуемый друзьями «Вагоновоз».

Мичиков глянул – и враз сбледнул с лица.

– Чё не здоровкаешься? – спросил Пятиралов.– Язык проглотил?

И сунул коммерсанту поддых.

Мичиков отпал в руки второго господина, а тот, взявши Мичикова за редеющую шевелюру, деловито окунул его личиком в писсуар.

– Покаж,– бросил Василий напарнику через пару минут.

Тот разогнул Мичикова и продемонстрировал Пятиралову мокрую перепуганную физиономию коммерсанта.

– Ну, что видишь? – поинтересовался Василий.– Херово тебе?

Мичиков пробормотал нечто согласное.

– Не,– расплывшись в широкой улыбке, заявил Вагоновоз.– Это еще не!

И несильно ткнул коммерсанта в нос. Кровь в два ручья хлынула на белую манишку.

Василий извлек из кармашка Мичикова носовой платок, промокнул заботливо юшку.

– Денежки брал? – осведомился Василий ласково.– А отдавать, значится, дядя Федя будет?

– Вагоновоз, шухер,– негромко предупредил напарник.

Пятиралов обернулся и обнаружил позади субъекта в синей замызганной униформе и совершенно безобразной шапочке, надвинутой на самые брови. Щеки и подбородок субъекта заросли двухнедельной щетиной; короче, вид – самый ханыжный.

Пятиралов умом не блистал, но соображал быстро. Как и полагается мастеру спорта по боксу в тяжелом весе. И прикинул: если ханурик вошел в дверь, значит, друган, оставленный на стреме, его не остановил. А если не остановил, значит, не смог, а если не смог…

Кулак Пятиралова пушечным ядром метнулся в голову субъекта.

Пок! – голова самого Пятиралова дернулась назад, а затылок выплеснулся в лицо Мичикова.

Коммерсант сдавленно пискнул.

– Отпусти его,– негромко приказал субъект.

Напарник Вагоновоза выпустил коммерсанта. Мичиков и лишенный мозгов Пятиралов повалились на пол почти одновременно.

Глазок глушителя уставился на дружка Пятиралова.

– Бумажник,– коротко бросил субъект, протягивая левую руку.

– Счас, мужик, мигом, полная спокуха,– быстро забормотал напарник Вагоновоза, сунул руку за пазуху… и выдернул пистолет. Так и так не жить!

Пок!

Рука пятираловского дружка переломилась в локте, пистолет лязгнул о кафель.

Пок!

Еще одна порция мозгов расплескалась по стене.

Субъект поднял пистолет и опустил в карман, затем достал бумажник убитого и отправил туда же. Аналогичную операцию проделал над телом Вагоновоза.

Мичиков взирал на человека в синей спецовке мутными от ужаса глазами.

«Застрелит,– лихорадочно думал он.– Наверняка застрелит. Свидетель».

Убийца остановился над ним. Вид у Мичикова был непрезентабельный. Средний человек сблевал бы от этого вида в шесть секунд. Но убийца, вероятно, привык.

– Бумажник,– спокойно сказал он.

Будь у Мичикова пистолет (и смелость в придачу), он бы наверняка последовал примеру пятираловского дружка и враз рассчитался бы со всеми долгами. Но пистолета не было, и коммерсант дрожащей рукой протянул убийце бумажник.

Человек опустил его в карман, туда же уронил пистолет и, ни слова не сказав, покинул помещение. Три минуты спустя Мичиков вышел из туалета, перешагнул через третий труп и явил свой забрызганный кровью и мозгами лик достойнейшей «уманежной» публике.

Три часа спустя, умытый и переодетый, он давал показания.

Убийцу он не описал. Сказал: не видел, поскольку лежал мордой вниз. Береженого Бог бережет. И долг Мичиков отдал на следующий же день. Что, впрочем, не вернуло ему удачи. Через пять дней сильно обезображенный труп коммерсанта прибило к берегу неподалеку от Лисьего Носа.

– Спортсмен? Это Абрек. С тебя причитается.

– Узнал? – обрадовался Андрей.– Кто?

– Ты не поверишь.

– Кто?

– Нет уж, приезжай. Хочу видеть твою физиономию.

Тротуар перед входом в фирму был так густо заставлен машинами, что Ласковин сумел приткнуться только за углом. Вывеска тоже сменилась. Появилась приписка. «Рослагбанк. Обмен валюты. 2 этаж».

И охранник у входа, немедленно притормозивший Ласковина.

– Куда?

– В «Шлем».

– Зачем?

– Работаю там,– начиная сердиться, сказал Андрей.

– Что-то я тебя не помню. Оружие, газовое, огнестрельное, средства самозащиты? Предъявить.

Андрей подавил искушение «предъявить». Ои-цки в челюсть.

– Вон телеком,– ткнул он.– Позвони и скажи: Ласковин пришел.

Абрек спустился лично.

– Ты что ж, жопа, сотрудников моих не пускаешь? – рыкнул он.

– Откуда ж я знаю, что сотрудник? – возразил охранник.– Он же не предъявил.

– Посмотри на него внимательно,– Абрек взял охранника за загривок и развернул в нужном направлении.– Это Спортсмен. Запомни и заруби на носу.– И подмигнул Ласковину.– Страна должна знать своих героев! Пошли.

Ласковина он сразу повел в кабинет.

– Потом, успеете еще,– бросил он Фариде и курьеру Славе, желавшим пообщаться с Андреем.

– Ну? – спросил Андрей, когда Абрек запер дверь.

– Сядь.

– Кто?

– Гришавин.

И целую минуту любовался произведенным эффектом.

– Точно? – недоверчиво уточнил Андрей.

– Сто процентов. У меня брательник осенью откинулся. Теперь у Гриши в охране. Желаешь подробности? Тогда слушай…

– Кого на место Берестова поставим? – спросил Гришавин.– Идеи есть?

– Хрен знает? Может, Ермолу? – предложил Короед.

– Не пойдет. Исполнитель. Вот Корвет бы подошел. Да, жаль человека. Как не вовремя умер.

– Я тут кинишко видел,– сказал Короед.– Про призраков. И там все в точности, как с Корветом. Призрак понимаешь, такой. За сердце – хап. И концы. Ни хрена. Никаких следов. Пока его один экстрасенс не прижучил.

Голая чернявая девка убирала со стола. Короед покосился на нее и вдруг ловко щипнул за интим.

Девка шлепнула гостя по руке.

– Не лапай,– недовольно пробурчал Гришавин.– Она тут не для егзды, а для дизайну. Ты лучше проясни насчет Корвета. Только не надо двигать про призраков. Может, тебе кассету воткнуть, где этот Спортсмен Хана мочит? Призрак, бля!

– Да видел я! – отмахнулся Короед.– Как раз та тема. Помнишь, как он его башкой вниз киданул? Человек так не может.

– Человек все может,– наставительно произнес Гришавин.– Я читал: один мужик на хребте четвертьтонный сейф пер полкилометра.

– Написать всякое можно! – Короед пренебрежительно махнул рукой.– Я сам, бывало, такое для прокурора писал!

– Призрак, бля! – повторил Гришавин с прежней интонацией.– А Берестов с ребятами?

– А при чем Спортсмен? Его ж там не было. Алиби – сто процентов. Он в это время того доктора-целителя мочил. В порядке самозащиты! – Короед хихикнул.– И маслину схлопотал. Ты ж сам проверял. Причем, мусора – без вопросов. Обоюдная разборка. Виноватых нет, одни трупаки.

– Не верю,– покачал головой Гришавин.– А без вопросов, потому что уплочено. Мной. Ты хоть видел, как Берестов стрелял?

– Ну.

– С завязанными глазами, бля, в колокольчик.

– Ну.

– Гну! Ствол у него в руке нашли. И обойма наполовину полная. А убили его руками!

– Да не было там Спортсмена!

– Не верю! Баба – его, так? Теперь слушай меня, как оно было. Подвалили наши. И левые. Схватились. Наши замочили тех. А потом пришел он. Положил наших, сам – в тачку и лепить отмазку. Похоже?

– Ну, вроде того… – не слишком уверенно проговорил Короед.

– Такой кадр! – с завистью произнес Гришавин.– Вот кого я бы вместо Берестова поставил.

– Ну?

– Но – сомнительный, не рискну… – огорченно сказал «крестный тобольский папа».– Что-то свербит в селезенке.

– Тогда надо мочить,– уверенно заявил Короед.– За Берестова. За Корвета.

– Корвет под вопросом,– возразил Гришавин.– Это первое. Второе: кто мочить будет? Если он даже Берестова шлепнул, можно сказать, мимоходом.

– Тоже проблема! – фыркнул Короед.– Хошь организую? У Мухаммеда есть девка-эстонка. Из СВД за километр хрен у мухи отстрелит. Насчет Корвета тоже могу проверить. Колдун есть один. Должника мне искал.

– Не кизди. Серьезный разговор.

– Так нашел же, бля! Конкретный колдун, рабочий! Хошь приведу? Дай ему фотографию Корвета, он тебе все обскажет.

– Да чушь это! – без прежней уверенности пробурчал «крестный папа».– А, хрен с ним, веди!

– А эстонка?

– С ней повремени. Успеем.

– Вот такая тема,– Абрек развалился в кресле, крайне довольный собой.

– А дальше? – спросил Андрей, напротив, весьма обеспокоенный.

– Дальше еще веселее. Короед привел колдуна. Прикинь, Андрюха, бывший второй секретарь райкома КПСС – и колдун! Круто, да?

– Давай, не тяни! – нетерпеливо воскликнул Ласковин.

– Спокойно, кореш, на тот свет не опоздаем! – Абрек загоготал, но потом смилостивился: – Ладно, поехали дальше. Колдун этот как зыркнул на фотку Корвета, так сразу заявил: «Этот человек умер неправильно!» Каково? Умер неправильно! Андрюха, скажи как другу: ты его положил? Спокойно! У меня «жучков» нет!

– Я,– признал Ласковин.– А Берестова – нет.

– Ну, про Берестова это Гришкины заморочки. Я ж тебя знаю: не настолько ты хитрожопый, чтобы алиби стряпать. На хрен тебе алиби с такой мастью! Короче! Вякнул колдун насчет «неправильно умер»,– Абрек снова хохотнул.– И пожелал взглянуть на тебя. Фотки у них не было, воткнули твой бой с Ханом. И тут… – Абрек сделал драматическую паузу.– Колдуна чуть дристун не пробрал! Приссал, в натуре! И попытался по-тихому свалить. Это от Гриши! От него свалишь, бля! Взял экстрасенса за вымя и выжал… – Абрек сделал драматическую паузу,– …что тебя лучше не трогать. Потому как можно киздюлей огрести немерено! Брательник так понял: ты – супер! Покруче любого колдуна, если кто вознамерится тебя за мягкое пощупать. Что, прав колдунец? – он с интересом поглядел на Ласковина.

Тот пожал плечами.

– Ну, короче, Гриша въехал,– продолжил Абрек.– Въехал и проникся. Решил: с тобой лучше вась-вась. А мозга у него как работает? Однозначно. Или мочить, или купить. Заправил тебе бабки и, как я понимаю, озадачил Короеда, чтобы тот вроде как по пьяни брательника моего просветил. А брательник – меня. А я – тебя. Вот уж кто хитрожопый, так это Гриша! Зелень ты взял, значит, без обид. Тем более не до тебя сейчас Грише. Кто-то бычков его мочканул. В кабаке. Да так аккуратненько, что концов не осталось. Не слыхал?

– Не я,– ухмыльнулся Андрей.

– Ясное дело. Ты ж все больше ручками шалишь, а там – маслинки.

Неподалеку от угла Клинского и Серпуховской остановились две автомашины: неуклюжая краснозадая «вольва» и гладкий, облизанный, словно тюлень, «форд». Из «форда» вышли двое крепких ребят и без суеты уселись на заднее сидение «вольвы». Обменялись настороженными приветствиями. Затем от пассажиров «форда» к пассажирам «вольвы» перекочевал коричневый кейс объемом примерно на пять бутылок водки.

Сидевший рядом с водителем открыл кейс, заглянул… и прикрыл его, удовлетворенный.

– Комплект,– сообщил он водителю.

В это время некто поскребся в правую переднюю дверь. Державший кейс поднял голову и обнаружил заглядывающего в окошко грязного мужика в оранжевой безрукавке дорожного рабочего.

– Здоров,– сказал мужик и открыл дверцу.

От такой наглости опешили все четверо. Первым опомнился тот, кто держал кейс.

– Офуел? – поинтересовался он.– Куда прешь?

И примерился дать борзоте по чавке… Но передумал. Потому что увидел в руках мужика два очень весомых аргумента.

– Ну, козлы… – злобно сказал парень с кейсом.

– Это не мы,– возразил один из пассажиров «форда» напряженным голосом.– Ты, кореш, с гранатой-то поосторожнее. Обращаться умеешь?

– Обучен! – отрезал «кореш».– Портфельчик открой.

– Ты, земляк, понимаешь, что делаешь? – поинтересовался сидевший справа от водителя.– Ты врубаешься, что с тобой будет?

Вместо ответа обладатель оранжевой безрукавки нажал на спуск пистолета. Громкий хлопок, удар пули – и в кейсе образовалось аккуратное отверстие.

Державший чемоданчик стал бледен, как алебастр. Очень осторожно он сдвинул кейс и обнаружил, что пуля вошла в сидение, чуть-чуть не задев его мужских достоинств. Но была очень близка к тому, чтобы задеть.

Сразу став покладистым, парень открыл кейс.

Внутри лежали банковские упаковки стодолларовых купюр. Больше ничего.

– Стволы сюда,– распорядился экспроприатор.

С завидной быстротой два пистолета и один револьвер переместились из кобур хозяев в простреленный кейс.

– Ты? – зрачок пистолета глянул на водителя.

– У меня нет,– ответил тот.– Можешь обыскать.

– Ключи от машины,– потребовал экспроприатор.

Затем сунул пистолет за пояс, схватил соседа водилы за руку и шлепнул ему в ладонь гранату.

– Держи крепче,– посоветовал обладатель оранжевой безрукавки.

Подхватил кейс и побежал по Клинскому.

Ограбленным потребовалось секунд двадцать, чтобы разобраться с гранатой и пуститься в погоню. Но единственной их добычей оказались три бабы и один мужик в аналогичных оранжевых безрукавках, рывшие канаву поперек Бронницкой. Мужику сгоряча дали в рыло, но ни ему, ни опростоволосившимся «бойцам» от этого легче не стало.

Глава четвертая.

– Это закрытый просмотр,– сказала Наташа.– Только приглашенные. В любом случае это престижно. И в потенциале шесть недель в Калифорнии. Отпустишь?

– А куда я денусь! – улыбнулся Андрей.– Развлекусь тут, пока тебя не будет!

– Ну да! Ты же теперь выдающийся освободитель похищенных дочек! – Наташа рассмеялась.

– Всего-то двух! – возмутился Андрей.– Причем вторая – форменная замарашка.

– А тебе и обидно?

– А как же. Смокинг надеть?

– Не обязательно.

Андрей припарковался у «Октябрьского», галантно помог Наташе выйти.

– Какие будут указания? – спросил он.

– А никаких. Провожу тебя в зал, сиди и смотри. Смотри, да не засматривайся. Там такие девушки…

– Ты – лучше всех! – Андрей чмокнул ее в щеку.

Через служебный прошли на второй этаж, к гримерным.

– Мне сюда,– сообщила Наташа, обнаружив свою фамилию на одной из дверей.– Пойдем, я тебя в зал провожу.

– Да ладно,– отмахнулся Андрей.– Переодевайся, сам найду.

Наташа чмокнула его в щеку и упорхнула.

Ласковин без труда отыскал лестницу, спустился вниз и оказался за кулисами. Поглядел-послушал, как под мат-перемат монтируют декорации, затем спустился в зал.

Народу оказалось человек двадцать. Перед первым рядом, за столом под красной бархатной скатертью – высокое жюри.

Андрей поднялся чуть подальше, сел с краю, ряду на десятом. Цветные пятна бегали по фиолетовому заднику сцены. Вскипала и опадала музыка.

«Хороший сегодня день»,– подумал Ласковин.

С утра он съездил к Смушко, отдал половину Гришавинских денег. На реабилитационный центр. Второй экземпляр заблудшей дочки, извлеченный им из-под черного крылышка дедки-йожки «С-вами-на-хер-харь-чего-то-там», оказался невменяемым. Бубнил самодельные мантры, дергая чернявой головенкой, и на внешние раздражители реагировал слабо. По совету папы экземпляр свезли на Ваську, в клинику, там чего-то вкололи, однако, как выразился дядя доктор, «случай типичный, но сложный». Иначе говоря, отечественная психиатрия «установку снимает» с трудом. Разве что ножки «установке» перешибет. Все же из слов задроченного жизнью эскулапа явствовало: специалисты есть. И как раз в отечественной психиатрии. Специалисты есть, а вот денег нет. Ласковин воспринял это, как намек. Ошибся. Эскулап денежку отверг… с сожалением. Есть спецы, но он, увы, не из них.

Итог: Ласковин отправился к Смушко, изложил ситуацию. Резюмировал: «Ты, Григорий Степаныч, меня в это доброе дело втянул, тебе его и развивать».

«Добро,– не стал спорить Смушко.– Разовьем. Батюшке понравится».

Имелся в виду почивший отец Егорий, а не новый попик, самолично подысканный Смушко для общины. Впрочем, попик – грубое слово. Отец Александр, хоть и молодой, а с пониманием. И, что особенно нравилось Смушко, спиртное не употреблял совершенно. Но до Потмакова, увы, новому общинному пастырю далеко. Посему вел себя Григорий Степаныч так, словно его духовный наставник и не умер вовсе. И казалось иногда Ласковину: так оно и есть.

«Батюшке понравится». Вот и хорошо.

В зале появились еще трое гостей. Спонсоры, судя по загривкам. Вокруг них тут же заплясал на цирлах длинноногий мужчина в смокинге, повел, тараторя, на почетные места. Спонсоры важно поздоровались за руку с членами жюри: с подвижным, как сперматозоид, пожилым мальчиком, с остриженной чуть ли не под ноль костлявой теткой и еще с одной теткой, жирной и длинноволосой, щедро украшенной колье, кольцами и бородавками.

Гости уселись. Один тут же забубнил в две «трубы» сразу, двое вступили в беседу с обильной жестикуляцией.

Распорядитель в смокинге сцапал микрофон, посмотрел вопросительно на спонсоров. Ему благосклонно кивнули.

– СВЕТ! НАЧАЛИ! – изрек распорядитель поставленным баритоном.

Первой на сцену выпорхнула гибкая девчушка и завертелась юлой под железное уханье фонограммы.

Андрею она не приглянулась. Зато вторая, беленькая, сплясала замечательно. Потом пошел серяк. Как говаривал Шиляй, правда, по другому поводу: «Дрыгоножество и рукомашество». Ну и попковерчение, разумеется. А потом вышла Наташа и показала класс. Даже новорусы притихли. Даже пожилой мальчик из жюри соизволил лапками похлопать. Андрей был горд необычайно. Не понравилось только, что участниц не объявляли как положено. Распорядитель вальяжно гудел в микрофон:

– Следующая!

Как на приеме у врача.

Последняя оттанцевала. Зажегся свет. Распорядитель нацелился за кулисы, но упитанный новорус поманил пальчиком – и тот подбежал с поспешностью вышколенной таксы. Вернее, добермана, учитывая смокинг и изящное телосложение. Ласковин усмехнулся, вспомнив «очень престижное жюри». Ну ладно, подумал, спонсоры есть спонсоры. Наташи это не касается.

Минут через десять из-за кулис выпорхнула стайка девушек. Лощеный «доберман» устремился к ним и, взяв двоих за локоток, принялся что-то вещать, кивая на обладателей «дельт». Девушки, похоже, были не в восторге… и что-то было не так. Андрей сидел слишком далеко, чтобы слышать разговор, но от нечего делать решил «прокачать» ситуацию. Тем более что одной из двух была беленькая, которая ему понравилась. Через полминуты он понял, в чем несообразность. Если «очень престижное жюри» просто прокатило этих двоих, то доминирующей эмоцией должно быть огорчение, может, обида. Но не страх.

Психологическую практику Ласковина прервало появление Наташи. Андрей поднялся… И тут между ними возник распорядитель. Оставив беленькую и ее подружку, он устремился к Наташе, перехватил ее на полпути и, взяв под руку с не понравившейся Ласковину фамильярностью, начал что-то втолковывать. Улыбка еще пару мгновений держалась на губах Наташи, потом лицо ее напряглось, она резко освободила локоть и пошла к Андрею.

– Какие-то проблемы? – спросил он, коснувшись губами ее щеки.

– Так, ерунда! – Наташа тряхнула головой.– Как я танцевала?

– Потрясающе! Если тебе не дадут гран-при, они просто слепые. Отпразднуем?

– Где?

– Выбирай сама… Эй, в чем дело?

По проходу с решимостью на мордастой физиономии топал новорус в алом бархатном пиджаке.

Ласковин машинально шагнул вперед, чтобы оказаться между ним и Наташей. От новоруса на три метра перло агрессией.

– Вы ко мне? – с подчеркнутой вежливостью поинтересовался Ласковин.

– На хер ты мне сдался! – буркнул обладатель «дельты» и бархатного пиджака, обдав Андрея запахом хорошего одеколона.

И попытался обойти. Но не хватало квалификации.

– Ты куда это намылилась, подруга?

Ласковин даже не сразу въехал, что мордастый обращается к Наташе. Та сообразила раньше.

– Андрей, не надо! – быстро сказала она.

Ласковин вырубил бы новоруса мизинцем, но, вспомнив, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, пожал плечами и просто пояснил с той же подчеркнутой вежливостью:

– Она уходит. Со мной. Что-то не так?

Новорус уставился на Ласковина, оценил и сделал заявление.

– Не так! На сегодня все проплачено! Вали, мужик, пока ноги целы!

Андрей медленно вдохнул и выдохнул. Но промолчал.

Однако мордастый его сдержанность не оценил и, поскольку Ласковин все еще загораживал Наташу, а весом уступал раза в полтора, новорус перстнястой лапой взял его за грудки.

Андрей и тут повел себя сдержанно. Просто зафиксировал цапучую лапу, повернул на 180 градусов и согнул под неприятным углом. Колени мордастого, деревянно стукнув, соприкоснулись с полом, а сам он издал богатое обертонами мычание и перешел к непосредственным угрозам. Ласковин угрозы воспринимал однозначно, потому чуть присел, отчего кисть мордастого выгнулась еще на пару градусов.

– Ты, мудак! Руку сломаешь! – завопил новорус, цепляясь свободной рукой за ногу Ласковина.

– Сломаю,– хладнокровно согласился Андрей.– Лучше не стоит!

Последнее относилось к приятелям мордастого, вознамерившимся вмешаться.

Приятели, впрочем, в драку рвались не особо. Один уже бубнил в трубку, должно быть, вызывал «службу безопасности». За их спинами, стеная и охая, приплясывал распорядитель.

Ласковин взял коленопреклоненного за чуб.

– Это моя девушка,– произнес он, проникновенно глядя в налившиеся кровью глазки.– Моя! Заруби это на носу, дурилка, или останешься без носа, понял?

– Ну, понял, понял! – пропыхтел мордастый.– Пусти, слышь!

– Вот и хорошо,– одобрил Ласковин. И отпустил. Даже на ноги поставил, взявши за бархатный пиджачок.

– Ну ты резкий! – Новорус ощупал запястье: цело ли? – Чьих будешь?

– Своих,– сказал Андрей.

Ситуация показалась ему до отвращения знакомой. Дежа-вю, как говорят француженки.

– А я тебя узнал! – Тот, что звонил по телефону, вдруг расплылся улыбкой.– Точняк! Ты – Спортсмен. Точно, бля, пардон, мадам,– это Наташе,– я ж видел, как ты Хана завалил! Ну ты зверь! Туча! – Он пихнул локтем мордастого.– Мы ж вместе были! Да хорош тебе руку оглаживать! Радуйся, что вообще не оторвали!

Мордастый глядел на Ласковина, как дворовый кобель, обнаруживший в собственной будке матерого волчару. А приятель его уже совал лопатистую ладонь.

– Кирикеров Иван!

– Андрей! – Ласковин машинально пожал руку.

И обменялся рукопожатиями с остальными. Тем временем Кирикеров, раскрыв телефон, давал отбой зондеркоманде.

– Надо обмыть,– заявил он.– Не каждый день с таким человеком знакомишься. Эй, педагог,– бросил он распорядителю,– третью телку сам подбери. Скажи: пусть подмоются и ждут, скоро поедем!

– Ты бы сразу насчет нее предупредил,– укорил мордастый Ласковина.– А то ведь не знали.

– Теперь знаете,– сказал Андрей.

– Нет вопросов! Спортсмен! Ну ты понимаешь! – Кирикеров Иван так и лучился от удовольствия.– Это,– он огляделся, обнаружил распорядителя,– ты давай в буфет, организуй нам водочки и закусончик на скорую.

Как ни отнекивался Ласковин, «обмыва» избежать не удалось. Впрочем, опрокинув по стопке, господа новорусы откланялись.

– Я понятия не имела о… подтексте,– огорченно проговорила Наташа, когда они вышли на улицу .– Слышала, конечно, о таком, но не сталкивалась.

– Тебе просто везло,– усмехнулся Андрей.– Но теперь это уже не твои проблемы. Запомни только, чья ты девушка, и не забудь сообщить об этом, если что.

– Андрей… я не хочу быть «чьей-то девушкой»,– серьезно сказала Наташа.

– Даже моей?

– Да.

Ласковин нахмурился.

– Почему?

– Это унизительно.

– Ты думаешь, мне нравится быть Спортсменом? – резко спросил Ласковин.– Но это жизнь. И эти жирные рыла – тоже жизнь, и нам придется их принять!

– Раньше ты говорил иначе,– грустно заметила Наташа.

– Раньше… Погоди! Что там происходит?

Распрощавшись с приятелем, два «спонсора» подошли к черному гладкому «Скорпио».

– Ух, я б ей вжарил! – процедил Туча и сплюнул.

– А Спортсмен тебе очко начетверо,– ухмыльнулся Иван Кирикеров.– Не, братан, тяни свою блонду, и без понтов.

Пиликнула сигнализация, открылись замки на дверцах «форда».

– Тачку надо менять,– озабоченно изрек Туча.– Не могу, бля, неделю на одной поезжу и все. Надо менять.

– А я… – начал Иван, но его перебили.

– Слышь, мужик, подари косарь!

Сбоку обнаружился ханурик в брезентухе. Шмонило от него, как от параши.

– Это ты кого – мужиком? – напрягся Туча.

– Спокуха, братан,– вмешался Кирикеров.– Это ж мусор. Чуешь, как воняет? Ну давай, кажи свою ксиву!

– Как скажешь,– согласился ханурик.

И продемонстрировал весьма внушительный пистолет.

– Деньги, кабан,– холодно бросил он.– Вот умница! И цепочку… на память. Очень хорошо. А теперь ты.

– Ты покойник! – прошипел Туча, красный, как вареная свекла.

– Ты это Ван Дамму скажи,– ханурик оказался не без чувства юмора.– А я считаю до двух. Раз…

– На, пидор, подавись! – Туча швырнул бумажник на асфальт.

– Подними.

– Отсоси!

– Раз…

– А за ще…

Звук не громче щелчка пальцами. Лязг отыгравшего затвора. На левой стороне бархатного пиджака образовалась черная дырочка, а сам хозяин пиджака медленно сполз наземь и утвердился у колеса машины, которую ему уже никогда не поменять.

– Подними,– велел убийца второму.

Тот не стал искушать судьбу. Но когда ханурик, уронив бумажник в карман, повернулся спиной, Кирикеров быстро сунул руку за пазуху.

Пф-ф! – и, отброшенный на капот, он соскользнул вниз, навсегда забыв о мести, а убийца быстро, но без излишней торопливости, зашагал в сторону Суворовского. Так спокойно, будто не сомневался: никто на площади перед «Октябрьским» не заметил происшедшего.

– Круто,– пробормотал Андрей, провожая взглядом сутулую спину в брезентухе. Сразу вспомнился помоечный плащик и ожидание пули. Только этот, похоже, пули не боялся. Если это заказуха, то выполнена она довольно странно. Как-то… нагло.

– Что он с ними сделал? – шепотом спросила Наташа.

Вместо ответа Ласковин потянул ее за руку.

– Пошли отсюда.

С нашей ментовни станется: повесят на него этих жмуриков – Ростик не отмажет. Тем более Андрей на крючке после прошлогодних игрищ.

– Мы ничего не видели,– сказал он, когда сели в машину.– Ничего не видели и ничего не знаем, ясно? – Сунул в рот пластинку «Орбита», чтоб отбить запах проглоченной стопки.

Наташа кивнула.

Праздновать они не поехали. Какой уж тут праздник?

А «престижное жюри» Наташу прокатило. Что, впрочем, ее даже порадовало.

Глава пятая.

Представительный мужчина расхаживал по комнате, тиская в потной руке телефон. Упитанный ротвейлер суетился вокруг, путаясь под ногами. Хозяин то и дело сердито отпихивал его ногой.

– Геннадий Витальевич! – оскорбленным тоном говорил мужчина.– Я не могу позволить, чтобы меня грабили.

– А я,– пробубнила трубка,– не могу перетрясти весь рабочий класс Ленинграда только потому, что вам этого захотелось! И я не понимаю, на чем базируется ваша уверенность, что грабитель – не переодетый боевик конкурента?

– На моем чутье,– сердито буркнул мужчина и пнул ротвейлера в бок.– На моем носе.

– Нет,– сказала трубка.

– Что нет? – переспросил мужчина.

– Нет, это значит, что ни мое ведомство, ни я сам, ни мои смежники не станем заниматься глупостями. Однозначно.

– Вы мне не верите! – воскликнул мужчина.

– Вам – верю. Вам, но не в вашего рабочего-террориста.– Возразила трубка.– Могу возместить ущерб.

– Обойдусь,– проворчал мужчина.– Всего хорошего, Геннадий Витальевич! Кинули нас,– грустно сообщил он ротвейлеру.– Ну и хрен с ним! Гулечка! – крикнул он.– Как там покушать? Мы с Козырем кушать хотим!

– Коз-зел! – со смаком произнес Чума, швырнул трубку и добавил что-то по-своему, выругался.

– Шифер? – уточнил Васек.

– Ну! Коз-зел!

– Бабки по новой требует?

Чума, играя желваками, популярно объяснил, куда и каким образом может идти Шифер.

– Ко мне тоже подъезжал,– поделился Васек.– Но я не лох. Взял, значит, взял.

И киздец.

– Во! – воскликнул Чума.– В цвет. Как будто один Шифер дурь толкает! Как будто я, в натуре, поставщика не найду!

– В шесть секунд,– согласился Васек.– И подешевле возьмешь. Но мне интересно, кто ж это рискнул здоровьем на нас наехать? Любопытно мне.

– Вот и займись,– сказал Чума.– Побазарь с кем надо. Так дела не делают.

– Опять те же пульки,– заявил майор Чувало, протянув коллеге акт экспертизы.– Характернейший почерк.

– Восемь плюс два получается десять,– произвел блестящий арифметический расчет его коллега.– Профессионал.

– Профессионал, который пользуется одним и тем же стволом? – усомнился Чувало.

– Ствол – минус,– согласился собеседник, тоже майор, но с более прозаической фамилией Иванов.– Отсутствие свидетелей – плюс. Точность стрельбы – тоже плюс. Прикинь, ни одного лишнего выстрела.

– Неверно,– возразил Чувало.– У двоих – ранение в руку.

– Еще один плюс! – с удовольствием произнес Иванов.– В обоих случаях убитые пытались использовать оружие.

– Резонно,– кивнул Чувало.– Свидетелей нет. Собаки след не берут. Кладет аккуратно, как хирург, и только бандитов. Служба?

– Сомнительно,– проговорил его собеседник, поморщившись, потер колено.

– Болит? – участливо спросил Чувало.

Два дня назад Иванов получил бытовую травму – упал с лестницы на мосту. А днем раньше в него стрелял из обреза наширявшийся азер – и промахнулся с пяти шагов. Второсортное счастье.

– Угу… Слишком разнокалиберная дичь. Семь пешек, два бригадира и только один чуть повыше рангом. К тому же все из разных группировок.

– Псих?

– Вот это похоже. Может, прокачать?

– По дуркам? – удивился Иванов.– Шутишь?

– А какие варианты?

– Подождем. Это же серийка.

– А статистика?

– А ты когда последний раз премию в руках держал?

– И то верно,– согласился Чувало.

«И он стал похож на пустой квадрат, Но смеялся чаще, чем год назад, Отпустил усы и крепко спал по ночам. Он не думал о ней, он играл в футбол, И играл на флейте. Он был – орел. Но когда она улыбалась – всегда молчал. Он истер подошвами свой предел, Он извел себя, но остался цел И вполне доволен без малого шесть недель. А потом в стене появилась дверь, И оттуда выпрыгнул рыжий зверь И сказал: «Пойдем. Нам нужно поймать форель». И они пошли. И пришли к мосту. И ловили рыбу, но всё не ту. И лежало солнце на черных макушках гор. И тянулось утро, как теплый воск. И входило лезвие в рыбий мозг, И сочились запахи, вязкие, как кагор. Зверь, балуясь, лапой сбивал укроп, Выгибался, бархатный морщил лоб, Окунался мордой в прыгучую плоть воды, И ревел, рывком разевая пасть. И шалея, рыба хватала снасть И взлетала – радугой в радужный влажный дым. И цвела под пальцами рыбья плоть, А ему казалось, что он – Господь. Он взбивал ногой леденящую пену дна И все длил и длил бесконечный день… Даже зверь, умаясь, улегся в тень. А спустя столетье из пены взошла она. И швырнула галькой в его блесну. Он взглянул на зверя, но зверь уснул. Он взглянул на солнце – и то поползло в зенит. А она, смеясь, выгрызала мед Из пчелиных лапок. «Не спи! Возьмет!» И тотчас меж пальцами вниз побежала нить. «Ах какая рыба! Ты дашь мне… часть?» Тут у зверя чуть приоткрылась пасть. Он взглянул на щель, из которой текла вода, И поднялся, хрустнув коленом. «Дам». Улыбнулся мокрым своим следам И взошел на мост. Она же осталась там».

Андрей украдкой потрогал верхнюю губу. Нет, усов он вроде не отпускал.

– Ты решил: это о тебе? – Наташа улыбнулась и отложила гитару.

– А разве нет?

– А разве да?

Она кошкой прыгнула ему на грудь, опрокинула на диван (Андрей не сопротивлялся), щелкнула ровными зубками:

– Р-р-р! А может, это про меня?

Руки Андрея нырнули под ее свитер.

– Мр-р-р,– мурлыкнула Наташа.– Нечестно!

– Я – охотник,– напомнил Андрей.

– Был.– Девушка ловко вывернулась из его рук, соскользнула на ковер, к изголовью.

– Есть! – Андрей выщелкнул уракен вправо – погасил свечу.

– Пижон,– прошептала Наташа.

– А хоть бы и так.

Он толкнулся спиной, перевернулся в воздухе и упал на ковер, рядом.

– Я – тигр! – Уткнулся лицом в упругий живот, прихватил зубами кожу.– М-м-м! Наташка, ты самый лучший деликатес в моей жизни!

– Это потому, что я тебя люблю, дурачок! Иди сюда, дай мне твои губы!

– Нечего! Я – хищник! А ты – моя добыча!

– Ты глупый волчонок… Молнию не сломай! Андре-е-ей!

– Зверь укрощен,– сообщил он, когда полчаса спустя они перебрались на диван.– Делай с ним, что хочешь.

– Скажи, как ты меня любишь?

– Я от тебя шизею! Наташка, ты мой ангел-хранитель!

– Да,– согласилась она.– Это правда… Охотник.

Запах конского пота ударил в ноздри. Лицо – к жесткой гриве, ветер – где-то над головой. И внизу, впереди – серое узкое тело, мелькающее в траве, петляющее между кустами, рыскающее из стороны в сторону.

– Ну давай, добрый, давай! – кричал Андрей в мохнатое конское ухо.– Давай!

Конь стелился над травой, птицей летел-парил над змеей-зверем. Настиг, обошел, серый метнулся в сторону, из-под копыт…

– И-и-я-о-ха-а! – нечеловеческий визг исторгся из груди Андрея.

Так конь кричит, вставая на дыбы, чтобы обрушиться на соперника.

Ах, как он прыгнул! На скаку, вниз, земля – прямо в лицо!

– И-и-я-а-о-ха-а!

Прямо на серое змеиное тело!

Ха! Глухой удар, хруст костей, нечеловеческий вопль боли. Покатились по земле, клубком, колени сдавливают горячие бока, как только что – бока скакуна, руки клещами вцепились в острые уши.

—Йа-а-а!

Остановились. Андрей – внизу, серое – сверху. Пыль. Запах пота. Запах раздавленной зелени. Саднящая боль в спине… И выворачивающееся из рук, оборачивающееся: из узкой серой морды – в узкое личико с большим ртом и огромными, шальными, пьянящими глазами. Волосы, удлиняясь на глазах, упали на лицо, мертвая серая шерсть осыпала щеки и бороду. Твердое, как дерево, зажатое между коленями тело зверя – упругое, гладкокожее, обжигающее даже сквозь холст.

– Ты ошибся, охотник…– ночной шепот, неуместный под сияющим оком Отца-Солнца.

Маленькие женские пальчики (черные крючья когтей – отмершие – потерялись в траве) – на потной мужской шее. Желание, жажда, боль – нестерпимы. Выворачивают, выгибают. Податливое тело, приникающее к самому естеству, сведенные судорогой колени разжимаются…

– Ты ошибся…

Рука, его рука соскальзывает вниз, ищет…

– Нет! Нет!

Визг, вопль, неверие, ужас в огромных, черных, как ночные озера, глазах – и знакомый хруст ножа, разрывающего плоть, живот, внутренности.

Андрей рывком сбрасывает с себя вспоротое от паха до грудины тело. Зияющая серая рана – ни крови, ни вони рассеченных кишок. Наступив ногой на мягкую женскую грудь, выдернув из ножен короткий прямой меч, он напрочь отсекает маленькую прекрасную головку.

Длинные волосы, запутавшиеся в траве, огромные глаза, полные слез.

– Ты ошибся, охотник…

Огромные встревоженные глаза.

– Опять, да?

Андрей встряхнул головой, отгоняя сон. Он все еще видел стремительно убегающее назад разнотравье и серую тень, струящуюся меж желтых и белых полевых цветов.

– Плохое, да? – Теплые ладони, поддерживающие его голову.– Уже прошло, Андрюша, ты уже проснулся, успокойся.

Наташа никогда не спрашивала, что ему снится. Понимала.

– Да,– согласился Ласковин.– Прошло.

Закрыл глаза и подумал:

«Вот и кончилась спокойная жизнь».

Глава шестая.

В гостиной присутствие отца Егория ощущалось почти физически. Дело даже не в обстановке. Вот он, Андрей, вот Смушко, а отец Егорий… там, за дверью. Которую не открыть.

– Помнишь, Андрюша, как он к бандитам поехал тебя выручать? Как ты водку пить отказывался?

Сейчас, когда они остались вдвоем, Григорий Степанович опять казался прежним, домашним, уютным. Как колобок. Но переменился Смушко. Высох. Душой высох. Посуровел. Словно от покойного наставника строгость унаследовал.

– Помню,– кивнул Ласковин.

Он тоже изменился. Себя, тогдашнего, с собой, теперешним, даже и не сравнивал. Жил такой парень…

– Дело наше двигается,– сказал Степаныч.– Отвел в больничке две коечки. Специалиста нашел. Кандидат медицинских наук. Бесплатно готов работать.

– За идею?

– За материал.

Ласковин хмыкнул.

– За лекарства,– уточнил Смушко.

– А почему койки две? – удивился Ласковин.

Он-то помнил: первая «спасенная» в лечении не нуждалась. В хорошей порке – это да.

Смушко хитренько подмигнул.

– Слава твоя растет и ширится.

Тут в гостиную вошел отец Александр, и Смушко замолчал. Нового общинного пастыря Григорий Степанович в дела не посвящал. Считал, ни к чему.

Поздоровались. Отец Александр, лохматый, круглощекий, с заметным брюшком, хотя года на два моложе Андрея. К Ласковину относился осторожно. Как бы даже с опаской, но разговаривал уважительно. Он со всеми разговаривал уважительно, глядя в глаза. Добрый, внимательный пастырь. Тихий. Эх, отец Егорий, отец Егорий!

– Там к вам пришли, Григорий Степанович. Из СМУ.

– Пусть подождут. Передайте им, отец Александр, если не затруднит.

– Нисколько.

Вышел.

– Так, говорю, слава твоя растет и ширится.

– Еще кого-то вытаскивать надо? – догадался Андрей.

– Поможешь?

– А куда я денусь? Излагайте.

Смушко изложил. По его словам выходило – мелочь. Не «организация», а так, мелкая астральная лавочка.

– Сделаем,– кивнул он.

– Вот и ладушки. Кушать будешь?

– Когда я отказывался? – улыбнулся Андрей.

– Павел Васильевич?

Павел Васильевич Губанок вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился. Это был тот, кого он ждал.

– Вы Андрей Александрович?

Кивок.

– Сядем в машину? – предложил Губанок.

– Да. Но в мою. Я полагаю, так будет лучше.

– Как скажете.

И Губанок двинулся следом за молодым человеком в темно-сером элегантном плаще, ломая голову, как же тот ухитрился подойти незамеченным. Хотя ответ на этот вопрос не имел ровно никакого значения.

Новая черная «Ауди-А4» – не ровня Губанковской «девятке». Но это тоже не имело значения.

– Куда мы едем? – спросил Губанок.

– К вашей дочери.

– Но… я… – Павел Васильевич не ожидал, что все произойдет так быстро.– Может, нам имеет смысл подготовиться?

Собеседник повернулся к нему. Он был лет на двадцать младше Губанка, но один взгляд – и Павел Васильевич почувствовал себя подростком.

– Не беспокойтесь,– заверил Андрей Александрович.– Мы приедем, заберем вашу дочь и уедем.

– А если она не захочет?

– Это не имеет значения.

– Но она – совершеннолетняя и…

– Я сказал: это не имеет значения.– Андрей Александрович улыбнулся, повернул ключ, и «ауди» мягко тронулась.

– Это на углу Измайловского и Восьмой Красноармейской,– пояснил Павел Васильевич.– Во дворе.

– Вы там были?

– Да,– мрачно сказал Губанок.– Но в квартиру меня не пустили. Там такой…

– Неважно.– Собеседник усмехнулся, видно, вспомнив что-то.

Ехали вдоль Обводного в общем потоке. Ехали не очень-то быстро, но Губанку казалось – они летят.

Поворот, еще один, и Андрей Александрович припарковался у нужной арки.

– У вас есть оружие? – спросил он.

Губанок молча протянул ему газовый пистолет.

– В помещении не годится,– сказал хозяин «ауди» и спрятал пистолет в бардачке.– Пойдемте, Павел Васильевич.

Захламленный двор-колодец. Пока шли, перед ними, буквально у них под ногами, сдвинулась крышка канализационного люка, вылез работяга в брезентухе, обдал вонью. Губанок отшатнулся, пропуская «канализационного», Андрей Александрович даже шага не сбавил. Сначала. А потом вдруг приостановился, посмотрел работяге вслед и нахмурился…

– Что-то не так? – озаботился Павел Васильевич, тоже останавливаясь.

– Ничего. Неважно.

Грязный подъезд, пропитанный запахом мочи, унылые стены… и новенькие стальные двери в каждой третьей квартире. Но та дверь, которая им была нужна, оказалась обычной.

– Что от меня требуется? – спросил Губанок.

– Ничего. Просто войдете со мной… и уйдете. Вы – свидетель.

– Понял.– Павел Васильевич облизнул пересохшие губы и вынул руки из карманов.

Его спутник нажал кнопку звонка.

Им пришлось подождать пару минут, потом дверь открылась. На пороге стоял детина в спортивном костюме с пузырящимися коленями и перхотью на плечах. Детина был на несколько сантиметров выше Губанка и на полголовы выше его спутника.

Взгляд открывшего дверь безразлично скользнул по Андрею Александровичу, а вот на Губанке остановился.

– Опять пришел? – скривил губы детина.– Я ж тебе…

– Проходите, Павел Васильевич,– спутник Губанка пропустил его вперед и сам перешагнул порог.

В этот момент детина с невнятным мычанием обрушил на Губанка кулак. Павел Васильевич зажмурился…

Но боли не было. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что детина лежит поперек коридора брюхом кверху и драться уже не расположен.

– Идите за мной,– скомандовал Андрей Александрович, переступил через лежащую на полу тушу, и Губанок, не без опаски, последовал за ним.

В большой комнате вповалку лежали человек десять. Мужчины, женщины, двое детей. Губанок даже не сразу узнал собственную дочь, настолько похожими казались лица обитателей квартиры.

– Алла! – Павел Васильевич бросился к ней… и застыл, буквально замороженный равнодушным взглядом дочери.

Алла смотрела на него, как на чужого.

– Ты меня… не узнаешь? – дрогнувшим голосом спросил Губанок.

– Зачем ты пришел, папа? – равнодушно сказала Алла.– Ты – черный. Тебе здесь не место.

Губанок, ошарашенный, беззвучно открывал и закрывал рот, пока Андрей Александрович не привел его в чувство, похлопав по плечу.

– Это она?

Губанок кивнул.

– Пойдем,– велел Андрей Александрович Алле, но девушка проворно отползла к стене.

– Она не пойдет,– сказал Губанок.

Ласковин промолчал. Он ждал. И дождался.

Забурчала вода в туалете, бухнула дверь, и вместе с облаком вони, отпихнув Губанка, в комнату ворвалась низенькая толстая женщина с кукишем на макушке и в юбке, которую из эстетических соображений следовало бы сделать длиннее.

– И-и-и! Ты-ы-ы! Прочь! Прочь! – завопила тетка, словно ей прищемили палец.

И комично запрыгала вокруг Ласковина. Тот стоял с каменным лицом, абсолютно неподвижный. Обитатели комнаты зашевелились, оживились, как слепые щенки, почуявшие мать.

Губанок удивленно взирал на приземистую бабу – в его голове не укладывалось, чем этакое чучело смогло приманить его образованную и чистоплотную дочь.

– Э-э… мадам… – выдавил он.

Тетка мгновенно развернулась.

– Дьявол! – взвизгнула она, тыча в Павла Васильевича коротким пальцем.– Сгинь!

Тут Губанка пробрало до костей. Он побелел и попятился. Толстая неопрятная тетка буквально окатила его ужасом. Он и хотел бы убежать, да ноги не слушались.

«Гипноз», – подумал Павел Васильевич.

Но легче ему не стало. Губанок бросил на Ласковина отчаянный взгляд… И сразу полегчало. Андрей Александрович улыбался. Уверенно, спокойно.

– Не кричи,– негромко посоветовал он.– Горло сорвешь.

Голос его звучал совершенно искренне.

Тетка подскочила на месте и, забыв о существовании Губанка, росомахой кинулась на Ласковина.

Поток брани выплеснулся из ее рта, как прокисшее пиво из откупоренной бутылки.

Ласковин молчал. Улыбался. Доброжелательно.

Губанок достал платок и вытер вспотевшее лицо. Признаться, он ожидал от своего спутника совершенно другого поведения. Страх прошел, и теперь только неприятная слабость да липнущая к спине рубашка напоминали о пережитом ужасе.

А Ласковин улыбался. Мягко, сострадательно. Как улыбается взрослый, глядя на рассердившегося ребенка.

Тетка осеклась. Плечи ее затряслись, пальцы впились в жирную грудь. Губанок услышал клекочущий хрип, а затем увидел, как тетка медленно осела на пол и так же медленно повалилась набок.

Один из находившихся в комнате мужчин дернулся было к ней, но Ласковин погрозил пальцем, и энтузиаст остался на месте.

– Пойдем,– сказал Андрей Александрович Алле, чьи глаза стали абсолютно круглыми.

К удивлению Губанка, дочь, не прекословя, встала и двинулась за Ласковиным. А за ней, замыкающим, пошел сам Павел Васильевич.

«Как она похудела», – подумал он, глядя на истончившиеся икры Аллы.

Перешагнув через тушу «привратника», они покинули «обитель».

В машине Ласковин сразу взялся за телефон.

– Ростик,– сказал он в трубку.– Запиши адресок.

И продиктовал адрес квартиры, где они побывали. И, отвечая на вопрос:

– Мелочь. Травка, развращение несовершеннолетних, что найдете. Да, по моей части. Нет, пальцем не тронул. Будь.

Сложил трубку, завел машину.

Губанок сидел сзади, рядом с дочерью. Он чувствовал ее тепло, хотелось обнять девочку, утешить… но Павел Васильевич не решался.

– Куда теперь? – спросил он.

Ласковин протянул через плечо карточку с адресом.

– Реабилитационный центр,– объяснил он.– Для таких, как ваша дочь. Вы кем работаете?

– Программист. В фирме.

– Зарабатываете хорошо?

– Прилично.– И, уловив намек:– Сколько я должен?

– На карточке, внизу, расчетный счет. Переведете, сколько сможете.

– Конечно, конечно,– проговорил Губанок.– А сколько я должен лично вам, Андрей Александрович?

– Мне – ничего.

Ласковин прибавил газа, и «ауди» запетляла между машинами.

«Рискованно водит»,– подумал Губанок. Эта мысль показалась ему забавной.

– Андрей Александрович,– спросил он через некоторое время,– а что вы сделали с… этой?

– Я? – Губанок услышал короткий смешок.– Я – ничего. Переволновалась немного. Бывает, верно?

– Ну как? – поинтересовалась Наташа.– Выручил?

– А как же,– без особого воодушевления ответил Андрей.

– А почему такой задумчивый? Что-то случилось?

– Да нет, ничего особенного.

Верно, ничего особенного. Просто работяга, который вылез из канализации, очень уж напоминал мужика, положившего новорусов у «Октябрьского».

«Для того, кто видит, случайных встреч не бывает»,– говаривал Слава Зимородинский.

А для того, кто не видит?

Этого Андрей не знал. Потому что видел редко.

А между тем всего лишь десять минут назад, когда Ласковин входил в подъезд, навстречу ему попались двое мужчин, на которых его сэнсэй точно обратил бы внимание. Тогда как проникнутый уверенностью в собственной крутизне Андрей прошел мимо, не взглянув. И напрасно. Если охотник становится дичью, все еще полагая себя охотником, обычно от него остается только кучка обглоданных костей и дюжина несъедобных предметов, вроде часов и бронзовых пуговиц.

– Этот? – сказал младший из двоих.

Скорее утверждение, чем вопрос.

– Да.

– Могуч.

– Силен,– поправил старший.

– Берем? – напряженно спросил младший, глядя в черную дыру подъезда.

Брови старшего сдвинулись. Две мохнатые гусеницы под мощным голым лбом.

– Нет. Не время.

Младший кивнул. С облегчением. Медведя можно убить кухонным ножом. Но лучше это сделать, когда медведь спит.

Глава седьмая.

День у Альбины Сергеевны Растоцкой выдался отвратительный. Поставщик опять задержал партию кожи, а неустойку из него хрен вытрясешь, потому что госпредприятие. Штатный хахаль Симочка совсем оборзел и на работу заявился аж к двум, хотя нужен был срочно: компьютер совершенно взбесился – дизайнер матерился так, что у окружающих уши дымились. А Симочке – хоть бы хны.

«Гнать его пинками,– подумала Альбина.– И из фирмы, и из постели».

Вдобавок разболелся лицевой, или как там его, нерв. Это значит, если разойдется всерьез, к завтрему рожу, как пить дать, перекосит. А это просто труба, потому что рожа Альбине нужна позарез. Канадский старпер, как она подозревает, выбрал ее из четырех кандидатов исключительно по внешним данным. Слава Богу, ложиться под него не придется: даже в Канаде семьдесят с хвостиком – возраст небоеспособный. Может, отложить встречу на послезавтра? Блин! А послезавтра – «стрелка» у замголовы по льготе. И тоже мордашка нужна, как воздух!

Альбина Сергеевна сжала брелок, привычно мявкнула сигнализация. Двери открылись, и Альбина плюхнулась на водительское место, еще раз помянув недобрым словом хахаля Симочку, который ухитрился наглотаться водяры, когда она уже отпустила шофера.

Включив двигатель, Альбина опустила стекло и закурила. Мерный рокот мотора успокаивал. Альбина Сергеевна погладила обшитую деревом панель. Определенно, эта игрушка стоит вложенных денег.

«Ну, поехали»,– сказала Альбина сама себе, и импортная тачка, расплескивая широкими протекторами русскую грязь, покатилась к арке.

– Блин!

Альбина вжала педаль тормоза в пол – какой-то урод выскочил прямо под колеса, проехался лапами по капоту и побежал дальше. Гегемон хренов!

Альбина распахнула дверцу и дала волю дурному настроению.

– Мудак! Псих! – закричала она вслед.

Гегемон резко остановился.

Ну и рожа!

– Ты что, псих, придурок? Жить надоело?

Гегемон шагнул к ней, и шестое чувство подсказало Альбине: надо валить. Точно, псих.

Альбина Сергеевна захлопнула дверцу. Не то чтобы она испугалась (газовый пистолет – в бардачке), но как-то…

Когда она взялась за руль, гегемон уже втиснулся между машиной и стеной и схватился грязной лапой за дверцу – Альбина забыла поднять стекло.

«Ну, сам нарвался!» – подумала Альбина и полезла за пистолетом.

Рука ее остановилась на полпути. Прямо перед ее лицом оказалось широченное лезвие неимоверного ножа. Огромного, с зазубринами, сверкающего так, что Альбина увидела в нем свое отражение. Как в зеркале.

Противная слабость охватила ее. Будь это примитивная заточка или что-нибудь кухонное, Альбина бы так не перепугалась. Но это украденное из американского боевика чудовище настолько не вязалось с посконной рожей русского бомжа-алкаша-гегемона… Мысли Альбины превратились в желе с красными прожилками ужаса.

А гегемон тем временем по-хозяйски распечатал заднюю дверь и плюхнулся грязной жопой на бордовый плюш. Страшный тесак теперь оказался под подбородком Альбины, и она вдруг поняла: одно движение – и ее горло будет перерезано.

«Сейчас описаюсь»,– подумала Альбина.

– Поехали,– спокойно сказал устроившийся у нее за спиной.

– Убери нож,– чуть слышно проговорила Альбина Сергеевна.

И, к ее удивлению, страшное лезвие исчезло.

Трясущейся рукой Альбина потянулась к пачке с сигаретами.

– Потом покуришь! Поехали, быстро! – голос хлестнул по ушам, как удар.

– Я не смогу вести машину! – вяло запротестовала Альбина.

– Сможешь!

И она действительно смогла.

Двор был глухой, заваленный мусором. Колодец.

– Ну, что дальше? – спросила Альбина.– Теперь можно закурить?

– Кури,– разрешил он.

– И что дальше? – повторила Альбина, затянувшись.– Насиловать будешь или просто ограбишь? Имей в виду, наличных у меня немного.

Странный гегемон молчал, и Альбина чуть успокоилась. Она почти уверилась, что это не псих, а значит, просто так убивать не будет.

– Слушай, а ты и впрямь мог бы меня зарезать этим своим кинжалом? – поинтересовалась она почти кокетливо.– Зарезать женщину…

– Ты покурила? – отрывисто бросил он.– Выходи из машины.

«Угонит,– подумала Альбина.– Ну и ладно. Найдут потом. Или страховку получу».

Во всей истории была и приятная сторона. Проклятый нерв перестал болеть. Как отрезало.

Женщина вышла из машины. К ее удивлению, захватчик сделал то же самое. Он оказался высоким, выше Альбины, хотя каблуки на ее сапогах – двенадцать сантиметров.

– Дай ногу,– приказал он.

– Что?

– Ногу подними!

«Все-таки маньяк»,– с опаской подумала Альбина.

– Живо!

Альбина выполнила команду, опершись рукой на капот.

– Выше!

Странный человек крепко схватил ее за лодыжку… и ударом кулака отломил каблук.

– Зачем? – воскликнула женщина.

– Вторую!

Необычное состояние охватило Альбину Сергеевну. Словно она спит или пьяна в хлам.

Страшный тесак вновь появился в руках мужчины. Но на сей раз незнакомец не стал пугать им Альбину, а поддел крышку канализационного люка.

– Вниз!

И Альбина послушно полезла в дыру. Ржавые петли ступенек покрывала плесень, но все чувства женщины, в том числе и брезгливость, атрофировались.

Внизу, к ее изумлению, оказалось сухо. Сухо, темно и страшно воняло гнилью.

Тело похитителя закрыло круглый глаз люка, лязгнула крышка. Белый луч фонаря прорезал черноту.

Мужчина бесцеремонно схватил Альбину за ворот.

– Вперед! – скомандовал он, толкая ее перед собой.

Неестественно яркий луч фонаря бил под ноги. Какие-то сучки похрустывали под подошвами. Идти в обескаблученных сапогах было непривычно.

– Стой!

Альбина остановилась, прислонилась к стене, совершенно не думая о том, что замарает костюм. До костюма ли?

Похититель ковырялся в огромном железном ящике, куда червями сползались по стене какие-то трубки.

– Надевай!

Он протянул Альбине огромного размера резиновые штаны с приваренными к ним черными калошами.

Сам он очень быстро натянул на себя аналогичные, надел куртку из того же бледно-зеленого материала с похожими на ласты перчатками, застегнул несколько ремешков.

– Шевелись, твою мать! – прикрикнул на Альбину, застывшую с резиновыми штанами в руках.

И, не ограничившись окриком, стал помогать. Совместными усилиями костюм был надет. Похититель повесил на плечо Альбины резиновый увесистый мешок.

– Марш!

Идти в подобном прикиде оказалось страшно неудобно, но похититель все время подталкивал в спину. Альбина топтала огромными калошами белый круг света и старалась ни о чем не думать. Ей это удавалось.

Вонь усиливалась.

– Стой!

Похититель развязал мешок и выудил шлемный противогаз без трубки. Фильтрующая коробка торчала наподобие свиного рыла.

– Надевай!

Сам он, содрав с головы и запихнув за пазуху подшлемник, тоже нацепил противогаз, накинул поверх капюшон резиновой куртки.

Альбина последовала его примеру. Обращаться с противогазом она умела. Со школьных энвэпэшных времен. Совсем нетрудно, тем более что волосы короткие.

Похититель проверил, все ли в порядке, натянул на голову Альбины капюшон, застегнул.

– Марш!

Голос его стал почти неразборчивым, но это слово Альбина уже успела запомнить.

Под ногами захлюпало. Дышать было трудно, воздух со свистом втягивался сквозь клапаны. Похититель больше не подгонял Альбину. Но и без того ей приходилось несладко. Они шли по колено в какой-то жиже, затем – в липкой жирной грязи. Стекла противогаза запотели, но это было и к лучшему. Если бы Альбина могла в подробностях разглядеть, по чему они идут, ее бы наверняка стошнило прямо в противогаз.

Альбина споткнулась, но мужчина успел подхватить ее.

– Лестница! – крикнул он, посветив вверх.

Альбина увидела бетонные ступеньки, поднимающиеся из черного месива.

Похититель бесцеремонно подталкивал ее снизу, под зад, но женщина была ему даже благодарна. Ноги стали ватными, кровь стучала в висках, Альбина задыхалась…

Лестница кончилась, и Альбина бессильно опустилась на бетон. Ей было все равно, где она, и что с ней будет. Сил совсем не осталось.

Струя воды ударила в спину, едва не опрокинув. Похититель, светя фонарем, поливал ее из шланга до тех пор, пока стекавшая с Альбины вода не стала прозрачной.

– Раздевайся! – скомандовал он, но Альбина продолжала безучастно сидеть на бетонном полу. Пусть убивает, если хочет.

Мужчина не стал ее убивать, сам снял с Альбины защитное снаряжение. Подхватив женщину под руку, потащил куда-то в темноту. Альбина вяло переставляла ноги.

Железная овальная дверь с ручкой-штурвалом. Как на сейфе у нее в кабинете, только побольше.

Похититель прислонил Альбину к стене, повозился немного, и поток света хлынул на бетон. Но у Альбины не оказалось времени, чтобы оглядеться. Бесцеремонно сграбастав за французский пиджачок, похититель пихнул ее в открывшуюся дверь, затем во вторую, такую же, после чего позволил женщине осесть на покрытый линолеумом пол.

Альбина тупо смотрела, как он запирает двери, щелкает какими-то выключателями. Потом вдруг обнаружила, что зубы ее выбивают дробь.

Похититель мельком глянул на нее, повесил на стенку ватник, снял бронежилет (Альбина даже не удивилась тому, что на нем оказался бронежилет) и сунул ей в руки плоскую бутылку.

– Пей!

Альбина механически глотнула. Где-то на донышке мозга отметилось: хороший бренди. Но горлу и языку было все равно. Важно, что исчез, наконец, резиновый привкус, и по телу растеклось знакомое тепло.

Похититель открыл еще одну дверь.

– Вперед!

Очень просторно и очень светло. Слишком просторно и слишком светло для места, затерянного в подземной требухе города. Альбина, щурясь, потрогала бетонную шероховатую стену. Настоящая. А то уж было подумала, что глюк пошел. Свет, простор, бетон… и дорогущий ковер под ногами. Вишневый такой, с цветочным орнаментом. Может, все-таки крыша едет?

Альбина машинально сделала глоток. И еще один.

«Этак я напьюсь,– подумала безучастно.– Ну и напьюсь, какая разница?».

«Гуп-гуп» резиновых огромных сапог. Явился не запылился. Похититель хренов. Однако, видок. Рожа – как по дерьму возили. Волосья дыбом.

«Дать ему бутылкой по башке, что ли? – рассеянно спросила себя Альбина.– А и верно. Я же могу!».

Точно. Зря она, что ли, второй год айкидо занимается почти индивидуально? Где его ножище-то? Вроде нету.

«Ну, так-растак, я тебя сейчас!» – свирепо пообещала Альбина и, запихнув бутылку в карман пиджачка, встала в стойку.

Похититель поглядел на нее с некоторым удивлением. Хотя, что под этими разводами грязи разберешь?

– Ну врежь мне, врежь! – со свирепым азартом потребовала Альбина.

Похититель усмехнулся. Не ударил, а просто взял двумя пальцами за подбородок.

«Ну так на тебе!».

Отработанным движением Альбина поймала руку, вывела назад, под локоть, прихватив мизинец и безымянный похитителя. Вывернуть, дожать, зафиксировать…

«Сейчас ты у меня запищишь!» – мстительно подумала женщина.

Но похититель не запищал. И не ткнулся носом в пол. Он просто сжал руку в кулак и спокойно выпрямился. И теперь уже пальцы Альбины оказались в капкане. Он смотрел на нее сверху вниз, и женщина осознала: если он сожмет кулак по-настоящему, ее собственные пальчики захрустят, как чипсы на зубах.

– Я хочу, чтобы ты запомнила, мадам Джиу-джитсу…

– Айкидо! – пискнула Альбина.

«Зачем?».

– Хорошо, мадам Айкидо,– не стал спорить похититель.– Запомни накрепко: без меня ты не выйдешь отсюда никогда.

И, отпустив руку Альбины, пошел в дальний конец подземного зала – «гуп-гуп» мокрых резиновых сапог по дорогому ковру.

Баюкая отдавленные пальцы, Альбина постепенно осознала смысл его слов. И, как ни странно, почувствовала облегчение. Выходит, он, в конце концов, собирается ее отпустить?

Альбина наконец согрелась. И не только от бренди и движений. В зале было тепло. Еще бы! Если через каждые пять шагов по электронагревателю. Десятка два, не меньше. Маленькие дорогие игрушки.

Альбина разулась (ходить в сапогах с отломанными каблуками крайне неудобно) и отправилась изучать разбойничью берлогу, поскольку сам разбойник куда-то пропал. Берлога была благоустроенная. С видеодвойкой и музыкальным центром. И с целым ящиком сидюшек к последнему. Богато живет, однако. Вот только мебели никакой. Что-то вроде кровати без ножек, полдюжины разбросанных в беспорядке диванных подушек. Турок он, что ли? Или японец? Куда же он все-таки подевался?

Альбина дошла до конца зала и обнаружила коридорчик-закуток. И две занавески: клеенчатую и соломенную, с деревом и журавлем. Из-за клеенчатой слышался шум воды. Моется, значит? Альбина сунулась за соломенную. Кухонька. Электропечка, микроволновка, целых три холодильничка и морозилка – все миниатюрные, игрушечные. И ящики с консервами. Столько, что хватит на небольшой магазинчик. Спиртное. Да, круто живет бомж.

Ничего не тронув (кто знает, как к этому отнесется хозяин?), Альбина вернулась в зал.

Не нужно особого ума, чтобы сообразить: «бомжик»-то непростой. И на заказуху не похоже. Сколько он с нее спросит? Тонн пять она отстегнет без проблем, а вот больше… Блин горелый! Если он не отпустит ее завтра, если полетит контракт с канадцем, она потеряет вдесятеро больше! Самой, что ли, бабки предложить? Мысль такая и раньше мелькала. Разница в том, что обычному замызганному пролетарию и полштуки зеленых – выше крыши. А такому… С его вкусами – Альбина покосилась на бутыль «черного» «уокера». А если все-таки маньяк?

У Альбины внутри все похолодело.

И тут похититель появился собственной персоной. Нет, не турок. Натуральная славянская физиономия. По-своему симпатичная даже. И сложен как надо: легко убедиться, потому что голый до пояса. А ниже пояса – в штанах. Что особенно приятно.

«Маньяки так себя не ведут»,– подумала женщина.

Впрочем, что она знает о маньяках? Только из газет и киношек. К счастью.

– Есть хочешь, мадам Айкидо? – совсем по-домашнему спросил похититель, растираясь ярко-синим полотенцем с белыми пальмами.

– Меня зовут Альбина,– сердито отрезала она.– А как тебя зовут? Мистер Кун-фу?

«Что я делаю? – ужаснулась.– Я же не должна его разд ражать!».

– Вошь[2],– сказал похититель.

– Что? – опешила Альбина.

– Ты спросила, как меня зовут, красавица? – Он метнул полотенце в стену и ловко попал на крючок.– Меня зовут Вошь.

– А… по имени?

– Имени, Альбина, у меня нет.

Он повернулся к ней спиной и наклонился над музыкальным центром. На мускулистой спине – четыре дырки, четыре безобразных шрама по диагонали, от поясницы к правой лопатке.

Заиграла музыка. Что-то старинное. Клавесин.

– Пиццу будешь? – будничным голосом спросил похититель.

Глава восьмая.

– На,– сказал Васек и сунул в рот девке порцайку икры.

Девка схавала, но глаз не открыла. Ясное дело, два часа смотреть на волосатые Васьковы мудя – стошнит.

– Эх, водочка,– ласково пробормотал Харлей, поставил стопарь в ямку на девкином крестце и кинул в пасть огурчик.

Своеобразно они смотрелись рядом: огромный, белокожий, брюхастый Харлей и тощий, смуглый, весь в мелких шрамах Чума. И роспись на каждом своя. На Харлее – кружки пивные, бабы, мотоциклы, прочая мутотень в три краски. А на Чуме – по-простому. На зоне цветами не балуются.

– Мои,– Чума бросил карты на девкину спину, сгреб баксы.

– Непруха,– хмыкнул Харлей. Без особого, впрочем, огорчения – играли по мелочи.

Пепел с Васьковой сигареты упал на девичью поясницу. Девка дернулась: новенькая. Еще без привычки.

– Стоять, шалава! – прикрикнул Чума, подхватив бутыль «Смирновской» – чуть не упала! – Васек, по делу что скажешь?

– По тому наезду? Скажу, что кто-то в Питере сильно нагрелся. Гришавинских опустили аналогично,– последнее слово Васек произнес смачно, даже языком прищелкнул.– Земляков твоих кавказских, что Горку пасут…

– Еще раз так скажешь, зарежу,– не повышая голоса, предупредил Чума.

– А чё такое? – Васек не сразу врубился, но когда дошло, выругал себя за дурной базар: заземлячить Чуму с армяшками… – Бля буду, Чума, не подумал! Виноват!

– Проехали,– спокойно отмел Чума.– Дальше давай.

– Короче, такой же мужик – батрацкий прикид, шпалер глухой,– у Сидора двоих покоцал. У Гришки – тоже. Вагоновоза положил. Дикий фраер.

– Думаешь? – с сомнением произнес Чума.– А ты, Харлей, что скажешь?

– Ничего. Бомжей мои потрясли, но ничего не вытрясли, кроме вшей.– Здоровяк напрыскал себе водочки, кинул в пасть, зажевал.– На дне всякая тварь водится. Есть такие, что и стрелять умеют. Но не слышно, чтоб кто вдруг поднялся.

– Ищите,– сказал Чума, поглядел на часы.– Пошли, погреемся.

Поднялись. Харлей сгрузил хавку с девкиной спины, хлопнул по заду:

– Смена!

Все трое двинулись в парилку. Девка так и осталась стоять на четвереньках. Затекла.

Ласковин сдвинул наушники, прищурился. Да, практика – великая вещь. Все двадцать пуль легли в пятачок поменьше ладони.

– А ты навострился,– похвалил Митяй.

– Жить захочешь – навостришься.

Они развлекались на задворках пансионата, вот уже два месяца официально принадлежавшего «Шлему». До этого пансионатом владела какая-то фабрика, отчего здание пришло в полное запустение. Ремонт закончили неделю назад. К прежнему строению присовокупили открытый и закрытый бассейны, баньку-теремок и тир. Справляли новоселье. Только свои. Без платных лялек и прочего. Ужрались, конечно. Зато посидели хорошо. С приятствием. А поутру Фарида вручила каждому по бунденсовской таблетке – и никакого отходняка. Класс.

– Пошли, Ласка, покатаемся,– предложил Митяй.

Детский друг Ласковина недавно подарил себе «крузак»: могучую черную махину, смахивающую на маленький танк. Осчастливился.

– Поехали,– согласился Ласковин.

Впрочем, в Солнечном особо не разъездишься. Попылили по поселку, покрутились между государственных дачек, смотались к заливу.

– Ну, зверь, да, зверь? – периодически заявлял Митяй, поворачиваясь к Ласковину.

– Зверь,– соглашался Андрей. Джип пер по песку, как по грунтовке.– Ты на дорогу поглядывай, врежемся.

– Ни хрена,– откликнулся Митяй.– Я на сороковнике в дерево впилился. Дереву – хана, а у него даже железяка не погнулась. Титановая, бля.

– Титановая железяка,– Ласковин усмехнулся.– Три класса образования.

– Дурак,– беззлобно отозвался Митяй.– Хошь организую такую же? Недорого. Новье – за сороковник. Растаможка, все путем. Пять лет всего. Дешево. Тут одна транспортная фирмочка удачно сгорела. Возьмешь? Могу и бакинских подкинуть. До отдачи.

– Спасибо, пока обойдусь.

– Хозяин – барин. А хорошая нынче осень. Сухая.

– Митяй, это чьи хоромы? – заинтересовался Ласковин.

– Это, брат, Свидетели Апокалипсиса обустраиваются.

– Чего свидетели?

– Апокалипсиса.– И пояснил: – Бог у них такой, Апокалипсис.

Ласковин неприлично заржал.

Митяй обиделся.

– Чего гогочешь?

– Апокалипсис – это, брат, книга в Библии. О Конце Света, Страшном Суде.

– Точно,– кивнул Митяй.– Страшный. Помню, плакаты висели. А потом сказали: суд переносится.

Ласковин опять засмеялся.

– Ладно тебе,– буркнул Митяй.– Нормальное дело. Если адвокат хороший. А у этих, верняк, хороший. Бабок море. А какие коттеджи их рабы лепят! Евростиль.

– Рабы?

– Ну. День и ночь пашут. За одну хавку. И водку не жрут, что характерно. Шустрые ребятки.

– Что ж тут шустрого? – удивился Андрей.– В рабах-то?

– Не, это я про хозяев. Там у них вроде чухня заправляет. И америкахи. А наши так, на подхвате. Называется – церковь.

– Называется – секта! – сердито поправил Ласковин.– Руки чешутся проверить их на вшивость!

– Рискни,– фыркнул Митяй.– У них охрана покруче, чем у Крепленого была. И еще, говорят, вояки с ними корешатся.

– Точно знаешь?

Митяй пожал плечами:

– Болтает народ. Ну, приехали. Ты, кстати, когда в город?

– К вечеру.

– А я еще на денек останусь. Пошли пожрем, что ли?

Абрек заявился около четырех. С дурными новостями. Собрал своих, только мужчин – Фариду и мисс Главбух выставил за дверь.

– Взяли наш груз,– сообщил он.

– Кто, знаешь? – спросил Бухов, «Дед», старожил «Шлема».

– Шифер.

– Ни хрена! – удивился Митяй.– Он же чернушкой промышляет! Клиент чистый?

– Божится, что никакой наркоты в контейнере не было.

– А что было? – встрял туповатый Шест.

– А вот это не твое собачье дело,– ласково сказал Абрек.

– Стрелка? – уточнил Бухов.

– Уже забил.

– Поддержка нужна,– озабоченно произнес Митяй.– У Шифера одних боевых верблюдов десятка три.

– Поддержка будет,– заверил Абрек.– Чума.

– Тю-ю! – воскликнул Шест.– В жопу такую поддержку! Мне такая поддержка без надобности!

– А тебя никто и не спрашивает,– отрезал Абрек.– Закрой ротик и без моей команды больше не открывай. Ясно?

– Ну,– буркнул Шест обиженно.

– Не подстава? – обеспокоился Митяй.

– Если подстава, значит, нас уделают,– Абрек бесшабашно махнул рукой.– Стрелка сегодня. В шесть, на сорок седьмом километре.

– Хорошее место,– одобрил Митяй.– Тихое.

– Угу. Чума поставит троих, от нас – четверо. Я, Дед, Митяй…

– Я пойду,– сказал Ласковин.– Возьмешь?

Долги надо возвращать.

– Без вопросов!

«Вот змей,– подумал Андрей не без восхищения.– Знал ведь!».

– Хвосты вверх, братва, прорвемся! – бодро изрек Абрек.

– С Лаской-то – без вопросов! – Митяй заметно повеселел.– Броник одевать?

– Одевай, одевай,– проворчал Дед.– От стрелки до перестрелки, сам знаешь!

Ласковин бронежилетом побрезговал. Кевлар не всякую пулю держит, а в титановом особо не попрыгаешь – тяжелый. Поехали на Митяевой тачке. Абрек с Дедом шли впереди, на таком же бездорожном монстре. По дороге Ласковин попытался вызнать подробности о других участниках рандеву. Из любопытства. Митяй выдал, что знал. Шифер ходил когда-то под Марышевым. После известных событий откололся, выжил и застолбил свой участок. Гонит наркоту из Азии в Питер и дальше. До сих пор не борзел. А вот Чума всегда борзел сверх меры. Зря Абрек с ним законтачил, позвонил бы Гришавину. Гриша, правда, без Берестова часть крутизны потерял. Тут Митяй подмигнул Ласковину.

– Не я это,– сердито сказал Андрей, но старый кореш Коля Митяев не поверил.

Часть крутизны Гришавин потерял, но того, что осталось, на Шифера с лихвой хватит. А Чума – подлец и садист. Лучше со скорпионом корешиться, чем с ним.

– Ты, Ласка, глаз с него не спускай – на любую подлянку способен.

– Присмотрю,– пообещал Андрей.– Не бойся.

– Легко сказать, не бойся,– проворчал Николай.– Если Чума сыграет на пару с Шифером – их будет вдвое против нас.

– Митяй, мы же профессионалы,– укорил Андрей.– Нам ли бояться зэчья?

– Зэк зэку – рознь,– возразил Митяй.– Сам знаешь. Сколько наших попало на зону, когда совки федерацию карате громили.

– Ладно,– поморщился Андрей.– Бог не выдаст, свинья не съест.

Сам-то он не боялся ничего. Орган страха у него атрофировался еще в лешиновские времена. А может, Хан отбил?

Приехали вторыми. На точке уже стоял навороченный «мерс», у которого ошивались трое. Здоровенный амбал с собранными в хвост патлами, весь в коже и железках, блондинистый качок, и высокий смугляк в длиннополом фасонистом пальто.

Митяй затормозил.

– Чума,– сказал он.

– Который?

– Нерусский.

Андрей, впрочем, сам угадал, кто из троицы опасней. Ладно, будем держать.

– Спортсмен? – хвостатый амбал сунулся к Ласковину.– Здоров, братила!

– Здорово,– Андрей снизу вверх поглядел на здоровяка, пытаясь вычислить, каких он мастей. Брюхо на два ящика пива, щетина на роже. Натуральный хряк. На бандюгана, вроде, не похож. Скорее на американского уличного безобразника, каких в кино показывают.

– Харлей я!

Однако!

– Байкер, что ли?

– Ну! – кабанье рыло растянулось в ухмылке.– Видал, видал, как ты его киданул.

– Кого? – удивился Ласковин.

– Да Хана! Молодец! А меня бы смог?

Ласковин промолчал.

– Ну нормально, я-то – покрупней! А ты молодец! – сочно хлопнул Ласковина по спине.

– Харлей,– негромко произнес Чума.– Усохни. Все нормально, Абрек?

– Путем. Ага, едут.

По грунтовке пылил кортеж из трех машин. Разъехались веером, тормознули. Дверцы разом открылись, вывалило человек восемь.

– Шифер,– Митяй показал на одного из вновь прибывших.

– Бля! – с ходу закричал Шифер.– А эта прошмандовка что тут делает? Абрек!

– Ты фильтруй базар, Шифер,– зло бросил коренастый блондин.

Сам Чума промолчал.

– Не,– гаркнул Шифер.– Так порядка не будет. Абрек, что за дела?

– А дела такие, что у меня к тебе претензии. Ты моего клиента вскрыл. Нехорошо.

Абрек шагнул вперед. Быки Шифера тут же подвинулись к главарю, но тот дал отмашку.

– Абрек,– сказал он.– Клиент твой – реально мой. Конкурентов на своей территории я не потерплю.

– Контейнер был чистый,– возразил Абрек.

– Угу,– ухмыльнулся Шифер.– Ханки на шесть косарей.

– У меня другие сведения,– отрезал Абрек.

Чума нехотя отвалился от машины.

– Шифер,– уронил он.– Это был мой товар. Какого хрена ты потянул к нему грабки?

– Вот это вариант! – прошептал Митяй.

– Ах ты козел! – тонким противным голосом выкрикнул Шифер.

Чума дернул из кармана пистолет. Между ним и Шифером стоял Абрек, но это не представляло для Чумы проблемы. Лишний выстрел…

Ласковин опередил его на долю мгновения. Прыжок, захват, удар – рука Чумы хрустнула, переломившись в локте,– и хлесткий сюто ребром ладони по горлу. Краем глаза он поймал еще один направленный на него ствол, прыгнул, с переворотом упал на жухлую траву. Пуля прошла над ним и с визгом отрикошетила от бронированного стекла «Мерседеса». Андрей выбросил ногу, подсекая стрелявшего, а когда тот упал, добил мощным ударом в висок, подхватил упавший револьвер, крутнулся на месте… ему никто уже не угрожал. Абрек, хоть и отреагировал с некоторым опозданием, но шиферовских «быков» опередил, взял на мушку. Бывалый Дед навел куцый ствол «узи» на компаньонов Чумы.

– Э, ты, слышь, спрячь бульдога,– нервно сказал один из шиферовских.– Зырь, мы ж спокойно стоим.

Пистолета в руке Абрека он не опасался. Потому что у Абрека лицо было д р у г о е.

– Круто,– сипло высказался Харлей.– Ну ты выдал, Спортсмен! Ну ты отморозок!

Ласковин не ответил. Мозг его постепенно переваривал происшедшее.

– Так,– взял инициативу Абрек,– не знаю, какая из двух сук хотела меня грохнуть, но если у кого осталось желание – вперед!

Желания ни у кого не было.

Мокрый, как мышь, Васек судорожно тискал пистолет в кармане пальто. Ребристая рукоять, вопреки обыкновению, не прибавляла уверенности. Однажды Васек уже схлопотал пулю. Выжил. Но страх остался.

Харлей, игнорируя Дедов «узик», подошел к Чуме, наклонился, пощупал шею.

– Вроде чо-то есть,– сообщил он не слишком уверенно.

Митяй шагнул к своей машине, вытянул из-под сиденья «калашников», бросил Абреку. Тот поймал левой рукой, сунув пистолет в карман («узик» Деда переметнулся на шиферовских), щелкнул флажком, устанавливая на огонь очередями, и хладнокровно нажал на спуск. Никто из шиферовских даже дернуться не успел. Пули АК прошили их, одного за другим, аккуратней, чем кладет строчку швейная машинка. Абрек неторопливо двинулся вперед, подошел к каждому и каждому разнес голову, методично сплевывая короткие очереди. Включая Шифера. Таким Ласковин Абрека еще не видел.

Когда директор «Шлема» (автомат на боевом взводе) повернулся к Ваську, тот стоял ни жив, ни мертв. Но Абрек лишь дернул стволом в сторону трупов:

– Загрузите их в машины.

Васек и Харлей поспешно выполнили команду. К ним присоединились Митяй и Дед. Абрек повернулся к Ласковину.

– С меня,– лаконично сказал он.

Андрей махнул рукой: пустое, сочтемся. К мочилову он отнесся равнодушно. Игра идет по бандитским правилам. Абрек их лучше знает.

Трупы перетащили. Абрек швырнул в одну из машин автомат.

– Васек,– позвал Абрек.– И ты, Харлей. К вам претензий нет. Этого,– кивок на лежащего Чуму,– заберите, но… Лопата есть?

– Имеется,– отозвался Харлей.

– Вот и хорошо. Завтра – ко мне в офис. Поговорим. Вы – ребята хорошие, поработаем.

– Бля буду,– выдохнул Васек, захлопнув дверцу «Мерса» и впервые почувствовав себя в безопасности.– Думал, шлепнет!

– Пронесло? – жизнерадостно спросил Харлей. И, не дожидаясь ответа: – Да, Васек, и меня тоже!

Васек удивленно поглядел на компаньона. Вот уж не похоже было, что тот испугался.

– Давай, газуй,– поторопил Харлей.– Пока он не передумал.

Но здесь, за бронированными дверцами, Васек чувствовал себя куда спокойней.

– Все ништяк,– успокоил он.– Кто братве о крутизне его расскажет, если не мы?

– Думаешь? – протянул Харлей.– А ведь у Шифера кореша остались. Не пойдут против Абрека?

– Против Абрека, может, и рискнули бы,– отозвался Васек.– Но есть еще Спортсмен. И Гриша. Просекаешь?

Грохнуло, когда «мерс» отъехал уже на километр. Харлей глянул через заднее стекло, но пламени не увидел – деревья заслоняли. Васек свернул в лес, остановился.

– Бери жмурика,– велел он и полез в багажник за лопатой.

Яму вырыли на совесть, в рост. Благо, земля оказалась рыхлая.

– А ты здорово лопатой орудуешь! – отметил Харлей.

– А то! Шесть лет на кладбище отпахал. До зоны. Скидавай его вниз.

– Нехорошо как-то,– пробормотал Харлей.– Он же еще живой.

Васек взмахнул лопатой, лезвие с хрустом проломило черепную кость.

– Делов-то,– добродушно сказал Васек.– Ну, бери его за ноги!

Глава девятая.

Альбина сняла пиджак и расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Не из кокетства, а потому что жарко.

«Зря я столько выпила»,– подумала она.

Похититель словно забыл о ней. Расстелил на полу большой лист ватмана, принес откуда-то полиэтиленовый пакет и вытряхнул его содержимое на бумагу. Альбина не сумела сдержать восклицание.

В пакете были деньги. В основном рубли. Много. Аккуратные упаковки и мятая россыпь. Вошь быстро рассортировал купюры (доллары – отдельно), крупные перехватил резинками – точь-в-точь как банковский кассир – мелочь сгреб обратно в мешок, пачки, еще раз подмигнув Альбине, бросил в картонный ящик из-под телевизора, стоящий у соломенной «кухонной» занавески.

– Посуда – на тебе,– сказал он.

Альбина сердито дернула головой, но встала и пошла на «кухню». Кто их знает, психов: вдруг зарежет, если она откажется?

Проходя мимо ящика, не удержалась, заглянула внутрь. Пачки денег, наших и зелени, лежали грудой. Десятки пачек, а может, и сотни. Предпринимательское сердце Альбины Сергеевны защемило от такого количества праздных денег. Но тут же на ум пришли собственные проблемы. Если завтра он ее не отпустит… Господи, если он ее завтра отпустит, это будет просто приключение. Даже интересно. А если нет?

Альбина терла губкой тарелки (даже забыла, когда последний раз этим занималась) и старалась выгнать вообще все мысли. Чтобы вместо них в голове клубился желтый приятный туман.

Альбина почувствовала на себе чей-то взгляд и оглянулась.

Широко расставив кривоватые лапы и палкой вытянув хвост, с табурета на нее пристально смотрел огромный полосатый кот самого помоечного облика. И выражение его вытянутой морды нельзя было назвать дружелюбным.

– Здравствуй, кошище,– поздоровалась Альбина, протягивая руку.– Кис-кис.

Кошек она любила.

Полосатый тоже поднял лапу, но с противоположными чувствами. А чтобы у Альбины не осталось сомнений на его счет, прижал уши и противно зашипел.

– Не бойся, дурачок,– ласково укорила Альбина.– Мы ведь с тобой оба узники.

– Он – нет!

Женщина вздрогнула от неожиданности. Вошь появился внезапно, словно возник из воздуха.

– Пардус – вольный бродяга,– хозяин подземелья бесцеремонно спихнул кота с табуретки и сел на нее сам.– Приходит и уходит, когда захочет. Здесь две вентиляционные шахты. Человек застрянет, а коту – в самый раз.

Пардус стоял рядом и оскорбленно дергал хвостом.

– Наташ, ты что, сердишься на меня? – спросил Андрей.

– Нет,– отстраненно сказала Наташа.

Ласковин прикрыл глаза… и увидел обочину грунтовки. И Харлея, волокущего за ноги труп со снесенным черепом.

«Чувствует?» – подумал он.

– Слава звонил,– тем же отстраненным голосом произнесла Наташа.– Сегодня зайдет. После четырех.

«Это не я их убил,– Ласковин посмотрел на свои руки. Руки как руки. Человеческие.– Это не я».

«Но мог бы и ты»,– мелькнула мысль.

Прабабушка с портрета смотрела на него неодобрительно. Что, сударыня, в ваши времена убивали деликатнее? Маленькая, почти бескровная дырочка от рапиры, да?

Ласковин потянулся к телевизионному пульту, но передумал. Встал, подошел к зеркалу. Представил бороду, волосы скобкой, шнурок поперек лба…

«Ты – владыка».

Вот двойник понял бы. И одобрил. А отец Егорий?

Наташа на кухне включила воду. Посуду моет? Что-то не так.

Чуть позже сообразил, что именно. Наташа не пела. А она ведь всегда поет, когда моет посуду. Блин!

Рука Андрея протянулась через Наташино плечо, завернула кран.

– Я сам помою,– сказал он.– После.

Подал ей полотенце, увел в комнату, посадил на тахту, рядом, обнял ласково.

– Наташенька, родная, что стряслось?

Наташа попыталась спрятать лицо, но Андрей не дал. Бережно взял ладонями, повернул к себе, заглянул в черную синеву глаз.

– Ты плачешь?

Сердце сжалось, в груди стало пусто.

– У Сергея Сергеевича дочь пропала.

Мгновенное облегчение – не из-за меня! – тут же сменилось раскаянием: Наташе плохо!

Андрей не сразу, но вспомнил. Сергей Сергеевич Растоцкий, Наташин учитель.

– Успокойся, родная,– проговорил он.– Ты же знаешь, дочки – это по моей части.

– Нет!

Сглаживая резкий ответ, Наташа потерлась о его фланелевое плечо.

– Она не с какими сатанистами не связывалась. Просто пропала, и никаких следов. Машину пустую нашли.

– Чем она занимается? – спросил Ласковин.

– Фирма у нее. Всякие кожаные вещи, пояса, жилеты. Не ширпотреб, красивые.

Привычный уверенный голос друга принес облегчение. Может, и вправду Андрей сумеет помочь? Он же все может.

Андрей размышлял не больше минуты.

– Одевайся, малыш,– сказал он.– Поедем к твоему учителю.

– А Слава?

– Мы успеем. А не успеем – позвоним. Это не проблема.

Сергей Сергеевич Растоцкий чем-то походил на кузнечика. Высокий, тонкий, изящный. Маленькая, прямо посаженная голова, походка, которая вызывает в памяти ипподром и тренеров, прогуливающих сухоногих нервных лошадей. Просторная комната, белый кабинетный рояль, подлокотники кресел с львиными головами. Афиши. Фотографии. На фотографиях – феи пуантов и пачек, «черные лебеди» и блестящие испанские мачо.

Растоцкий поцеловал Наташу, протянул руку Ласковину. Познакомились.

«Хорошо держится»,– подумал Андрей.

Хозяин позвонил в колокольчик. В дверях возникла седенькая старушка.

– Олюшка, нам чаю с бутербродами. Или вы, Андрей, предпочитаете кофе?

– Чай, это хорошо,– кивнул Ласковин.– Мы по делу, Сергей Сергеевич.

Растоцкий бросил быстрый взгляд на Наташу.

– Да, я слушаю вас.

– Сергей Сергеевич, Наташа мне рассказала о… вашей дочери. Если вы не против, я хотел бы ее поискать.

– Спасибо,– сухо произнес Растоцкий.– Ее уже ищут.

– Дядя Сережа,– вмешалась Наташа.– Андрей действительно может помочь!

Растоцкий помолчал, раздумывая. Потом кивнул.

– Что ж,– сказал он.– Хуже не будет. А, чай, спасибо, Олюшка. Пейте, Андрей, а я пока буду рассказывать.

Ласковин надкусил бутерброд, пригубил чай. Чай ему понравился. Растоцкий – тоже.

– Аля пропала два дня назад. Выехала из офиса домой… и не доехала. На следующий день мне позвонил ее сотрудник: Аля не пришла на важную встречу. Дома ее тоже не было, она живет отдельно,– пояснил Растоцкий.– И где она, никто не знал… Я обратился в милицию…

Андрей улыбнулся. Чуть заметно, но Растоцкий уловил:

– Я понимаю вашу иронию, Андрей. И знаю, что пропавших начинают искать не раньше, чем на третий день. Но я обратился не к участковому, а прямо в Управление. У меня хорошие связи. Так что спустя два часа они уже нашли.

К сожалению, не мою дочь, а только ее машину. Два дня – не такой уж большой срок, Андрей. Я… – Он помедлил.– Я чувствую, что она жива. Это звучит странно…

– Почему же? – возразил Ласковин.– Предчувствию я доверяю больше, чем милиции. Скажите, у нее большая фирма?

– Затрудняюсь сказать. Но предупреждая ваш вопрос: я не слышал, чтобы у нее были связи с криминальным миром. И ее сотрудники говорят то же. Она никому ничего не должна.

«Проверим»,– подумал Андрей.

– Можно взглянуть на ее фотографию?

– Наташенька, принеси, пожалуйста, синий альбом.

Наташа поднялась и выскользнула в соседнюю комнату. В этой старой просторной квартире подруга Андрея казалась такой же естественной, как кресла с львиными ручками.

«А она здесь – как дома»,– ревниво отметил Ласковин.

Растоцкий словно угадал его мысли.

– У мужчины в жизни бывает только один настоящий друг, Андрей,– сказал он.– Для меня таким другом был Тимур Аршахбаев, отец Наташи.

Ласковин перевел взгляд на увешанную фотографиями стену.

– Его здесь нет,– ответил на невысказанный вопрос Растоцкий.– То, что мне действительно дорого, я не выставляю напоказ.

Андрей кивнул. Это он понимал.

Вернулась Наташа. Положила на колени Ласковина открытый альбом.

– Вот она.

Цветная фотография. Смеющаяся черноволосая женщина на капоте белого автомобиля. Загорелые крепкие ноги, длинные черные волосы, круглые голые плечи. Ласковин посмотрел на Растоцкого, сравнивая. Дочь мало походила на отца.

Наташа перевернула лист.

Очень серьезная женщина за компьютером. Волосы собраны и оплетены бархатной лентой. Длинная сильная шея напряжена, губы приоткрыты. Андрей не рискнул бы назвать женщину красивой, но привлекательной – безусловно.

Еще одна фотография: вышка для прыжков в воду, прогнувшийся трамплин. Дочь Растоцкого вскинула руки, ноги чуть согнуты, лицо сосредоточенное. Мастерски пойманный миг.

– Достаточно,– остановил Андрей.– Я запомнил.

Растоцкий улыбнулся.

– Ее снимал настоящий художник,– произнес он.– Для меня. И для нее.

– А что-нибудь попроще?

– Разумеется,– кивнул Сергей Сергеевич.– Я дам вам обычную фотографию, перед уходом. Я только хотел, чтобы вы познакомились с моей дочерью, Андрей.

– Мы еще познакомимся по-настоящему,– заверил Ласковин.

Слишком много жизни было в этой женщине, чтобы поверилось в ее смерть.

Они вернулись домой до прихода Зимородинского. Андрей сразу же набрал номер.

– Капитана Саэтдинова.

– Майора Саэтдинова,– поправил взявший трубку мужчина.– Минуту.

– Привет, Ростик!

– А, Ласка, наше вам! Как жизнь?

– Разнообразно. Я по делу, Ростик.

– А то я не понял. Опять какая-то заварушка?

– Не совсем. Меня попросили поискать женщину. Параллельно с вашей конторой. Хотелось бы получить кое-какую информацию. Если можно.

– Посмотрим. Как зовут женщину?

– Альбина Сергеевна Растоцкая.

– Слыхал краем уха. Проясню. До встречи.

– До встречи.

Ласковин положил трубку, и тут же раздался звонок в дверь.

Вячеслав Михайлович Зимородинский был самым желанным гостем в Наташином доме и прекрасно об этом знал.

– Даме – цветы! – провозгласил он, пощекотав усами Наташину щеку и вручив ей букет белых, еще не распустившихся роз.– А нам, мужикам,– гостинец! – протянул Ласковину бутылек, к котором плавало нечто неаппетитное: то ли червяк, то ли обесцвеченный корень лопуха.

– Это втирать? – ухмыльнулся Андрей.

– Угадал. Только изнутри.

– А я пирог испекла,– сообщила Наташа.

– А я уже учуял! – Зимородинский смешно подвигал носом.– Только пришли? – спросил он Андрея.

– Да, дела,– коротко ответил Ласковин.– Пойдем в комнату.

– Надеюсь, завтра вечером у тебя дел нет? – поинтересовался Зимородинский, устраиваясь в кресле.

– А что?

– Завтра я устраиваю маленький турнир. Среди свои хлопцев. Пожюришь?

– С удовольствием. А кто еще?

Ласковин хорошо знал Славу – тот всегда обставлял внутришкольные соревнования так, словно это международный турнир, и жюри набирал соответствующее.

– Стужин, Шиляй, Саэтдинов. Кимоно возьми.

– Понял.

Наташа вкатила сервировочный столик.

– Потрясающе! – восхитился Зимородинский.– Это едят? Или разрешено только любоваться?

Наташа улыбнулась.

– И еще три ма-аленькие стопочки,– попросил Слава, поднял принесенную бутылку с «червяком», шлепнул по донышку. Пробка выскользнула точно на три сантиметра. Ласковин уже не раз видел подобные Славины фокусы. Наташа – нет. И оценила. С соответствующей гримаской.

– А то ж! – важно изрек Слава, вытянул пробку и расплескал по стопочкам золотистое содержимое.

– Это что ж ты туда насовал? – спросил Ласковин, понюхав.– Можжевельник?

– Ты слов таких не знаешь,– усмехнулся Зимородинский.– За самую очаровательную девушку в Питере, то есть за тебя, Наташенька!

– Ого! – произнес Андрей, проглотив и оценив движение в организме.– Просто женьшень!

Зимородинский пожал плечами, изобразил смущение:

– И это, Наташенька, мой лучший ученик. Ни фантазии, ни полета мысли.

Глава десятая.

«В Зазеркалии нынче вечер. Пух дыханья, садясь на плечи, Согревает, клоня ко сну. Воздух легок, но вдох обманчив. Несмешной разноглазый мальчик Охраняет свою страну. Все дневные шальные тропки Королевства-На-Дне-Коробки Заплетает в один пучок. А потом, как букет ромашек, Их кладет в боковой кармашек, И на пуговку. И молчок. В Зазеркалии нынче тихо. Королевич страдает тиком. Беспокоить его нельзя. Топтунам, болтунам, царапкам Рты заклеить и спутать лапки — Пусть-ка попусту не бузят! В Зазеркалии нынче восемь Дней недели. Из абрикосин Королевичу строят дом. В этом доме не слышно эха, А на крыше его – прореха, Нареченная четвергом. А за речкой пасутся кони И стоит деревянный воин: Он приветствует поезда И салют его безупречен. В Зазеркалии нынче вечер. Но не тянет меня туда».

– Ну как? – спросила Наташа.

Андрей пожал плечами.

– Честно говоря, не очень понял. Сказка, да?

– А Славе понравилось,– Наташа немного обиделась.

– И когда ты успела прочитать его Славе?

– Пока ты по телефону трепался! – Наташа щелкнула его по носу. Ласковин не уклонился, чтобы доставить ей удовольствие. Но Наташа, как всегда, угадала поддавки и недовольно фыркнула.

– Ладно, малыш, мне собираться надо,– сказал Андрей.

– Нам,– поправила Наташа.

– Не понял?

– Я – в числе приглашенных,– с удовольствием сообщила Наташа.

– Эк вы со Славой скорешились,– проворчал Ласковин.– Но имей в виду, мне сначала надо в «Шлем» заехать.

– Заедем, какие проблемы! – Наташа очень точно сымитировала Ласковинскую интонацию.

– Три минуты на сборы!

– А сам-то? – Наташа обхватила его, подтянулась и цапнула за ухо, попыталась удрать, но не успела.

Выехали они только через час.

– Хочешь знать, почему Шифер с Чумой сцепились? – спросил Абрек.

– Да? – равнодушно отозвался Андрей. Его голова была занята другим.

– Один шустрик кинул их при передаче бабок.

– Да? И что за шустрик?

– Весельчак. Показал ствол, забрал деньги и оружие, оставил взамен гранату без чеки с выпотрошенным запалом и удалился прогулочным шагом.

– Круто,– согласился Ласковин.– Абрек, у меня…

– Погоди. Поскольку деньги уже передали шиферовским, Чума сказал: «Не мои трудности». Шифер не согласился, заподозрил подставу.

– И что же?

– А то, Спортсмен, что шустрик этот не их одних пощупал за жопку. И работает хитрюга всегда одинаково. Прикид под работягу, ствол с глушаком и полная отвязка. Кладет всех, кто рискует возбухнуть. Прочих не трогает, на свидетелей ему насрать. Прикидываешь?

– Пожалуй,– Ласковин сразу вспомнил происшедшее у «Октябрьского».– Рисковый парень.

Сочувствия к ограбленным и убитым бандюганам Андрей не испытывал. Во-первых, он их не знал, а во-вторых, помнил, как его собеседник, глазом не моргнув, положил восьмерых. Но убей кто Абрека, Ласковин бы огорчился.

– Рисковый, говоришь? Это как сказать. Работяг в Питере хватает. Ватник – это не твой роскошный плащ. А если морда в саже, сам черт тебя не узнает.

– Согласен,– кивнул Андрей.– Слушай-ка, Радищева кто пасет?

– Покажи, где,– Абрек махнул в сторону карты на стене.

Ласковин поднялся, ткнул пальцем в нужное место.

– Иван Гуляй,– не раздумывая, ответил Абрек.

– Свяжешь?

– Сам,– Абрек мотнул головой.– Мы не в корешах.

Порылся, нашел телефон.

– Офис акционерного общества «Филантроп»,– сообщил приятный женский голос.– Чем можем помочь?

– Петра Осиповича Гуляенко.

– Кто спрашивает?

– Спортсмен.

– Простите, не поняла?

– Девушка,– терпеливо произнес Ласковин.– Передайте Гуляенко, что звонит Спортсмен.

– И все?

– И все.

– Ждите.

Минут через пять в трубке прорезался мужской голос:

– Гуляенко. Здорово, Спортсмен. Какие у нас проблемы?

– У нас, надеюсь, никаких,– ответил Андрей.

Собеседник хохотнул.

– Фирма «Лебедь» под тобой действует?

– Алечка Растоцкая? Не-ет. Не подо мной. У ней самумовская крыша.

Ласковин не стал уточнять, потом у Абрека спросит.

– А претензий «Лебедю» никто не выставлял, не в курсе?

– Не слыхал.

– Ну спасибо, больше вопросов нет.

– Тады отбой. Будь, Спортсмен.

– Абрек, самумовские, это кто? – спросил Ласковин, повесив трубку.

– Твоей масти. Спортсмены. Что у тебя стряслось?

– Женщину одну попросили найти.

– А…

Наташа сидела на диванчике в приемной. Рядом возвышался Шест. Охмурял. Фаридушечка, увидев Ласковина, показала глазками, подмигнула.

Шест пел соловьем, Наташа отрешенно поглядывала в потолок. Шест раздухарился, положил клешню ей на коленку.

– Та-ак,– протянул Ласковин.– Эт-то что за картина?

Шест подскочил, как ошпаренный.

– А я… А мне… Ласка, ну… я ж не знал!

– Знал,– мстительно сообщила Фарида.– Я ему сразу сказала.

Наташа, по выражению глаз Андрея угадав: мордобоя не будет, улыбнулась.

– Я тебе не Ласка,– строго произнес Ласковин. И шагнул вперед.

Шест попятился. Зрелище достаточно комичное, поскольку Ласковин был на четверть метра ниже двухметрового Шеста.

– Фарида,– повернулся Ласковин,– отправь его куда-нибудь, пока я не осерчал.

– Я клиента жду,– мрачно сообщил Шест.

– Тогда притворись осиной и не отсвечивай,– велел Ласковин.– Абреку пожалуюсь: в охранной фирме девушку на полчаса оставить нельзя.

– Я ее чаем напоила,– сообщила Фарида.– С ликерными конфетами.

Парнишки, поставленные при входе, признав Ласковина, поклонились, как положено: Слава основательно внедрял субординацию. Андрей повел Наташу в зал. Там царило невероятное оживление. Старшие ученики бегали рысцой взад-вперед; младшие, которых кто-то уже построил, перетаптывались нервно, то и дело отдергивая кимоно, поправляя пояса.

– Обувь,– сказал Андрей.

Но тут же рядом возник Зимородинский.

– Наташа, как славно! Ты молодец, Андрей! Наташа, не разувайся, тебе можно. Ласковин, иди, переодевайся, ее здесь не оставят без внимания, я тебе обещаю!

– Вот этого я и опасаюсь,– фыркнул Андрей.

Наташа засмеялась. Зимородинский подхватил ее под руку и увлек внутрь зала.

– «Вдруг какой-то паучок…»– проворчал Андрей, не выдержал, засмеялся и пошел переодеваться.

В комнатушке, на которой фломастером было выведено: «Жюри», Андрей обнаружил голого Стужина. Голый Стужин сосредоточенно изучал себя в зеркале.

– Ласка, бля, ты смотри, какое у меня брюхо!

– Пиво лучше, чем вода,– флегматично произнес Андрей, снимая куртку.

– Не говори.– Стужин натянул кимоношные штаны, подрыгал ногами.– А ты все такой же! – сказал с завистью.

– Не совсем,– Андрей похлопал по шраму на боку.

– Как тачка, бегает?

– В полный рост. Спасибо! Как живешь, Арсений?

– Как все. Держимордствую помаленьку. Дитя вот недавно родил. Второе. И снова девку, мать твою!

– Не переживай, умение приходит с опытом.

– А в глаз?

– Здорово, бойцы! – в раздевалку смерчем ворвался Шиляй, пихнул в плечо Андрея, хлопнул Стужина по животу.– Наел пузцо, Арсюха!

Стужин тут же обозначил маваши в голову. Шиляй прикрылся ладонью, одобрил:

– Растяжечка еще есть! Бойцы, что за красотка у нас в гостях, кто в курсе?

– Я в курсе,– Ласковин обернул пояс, завязал.– Это моя красотка, заруби на своем греческом носу.

Шиляй округлил глаза в притворном ужасе:

– Ну ты чё, Спортсмен? Ну ты чё, в натуре? Твоя так твоя, без базара!

Стужин захохотал.

– Ну вас в жопу,– проворчал Андрей и пошел в зал.

– Андрей Александрович!

– Здорово, Юра! Как успехи?

– Сегодня работаю! – сообщил тот с гордостью.

– Матвеев, на свое место. Двадцать раз на кулаках,– за спиной ученика появился Зимородинский.

– Да, сэнсэй.

– Однако вырос,– заметил Ласковин.

Юра за год вымахал сантиметров на десять.

– Во всех смыслах. Если сегодня нормально отработает, поставлю сдавать на желтый пояс.

– А как Федор?

– Нормально. Его не будет. Провинился.

Поскольку Слава в подробности не углубился, Ласковин тоже не стал задавать вопросов.

– Разминаться будешь? – спросил Зимородинский.

– Зачем?

– И то верно. Иди, развлекай Наташу.

– Ну у тебя кимоно! – восхитился Ласковин.

Шиляй картинно повел плечами, красные драконы заизвивались на черном блестящем шелке.

– А вот и Ростик,– заметил Стужин.– Ростик, ты почему не переоделся? Работать не будешь?

– Не буду,– ответил Саэтдинов.– Устал как собака. Ласковин, с тебя причитается.

– Узнал? – оживился Андрей.

– Есть немного. Потом потолкуем. Здорово, сэнсэй!

– Здравствуй, Ростик. Шиляй, спасибо, что уважил.

– О чем речь, Слава! Наоборот, мне очень приятно!

Шиляй, единственный из старшей четверки, не был прямым выучеником Зимородинского.

После обычного ритуала Зимородинский быстренько разбил учеников на пары, сгруппировал и распределил группы по сановным гостям. Ласковину достались шестеро. В том числе – Юра Матвеев. Парень работал в первой паре с таким же белопоясным новичком. Ласковин только наблюдал – распоряжался боем ученик постарше, крепышок с зеленым поясом. Оба соперника работали старательно, но без блеска. Только один раз Матвеев сыграл интересно – провел в ответ на верхний маваши «хвост дракона» под опорную ногу и с колена «добил» упавшего гияку-цки в голову. Заработал заслуженный иппон. Вторая пара Ласковину не понравилась совсем. Один, «белый», явно трусил, второй, «желтый», нахально давил массой. Выиграл, естественно. Третья пара, тоже белый и желтый, работала получше, но опять-таки из-за разницы в уровне кумитэ не сложилось. Нет, не из-за разницы. Парни еще не уловили смысл Большой Игры.

Зеленопоясный рефери вопросительно поглядел на Андрея. Три победителя. Кто следующий? Два «желтых», разумеется. И опять выиграл большой и нахальный.

– Стоп,– распорядился Ласковин.– Юра, на пару слов.

Отошли в сторону.

– Сделаешь его? – спросил Андрей.

Матвеев покачал головой.

– Почему?

– Он – «желтый», я – «белый». И здоров, как лось. Видели, как лупит?

– Слушай и запоминай,– приказал Ласковин.– Первое: он лупит, а ты работаешь с противником. Второе: чтобы получить желтый пояс, ты должен сделать трех «желтых»…

– Но есть и послабее…

– Не перебивай. Этот будет первым, это я тебе говорю. Ты сильнее.

Юра смолчал, но по физиономии видно: Ласковин его не убедил.

– Через год,– продолжал Андрей,– ты будешь гонять его по татами, как захочешь. Если сэнсэй не вправит ему мозги. Но… – Ласковин сделал паузу,– но мы с тобой сделаем это сейчас. Первое: ты выиграешь. Второе: вправишь ему мозги.

– Я не смогу…

– Помолчи. Посмотри сюда,– Ласковин тронул «хвост» пояса.– Какой цвет?

– Ну, черный.

– Не «ну, черный», а черный. А у тебя?

– Белый.

– Кто лучше знает?

– Но драться-то мне! – упрямо возразил Матвеев.

– Разумеется. А теперь слушай и запоминай. Что делает твой противник после команды к бою?

– Что?

– Паузу выдерживает. Давит на психику. Так? Поэтому ты атакуешь сразу же после «хаджимэ». Мгновенно. Руками. В голову. Постарайся попасть по носу. Не на силу, а на скорость. Ударил – отскочил. Что дальше будет?

– Попрет на меня. Как танк.

– Точно,– кивнул Ласковин.– Как танк. А что сделаешь ты?

– Буду уходить на тактике. Мне его не остановить.

– Чушь! – отрезал Ласковин и тут же поймал себя на том, что копирует Славину интонацию.– Когда он атакует, ты развернешься, как на уход, и с поворотом, с наклоном корпуса, пробьешь вразрез уширо в верхний уровень.

– А дальше?

– «Дальше» не будет. На пятке накладки нет.

– Въехал,– Юра ухмыльнулся.

– И еще одно, Матвеев. Он – твой товарищ по школе. Ты не убиваешь его, а учишь.

– Ясное дело!

Когда они вернулись на исходное место, будущий Юрин противник поглядел с подозрением, но без особой опаски.

– Хаджимэ! – скомандовал рефери.

И Юра сорвался с места. Щелк, щелк – двойной цки. Один – по шлему, второй – вскользь (соперник успел отшатнуться) по кончику носа. Ударил – отскочил. Лицо «желтого» покраснело, ноздри расширились. Ярость быка, которого щелкнули по достоинствам. И он попер. Как танк. А Юра, очень технично сымитировав уход в сторону, провел тот самый уширо в полный контакт. Ласковин сам не раз использовал этот прием. И не раз его использовали против самого Ласковина. Поэтому Андрей очень хорошо представлял, как это выглядит. Голова противника вдруг исчезает из поля зрения, а затем откуда-то снизу появляется его пятка (хорошо, если успеешь заметить), в мозгу что-то взрывается, и бой окончен. Это если без шлема. Но и со шлемом получилось неплохо. Юра провел все как надо, вразрез, между руками в подбородок. Несмотря на пенопленовую накладку, удар вышел жесткий. Голова «желтого» дернулась назад и вверх – бум! – руки повисли, колени подкосились.

– Иппон,– сказал рефери и посмотрел на Ласковина.

– Й-йо! – выкрикнул Юра и сорвал с головы шлем.

Ласковин похлопал его по плечу и присел около проигравшего. Тот как раз отверз очи и удивленно посмотрел в потолок. Зрачки на месте, сотрясения, похоже, нет.

– Лежи,– посоветовал Андрей.– Противника надо уважать…

– Это вы его научили!

– …Особенно, если думаешь, что он слабее.

– Но заншин[3]… – пробормотал побежденный.

– Какой у тебя, к егудям, заншин, щенок? – сердито перебил Андрей.– Борзота дурная, а не боевой дух! После занятий подойдешь к сэнсэю. Скажешь: получил по голове. Пусть посмотрит.

– Да я в порядке,– запротестовал «желтый».

– А это будешь определять, когда сам станешь сэнсэем. Вставай. Матвеев, иди сюда. Пожмите руки. А теперь скажи Матвееву «спасибо».

– Это за что? – сварливо спросил побежденный.

– Вот когда ты это поймешь, можешь считать, что урок пошел на пользу. Свободен.

Зеленопоясный рефери смотрел на Ласковина, и в глазах его светилось восхищение.

В этот день Юра Матвеев не победил трех «желтых». И двух – тоже. Второе кумитэ он проиграл. Но с хорошим счетом. Победителем же стал совсем молодой парнишка, подвижный, как шарик ртути, и такой же непредсказуемый. В качестве премии ему было позволено по собственному выбору поработать с одним из членов жюри. Это придумал щедрый на выдумки Зимородинский. Победитель выбрал Шиляя. Выбрал, скорее всего, по кимоно. И задал мэтру жару. Нет, конечно, Шиляй не работал с ним в полную силу. Шиляй – боец с понятием и самоутверждаться не стал. Он дал такую возможность пареньку. Зато потом, по просьбе Зимородинского, уже без противника продемонстрировал «свободный полет»: высокие прыжки с мощными стремительными ударами; «плетение руками» – вин-чун в одиночку; стремительное мелькание ладоней, от которого соперник на мгновение просто слепнет. А больше мгновения в бою и не требуется.

– Давай я ним поработаю? – прошептал Ласковин Зимородинскому.

– Свербит? – тоже шепотом поинтересовался Вячеслав Михайлович.– Нет уж. Твоя задача – технику показать. Ката. Сделаешь?

– Как скажешь… – Андрей не скрывал разочарования. Действительно, засвербило. И перед Наташей хотелось покрасоваться. Шиляй прекрасно работает, но он, Андрей, лучше. Ладно, ката, так ката.

– Ну, Ростик, что? – нетерпеливо спросил Андрей, когда им удалось остаться вдвоем.

– Спокойно,– усмехнулся Саэтдинов.– Я и так совершаю должностное преступление. Сначала у меня к тебе пара вопросов, Спортсмен.

Ласковин насторожился:

– Предлагаешь ченч?

– Угу. Ченч. Ты – мне. Я – тебе. И все – только между нами. Годится?

– Давай свои вопросы.

– Не кричи,– попросил Саэтдинов.– Слыхал что-нибудь о мужичках, которых пожгли на сорок седьмом?

– Это где? – прикинулся валенком Ласковин.

Саэтдинов поглядел на него недружелюбно, но пояснил:

– Сорок седьмой по карельской ветке. Припоминаешь?

Ласковин пожал плечами.

– А слухи ходят, ты там был. Совсем ничего не слышал?

– Так, кое-что.

– А в это «кое-что» случайно имена не входят?

– Ужель не установили? – прищурился Андрей.

– По головешкам?

– Шифер,– поделился Ласковин.– Со товарищи. Не заплачешь?

– Нет, Шифер – он шифер и есть. И кто?

– Слово «чума» тебе что-нибудь говорит?

– Говорит,– кивнул Саэтдинов.– То-то его… – и осекся.

– Значит, никаких улик? – спросил Ласковин. С подтекстом.

– А хоть бы и были,– буркнул Саэтдинов.– Этих моими клыками не прихватить.

– Разве ты теперь в РУОП? – спросил Ласковин.– Тебя-то каким боком это все касается?

– Касается. Я же убойщик.

– Ладно,– сказал Андрей.– Твоя очередь. Надеюсь, по моему делу информации у тебя больше.

– Больше,– подтвердил Саэтдинов.– Но не намного. Машину нашли в глухом дворике неподалеку от Техноложки. Еще нашли каблучки от туфель. Там же. Каблучки признали. Они от обуви Растоцкой. Указанный дворик достаточно далеко и от офиса, и от дома Растоцкой, и от линии, которая их соединяет. Свидетелей нет. Собачка след не взяла. Отпечатков пальцев в машине до хрена. Но ни один не идентифицирован. Кроме принадлежащих хозяйке и ее штатному любовнику.

– А что любовник?

– Слизь,– пренебрежительно сказал Саэтдинов.– Альфонсик.

– Ростик,– перебил Ласковин,– ты не уточнишь, где он, этот самый дворик?

– Восьмая Красноармейская, дом точно не помню, около Измайловского. Могу уточнить.

– Уточни, пожалуйста,– попросил Андрей, хотя чутье подсказывало: уточнять ни к чему. Тот самый двор. Случайных совпадений не бывает. Этому Ласковин успел научиться.

Глава одиннадцатая.

– Дежурный шестнадцатого…

– Сам знаю. Здорово. Это Короед. Скучаешь?

– Поскучаешь с вами.

– Ну, ну, старшой, ты нас с гнидами не равняй. Вызнал, что папа просил?

– Что смог. Сам понимаешь. Тут надо кого повыше.

– Есть и повыше. А ты завтра с утречка клади информашку в конвертик, конвертик бери в клювик – и бегом в «Синюю птицу». Вспомоществование уже отсчитано.

– Василь Ваныч, Гусятников беспокоит. Прошу прощения за поздний звонок, но клиент мой очень обеспокоен. Все эти убийства мешают нормализации, сами понимаете.

– Понимаю.– Колоритный бас.– Надо прекращать. И будем прекращать. Будем сотрудничать. Завтра прошу ко мне в контору. Дам, что есть.

– Сердечно благодарю. Еще раз прошу прощения, спокойной ночи.

– До завтра.

– Кныш, как живешь-можешь?

– Короед, ты?

– Нет, моя жопа. Кныш, мы тебе столько платим, что ты на три метра вглубь рыть должен, а ты? Ты ж меня на погост определяешь. Гриша меня с говном ест. Где дело, Кныш?

– Работаем, Короед, работаем. Но пока ничего определенного.

– Давай неопределенное, еш твою мать! Тащи все! Вчера еще двоих мочканули. Ты понял меня, Кныш, понял?

– Ну. Сейчас приехать?

– Да уж ладно. Попрыгай с лялькой. Завтра прибудешь.

– Ух, Короед, все-то ты знаешь. Может, пойдешь ко мне детективом?

– Гляди как бы ты сам к куму не пошел. Покедова.

Около восьми часов утра черный лимузин подкатил к железным воротам, под фиалковые очи телекамер. Двумя метрами ниже сработало опознающее устройство. Машина меченая, своя. Только после этого из привратной кабинки вышел охранник, заглянул внутрь, за тонированное стекло. И махнул рукой, давая добро.

Ворота бесшумно разошлись, лимузин выкатил на гладчайшую дорожку, ведущую через пожелтевший лужок к трехэтажному палаццо. У мраморной лестницы лимузин остановился, из него вышел человек и шагнул на розовые ступени. Лимузин тут же укатил.

Человека никто не встречал. Не было необходимости, он отлично ориентировался в этом роскошном здании. Потому что в свое время сам контролировал строительство. Согласно паспорту человек именовался Буцик Владлен Сергеевич. Но обычно его звали короче: Короед.

Гришавин завтракал.

– Короед приехал,– сообщил шестерка.– Сказать, чтоб ждал?

– Пускай заходит.

– Ну? – спросил крестный тобольский папа.– Установили?

– Не совсем.

Гришавин облизнул пальцы, затем вытер салфеткой.

– Хочешь рябчиков?

– Нет,– отказался Короед, хотя рябчиков хотел.

– Не совсем – это как?

Короед молчал.

– Я понимаю так,– с расстановкой произнес Гришавин.– Или установили, или нет. Мне доказательств не надо. Лучше убрать троих, чем оставить одного и терпеть убытки. Берестов это понимал. А ты нет.

«Вот и шлепнули твоего Берестова!» – мрачно подумал Короед.

– Установлено, что это не органы,– сказал он.– И пострадали не только мы. Другие – тоже. Чума…

– Про Чуму я знаю,– Гришавин мотнул головой.– Про Чуму забудь!

«Вот даже как!» – подумал Короед.

– У меня тут документы: мусора, Кныш, выводы аналитической группы,– он положил толстую папку на стол, рядом с обглоданными птичьими косточками.

Гришавин кивнул.

– Просмотрю. А пока изложи своими словами.

– Пора спать,– сказал Вошь.– Иди прими душ. Полотенце и все остальное найдешь.

Он смотрел на Альбину, и, черт возьми, не было похоже, что он ее хочет!

А она?

Это равнодушное лицо с выступающими скулами, глаза, как стекла зеркальных очков…

Альбине вдруг безумно захотелось понюхать у него под мышкой. Но она не рискнула бы. Вдруг от него ничем не пахнет? Даже мылом.

«Еще немного, и я сама стяну с него штаны,– с нарочной грубостью сказала она себе.– Иди мойся и помни, что тебя украли, чтобы трахнуть. Для чего же еще, черт возьми? Однако какой мужик!».

И Альбина пошла в душ.

Когда она вернулась (в ванной нашлось не только полотенце, но и махровый халат), ее похититель, скрестив ноги, сидел на ковре и смотрел телевизор. Какой-то музыкальный клип… но без звука. От телевизора по стенам расползались черные провода. Как паутина.

– Ложись,– произнес Вошь, даже не обернувшись.

Альбина скинула халат и забралась под одеяло. Кровать оказалась будьте-нате! Водяной матрац с подогревом. «А приятно,– подумала Альбина.– Купить, что ли, такую?» И, вспомнив, где находится, тихонько выругалась.

– Ты что-то сказала?

Вошь возник у изголовья, словно материализовался из воздуха.

Альбина покачала головой.

Он смотрел на нее. Пристально. Изучающе.

Альбина закрыла глаза… Ей стало страшно.

…И ничего не произошло.

Матрац качнулся, Альбина открыла глаза… и увидела светлый мужской затылок. Вот это номер! Ну ладно, будем спать. На стене зеленели цифрами часы. 22-14.

«Хоть высплюсь»,– подумала она.

Сон, однако, не шел. Мучили мысли: канадец, льготы, сырье, машинка для канители на ладан дышит… Потом сквозь привычное проступило лицо в грязных разводах, огромный, с зазубринами, нож. И голая мускулистая спина с четырьмя вмятинами. Желание поднялось снизу, от пальцев ног, вверх по икрам, мурашками по коже напрягшихся бедер. В животе стало холодно, соски стянулись и одеревенели. Альбина медленно выдохнула, попыталась отвлечься, но ничего не вышло. Проклятая спина с четырьмя ямками шрамов маячила, словно под веки засунули фотографию. А хуже всего то, что Альбина чувствовала эту спину рядом, на расстоянии протянутой руки. Это было нестерпимо. Альбина перевернулась на живот, но так – еще хуже. Кровь пульсировала в каждой клеточке тела, наполняла жаром низ живота. Жар и холод.

Альбина приподнялась, посмотрела на часы. 23-37. Почти полтора часа. Нет, невозможно! Она снова легла набок. Но уже не спиной, а лицом к проклятой спине. И сама не поняла, как рука ее вытянулась и коснулась теплого и твердого. Пальцы прочертили линию позвоночника – костлявые, выпирающие бугры, нащупали вмятину на пояснице, сморщенную грубую кожу…

Вошь повернулся так резко, что Альбина отшатнулась. Миг – и он уже нависает над ней, одеяло где-то на полу, колени женщины – врастопыр. Черные провалы глазниц, плотно сжатые губы, мышцы на плечах подчеркнуты черными тенями, плечи – как крылья… и стремительный пронзающий удар! Взрыв наслаждения! Нестерпимо!

И сразу выплеск!

Альбина прикусила губу, сдерживая крик, но голова сама запрокинулась, невероятный кайф захлестнул, проглотил ее целиком…

Через бесконечное мгновение она вынырнула, открыла глаза, увидела черную крылатую тень над собой, ощутила жар и влагу внутри себя… и ее снова выгнуло, бросило в ослепительную круговерть… И еще раз…

Она пришла в себя. Воша в ней не было. Ни в ней, ни на ней. Он опять лежал, повернувшись к ней спиной. Спал?

Очень медленно успокаивалось обезумевшее сердце. Альбина перекатилась на бок, увидела часы и мысленно ахнула. 23-48. Весь этот космический кайф длился чуть больше десяти минут. А может быть, меньше минуты. Невозможно. Если бы не вытекающая из нее сперма, Альбина решила бы – пригрезилось. Потому что светлый затылок выглядел точно так же, как час назад. Невозможно. И потрясающе.

«Теперь я точно не усну»,– подумала женщина, закрыла глаза… и мгновенно уснула.

И снился ей черный крылатый зверь с человеческими руками и человеческим лицом. Он был живой, хотя из груди его, тоже человеческой, торчала рукоять ножа. Того самого, с зазубринами.

– Эй, красивые, давай сюда!

Черный человек в черной коже энергично размахивал руками.

«Красивые» – то ли начинающие соски, то ли уже юные базарные шлюшки,– похихикивая, топтались около машины. Пока – на дистанции.

– Не бойся меня,– убеждал черный человек.– Я богатый, я веселый, понымаеш?

Полез в карман, вытащил пачку денег, распустил веером, как павлин – хвост. Писюшки (низенькие, мордастые и мясистые) захихикали громче, придвинулись… и отшатнулись.

Высокий сутуловатый мужик в синем ватнике вклинился между ними и черным человеком.

– Богато живешь, батоно! – сказал он.– Может, поделишься?

– Батоно в Тбилиси,– недружелюбно буркнул черный человек и поспешно запихнул деньги в карман.– Иди куда шел!

– Ай, батоно! – поцокал языком человек в ватнике.– Не хочешь делиться, жадный, да?

И чуть распахнул ватник.

Черный человек глянул и слегка вспотел.

– Я платил! – крикнул он нервно.– Хватит, да!

– Не кричи! – строго сказал человек в ватнике.– Деньги откуда?

– А ты прокурор? – взвился черный человек.– Мои деньги, понял?

Человек в ватнике укоризненно покачал головой.

– Совсем жить не хочешь, батоно. Ну, дело твое…

И сунул руку под полу.

Черный человек шарахнулся.

– Хурму продал! – взвизгнул он.– Нельзя, да?

– Можно.

Человек в ватнике вынул руку. В руке ничего не было, и его собеседник облегченно вздохнул.

– Кому платил, батоно? Скажешь? Или секрет?

– Какой секрет? Весь базар знает! – оживился черный человек.– Вошел – иди налево. Дверь «Торговый контроль». Рядом – еще дверь. Ничего не написано. Туда плати.

– Спасибо, батоно,– поблагодарил человек в ватнике, повернулся и пошел ко входу на рынок.

Кишка-коридорчик, заплеванный, заблеванный, унавоженный раздавленными окурками. Устойчивый запах падали. Дверь с надписью: «Торговый контроль». За дверью хриплый женский голос: «А я люблю военных, красивых, здоровенных…».

Человек в ватнике порылся в кармане, извлек длинные пегие усы, налепил под нос. Дверь, на которой ничего не написано… Человек в ватнике постучал.

– Открыто,– сообщили изнутри.

Уютная комнатуха. Диванчик, корейский телек, компьютер и кофеварка. И бритоголовый дядя неожиданно скромных размеров.

– Ну? – спросил дядя.

– Деньги,– сказал человек в ватнике.

– Ага.– Дядя нажал кнопку селектора.– Мухтар, тут к тебе.

Мухтар оказался двуногим и кудрявым.

– Что у тебя, мужик?

– Хурма,– сказал человек в ватнике.

– Много?

– Тонна.

Мухтар извлек калькулятор, с минуту считал, шевеля толстыми губами, наконец огласил:

– Шесть штук.

– Пятьдесят,– сказал человек в ватнике.

– Шутишь, да? – ухмыльнулся Мухтар.– Думаешь, много, да? Ну ладно, по случаю пятницы с тебя лично – девятьсот.

– Пятьдесят,– сказал человек в ватнике.– С тебя.

– Какой веселый! – Мухтар повернулся к лысому-бритому, оскалил желтые зубы.– Ты слышал, дарагой? Эй, ты чего?

Лицо лысо-бритого дяди странным образом изменило выражение. Мухтар обернулся, а человек в ватнике нажал на спуск. Пукнул глушитель, и безнадежно испорченный селектор с грохотом свалился со стола.

– Не надо вещи портить,– совершенно хладнокровно произнес Мухтар, а лысо-бритый дядя взвизгнул и попятился.

– Лучше не кричи,– сказал ему человек в ватнике.– А ты гони деньги.

– Мы тоже стрелять умеем,– напомнил Мухтар, и человек в ватнике снова нажал на спуск.

Пуля пробила Мухтаров бицепс. Тот даже не вскрикнул, только отшатнулся.

– Следующая в локоть,– сказал человек в ватнике.– Потом – в колено. Знаешь, что будет?

– Знаю,– хрипло проговорил Мухтар. Кровь капала с его пальцев.– Ты сразу сюда стреляй! – Он коснулся здоровой рукой лба.

– Пятьдесят,– сказал человек в ватнике.– Я думал, ты стоишь дороже. Ладно, лично для тебя скидка – сорок пять.

Мухтар посмотрел на лысо-бритого. Рассчитывать на того явно не стоило.

– Алик,—приказал Мухтар,– дай, что он просит.

Лысо-бритый полез в стол под компьютером. Руки у него ходили ходуном, но коммерческий контур функционировал.

– Сорок пять,– лысо-бритый выложил четыре упаковки сотенных и одну из пятидесяток.

– Пять дай,– буркнул Мухтар.

Лысобритый молча кинул еще одну пачку.

Человек в ватнике запихнул деньги в карман и ударил лысо-бритого рукояткой по макушке. Тот осел на пол.

– Меня лучше убей,– посоветовал Мухтар.

– Как скажешь,– кивнул человек в ватнике и нажал на спуск.

Мухтар отлетел к стене. На лбу у него расцвел красный цветок. Как раз там, куда он показывал минуту назад.

Человек в ватнике обошел стол, выдвинул ящик, из которого лысо-бритый доставал деньги. Там оставалось еще прилично. Убийца вынул ящик, высыпал деньги в полиэтиленовый пакет с тигрой, сдвинул предохранитель замка, вышел в коридор, захлопнул дверь и не спеша направился к выходу. Когда лысо-бритый Алик очнулся, человек в ватнике спускался по эскалатору метро на станции «Чернышевская».

Глава двенадцатая.

Залязгала входная дверь. Альбина приглушила звук телевизора, повернулась.

Вошь. Протопал через зал в душевую, бросив небрежно: «Здравствуй».

Альбина выскользнула в коридорчик. Вот одежда, вот полиэтиленовый пакет. В пакете – пистолет, который она видела вчера, и пачки денег. Тысяч двести. Печатает он их, что ли?

Альбина сложила пачки обратно в пакет, повертела в руках пистолет… и тоже сунула обратно. Хитрый у нее тюремщик, не зря сказал, что сама она отсюда не выйдет. А угрожать ему – пустой номер. Альбина представила, как он подходит без всякого испуга, вынимает у нее из руки пистолет… Плевать ему на угрозы.

И жизнь свою он не ценит. Нет в ней смысла. Жизнь для него – картонная коробка с деньгами. Вкладывает, вынимает… Зачем?

«А если я? – подумала Альбина.– Если я стану смыслом его жизни?».

Двор оказался тот самый. Впрочем, Ласковин в этом нисколько не сомневался. Особенно после того, как пришел Сон.

Жгучее южное солнце. Зеленая блеклая речная вода. Сладкая – Андрей попробовал. Ни деревца, зато трава густая и высоченная – по плечи. Андрей скинул рубаху, подставил белому свету бледную спину.

«Сгорю,– подумал отвлеченно.– Или нет?».

Он знал, что это сон. По воздуху. Такой воздух разве что на Алтае найдешь.

Лодочка бесшумно выскользнула на излучину. Быстрая, проворная, этакий лубяной каячок, подлетела, ткнулась носом в берег – пустая.

Приглашение. Что ж…

Андрей опустился на дно, взялся за тонкие, прогнувшиеся борта. Лодочка просела на песок, ширкнула дном, соскользнула, закачалась, вывернулась и прытко пошла вниз по ленивой речке. Андрей сидел, глазел по сторонам – те же заросшие травой берега, ощущал в нескольких миллиметрах под собой упругую прохладную воду. Солнце жарило в полный рост, но Андрей почему-то знал: не такой уж это южный юг. Просто лето. «Серпень» – пришло нужное слово. Серпень, серп…

Плыл долго, даже задремал. А когда очнулся, голова внутри была как ватная – макушку напекло. Андрей черпнул забортной водицы, смочил волосы, поглядел на солнце. Сдвинулось. А вокруг те же берега, внизу – нежный песок, повыше – метластая густая трава.

Ага. Впереди обнаружился остров. С деревьями. Лодка определенно держала курс к острову. И даже скорость прибавила – вода у бортов враз зашуршала и запенилась.

Андрей спрыгнул на песок раньше, чем лодочка выскользнула на берег. И челнок сразу остановился, словно утратив собственную волю.

Пологий песчаный бережок. Крутенький берег. Дальше – зеленая травка, толстенные кряжистые стволы.

«Вот это да! – восхитился Андрей.– Лет по триста, не меньше».

В ботанике он был не силен, но дубы, конечно, признал.

Шагах в сорока, на краю широченного пня, сидел человек. Голова его клонилась на грудь, длинные светлые волосы волнами прятали лицо. Андрей быстрым шагом направился вверх по пологому склону. Он уже признал сидящего. По белой с вышивкой рубахе, по красным сапогам, по густым вьющимся волосам.

– Эй,– окликнул Андрей еще с десяти шагов.– Проснись, друже, я уже здесь.

Сидящий медленно поднял голову…

Это был не двойник, совсем другой человек. Глядел на Андрея, и холодный огонь плескался в глубоко запавших, обведенных темным глазах.

Длинные усы шевельнулись, как живые, в густой бороде образовалась щель – человек шумно вздохнул. Затем произнес густым, глуховатым голосом:

– Где твой брат?

Вот он, заповедный люк. Ласковин обозрел куцый дворик. Углядел в углу кучу черных от сырости и осевшего смога ящиков, крепких, с жестяными полосками, еще доперестроечных, должно быть. За ящиками даже не насрано. Сплошной сюрреализм. Ласковин быстренько облачился в старые джинсы, болотные сапоги, надел куртень непромокаемую чуть ли не студенческих времен. В карман куртени упрятал меч-кладенец современного ратоборца, самовзводный автоматический пистолет «Беретта М-84», модель 81, с двусторонним предохранителем и магазином на двенадцать патронов калибра 7,65. Незарегистрированный и безусловно более предпочтительный, чем ПМ, на который наличествовала бумажка. Имелось у Ласковина нехорошее предчувствие. И опыт имелся. Пальни он в свое время из разрешенного к ношению «медиума» (который впоследствии пришлось поменять на отечественную модель), а не из левой «китаёзы» – и прямиком на нары. Ныне не десятый век. Ныне геройствовать положено не словом и делом, а скромно и с оглядкой. Иначе – к ответственности. За клевету или насилие. И это, наверное, правильно. Но иногда обидно. Потому как закон – не стена, а шлагбаум. Иной перепрыгнет, а иной снизу проползет.

Крышка люка ловко села в пазы, отрезав Ласковина от мутного осеннего дня. Грязные ступени из железного прута, бетонный колодец. Лампочка, украшавшая чело Ласковина, давала не так уж много света, но, встав на дно, Андрей врубил мощный фонарь, прорезавший темноту сразу на полсотни шагов. Первым делом Ласковин принюхался. Запашком тянуло, но терпимо. На экстренный случай у него имелась маска – кислородный аппарат закрытого типа, рассчитанный на шесть часов непрерывной работы. В рюкзачке за спиной покоился также компактный аппарат ночного видения, термос с какао и три пачки галет. К рейду Андрей подготовился на совесть.

Вопреки ожиданиям, тоннель оказался не круглого, а прямоугольного сечения и довольно просторный – можно было идти, не сгибаясь. Воды по щиколотку и столько же грязи. Вполне проходимо. И Ласковин пошел.

Шел долго. Периодически попадались ведущие наверх колодцы. Встречались и ответвления, но похуже, помельче. Андрей решил придерживаться генеральной «трассы», глядишь, объявится какой полезный знак или интуиция проклюнется.

Не проклюнулась. И никаких всплесков подсознания. Через полный час подземных странствий ничего не изменилось. Те же осклизлые стены, спертый канализационный дух. Разве что воды под ногами прибавилось. Ласковин решил отступить от генеральной линии и при первой же возможности свернул вправо, в побочный ход. Здесь голову пришлось пригнуть, зато грязи под ногами стало поменьше, а вода заструилась с веселым журчанием. Вниз. Еще четверть часа. Черные налипы на бетоне. Вот где триллеры снимать. Вылезет из-за поворота осклизло-зубастая пасть, задергает осьминожьими щупальцами…

Вылезло. Наехало так, что дух перехватило. Не киношное чудище – натуральный человеческий ужас. Инфразвук.

Сжав зубы, Ласковин перетерпел первый приступ. Главное – без паники. Страх – враг знакомый. И полезный. Медленный вдох, еще более медленный выдох. Так, спокойно. Маску надеть – на всякий случай. Фонарь – в левую руку, «беретту» – в правую. Нормально, Ласковин, все нормально. Щелчок предохранителя. Нормально, ты вооружен, ты обучен. Ты – воин.

Ужас приотпустил, подался в стороны, сгустился за спиной. Не оглядываться, Ласковин. Там – пусто. Ты оттуда пришел.

Еще одно усилие. Шаг вперед, еще один. Стены – как внутренность огромной кишки.

Пятно света выхватило из темноты белый бугор. Ласковин подошел ближе. Белый взбухший бок, мокрая длинная шерсть. Бородатая узкая голова с тяжелыми выгнутыми рогами. Водяной поток, разделенный надвое. Ласковин тупо уставился на труп.

Толстое красное вымя, растопыренные ноги с раздвоенными копытами. Дохлая коза. Черт! Вот что он меньше всего ожидал здесь увидеть.

Андрей перепрыгнул через труп и двинулся дальше. Ужас – следом. Нет, впереди.

Потолок пропал. Прямо над головой – черная широкая труба колодца. Ласковин посветил вверх, ожидая увидеть люк. Люка не было. Мощный луч таял в темноте. Через секунду Андрею показалось, что он смотрит не вверх, а вниз. Висит вниз головой над бездной. Пошатнувшись, Ласковин схватился за стену, но тут же отдернул руку: ледяная слизь. Омерзительное ощущение. Дыра над головой жадно высасывала силу. Взамен – ужас. Именно оттуда.

Контроль дыхания. Медленные движения. Шаг в сторону, поворот. Еще шаг, два, три… преграда, перешагнуть, дальше… как автомат. Контроль дыхания, контроль движений, мыслей…

Ласковин очнулся уже в основном тоннеле. Отпустило, слава Богу. Живой. Целый. Не спятивший. Андрей покачал головой, поставил пистолет на предохранитель и сунул оружие в карман. Нет, на сегодня хватит. Руки тряслись. Все, наверх, в первый же люк.

Железная крышка откинулась. Ласковин высунулся по пояс, под моросящий дождик. Сгрудившиеся троллейбусы, громоздкая туша Казанского собора вызвали невероятную радость. Словно старого друга встретил.

Ласковин поставил на место люк. Переодеваться не стал, влез в семнадцатый троллейбус, доехал до Техноложки. Народ косился на него неодобрительно. Попахивало, должно быть.

Вышел, перешел через Московский, переоделся в укромном дворике, засунул барахло в рюкзачок, рюкзачок – в пластиковый пакет, а пакет – в черную дорожную сумку. Застегнул молнию и снова стал респектабельным молодым человеком. С незарегистрированной «береттой» в кармане.

Спустя десять минут он уже садился в «ауди». И не мог избавиться от ощущения, что избежал большой беды. Знать бы еще, какой.

Вошь перевернулся на живот, положил под щеку соединенные руки. На его плече Альбина разглядела крохотные синие буковки: «УКД». Раньше она этой татуировки не замечала. Альбина взъерошила тонкие волосы на его затылке. Вошь что-то пробормотал во сне. Что-то жалобное. Альбина ощутила, как нежность наполняет ее, перевернулась на спину, вытянулась. Высокий потолок терялся в темноте. Как небо.

– Небо… – негромко сказала Альбина.

И вдруг совершенно отчетливо осознала: она останется здесь навсегда. Вошь никогда ее не выпустит. Никогда. И намеки на будущее освобождение, крючки, спрятанные в его словах (ведь он не сказал прямо, что отпустит ее), крючки, которые Альбина жадно хватала и обманывалась, обманывалась… Никогда!

Дыхание ее пресеклось, и слезы покатились по щекам. Никогда!

«Я его убью!» – подумала она.

Представила, как берет пистолет и разряжает его в затылок спящего.

Вошь шевельнулся… Поднял голову и посмотрел на Альбину. В зрачках его плескался сон. И сон этот был – Тьма.

Сотовый телефончик в нагрудном кармане Короеда тоненько запищал.

– Короед? Это Кныш. Есть контакт!

– Да ну?

– Мы взяли наводку. Вчера.

– А звонишь сегодня! – буркнул Короед.

– Ладно, расслабься! Проверить же надо.

– Проверил?

– Точняк!

– Понял. Поднимаю бойцов. Жди.

Глава тринадцатая.

Вечером того же дня три джипа и синяя «вольво» свернули на Лифляндскую улицу и остановились у бетонного забора с рваной колючкой поверху. Из них десантировалось шестнадцать человек в полном боевом прикиде: броники, автоматы со складными прикладами, камуфляж, черные намордники. И еще двое, одетые попроще. Последние – «тобольский» шишак Короед и директор детективного агентства «Безопасность» Кныш.

Двое остались на стреме, остальные через щель между двумя бетонными блоками проникли на заводскую территорию. Трое волокли туго набитые баулы. Ясное дело, ни один сторож не рискнул их остановить. Если тут еще водились сторожа.

– Детский сад,– возбужденно говорил Кныш.– Вчера влез, сегодня вылез. Есть «хвост», нет, ему насрать. Отморозок, ясный хряп! Стой! Прибыли. Вот тут!

Куча заводского мусора – с одной стороны, несколько ржавых черных цистерн – с другой. Посередине – цепь колдобин, подразумевающих дорогу. Между колдобинами – канализационный люк.

– Кто не служил – шаг вперед! – на всякий случай скомандовал Кныш.

Таких не оказалось. «Тобольские» лидеры, следуя курсу покойника Берестова, старались набирать бойцов не из воров и спортсменов, а из десантуры, имевшей опыт реальных боевых действий. Граната и автомат поавторитетней заточки или боксерской перчатки.

– Отлично. Тогда облачайтесь.

Боевики разобрали содержимое баулов, стандартные комплекты химзащиты. Облачились, слегка потеряв в грозности вида, зато обретя некий марсианский элемент. Зеленые, так сказать, человеки. Не с бластерами, впрочем, а с тривиальными АКашками.

– А ты? – спросил Короед.

– Мы тут постоим,– ответил Кныш.– Мало ли…

Бойцы оглядывали друг друга, посмеивались.

– Газы! – гаркнул кто-то.

Заржали.

– Хубиев,– сказал Короед.– Ты старший. Что делать, знаешь?

– Мочить все, что движется! – гыгыкнул кто-то.

– Р-разговорчики! – командным голосом рявкнул Хубиев.– Нормально, командир, задача ясна. Ежели он там, сделаем. Муха, вскрывай нору.

Муха, похожий скорее на гориллу, чем на вышеназванное насекомое, присел, с шиком пальцем поддел крышку, скинул, заглянул в нутро… и тут же начал натягивать резиновые перчатки.

Бойцы столпились вокруг люка, кто-то присвистнул.

– Разберись,– скомандовал Хубиев.– Газы!

На этот раз никто не засмеялся.

Хубиев взял автомат в руку и полез в люк. Остальные – за ним, Муха – последним.

– Объект был без противогаза,– зачем-то напомнил Кныш.

Короед шевельнул плечами: какая разница. Пискнул телефон.

– Мы внизу,– доложил Хубиев.– Все чисто.

И тут же грохнул автомат.

– Какая блядь!..– заорал Хубиев.

– Крыса,– ответили ему.

– Мудозвоны,– сказал Хубиев уже спокойней.– Все чисто, командир. Отбой.

Вошь проснулся, мягко, не потревожив Альбину, соскользнул на ковер. Опасность. Он быстро оделся, подключил наушники. Так и есть. Равномерное «хлюп-хлюп». Люди. И не меньше десятка. В запасе – минут десять. Вошь быстро оделся, проверил оружие, РПК, гранаты. Привычные вещи. Более привычные, чем пистолет. Вошь присоединил диск и вышел в предбанник. Задраив люк, он надел резину, раскрыл шкафчик, приготовил основное оружие. Но сначала следовало проверить, кто идет. Вдруг обычные работяги.

Вошь спустился в тоннель, прошел метров тридцать до отворота, выглянул… и сразу увидел мельканье фонарей. А через мгновенье – выхваченное из темноты полоской света автоматное рыльце. Нет, к «Водоканалу» эти ребята явно не имели отношения. Вот и хорошо.

Вошь вернулся. Так, ранец – на спину, пулемет – на ремень, «трубу» – в руки. Тяжеленько, однако. Ну ничего, недалеко. Добрел до поворота, выглянул: подошли. Но недостаточно. Осторожные.

Вошь притаился за отворотом подземной кишки, на слух определил, когда враг приблизился на достаточное расстояние, выскочил прямо под перекрестные полосы фонарей. И выпустил «дракона».

Огненный змей с воем ворвался в тоннель. Резина, вмиг вспыхнувшая коптящим пламенем. Дикий нечеловеческий вопль. Еще один. Захлебывающийся лай автоматов. Пули, рикошетирующие от стен. Горящая жижа под ногами, горящие стены, горящие фигуры людей.

Вошь сбросил огнемет на пол, перекинул РПК на грудь. Хобот противогаза мешал держать оружие, но не настолько, чтобы сделать стрельбу неточной.

Вошь снова вышел из-за поворота, встал поудобней. И нажал на спуск.

– Хубиев! Хубиев! Обзовись, мать твою!

– Надо было нормальную рацию взять,– проворчал Кныш.

Короед зыркнул на него волком и опять забубнил в телефон:

– Хубиев, Хубиев…

Только когда начало темнеть, Короед сунул телефон в карман и двинулся к машинам.

– А ты жди здесь! – рыкнул он на Кныша.– Ты, сука… – Опомнился.– Ладно, извини. Постой немного, сейчас бойца пришлю.

– Давай, к хозяину,– буркнул он шоферу, проваливаясь в мягкое сидение.

Ох как не хотелось ехать. А надо.

Больше всего Короед опасался слов – «неоправданные расходы». Но пронесло.

– Дурак,– сказал Гришавин без особого, впрочем, гнева.– Зачем в дыру полез? Подождал бы, пока сам вылезет.

– Я хотел быстрее,– оправдываясь, пробормотал Короед.

– Быстро только мухи срут,– назидательно изрек «крестный папа».

– Я там бойца оставил. На случай, если вылезут.

Гришавин кивнул.

– Не вылезут – других наймем. Этого материала сейчас достаточно. А теперь исчезни, я гостей жду.

Короед вышел, все еще не веря, что гроза обошла стороной, а Гришавин вызвал секретаря.

– Дай-ка мне первого кандидата,– распорядился он.– Полковник, ты? – вальяжно сказал в трубку.– Гришавин. Надумал? Ну добро. Сейчас машину за тобой пошлю. Посидим, потолкуем… Какие дела? Никаких дел! Ты каких девочек любишь? Толстых? Ха-ха… Очень толстых? Есть. У меня все есть. Нет, не в Греции. Греция тоже у меня, вникаешь? Ну молодец! Жду.

Ласковин пообедал в кафешке около «Электросилы». Он иногда там обедал, если не хотелось ехать домой. А сейчас не хотелось. В машине у него лежали карты. Карты подземных коммуникаций двух районов. Шесть толстенных папок, которые, благодаря правительству, не любившему платить бюджетникам, обошлись Ласковину всего в двести тысяч. За четыре часа Андрей просмотрел все, что требовалось. И обнаружил, что из указанного колодца можно попасть практически в любую точку города. Очень утешительная информация. Перспективная гипотеза о том, что «Робин Гуд» в спецовке причастен к похищению Альбины Растоцкой, пока не опровергнута. Но и не подтверждена. Тупик. Аналогичный тупик и у официальных расследователей. Правда, Ласковин не проинформировал их о своих догадках.

Ласковин расплатился, вышел и направился к таксофонным автоматам.

Вставил карточку, набрал номер Зимородинского.

– Слава,– сказал он,– ты не мог бы к нам подъехать?

Двое наблюдали, как светловолосый человек в кожаной куртке звонит, потом, вытащив карточку, поворачивается и идет в сторону Благодатной улицы.

– Проверим,– предложил старший. Огляделся и тут же обнаружил пятерых омонов с автоматами, явно не знавших, к чему приложить молодецкую силу.

– Веди его,– бросил он второму, а сам направился к омонам.

– Простите,– очень вежливо обратился он.– Я видел, как вон тот человек подобрал пистолет. По-моему, боевой.

– Который? – хищно спросил самый молодой, прыщавый сержант.

– Вон тот.

Омоны ринулись сквозь толпу… а их осведомитель тут же потерялся.

Ласковина грубо схватили за плечо. Он рефлекторным движением смахнул руку, развернулся… и увидел наставленные автоматы. Менты.

– Стоять, сука! – рявкнул самый сопливый на вид.

– Стою,– холодно произнес Ласковин.

Руки чесались поучить их вежливости. Но ведь стрелять начнут сдуру. А вокруг люди…

– Как насчет представиться? – осведомился он.

– Сейчас я тебе представлюсь! – прошипел другой.– Руки за голову, ноги расставить! Серега!

Серега тут же с профессиональной ловкостью обшмонал Ласковина и сразу обнаружил пистолет.

На лицах омонов выразилось полное удовлетворение.

– Ага,– радостно сказал Серега и с ходу врезал Ласковину коленом в пах.

– Опаздывает,– недовольно проговорила Наташа.– Как всегда, опаздывает.

– Ничего,– примирительно сказал Зимородинский.– Я не спешу. Тем более мы не договаривались на конкретное время.

Он взял гитару, провел ладонью по струнам:

«Мне надо на кого-нибудь молиться, Подумайте, простому муравью Вдруг захотелось в ноженьки валиться, Поверить в очарованность свою…» [4]

Пел он тихо, почти речитативом, и аккомпанировал так же тихо, а глаза стали мягкими и беззащитными. Таким Наташа не видела его никогда. Даже и представить не могла, что он может быть таким.

Наташа оперлась подбородком на ладонь, сказала задумчиво:

– Не знала, что ты играешь.

– Шутишь? – Зимородинский покачал головой.– Разве это игра? Так, для себя…

Он положил гитару на тахту, рядом с Наташей, провел ладонью над свечой. Пламя сразу удлинилось, потянулось к его руке, словно живое. Живое…

«И танцующее пламя, золотые языки, Мы берем его руками И смеемся от тоски. Мы срываем мысли-блестки, И глотаем желтый дым, Травяной, сухой и острый, Нам, как боль, необходим…

Надо бы записать»,– подумала Наташа. И тут же забыла. Рука Зимородинского гладила подлокотник, но Наташе показалось: пальцы его касаются не полированного дерева, а ее собственной кожи, такой же темной и блестящей.

– Ты сейчас какой-то другой, Слава,– сказала Наташа.

Зимородинский молчал.

Наташа взяла гитару, ей нужно было занять руки.

Зимородинский тут же откинулся в кресле, переплел пальцы, приготовился слушать.

Наташа села поудобней, перекинула ногу за ногу. У нее были очень красивые ноги. Редко какому мужчине удавалось не обращать на них внимания. Зимородинскому удавалось. Он всегда смотрел только в глаза. Или чуть-чуть глубже. Наташа чувствовала: он доверяется ей. Полностью. Не требуя ничего взамен. Отдаст ей все, что она попросит. Даже собственную жизнь. Слава ничего не говорил, но она поняла. Такая власть пугала и завораживала. Будто смотришь в пропасть…

«Мне надо на кого-нибудь молиться…».

Пальцы Наташи скользили по белым упругим струнам. Как по живому.

«„Упаду и не заплачу!“ Косточки излом. Голова/соломка, мячик/ Набок повело. Белый-белый, Сладкий-сладкий — Поднял, уронил. Скачет, катится лошадка… Ты ведь не забыл, Как летели-облетали, Кожицы нежней, Маки-дни из давней дали Ежевичных дней? Сколько терпких юных весен /беспечальный ряд/, В них ушла /и не воскреснет/ Спутница твоя. Прежний звук уже не впору, В спаленке темно. Золотистые озера Журавлиных снов — Там, где парусник из луба, А тебя ведет Не она… а жесткогубый, Сумрачный фагот. Сквозь танцующие снегом Редкие леса, Мимо Свири и Онеги – прямо в небеса…»

Наташа запнулась…

«Пламя прыгает под кожей, Жалит, но не жжет. «Невозможно, невозможно!» Звук, как пламя, сердце гложет. «Невозможно, невозможно!» Про€клятый фагот!»

Наташа закрыла глаза, пережидая. Это нельзя петь!

Отошло. Наташа вздохнула, с трудом вспомнила прежние слова:

«По стволам сбегают капли, Быть ли, иль не быть? Тянет крохотные лапки Кисленькая сныть. Упаду. И не заплачу: Лбом уткнусь в кору. Капли выпуклые спрячу: Варежкой сотру».

– Это, конечно, ты? – спросил Слава.

– Это, конечно, я,– Наташа тихо рассмеялась и отложила гитару.

На миг показалось: он услышал то, что она не посмела спеть.

– Мне хорошо с тобой,– проговорила Наташа.

Зимородинский медленно, осторожно взял ее руку, прижал к губам.

– А вот это уже не хорошо,– прошептала Наташа, чувствуя, как тепло его губ поднимается вверх, от запястья по плечу, к сердцу.

Зимородинский молча смотрел ей в глаза, и Наташа вдруг поняла: это все. Продолжения не будет. Сейчас он отпустит ее ладонь и больше никогда не прикоснется к ней губами. Даже при встрече или прощании. И ей стало так тоскливо, что слезы навернулись на глаза.

– Господи,– проговорила она с обидой.– Почему все так неправильно?

Зимородинский молчал. Он понимал. И разделял. Как никто. Как ни один человек на Земле. Даже Андрей. Особенно, Андрей!

– Почему, Господи?

Щелкнул, проворачиваясь, замок на входной двери.

Наташа и Зимородинский отпрянули друг от друга, Наташины щеки зарозовели.

– Эй! – донесся из прихожей веселый голос.– Я пришел! Почему не гремят фанфары?

Наташа встала. Вышла в коридор, мимоходом глянув в зеркало, поправила волосы.

Андрей тут же сграбастал ее, поцеловал. От него вкусно пахло кожей, мужским одеколоном и, собственно, им самим.

– Опаздываете, милостивый государь,– привычным голосом произнесла Наташа.

Раз веселый, значит, все в порядке. И слава Богу!

– Менты свинтили,– сообщил Андрей.– Слава тут?

– Тут,– Зимородинский появился в дверях.

– Голодный? – спросила Наташа.

– Кофе свари, малыш.– И Зимородинскому: – Извини, опоздал. Давно ждешь?

– А хоть бы и вообще не приходил,– усмехнулся сэнсэй.– Мне в Наташенькины очи глядеть приятней, чем в твои наглые глаза.

– Спелись, значит,– фыркнул Андрей.– Ну извини, что помешал.

– Извиняю,– ухмыльнулся Зимородинский.– Что там у тебя с ментами? Из-за этого звал? Или соскучился?

– Соскучился. Но про ментов расскажу. Занятно.

Ласковин не любил получать коленом по яйцам. Не нравилось ему это. Поэтому плавно перейдя из стойки «расставить ноги» в более привычную, отвел колено омона Сереги и, совершив несложный маневр, оказался у него за спиной.

Коллеги Сереги, разумеется, не остались равнодушными наблюдателями. Прыщавый и пообещавший представиться бросились на Ласковина, вознамерившись опробовать на его физиономии прочность табельного оружия. Андрей качнулся влево-вправо, сымитировав обоим встречное движение, и ушел назад, в низкую стойку.

Прыщавому не повезло совсем – он промахнулся и, не удержав равновесия, «провалился» вперед. Второму повезло больше. Он попал. По скуле прыщавого. Тот заорал. Двое других омонов ринулись на помощь. Омон Серега развернулся, но Ласковин вновь обогнул его, мягким блоком отвел летящий в живот ботинок (ботинок врезался в спину омона Сереги), поднырнул под чей-то локоть и услышал смачный звук попадания, сопроводившийся зубовным лязгом. Развернувшись, он обнаружил, что только двое из пятерых держат его в поле зрения. Зато эти двое намерены вступить с ним в самые тесные отношения. Андрей пошел им навстречу – в прямом и переносном смысле. Результатом сближения явилась разбитая губа одного из бойцов, ушибленная голень прыщавого (этому определенно не везло) и увеличение количества заинтересованных зрелищем зевак.

Собственно, парни действовали не так уж плохо. И довольно грамотно. Просто им попался неудобный противник. Работа с группой по методике Зимородинского (почерпнутой, кстати, на две трети у «большого сэнсэя») предполагает тесный контакт и постоянную подмену силуэтов. Иначе говоря, кулак, нацеленный в одну челюсть, попадает в другую. Кроме того, в такой практике трудно использовать холодное оружие и практически невозможно – огнестрельное. Правда, велика вероятность схлопотать случайный удар. Но это уж вопрос подготовки.

С подготовкой у Андрея все было хорошо. Поэтому спустя минуты полторы трое из противников, выражаясь научным языком, перестали ориентироваться в пространстве, а двое остальных сообразили: избиение товарищей пора заканчивать. Тем более, место бойкое и зрителей набралось уже человек тридцать. Плотненькая такая толпа.

– Ну,– сказал один, тяжело дыша.– Ты у меня лет на пять присядешь!

– За что? – осведомился Ласковин.– Я вас пальцем не тронул.

Святая правда.

– Сидор, мудак, ты мне ногу сломал! – прошипел сидящий на асфальте омон Серега.

Сидор оглядел весьма заинтересованные физиономии зрителей.

– А ну расходись! – рыкнул он.– Что вам, бля, цирк?

Граждане, попавшие под огнедышащий взор омона, скромно опускали глазки. Но не расходились, естественно.

Зато появилось подкрепление. В лице трех милиционеров, возглавляемых маленьким шустрым капитаном.

– Сидор,– воззвал Ласковин,– отдал бы пистолет. У меня разрешение в кармане.

Сидор с большой охотой разрядил бы этот пистолет в самого Ласковина, но безнадежно утратил инициативу. На первый план вылез капитан.

– Капитан Чистяков! – представился деловито.– Какой пистолет, где?

Омон Сидор глядел на капитана, как искусствовед на гниду, и молчал.

– Мой,– пояснил Ласковин.– Зарегистрированный. Вот у него в кармане,– и указал на омона Серегу, нянчившего ушибленную голень.– Я попросил бы соблюдать законность.

– Разберемся.– Капитан окинул взглядом толпу и сделал правильный выбор.– Вы задержаны, гражданин. Попрошу в машину.

– Не ходи,– предупредили из толпы.– Покалечат.

– Я попрошу! – повысил голос капитан. И омону Сидору: – Он что, оказывал сопротивление?

Омон Сидор мрачно посмотрел на Ласковина. Андрей лучезарно улыбнулся.

– Вроде того.

– Его работа? – капитан кивнул на омона Серегу.

– Нет,– неохотно проговорил омон Сидор.– Не его.

– Ясненько,– на челе капитана отобразилась могучая работа мысли.

Ласковин пришел ему на помощь.

– Капитан,– сказал он.– Если необходимо, я поеду с вами. Только возьмите у… коллеги мое оружие.

– Да,– заявил капитан.– Дайте-ка мне его пистолет.

На скуле прыщавого вспух солидный фуфел, еще один омон нервно облизывал разбитую губу, но серьезных повреждений, похоже, не было. Даже подшибленный Серега перестал блажить насчет сломанной ноги и кое-как поднялся. На суровых лицах было крупными буквами написано, что они сделали бы с Ласковиным, попадись он им пьяный и связанный.

Но…

Капитану отдали пистолет. Ласковин проследовал в машину, а омоны остались.

– Продолжайте патрулирование,– напутствовал капитан молодежь.

Омоны не соизволили ответить. Капитан им не указ – другое ведомство. Но, ух, не сладко придется тому, кто теперь ненароком обратит на себя внимание бойцов «особого назначения». Ух, они ему и назначат. Ух, попался бы им тот «глазастый» мужик!

Зоркие глаза шарили по сторонам. Но благожелателя, обратившего внимание омонов на Ласковина, среди зевак, естественно, не оказалось.

– Хорош,– отметил старший.

В голосе его сквозило одобрение.

– Ничего себе,– в голосе второго энтузиазма не хватило бы и на четверть спичечной головки.

– Поэтому торопиться не следует,– произнес первый.

Вот с этим второй был полностью согласен.

– Слышь, закурить есть? – Из зарешеченной щели на Ласковина таращились черные блестящие глаза, украшавшие небритую физиономию.

– Не курю.

В обезьянник его не посадили. Хороший признак. И информацией о потрепанных омонах капитан с дежурным не поделился. Только положил на стол ласковинского «макарку». Хорошо, что «беретта» осталась в машине.

– Документы.

Андрей протянул права.

– Где проживаете? Место работы?

Упоминание «Шлема» особой реакции не вызвало. Другой район.

– Лицензия?

Ласковин положил бумажку.

– Так… Работаете в одном месте, а разрешение выдано на другое. Почему?

Разрешение в свое время оформлял Смушко. Через Петю. На службу безопасности концерна «Город».

– Я с ними сотрудничаю,– уклончиво ответил Ласковин.

Капитан заглянул в разрешение. Нахмурился. Посмотрел на Ласковина. Несколько иначе, чем раньше.

– Думаю, задерживать гражданина не имеет смысла,– произнес он.

Дежурный удивленно воззрился на него. Капитан наклонился, шепнул что-то дежурному на ухо. Ласковин уловил заковыристое слово «администрация».

Спустя сорок минут Андрей уже был на Пестеля.

– Не нравится мне эта история,– проворчал Зимородинский.– Говоришь, такое ощущение, будто их на тебя навели?

– Вроде того. Но, с другой стороны, парни могли и под курткой пистолет опознать, вроде, грамотные. Будь на моем месте кто попроще, положили бы и обратали на раз. Ты, Слав, вот что скажи: как мне отыскать человека, о котором я почти ничего не знаю. Есть какие-нибудь приемы? По фотографии, например…

Зимородинский подергал ус.

– По фотографии можно сказать, жив человек или умер. Если знать, как спросить. А выследить… Это, хлопче, больше для книжек фантастических. Разве что место определить. С точностью до двадцати километров… или до наоборот. Хотя хороший колдун многое может. Но колдун ничего не делает даром, вникаешь?

– А ты, ты как бы стал искать?

– Подробности,– потребовал Зимородинский.– Драться вслепую я могу, а вот думать – извини.

Пришлось Андрею выложить всю историю.

– Так,– изрек сэнсэй.– Задача.

– Может, плюнуть? – спросил Ласковин.

– Нельзя. Раз Наташа просит – должен помочь. Тем более она даже и не просила – сам влез. Взялся за гуж – тяни и помалкивай.

– Но как мне ее искать?

– А никак. Если ты прав, твоего отморозка сейчас полгорода ищет. Как тебя в свое время, не забыл?

– Такое забудешь!

– Ну так и пусть ищут. А ты найди тех, кто ищет. И опереди. Вникаешь?

– Что? – Альбина проснулась и привстала на подвижном ложе.

Вошь медленно раздевался. Стащил куртку, уронил на пол. Рубаху снял, тоже бросил, затем штаны…

– Спи,– коротко бросил он.

Но Альбина не послушалась. Глядела, как он стягивает с себя одежку, чувствовала: что-то не так.

– Вошь…

– Что?

Он подошел – худой, жилистый, мышцы, как канаты, вокруг костей,– присел на корточки.

– Что?

Альбина взяла его руку, ткнулась лицом в ладонь. Ладонь пахла порохом. Альбина не удивилась, словно так и должно быть.

– Тебя не убьют?

– Нет.

– Нет? – Альбина подняла глаза.

– Нет. Спи.

Он освободил руку и легко, по-звериному, не вставая, перепрыгнул через женщину.

Булькнула, переливаясь, вода в матрасе.

Вошь натянул на себя одеяло, повернулся спиной. Через минуту задышал ровно – уснул.

«Какая ночь,– подумала Альбина.– Какая чудная ночь…».

Глава четырнадцатая.

Три человека сидели в демонстрационном зале ТОО «Шанкар». Короед, Кныш и мужчина лет пятидесяти, при галстуке, костюме и зеркально поблескивающих ботинках. Все трое – очень серьезные. А в холле ТОО «Шанкар» разместилась «активная группа», восемнадцать боевиков и шестеро детективов Кныша. Там царила атмосфера более непринужденная, хотя кое-кому из присутствующих оставалось жить всего ничего.

– Если бы это был взрыв, мы бы имели не целые трупы, а фрагменты,– спокойно объяснял обладатель черного костюма.– Поэтому тела следует извлечь и обследовать.

– Тела… – недовольно проворчал Короед.– Куча головешек. На хрен их вытаскивать, полковник? На хера?

Лоб обладателя черного костюма прорезала вертикальная морщина.

– Я сказал: трупы надо обследовать,– сухо произнес он.– И не называй меня полковником, ясно?

– Ясно, Витальевич,– язвительно буркнул Короед. Он и обладатель черного пиджака сразу не понравились друг другу. А это означало: в скором времени останется кто-то один. Кто именно, зависело от «папы», от Гришавина.

– Найди подходящий морг и обеспечь транспортировку,– проигнорировав тон Короеда, приказал полковник.– Кныш, сколько у тебя машин?

– В агентстве три. Но у каждого парня есть своя тачка.

– Обеспечь непрерывное патрулирование. Ориентировку знаешь. При положительном результате никаких самостоятельных действий. Только наблюдение. Это волк, и брать его будет специальная группа. Живьем. Группу я сформирую сам. Короед! Твоя задача – организовать в заданном районе сеть постоянно действующих приманок. А также предупредить всех ваших… сотрудников, чтобы при любом контакте, похожем на искомый, вели себя без борзости и немедленно докладывали мне. Непосредственно. Вопросы?

– На хрена он нам живой? – буркнул Короед.– Перемочит прорву народа.

– Личное распоряжение Гришавина,– отрезал полковник.– Еще вопросы? Тогда свободны. Я буду здесь до двадцати ноль-ноль. Потом – дома. Действуйте.

– На хрена он Грише живьем сдался? – пробурчал Короед, когда он и Кныш покинули демонстрационный зал.

– Казна,– прояснил Кныш.– Представляешь, сколько этот отморозок нахапал? То-то!

– Ты любишь джаз? – спрашивает Альбина.

Она сидит на ковре в мужском купальном халате, а вокруг, кучками, валяются дорогие лицензионные компакты.

Вошь глянул на нее – как просканировал: отдельно – голые ноги; отдельно – руки, пальцы, сжимающие коробочку си-ди; отдельно – облупившийся (нечем подновить) лак на ногтях; затем вверх – грудь, шея, черные взлохмаченные волосы, круглый подбородок, губы, нос, глаза…

– Нет.

– Тогда зачем тебе это?

– Раньше любил.

На ковре перед похитителем Альбины – желтая вощеная бумага. На бумаге – железный смертоносный монстр. Здоровенный, намного больше автомата. Черные металлические куски монстра разложены в строгом порядке. И в этом же строгом порядке Вошь их обрабатывает. Ветошки, сухие и смоченная жидкостью, щеточки, терочки… Смотреть на Воша Альбине приятно. Он сосредоточен и аккуратен, как женщина, делающая маникюр. Голова немного наклонена, губы плотно сжаты, круглый бицепс натягивает трикотажный рукав футболки, мышцы предплечья все время в движении – от локтя до широкого запястья. Альбина смотрит. Часами может смотреть. Что бы он ни делал. Мысли о том, что наверху: отец, дела, фирма, брошенная машина,– почти не напрягают. Приходят и уходят.

Вошь собирает механизм. Не торопясь, но как-то очень быстро. Раз, два, три – и вместо разложенных деталей возникает длинноствольная боевая машина на растопыренных лапках-рожках. Вошь вытирает руки, запихивает ветошь в пакет.

– Это пулемет, да? – уточняет Альбина.

– Да.

Альбина ловит себя на мысли, что чувствует себя почти ребенком. Маленькой глупой девочкой.

«Ни хрена себе детка,– думает она.– Четвертый десяток пошел, мать-перемать!».

Не помогает. Ощущение не проходит.

Вошь уносит пулемет. Проходит минута, две, пять… Не возвращается. Альбина встает, открывает круглую дверь. Вошь – в предбаннике. Серый засаленный ватник, тускло-зеленая вязаная шапочка, кирзовые ботинки с заклепками. В руке – пластмассовая баночка с зеркальцем. В баночке – черный порошок. Вошь окунает в баночку палец, проводит по щеке. От скулы к подбородку – грязная полоса.

– Ты уходишь? – глупо спрашивает Альбина.

– Да.

Коробочка отправляется в карман. Вошь открывает железный шкаф, вынимает большой вороненый пистолет, оттягивает затвор. Альбина видит латунный бок патрона. Затвор с лязгом возвращается на место. Щелчок предохранителя. Из шкафа извлекается узкая коробочка с металлическими цилиндрами. Вошь вынимает один, тщательно осматривает, затем навинчивает на пистолетный ствол. Кладет пистолет в карман. Альбина удивляется – пистолет кажется намного больше кармана. Шапочка отправляется в другой карман – наступает очередь защитного костюма. Резиновый шлем-маска – с аккуратными прорезями. Для ушей.

Вошь гасит лампу, коротко взмахивает рукой: то ли прощается, то ли предлагает вернуться в большую комнату. Альбина остается на месте. Смотрит, как он уходит по тоннелю, как прыгает по стенам белое пятно фонарного луча. Возвращается только, когда Вошь исчезает за поворотом. Возвращается, садится на ковер, между рассыпанными дисками. Сидит и смотрит в пространство. Альбине хорошо. Но тревожно.

Вошь идет по тоннелю. Под калошами УЗК хлюпает вода. Луч фонаря вспарывает темноту. Черная копоть на стенах. Трупов нет. Убрали. Это хорошо, думает Вошь. Тех, кто убрал трупы, он не боится. Он вообще никого и ничего не боится. Отбоялся. Когда бежал от очереди в спину. А очередь догнала. Вошь хорошо помнил слитный удар пуль, оглушительную боль, кирпичную стену, на которую его швырнуло… И последняя мысль: «Мама!».

Теперь больше нет никого, кто оплакал бы его смерть. Даже он сам. Поэтому Смерть оступилась от него. Он, Вошь, бессмертен. Но это не имеет значения.

– Мы его засекли,– возбужденно пробубнили в трубке.– Прям из той же дыры и вылез. Брать?

– Нет,– сухо сказал полковник.– Вести и держать меня в курсе. Конец связи.

– Он что, псих? – изумился Кныш.– Просто внагляк лезет. Нормально, блин!

– Псих, это, по-твоему, легче? – спросил полковник.

– По-моему, да. Если просчитать.

– Ты где раньше служил?

– ВДВ. Потом в угро.

– Просчитать, это правильно,– одобрил полковник.– Только это тебе не маньяк-насильник, а грамотный убийца. Раз. У психов всегда есть чутье на опасность. Получше, чем у нормальных. Знаю, потому что сам психами командовал. Это два.

Кныш понял: полковнику хочется поучать. Пусть. Кнышу даже интересно.

– И третье, самое главное…

– Да?

– Мы его не просчитали.

Полковник взялся за телефон:

– Зубарев. Собирай группу. Объект засекли.

– Капитана Супника. Это Мотылек. Поступил сигнал на выезд.

– Понял. Возьмем на контроль.

– Только осторожненько,– обеспокоился Мотылек.– У Витальича еще те волчары.

– Не трухай,– успокоил Супник.– Тебя не засветят.

– Саэтдинов, ты?

– Я. Супник?

– Угу. Поступил сигнал по Гоблину. Братва его засекла. Будут мочить.

– На здоровье. Нам работы меньше.

– На этот раз его сделают. Наняли чистильщиков из УБ.

– Юра, ты не обижайся. Я сейчас занят. Добро?

– Ты просил – я звоню. Дело твое. Мое ведомство вмешиваться не будет. Есть негласное указание, мать их…

– Спасибо, Юра. Отзвони, чем кончится, лады?

– Без проблем. Бывай.

– Бывай. Спасибо!

– Ну, еще по стопке? – майор Саэтдинов, не дожидаясь ответа, взялся за бутылку.

– Ростик, снизь темп,– попросил Ласковин.– Я могу сойти с дистанции.

– Слабакам – скидка,– снисходительно произнес Саэтдинов.

Плеснул Андрею грамм двадцать, а себе – по ободок.

– Ну, за дружбу!

Опрокинули. Зажевали.

– Под генерала косишь? – спросил Ласковин.

– Не понял?

– «Ну, за встречу!».

– А… Угу. Мне понравилось. Тем более мы и на рожу похожи, не заметил?

Ласковин пригляделся.

– Что-то есть. Только ты посвежее малость.

– Так я по жизни и выпил меньше. Это, брат, поправимо.

– Я заметил,– усмехнулся Андрей.– Слушай, вам же, татарам, по закону никакого винопития?

– Это ж не вино – клюковка,– пояснил Саэтдинов.– Насчет клюковки у пророка ничего не сказано.

– Еще бы. Откуда в пустыне клюква!

– А вообще, Ласка, я и не мусульманин вовсе. Необрезанный. Корана нет. Только и мусульманского, что в паспорте – «татарин». А снимут пятую графу – и того не останется. Нет, фамилия останется. Ну, за веру!

Выпили. Зажевали.

– Понимаешь, Ласка, жизнь – говно. Работа – говно. Ни хрена не могу. Вот неделю тому стрельнули гендиректора «Монтана-плюс». Знаю, кто заказал. Знаю, почему. Даже исполнителя знаю, потому что почерк характерный. А доказательств нет. И не будет. Херово, Ласка. Раскрываем одну бытовуху.

– Ну, не так уж все мрачно… – сказал Андрей.

– Тебе хорошо,– хмуро произнес Саэтдинов.– Ты – Спортсмен, ты – с другой стороны.

– Угу. Вот, Ростик, привлекут тебя за контакт с преступной группировкой. В моем лице! – Ласковин захохотал.

– Нечего ржать,– буркнул Саэтдинов.– Захотят – и привлекут. Как думаешь, откуда эта клюковка?

– Из Финляндии.

– То-то. Зарплата у меня – восемьсот на круг. И ту уже месяц не видел. На такую зарплату – только местные чернила покупать. Так откуда у меня клюковка?

– Хороший вопрос.

– Звали меня тут в одну адвокатскую контору. Охранником. В свободное от работы время. Десять баксов в час. А что! И пойду! Пусть бандиты сами себя мочат! Вот сейчас мне корешок звонил. Наняли спецов Гоблина мочить. Слыхал про Гоблина? Хотя откуда? Это мы его Гоблином окрестили. Ну, за все хорошее! Отморозок. Прикид – под работягу. Стопит кабанов и снимает бабки. А если кто возбухнет – чпок! – Саэтдинов изобразил пальцем.– И в гроб. Сначала это дело Чувало тянул, из Невского, на той неделе назад нам кинули, на город.

– И что? – Ласковин напрягся.

Саэтдинов ничего не заметил, слишком много уже на грудь принял.

– А то. Отследили его частники, которых Гришавин прикармливает…

Ласковин слушал, а внутри все кипело. Когда Ростик упомянул про люк, Андрей ничуть не удивился. Только уточнил, где, покивал: дескать, идеальное место. Завод, можно сказать, стоит. Помещений – море. Охраны – никакой.

Саэтдинов все больше пьянел; Андрей же, наоборот, совершенно отрезвел. От возбуждения.

Возникла Ростикова жена. Молча поставила перед мужем и гостем глиняные горшочки, встала в сторонке, сложив на груди руки.

Андрей попробовал – восхитительно.

– Очень вкусно,– похвалил он.

Женщина вежливо улыбнулась.

– Ну, за нас! – провозгласил Саэтдинов.

Новая бутылка появилась на столе. Его жены в комнате уже не было. Словно в воздухе растворилась.

Проклюнулся телефон.

Ростик послушал, засмеялся.

– А что я говорил! Ну бывай, спасибо! Вот,– сообщил Ласковину.– Молоток он, а не Гоблин!

– Облажались спецы? – спросил Ласковин.

– В самое яблочко, старик. Вели по правилам, а ему на правила насрать! Он нырк в люк – и свободен! Прямо посреди дороги. Между метро и ДК Горького. Орел, мать его! Ну, за успех!

Вошь почувствовал наблюдение, едва вылез из люка. Но сразу забыл об этом – смертью не пахло. Через дыру в заборе Вошь выбрался на улицу, двинул к Балтийскому вокзалу. Балтийский вокзал – хорошее место. Много разных людей. Много таких, кто должен отдать Вошу деньги. Вошь не спешил, спешить надо после. Он шел, слегка приволакивая ноги, слушал, как шуршат по асфальту кирзовые башмаки. Ему нравился звук. Сам не заметил, как оказался у вокзала, справа, где киоски. Обошел кругом, присмотрелся. Трое давят бутылку. Вялый подросток посасывает косяк, пьяная, очень грязная тетка пытается поднять еще более грязного мужичка. Ага. Новая гладкая «БМВшка», припаркованная впритык к киоску. Два сонных качка, крашенная в три слоя девка. Вошь подошел. Встал рядом с машиной. Стекло опущено. Сантехнический запашок беспрепятственно просочился внутрь. Качки не восприняли – флегматично жевали резинку под негритянский рэп. А вот девка встрепенулась.

– Э, мужик, ты, пошел отсюда на хер! – завопила она, мгновенно определив источник.

Качки встрепенулись, задвигали стрижеными головами.

– Тишка, скажи ему,– потребовала девка.– Это ж, он же, бля, в говно нырял! Тихон!

Качок Тихон, тот, что сидел на водительском месте, высунул башку в окно.

– Уё отсюда, мудила,– буркнул он.– Ты чё, не понял?

– Понял,– ответил Вошь.

И выдернул левую руку из кармана. Широкое лезвие прижалось к шее Тихона. Поперек сонной артерии. Тихон попытался втянуть голову, но лезвие совершило легкое движение вдоль его кожи, и струйка крови потекла под воротник рубашки. Тихон зашипел. А у его приятеля отвалилась челюсть, и из пасти выпал недожеванный «чуингам» – дырка глушителя смотрела прямо в глаз. Девка на заднем сиденье завизжала.

– Молчи, дура! – рявкнул Тихон.– Мужик, ты чё, сдурел?

– Медленно открыл дверь, медленно вынул ствол и очень медленно отдал мне,– спокойно произнес Вошь.

Тихон в точности выполнил указания.

– Теперь ты.

Второй качок тоже не стал рисковать.

– Теперь бумажники.

– Чего?

– Лопатники мне, живо!

Получив требуемое, Вошь убрал нож.

– Без глупостей,– посоветовал он напоследок и отправился прочь.

– Во бля! – изрек Тихон, прижав руку в шее и обнаружив на пальцах кровь.– Бля буду, он, говнюк!

– Думаешь, это он был? – спросил его приятель.

– Нет, моя жопа! – заорал Тихон.– Ёшь твою мать, звони давай!

Вошь обогнул вокзал со стороны платформ, прошел мимо цветочного ряда к метро. Прежде чем войти в вестибюль, натянул поверх ватника оранжевую безрукавку. Затем спокойно миновал контроль, бросив:

– Привет.

– Здорово,– отозвалась бабка с красной повязкой.

Вошь ее не интересовал.

Человек в оранжевой безрукавке покинул станцию метро «Нарвская» и, спустившись по лестнице, направился в сторону бывшего НИИ жиров. Его появление не осталось незамеченным.

К двоим, которые вели его от Балтийской, присоединились двое, дежурившие снаружи. Еще двое вышли из машины, припарковавшейся позади автобусной остановки. Не ограниченный в расходах полковник задействовал в операции почти четыреста человек. Правда, лишь немногие из них были настоящими профессионалами, но чтобы сидеть в тачке и ждать, пока тебя ограбят, или высматривать в толпе нужного человека, особого профессионализма не требуется. Что же касается приманок, то трое психологов-аналитиков, занимавшихся разработкой психологического портрета «хищника», уже через шесть часов выдали рекомендации по организации оптимальных приманок.

Предполагается, что государственный силовой аппарат значительно превосходит любую мафиозную структуру, как численно, так и уровнем подготовки и обеспечения. Хотя бы потому, что обложил налогами всех. Но прожорливость далеко не всегда сопутствует охотничьим качествам. Особенно если это прожорливость псаря, а не псов. Половина людей, привлеченных полковником к операции, числились в государственных силовых органах. И не только в прошлом, но и в настоящее время. Что делать, не от хорошей жизни следователь прокуратуры или мастер боевых искусств подается в частные охранники. В этой стране…

Вошь почуял Смерть, как только вышел из метро. Он не остановился. И не стал вертеть головой в поисках врага: вокруг слишком много людей, врагом может быть каждый. Вошь двинулся туда, где никто не помешает ему убить убийц,– на «дикую» территорию позади ДК Горького.

Те, кому приказано было его убрать, столкнулись с той же проблемой. Ликвидировать вооруженного, пребывающего начеку человека лучше всего издали. Но палить из пистолетов над головами десятков людей они не рискнули. И воспряли духом, когда объект решительно направился туда, где разобраться с ним будет нетрудно. Ликвидаторы так же, как и Вошь, верили в свое абсолютное превосходство.

Вошь повернул налево и вдруг почувствовал: драться не следует. Следует укрыться. И быстро. Ближайший люк – в двух шагах. Вошь нагнулся, поддел ножом крышку, прыгнул вниз, ухватился на лету за железную ступеньку, разжал руки, приземлился тремя метрами ниже асфальта. Дохнуло вонью – Вошь наступил на полуразложившийся труп кошки. Вонь – дело привычное. Пригнувшись, Вошь нырнул в тоннель.

Преследователи сорвались с места и бросились к люку.

Вид мужика в рабочем прикиде, лезущего под землю, никого из прохожих не удивил. А вот когда полдюжины мужчин столпились вокруг открытого люка, это заинтересовало многих.

Внутрь, впрочем, ни один из преследователей не сунулся. Экипировка не та.

Глава пятнадцатая.

Карты коммуникаций Андрей расстелил на кухонном полу. Отметил красным три известные ему точки. Очертил треугольник. Для упрощения задачи внес три предпосылки. Первая: логово Гоблина находится под землей; вторая: логово это расположено где-то внутри очерченной территории; третья: от каждой из трех отмеченных точек до места обитания Гоблина можно добраться «без пересадок», то есть исключительно подземными тоннелями. Все три предпосылки могли быть ложными. Но надо же от чего-то оттолкнуться. Спустя два часа бледно-синие и тускло-розовые бумажные простыни оказались исчерчены на манер лабиринта из детского журнала. Но зато определились всего четыре конкретных точки. Вернее, две точки и два белых пятна, расположенных под заводскими территориями. Одно – в непосредственной близости от входа № 2. Андрей сложил чертежи. Задача упрощалась. Пора действовать.

На сей раз под землю он не полез, поступил проще. Дождался вечера, сел в машину, доехал до проходной, махнул перед носом охранника красными корками «Шлема» и поинтересовался, где сыскать дежурного водопроводчика. Охранник, не вдаваясь в подробности, позвонил, и через десять минут Ласковин уже беседовал с коренастым мужичком в синей спецовке. Мужичок оказался толковый, из инженеров, с пониманием. Просьбу о консультации воспринял как должное и двадцатидолларовую бумажку – тоже.

Бросил охраннику:

– Со мной.

Протолкнул Андрея через вертушку и повел хитрыми переходами, мимо погруженных во тьму цехов, мимо сюрреалистических нагромождений пресформ. Завершился путь в каморке под лестницей.

– Чайку?

Андрей кивнул из вежливости.

– Что вас интересует?

Ласковин ответил. Его интересовало помещение под склад. Обязательно подземное. Не обязательно очень большое, но такое, куда можно сгрузить сотню ящиков и посадить сторожа. Парадный вход не обязателен, даже нежелателен.

– Что-нибудь вроде того, чтобы спокойно пожить пару дней и никто не беспокоил? – осведомился догадливый инженер.

– Примерно.

Они обменялись понимающими взглядами.

– Можно поискать,– кивнул дежурный.

– Если мест будет два или больше – еще лучше.

– Поищем.

Дежурный открыл шкаф, судя по виду, еще довоенной сборки, вытащил нужную папку, вытряхнул чертежи. Выбрал один и расстелил на столе.

Забулькал кипяток в банке. Дежурный выключил кипятильник, бросил щепоть чая.

– Вот,– грязный ноготь уперся в синьку.– То, что вам нужно. Очистные.

Ласковин поморщился.

– Они не задействованы,– успокоил собеседник.– И никогда не были задействованы. Вот здесь и здесь – выходы вентиляционных шахт. Есть подводы с водой, электричество. Правда… есть и небольшая проблема,– дежурный замялся.

– Любую проблему можно решить,– заметил Ласковин, и на свет появилась еще одна бумажка с президентским ликом.

– Пожалуй, этого не маловато будет,– покачал головой дежурный.– Нужно технику заказывать. Три года назад у нас авария была, залило коммуникации. Вот эти тоннели. Ясное дело, никто это говно не откачивал, так и стоит. Но в очистных его быть не должно. Там по проекту превышение в полтора метра.

– Если место подходящее, заплатим, сколько нужно,– кивнул Ласковин.– Только без бумаг, наликом.

– Наликом – еще проще. А место вот,– дежурный показал на схеме.– Основная емкость на пять тысяч кубов. Основание плоское. Взгляните, вот это обозначает…

– Я умею читать чертежи,– перебил Ласковин.

Заводские схемы существенно отличались от тех, что остались у него дома. Но аналогии очевидны, а зрительная память у Ласковина хорошая.

Дежурный поставил перед Андреем стакан, пододвинул жестяную банку с сахаром.

– Угощайтесь.

– Хотелось бы глазами взглянуть,– произнес Ласковин.

– Пока никак,– извиняющимся тоном ответил дежурный.– Там говняная химия. А у меня даже лишних резиновых сапог нет – нищенствуем. Могу показать выход шахты.

– Пошли,– сказал Ласковин.

Спустя пятнадцать минут они стояли в небольшом помещении, украшенном мощными насосами. Работал только один, остальные бездействовали. Дежурный подвел Ласковина к платформе. Обрезок трубы с фланцем – сверху, дыра в полу – снизу. Ни насоса, ни электродвигателя, только светлые пятна на цементе.

– Пару мы сняли,– сказал дежурный.– Но для людей и естественной циркуляции должно хватить. Сейчас мы кое-что проверим.

Он вытащил из кармана некий прибор с длинным проводом-шлангом и, размотав шланг, опустил в дыру.

– Датчик,– сообщил он.– Термопара и газовый тест. Армейская штучка, наши из лаборатории лепят. Ну поглядим. Во, зеленый, вредных газов нет и кислород в норме… Хм…

– Что-то не так? – осведомился Андрей.

– Что-то с термопарой. Видите, двадцать три градуса.

– Ну и что?

Дежурный потряс приборчик.

– Быть не может,– проговорил он.– Под землей даже летом не больше двенадцати.

– Надо глазами взглянуть,– еще раз повторил Ласковин. «Но без тебя»,– добавил мысленно. Он знал, что там, внизу.

– В субботу посмотрим,– пообещал дежурный.

– А почему не завтра?

– Я дежурю сутки через трое.

– Добро,– не стал спорить Андрей.

Они вернулись в каморку под лестницей. Там истошно дребезжал телефон.

– Митька, мать твою! Где тебя носит? У меня полцеха залило! – трубка хрипела так, что даже Ласковину было слышно.

– А я при чем? – гаркнул дежурный.– У тебя свои мудозвоны…

– Я возьму это? – Ласковин показал на схему.

Дежурный кивнул.

– До субботы,– сказал Андрей и ушел.

Когда Ласковин приехал домой, Наташа еще не вернулась.

«Надо подыскать ей другую работу»,– подумал он с неудовольствием.

Таскается по темноте через весь город… Как будто он, Ласковин, не в состоянии содержать свою женщину! И деньги-то символические.

Андрей разделся и сразу взялся за телефон:

– Абрек? Ласковин. Что ты скажешь о Гоблине?

– Нужная профессия,– отреагировали на другом конце линии.– Надо кого закопать, Андрюха?

– Я не о том. Есть такой персонаж: развлекается тем, что мочит насосанных носорогов вроде тебя и коллекционирует их бумажники.

– Гоблин? Хм… кликуха в самую масть. Знаком мне твой персонаж. Интересуешься его коллекцией?

– Допустим.

– Многие интересуются. Но только интересовалки коротковаты. На него уже Гриша хобот положил. Большую охоту готовит. У меня под это дело Деда просил. На два дня.

– Хороший выбор. Дал?

– Дал бы, но Дед сопровождающим в Казахстан отбыл. А других его новый секьюрити-шеф не захотел. Тебя, я, правда, не предлагал.– Короткий смешок.

– Правильно сделал,– без иронии сказал Ласковин.– Так что, выходит, Гриша уже весь Питер под себя подгреб?

– Весь, не весь, а на разбор с ним пойдут немногие. Есимовские, «Суперполис», ну, чечены еще…

– «Суперполис» – это Нагибин?

– Точняк. Эти от властей поднялись. Крепко повязаны. Только им с Гришей делить нечего. От такой дележки много проблем может возникнуть. Въезжаешь? Так что отдай Гоблина Грише. Жопа целей будет.

– Уговорил,– не стал возражать Ласковин.– Спокойной ночи и привет компании.

Телефон Лехи Вожжи, старого корешка и нагибинского бодигарда, Андрей раздобыл у Шиляя.

– Здорово, Леха! Признаешь?

– Ласка, что ли? Здорово, братан,– Вожжа не то чтобы обрадовался, но и недовольства не проявил.– Как живешь-можешь?

– Пока могу. Хочу тебе идейку подкинуть. Даже не тебе, а боссу твоему.

– К боссу, Ласка, даже я тебя не продвину. А идейку, валяй, передам. На тебя сошлюсь, не беспокойся.

– А вот это не обязательно. Даже напротив.

– Как скажешь. Излагай идейку-то.

– Ты про беспредельщика, коллекционера кошельков слыхал?

– Ну Ласка, кто ж о нем не слыхал! За ним такой должок образовался!

– И у вашей фирмы тоже?

– В самую точку. Если сдашь его шефу, в накладе не останешься!

– Не сдам. Но где искать – подскажу.

– Весь внимание.

– Есть на Обводном один заводишко…

Вошь проснулся и сел, откинул одеяло, прислушался. Разбуженная Альбина повернулась, поглядела на него. Четко очерченный ночником профиль напомнил ей какую-то роденовскую статую.

– Плохой сон? – спросила она.

– У меня не бывает снов,– ответил Вошь.– Спи.

Поднялся, натянул брюки. Альбина с удовольствием смотрела на него: сложен мужик потрясающе!

Вошь корил себя за то, что не обновил проводку. Огнемет попортил изоляцию на проводах, и микрофоны не работали. Вошь собирался заняться этим завтра. И займется, если опять обыграет Смерть. А он ее обыграет, всегда обыгрывал. Потому что чуял. Как сейчас. Чуял…

– Двигаться будете шестью компактными группами,– сказал полковник.– Фонарями не пользоваться. Разделяться – по мере необходимости. Постоянно проверяться на наличие сигнальных датчиков. При контакте использовать только средства ошеломления. Брать живым. Вопросы?

Вопросов не было. Третий по счету инструктаж ничем не отличался от двух предыдущих.

– Тогда – по точкам,– резюмировал полковник.– Начало – в два ноль-ноль.

Первые по расчету три группы, двадцать шесть человек, прибыли на условное место в час пятьдесят. Микроавтобусы, которые их привезли, тут же отбыли. Вернутся они только по сигналу.

Группы без проблем проникли на территорию завода. В час пятьдесят восемь все бойцы уже облачились в защиту. На этот раз не в отечественные балахоны, а в практичную импортную «гидру». Вместо противогазов у каждого – кислородный аппарат замкнутого цикла. Сквозь обычную угольную коробку, газ, который намеревались использовать, проходил с семидесятипроцентными потерями. Но оставшихся тридцати хватало.

Ровно в два ноль-ноль старший первой группы откинул крышку люка…

И свет четырех прожекторов ударил по линзам ноктовизоров, мгновенно ослепив двадцать бойцов из двадцати шести.

– Всем стоять! Милиция! – грянуло с небес.

И все встали. Потому что разбегаться или отстреливаться не имело смысла. Операция сорвана, а от проблем отмажут. Отмазывали всегда, независимо от того, работали они на государство или выполняли частный заказ, как этой ночью.

Спустя полчаса разоруженных и освобожденных от инвентаря бойцов с максимальной корректностью погрузили в милицейский автобус и отвезли в ближайшее отделение… откуда и выпустили без каких-либо расспросов в шесть часов утра. Но как только автобус отъехал, на арене несостоявшихся боевых действий появились новые игроки. Вновь прибывшие споро облачились в конфискованный инвентарь и один за другим исчезли в люке. Прожекторы были заблаговременно отключены.

Вошь застегнул рубаху, заткнул за пояс сзади пистолет. Скорее по привычке, чем из осторожности. Он чувствовал чужое присутствие, но не настолько близко, чтобы использовать оружие ближнего боя.

Поворот маховика – дверь бесшумно (петли смазаны на совесть) отходит в сторону. Вошь делает шаг через порог… и темнота выбрасывает ему в лицо каменный таран. Белый бесшумный взрыв где-то в затылке, глаза на несколько мгновений слепнут…

Вошь лежит на ковре. Над ним – исчерченный тенями потолок. Потолок кружится. Нижняя часть лица как будто отсутствует. Вошь трогает челюсть. На месте, но ничего не чувствует. Липкое под пальцами. Кровь. Темная фигура надвигается на него. Она кажется гигантской, но это потому, что Вошь смотрит с пола. Рука направлена на него.

В руке пистолет. Вошь тут же вспоминает о собственном оружии. Оно на месте. Жестко упирается в поясницу. Не раздумывая, Вошь откатывается в сторону, выхватывает оружие. Пистолет самовзводный, предохранитель снят, нужно только нажать на курок. Вошь очень хорошо стреляет. И очень быстро. Быстрее всех.

Но на этот раз не успевает. Твердый рант ботинка врезается в запястье, пистолет отлетает вбок, рука немеет так же, как мгновение назад – лицо. Ботинок резко опускается ему на живот. Каблуком – в солнечное сплетение. Вошь перестает дышать. Ствол пистолета опускается. Стрелок держит оружие двумя руками, твердо, словно целится в деревянную мишень…

– Не-ет!!!

Ласковин посмотрел на голую женщину, потом на того, кто ее украл… и опустил пистолет.

– Одевайтесь, Альбина,– брезгливо сказал он.– Скоро здесь будут очень неприятные люди. Ты многим наступил на мозоль, Гоблин.

– Меня зовут Вошь,– прохрипел человек на полу.

– Как? – Ствол пистолета снова опустился.

– Вошь!

– Бывает,– Ласковин слегка пожал плечами.

Он ни на миг не забывал, насколько опасен этот фрукт.

И ничего не вспомнил.

Альбина поспешно оделась, натянула сапоги с обломанными каблуками.

– А теперь подыщи мне хорошую веревку,– распорядился Ласковин.

– Зачем? – в глазах женщины мелькнул страх.

– Свяжу одно насекомое,– усмехнулся Ласковин.

– Он не сделал вам ничего плохого.

Андрей видел: она изо всех сил старается держать себя в руках. А красивая баба!

– Ничего плохого!

– Это точно,– кивнул Ласковин.– И не сделает, я уж позабочусь. Зажги-ка остальные лампы.

Альбина щелкнула выключателем. Разом вспыхнули все светильники. Теперь Андрей мог поподробней разглядеть своего противника. Но ему не хотелось его разглядывать.

– Разумней, конечно, его пристрелить,– задумчиво произнес Ласковин.

Он не сомневался: пленник попытается прикончить его при малейшей возможности. Но убивать не было желания. Убийство – грех, неправильность. Даже убийство такой твари, как Гоблин.

– Нет.

Это сказал Вошь.

– Да ну?

– Мы не враги. Я не стану тебя убивать. Теперь.

Ласковин рассмеялся. В наглости этому парню не откажешь. Андрей встретился взглядом с лежащим и оборвал смех. Черт! Не может быть! Не должно быть!

У Гоблина – те самые глаза. Глаза двойника, глаза самого Ласковина, глаза «военизированного» орла Струпова, тоже убийцы, вне всякого сомнения.

«В хорошую компанию ты угодил, Ласка»,– сказал он сам себе.

Да уж. Но убивать Вошь-Гоблина он не будет. И связывать тоже. Оставить мужика ребяткам Гришавина или Нагибина – похуже, чем просто убить.

– Подъем,– сердито приказал он.

«Дураком ты был, Ласковин, по дурости и помрешь!».

– Одевайся и убирайся.

Вошь встал. Поглядел на свой пистолет, но поднимать не стал. Или не рискнул.

– Сюда идут чужие.

Не вопрос – утверждение.

– Да уж не свои. Пошевеливайтесь, вы, оба! – рявкнул Ласковин.

Альбина оглянулась в поисках своего пиджака, вспомнила, что он – на кухне. По дороге взгляд ее зацепился за коробку с деньгами. Нет уж, это она здесь не оставит! На кухне она видела багажную сумку. Вот и хорошо.

– Вы что, совсем спятили? – прорычал Ласковин.

Дурная баба приволокла сумку и принялась перегружать в нее что-то из картонной коробки, а отморозок Гоблин направился к своей электронике и принялся тыкать в кнопки. Ласковина никто не слушал.

Альбина застегнула сумку, вскинула на плечо. Вошь закончил манипуляции, результатом которых был зажегшийся экран телевизора и звуки классической музыки, полившиеся из колонок.

– Пошли,– коротко бросил он и первым вышел в «предбанник».

Пистолет он так и не подобрал. Через минуту Ласковин понял, почему. В железном шкафу оказался настоящий арсенал. Вошь отобрал у Альбины сумку, расстегнул. Увидев содержимое, Ласковин даже не очень удивился. Вошь выгреб из шкафа «мелочь» – два пистолета, коробки с патронами, глушители, маленькие, аккуратные гранаты. Пистолет-пулемет неизвестной Ласковину марки Вошь отложил в сторону. Вместе с парой магазинов. В шкафу оставалось еще достаточно игрушек: ручной пулемет, «муха», «калашник», еще какая-то дура с толстой трубой. Миномет? Интересно, как использовать миномет в канализационном тоннеле? К счастью, самое крупное железо хозяин решил оставить.

Ласковин тем временем натянул по самые подмышки резиновые штаны с приваренными калошами необъятных размеров. Мужик, продавший их, утверждал: «Спецом на валенки сделаны». Мужик был убежден: покупатель – из безумных любителей зимнего лова.

Альбина тоже взяла защитный комплект, но Вошь отобрал, сунул взамен болотные сапоги сорок пятого размера. Сам надел такие же, затем натянул ватник, на ватник – брезентуху, под брезентуху спрятал хитрый пистолет-пулемет.

– Постой,– окликнул он собравшегося спуститься в тоннель Ласковина.– Еще три минуты.

Через три минуты грохнуло так, что Альбина подскочила на полметра, а у Ласковина заложило уши. Бетонный пол вздрогнул, но потолок на головы не осыпался.

– Пошли,– лаконично произнес Вошь.

Спустя две минуты они стояли перед дырой, оставленной кумулятивным зарядом. В дыре – заваленная хламом лестница. Еще через пять минут они оказались в темном помещении, скорее всего, в заводском цехе. Луч фонаря выхватывал какие-то машины и конструкции. Пол под ногами был железный, разделенный на мелкие выпуклые квадратики. Вошь уверенно вел вперед.

Цех они покинули через окно, раму которого Вошь вышиб чугунной отливкой, напоминающей отрезанную ногу.

Все. Они стояли под ночным небом.

Ласковин хотел снять резиновые штаны, но Вошь остановил: еще понадобятся.

Вскоре они опять полезли под землю. На этот раз блуждали около часа. И вылезли в том самом дворике, где Ласковин увидел Воша второй раз.

– Отсюда пришел? – спросил подземный разбойник.

– Угадал.

– Я тебя запомнил,– спокойно сообщил Вошь.

– Моя машина на улице,– сказал Ласковин.– Куда поедем?

– Ко мне,– решительно ответила Альбина.

Глава шестнадцатая.

Никто из бойцов Нагибина из подземелья не вернулся. Андрей узнал об этом от Вожжи. Сходная участь постигла и вторую группу «тобольцев».

– Извини,– сказал Ласковин.– Я не предполагал.

– Без претензий,– ответил Вожжа.– Ты никому ничего не говорил. И вообще это не мы были. Не то Гриша такую предъяву сделает…

– Чужие,– отрезал Вошь, когда Андрей попытался его расспросить, что там, в тоннеле, случилось.

В квартире Альбины подземный разбойник чувствовал себя не в своей тарелке. Бродил по комнатам, рассеянно трогал предметы.

Когда Альбина спросила, можно ли ей взять часть денег, Вошь равнодушно кивнул: бери.

Альбина набила пачками дамскую сумочку и уехала. Андрей остался. Предполагалось, он будет присматривать за Вошем, пока хозяйки нет. Вдруг гостя опять потянет на большую дорогу?

Собеседник из Гоблина оказался никакой. Хотя Ласковин не мог пожаловаться на его недружелюбие. Скорее, наоборот. От нечего делать Андрей запустил музыку, подхватил с полки первую попавшуюся книжку с самураем на обложке и улегся на диван. Время от времени он поглядывал на опекаемого, а тот все бродил неприкаянно по квартире, не зная, чем себя занять.

– Вошь,– позвал Ласковин часа через полтора,– ты зачем телек включил, когда мы уходили?

– Чтобы мины сработали.

– Не понял?

Вошь объяснил. В обычной для него односложной манере. Если у Ласковина еще оставались какие-то сомнения по поводу текучести «крыши» подземного разбойника, то после знакомства с представлениями Воша об электронике Андрей уже не сомневался: пациент вполне созрел для психиатра. Однако Ласковин ни на йоту не усомнился, что безумная взрывная конструкция сработала. Похоже, у Воша срабатывало все, что касалось смертоубийства.

Позвонила Альбина, сообщила: скоро будет. Ласковин передал сообщение по цепочке. Вошь только кивнул. Не очень-то он запал на эту бабу. А вот Альбину зацепил – в полный рост. Невооруженным глазом видно.

«Ничего, кроме неприятностей, она с этим парнем не огребет,– подумал Андрей.– Если не считать сумки с деньжищами».

Альбина заявилась веселая и счастливая, вся обвешанная пакетами. Куча деликатесной еды, гора красивых коробок с внушительными лейблами.

– Деньги я запустила,– заявила она гордо.– Вошь, пошли переодеваться. Андрей, если вас не затруднит, разберитесь с этим,– взмах в сторону сваленной на стол жрачки.

Вошь с по-прежнему бесстрастной физиономией последовал за Альбиной, а Ласковин, ухмыльнувшись, принялся вскрывать пакеты. Эта женщина Андрею, определенно, нравилась.

Голубки€ появились через пятнадцать минут.

– Ну как? – спросила Альбина.

– Браво!

Вошь был прикинут не хуже, чем третий секретарь посольства во время официального приема. Светлый аккуратный «ежик», слабый запах дорогого лосьона, золотые запонки, идеально белые манжеты, галстук, костюм, туфли – все «из лучших домов Парижа и Филадельфии». В подобном обрамлении невозмутимая рожа подземного разбойника обрела лоск все повидавшего денди. Ласковин мог поклясться: ни один браток, наблюдавший Воша поверх пистолетной дырки, не признал бы Гоблина в нынешнем франте. Разве что по глазам. Но глаза на этом лице занимали не так уж много места.

– Сейчас перекусим,– произнесла Альбина, плотоядно потирая ладошки.– И поедем в мой клуб. В бильярд поиграем. Андрей, вы играете в бильярд?

В клуб Андрей не поехал, а поехал домой.

Наташа оказалась дома.

– Сергей Сергеевич тебя благодарил, сказал: больше искать не нужно, Альбина нашлась.

– Вот и отлично,– отозвался Андрей.

И выбросил из головы дочку балетного мастера и ее свирепого дружка.

Но, как оказалось, ненадолго.

Альбина позвонила утром. Ласковин еще спал, и Наташа не стала его будить, только записала телефон.

Андрей перезвонил. Без всякой охоты.

Оказалось, Альбине Сергеевне требуется его помощь. Или совет. Нет, любезный друг больше никого не застрелил. Но не мог бы Андрей подъехать к ней домой? В удобное для него время.

Андрей мог.

– Это кто? – спросила Наташа.

– Любовница.

Наташа засмеялась:

– Ага, только не твоя!

– Может ли Шерлок Холмс быть женщиной? – изрек Андрей.

– Может,– не задумываясь, ответила Наташа.– Но захочет ли женщина стать Шерлоком Холмсом?

Вошь одарил Ласковина скупой улыбкой. Альбина – улыбкой лучезарной. Выставила французский сушняк с ореховой шоколадкой.

– Андрей, я хочу, чтобы вы выслушали одну историю.

Старшему сержанту Елагову повезло. С ним случилось то, что случается раз в сто лет. Угодив под автоматную очередь, старший сержант остался жив. Его даже не стали добивать, посчитав, что четыре пули в спине – вполне достаточно для перехода в иной мир. А коли неверный еще жив, так пусть немного помучится. Раз нет времени испробовать на нем остроту ножей. Старший сержант Елагов мучился. Он тоже был уверен, что умрет. Но ровно через пятьдесят минут уже лежал на операционном столе.

Везение старшего сержанта заключалось в том, что из четырех пуль, угодивших ему в спину и продырявивших бронежилет, только одна проникла достаточно глубоко. Остальные, потеряв убойную силу, всего лишь продырявили кожу и застряли в мышцах спины. Хирург удалил их, даже не воспользовавшись скальпелем. А вот с четвертой пришлось повозиться. И не только полевому хирургу, но и его коллегам в тыловом госпитале, куда старшего сержанта спецрейсом переправили через три границы. И все-таки Елагов выжил и, как принято писать, восстановил функции. Но для военной службы, тем более в спецподразделении, старший сержант уже не годился. Поэтому из тех списков его вычеркнули с пометкой «погиб, выполняя…», а в сопроводительных документах он значился бойцом обычной пехотной роты, действовавшей в восьмидесяти километрах от Грозного.

Елагов был комиссован, награжден блестящей медалькой, одарен незначительным денежным вспомоществованием и отправлен домой. Большего он, впрочем, не желал. Обладая ветеранскими правами и этой самой медалькой, Елагов полагал без труда восстановиться на третьем курсе философского факультета, откуда вылетел за вольнолюбие и неусидчивость три года тому назад. Матери он из госпиталя не звонил. Сначала не хотел тревожить, а потом, когда все определилось к лучшему, рассчитывал сделать приятный сюрприз.

И вот Елагов у родного дома на Таврической улице. Вот он поднимается по лестнице, поворачивает бронзовую голову старинного звонка… и открывает дверь совершенно незнакомая женщина. Елагова это не смущает. У матери всегда было много подруг. Но уже через минуту выясняется, что женщина отнюдь не подруга его матери. Более того, она в глаза не видела Анну Дмитриевну Елагову.

Рассказ был прерван телефонным звонком. Пока Альбина сыпала в трубку умными банковскими терминами, Ласковин пытался вызвать в себе сочувствие к присутствующему здесь старшему сержанту Елагову. Но сочувствия не было. Перед ним сидел Вошь. А сочувствовать Вошу можно не больше, чем истребителю «СУ-27».

Альбина Сергеевна закончила разговор, зажгла коричневую сигаретку и продолжила рассказ.

Итак, демобилизованный старший сержант узнал, что квартира, где вырос не только он, но и два поколения его родных, теперь принадлежит совершенно посторонним людям. Новая хозяйка не предложила Елагову войти. Она опасалась, что старший сержант может выкинуть какой-нибудь фортель. Выражение лица демобилизованного не внушало доверия. Но Елагов и не настаивал на том, чтобы его впустили. Просто повернулся и ушел.

Потом он весь день бродил по городу. Было тепло. В Таврическом играли дети, у Летнего сада цвели каштаны. Пахло летом и радостью. Старший сержант все это видел, но не ощущал. В мозгу его, на том месте, где должны быть чувства, образовалась дыра, и сквозило в эту дыру холодом и вечностью. Так было, когда валялся старший сержант с четырьмя пулями в спине и ждал, пока его прикончат. Было, потом прошло. А теперь вот опять…

Спал старший сержант на скамейке под сиренью. Он был в форме и с медалькой, поэтому милиция его не трогала.

Проснувшись ранним утром от грохота трамваев, Елагов позавтракал остатками сухого пайка, покинул Марсово поле и вышел на Миллионную. Там, на одном из домов, он обнаружил объявление о том, что организации «Водоканал» требуются рабочие. Демобилизованный проследовал по указанному адресу и был оформлен на работу, хотя и не имел при себе всех необходимых документов. Ему поверили, что документы будут. Тут сыграла роль не столько медалька, сколько острая нехватка желающих возиться в дерьме за весьма небольшую плату. Елагова зачислили на должность слесаря-сантехника четвертого разряда и предоставили койко-место в общежитии. Слесарем-сантехником Елагов проработал три недели.

Будущее свое логово он обнаружил случайно: бригаду на десять дней «продали» заводу, на устранение аварии. Даже идея о том, что в «отстойнике» можно жить, пришла в голову не Елагову, а кому-то из бригады. Вот клёвое местечко: патрон с лампочкой подрубить, унитаз приспособить – и переселиться. Жена ни в жисть не найдет. Поржали и забыли. Елагов тоже забыл. Но потом вспомнил. В нужное время.

Ниточка, по которой демобилизованный старший сержант мог найти мать, оставалась только одна: агентство недвижимости. Адрес его Елагов узнал от новых жильцов – получил вместе с собственными старыми вещами, которые рачительные квартировладельцы приберегли для дачных работ. Отдали по собственной инициативе. Старались заручиться расположением Елагова. А то подаст в суд, и кто знает, не придется ли везти на дачу собственные вещички?

Елагов о суде не думал. Жил, как под водой. Никак не мог понять, кто свой, кто чужой. На войне-то определиться просто, а в родном мирном городе?.. Но чуял старший сержант, нутром чуял: нет никакого мирного города. Война продолжается. Нужно лишь определить врага. И бить. Как учили.

Агентство называлось «Супермонумент». Мелкое агентство: три комнаты, полдюжины сотрудников, двухметровый бугай при дверях.

– Я по поводу продажи,– сказал посетитель.

Бугай молча отворил дверь. Затрапезная курточка входящего не смутила. Мало ли будущих бомжей желают поспособствовать процветанию фирмы?

К посетителю тут же подпорхнула девчушка лет семнадцати:

– Чем можем быть полезны?

– Я по поводу продажи,– повторил вошедший.– По поводу продажи квартиры.

– Позвольте, я вас провожу! – Девчушка шустро засеменила на каблучках, вентилятором раскручивая попку. Гость не оценил, не в том настроении был.

– Игорь Ильясович, к вам,– девчушка приоткрыла один из кабинетиков, подтолкнула гостя.– Вам сюда. Игорь Ильясович занимается как раз квартирами.

– Присаживайтесь,– благожелательно предложил хозяин кабинета.– Что у вас?

– Квартира,– пояснил посетитель.– Трехкомнатная на Таврической улице.

Лицо хозяина кабинета выразило живейший интерес.

– Соседей много? – деловито спросил он.

– Нет.

– Превосходно, превосходно. Тогда не будем откладывать. Прямо сейчас и поедем, если вы не возражаете.

– Погодите,– посетитель поднял руку.

– Поехали, поехали! – Игорь Ильясович уже стоял на ногах.– Доверьтесь нам и не прогадаете.

– Квартира уже продана,– буркнул посетитель.

– Продана? – оживление сошло с лица Игоря Ильясовича.– Что ж вы сразу не сказали? – укорил он, опускаясь в кресло.– И кем продана?

– Вами.

– Что-то я вас не припомню. Страховка оформлена?

– Нет.

– В таком случае претензии не принимаются,– сухо произнес Игорь Ильясович.

– У меня нет претензий,– покачал головой посетитель.– Я просто хочу найти мать. Она жила в этой квартире.

– А сами вы где прописаны? – осведомился хозяин кабинета.

– В общежитии. Я вернулся… Меня не было… Долго.

– Сочувствую,– кивнул Игорь Ильясович.– Но ничем не могу помочь. Мы не разглашаем тайну сделки. А пропавшими занимается милиция. Обращались?

Посетитель молчал.

– Сочувствую,– еще раз изрек хозяин кабинета.– Но ничем не могу помочь. Порядок, знаете ли. Можете спросить у нынешних жильцов. Обычно им оставляют телефон…

– Нынешние жильцы купили квартиру у вас,– резко перебил посетитель.– Поэтому я спрашиваю у вас. Где моя мать?

– Вижу, вы не понимаете,– холодно процедил хозяин кабинета.– Что ж… – Он снял трубку одного из телефонов.– Сергей, зайди, пожалуйста.

Через три секунды в кабинете возник здоровяк-«вратарь».

– Проводи человека,– приказал Игорь Ильясович.

– Вы мне не ответили,– напомнил посетитель.

– Давай, земляк, не шали,– лапа двухметрового сдавила плечо гостя.

– Это бизнес,– успокаивающе произнес хозяин кабинета.– Поэтому у кого-то лопатник толще, у кого-то тоньше. Се ля ви, уважаемый.

– Встать! – скомандовал верзила, рывком подняв посетителя со стула.– Пошел, пошел, пока руки-ноги не повыдергивал!

– Сергей,– недовольно проворчал Игорь Ильясович.– Давай не у меня в кабинете! Только ковер поменяли!

В этот момент что-то произошло со старшим сержантом Елаговым. Дрожь прошла по его телу, клок сизого дыма возник у него перед глазами, в горле запершило, в мозгу что-то полыхнуло – и дыра, возникшая в сознании умирающего Елагова на чужой проклятой земле и вновь открывшаяся у порога родного дома,– закрылась. И в мир пришел Вошь.

Но ни громила-«вратарь», ни респектабельный Игорь Ильясович этого не заметили. А зря.

– Да не, начальник, он хороший, он сам пойдет! – пробасил «вратарь» и толчком отправил посетителя в дверь.

Посетитель влетел в косяк, но шустро повернулся, и в переносицу «вратаря» глянула ноздря его собственного пистолета.

– Ах ты, сука! – Верзила ломанулся прямо на ствол и… большой палец гостя привычно сдвинул предохранитель, а указательный так же привычно нажал на спуск. В закрытом помещении грохот выстрела рванул барабанные перепонки. Во лбу «вратаря» появилась дырочка, а сам он грузно отвалился назад, сокрушив стул, на котором только что сидел гость. Пороховая гарь ударила в ноздри.

Девочка-малолетка сунулась было в дверь, взвизгнула сдавленно, отпрянула. Посетитель не обратил на нее внимания.

– Говоришь, у одних лопатник толще, у других тоньше? – спросил он.– Лопатник на стол, живо!

Игорь Ильясович, побледнев так, что кожа на лбу сравнялась цветом с синевой выбритых щек, торопливо достал бумажник. Гость молча сунул его в карман куртки, в другой карман опустил пистолет верзилы и вышел. Грохнула входная дверь.

Игорь Ильясович вытер пот рукавом английского пиджака. Обошлось. Мелочь в бумажнике – пустяк. Вот если бы убийца потребовал открыть сейф…

Дрожащей рукой Игорь Ильясович набрал номер.

– Приезжайте, быстро… – хрипло проговорил он в трубку.

Посетитель присел на скамейку, открыл бумажник. Внутри, помимо карточек и визиток, оказалось восемьсот шестьдесят тысяч рублей и шестьсот одиннадцать долларов. Чуть поменьше, чем убийца заработал бы за полгода, честно работая сантехником.

Итак, враг определился. Елагов ощутил невероятное облегчение. Мир прояснился, мозг заработал с невероятной точностью. Елагов шел по улице и уже безошибочно отличал чужих от своих. Но он помнил также, что не всякий чужой – враг. Враг – тот, кто собирается его убить. Прочие, даже если они могут навести на Елагова врагов,– просто население. А население Елагов никогда не убивал даже там. Другие убивали – на всякий случай. Он – нет. Но имущество брал. Иначе на войне не выжить.

Проанализировав ситуацию, Елагов точно определил, что необходимо на этой войне. Какое оружие и какое укрытие. Укрытие следовало оборудовать, а оружие – найти.

За оружием он отправился к Апрашке. Нужный человек отыскал его сам. Тот случай, когда продавец нюхом находит покупателя. И нюхом же определяет, можно ли его кинуть. Елагова кидать было нельзя. И он получил необходимое. А продавец – почти все деньги Игоря Ильясовича.

– Я тут по пятницам,– сказал он Елагову.

Тот кивнул. Запомнил.

Далее Елагов отправился в новое убежище. С работы он не увольнялся и вещи из общежития забирать не стал. Счел это опасным. Тигр не возвращается на старую лёжку, если знает, что на него охотятся.

Так на двадцать второй день со времени возвращения старший сержант Елагов перестал существовать.

Ласковин слушал очень внимательно, кивал – скорее сам себе, чем рассказчице. Итак, цепочка Зимородинского в действии. Зло порождает зло, и далее по нарастающей. Оставалось выяснить, для чего Ласковин понадобился дочери балетмейстера Растоцкого. Выяснилось. Альбина Сергеевна желала, чтобы Андрей отыскал потерявшуюся маму.

– Я – не детективное агентство,– недовольно буркнул Ласковин.

Альбина обольстительно улыбнулась, скрестила ножки, поправила волосы:

– Андрей, детективные агентства нас не нашли. А вы нашли. Я вам доверяю.

Ласковин уже готов был ответить «нет», но поймал взгляд Воша. Впервые в этих глазах возник намек на какое-то чувство. И Андрей изменил решение.

– Ладно,– проворчал он.– Попробую, хрен с вами.

Глава семнадцатая.

От Альбины Ласковин поехал в «Шлем». И на сей раз с охранником проблемы не возникло. «Страна» знала своих героев.

У Абрека оказался посетитель, но Фарида только фыркнула, когда Андрей сказал, что подождет, и скрылась в кабинете начальника.

Через десять секунд посетитель, какой-то мелкий коммерсант, колобком выкатился из дверей, а на пороге возник Абрек во всей своей тяжеловестно-боксерской красе.

– Спортсмен! – прогремел жизнерадостный рык.

Коммерсант кроликом зыркнул на Ласковина: решил, видимо, что тот особо свирепый бандюган, поскольку от традиционного бритозатылочного типажа Андрей отличался кардинально.

В кабинете Абрека произошли изменения. Появился телевизор размером с платяной шкаф. И с колонками в рост человека.

– Ништяк! – Абрек перехватил взгляд Ласковина.– Полное присутствие. Врубить?

Ласковин отмахнулся:

– Я в кино не хожу.

– Ага,– отозвался Абрек.– Ты его делаешь. Брательник мне уже доложил, как гришиных бычков повязали. Причем те, кого повязали, считай, в рубашке родились.

– Да? – уронил Ласковин, симулируя безразличие.

Актер из Ласковина так себе. Абрек ухмыльнулся.

– Псих,– сказал он,– и есть псих. Подорвался и всех с говном смешал.

– Подорвался – в каком смысле?

– В прямом. И насчет говна – в прямом. Ты как, еще не женился?

– С чего это ты вдруг?

– К слову пришлось.

Ласковин усмехнулся:

– А ты?

– А я, Андрюха, уже лет десять как женат.

– Вот новость! И где ж ты ее прячешь?

– Их, Андрюха, их. В Пскове живут, в союзной Бяларуси. Супруга и два сына. Там им спокойнее. Только ты не болтай. Сам понимаешь…

– Понимаю.

Это был знак доверия.

В дверь вежливо постучали.

– Я тебя задерживаю? – спросил Ласковин.

– Наоборот.– И в сторону двери: – Давай, входи.

Возник элегантный молодой человек в желтой униформе с большой фирменной коробкой. С вежливой улыбочкой проворно раскинул салфетки, на салфетки выставил горшочки, тарелочки, наполнил бокалы пузырчатой газировкой. Спиртного не было.

– Ты, как я понимаю, за рулем,– сказал Абрек.– А дорога мокрая.

Молодой человек застыл с нарисованной улыбочкой: «Чего изволите?».

– Сгинь,– велел Абрек.– Сами управимся. Ты ешь, Андрюха, а то остынет.

– Крутеешь,– заметил Ласковин.– Коню, как я помню, такие обеды в кабинет не носили.

– Да ладно тебе. Ну взяли под «крышу» один кабачок. Хочешь, распоряжусь – и тебе будут возить?

– Спасибо, но у меня Наташка не хуже готовит. И обидится. Абрек, помнишь, ты говорил: есть у тебя мужик, который знает все?

Абрек ловко отделил ножом полоску мяса (поднабрался хороших манер, громила), обмакнул в соус и отправил в рот. Прожевал не спеша, запил.

– Есть.

– Познакомишь?

– Познакомлю. Только, брат, консультация стоит недешево. Последний совет мне обошелся в восемь косых. Потянешь?

Ласковин вспомнил сумку с деньгами:

– Потяну. Тебе окупилось?

– Вполне. Без него влетел бы на полсотни. Ты, кстати, девушку нашел?

– Которую?

– Хороший вопрос! – Абрек засмеялся.– Которую искал.

– Сама нашлась! – Ласковин тоже улыбнулся.– Девушки, они такие…

Контора, где обретался человек, который может узнать все, располагалась в начале Гороховой. Очень приличный дом дореволюционной постройки. Отреставрированный. Дверь с бронзовой ручкой под старину. И зрачок телекамеры, под ногами маленькой кариатиды.

Ласковин вошел и был встречен не мордоворотом-охранником, а миловидной женщиной в деловом костюме. Охранник тоже присутствовал, но на заднем плане.

– Добрый день, Андрей Александрович! Господин Игоев ожидает вас наверху.

Шикарная лестница с шикарными темными перилами. По таким хочется скатиться вниз. Еще на полпути Ласковин услышал птичьи голоса. И не какие-нибудь «цок-цик», а настоящие трели. Источник обнаружился наверху. Поднявшись на второй этаж, Андрей увидел перед собой огромное окно, выходящее прямо на лесную поляну. Потребовалась целая секунда, чтобы Ласковин сообразил: перед ним – прекрасно выполненный подсвеченный витраж. Иллюзия усиливалась тем, что пол под витражом был превращен в газон, поросший нестриженой натуральной травой, а вдоль стен росли небольшие, но вполне реальные деревья. По ветвям порхали не менее реальные птички. Сетка же, отделявшая пичуг от свободы, была почти незаметна. Кресел не было. Вместо них – живописно расставленные пеньки, ошкуренный ствол полуметровой толщины. На нем, погрузившись в собственные мысли, сидел приличный господин в тройке и при галстуке.

Пока Ласковин озирал нетрадиционный интерьер, спутница его терпеливо ждала, но как только заметила, что Андрей вдоволь насладился пейзажем, тут же двинулась дальше. Шла, как по ниточке, каблучок к носку. Очень элегантно.

Привела, распахнула перед Ласковиным дверь:

– Прошу вас!

И исчезла.

В кабинете всезнающего господина Игоева птичек не было. Стиль сугубо деловой, неколоритный. Зато колоритен сам господин Игоев. Густая борода, длинные, не менее густые волосы, крупная голова на могучей шее. Когда он встал, то оказался значительно выше Ласковина. И значительно шире.

– Кирилл! – теплая сухая просторная ладонь.

Широкий взмах свободной рукой:

– Выбирайте себе место по вкусу, Андрей. Разговор у нас долгий.

Кабинет Игоева никто не назвал бы маленьким, но хозяин заполнял его целиком. Ласковин сразу ощутил себя уютно. Словно у старого друга. Он опустился в первое попавшееся кресло, а Игоев, вместо того чтобы сесть по другую сторону стола, устроился рядом, вполоборота.

– Рад с вами познакомиться, Андрей. Слышал о вас много интересного.

«Опять!» – подумал Ласковин.

Слава человека, который убил Хана, достала его сверх всякой меры.

– Да? – пожалуй, Андрею не удалось полностью скрыть недовольство.

– Глеб Стежень очень неплохо о вас отзывался. Впрочем,– уточнил Игоев,– не столько о вас, сколько о вашем учителе. Нужно быть настоящим мастером, чтобы в нашем структурированном мире сохранить полную независимость.

– Стежень? – недовольство исчезло, как соль в кипятке.

Стежень – это фигура. Когда-то – один из лучших. Ласковин с ним почти не пересекался, но слышал много. И только хорошее.

– Вы знакомы со Стежнем, Кирилл?

– Он мой друг,– спокойно ответил Игоев.

– Это серьезная рекомендация… для меня,– Андрей позволил себе улыбнуться.

– И для меня,– Игоев не улыбнулся в ответ.– Благодаря его отзыву вы сейчас здесь. О вас, Андрей, по городу самая разнообразная информация, но… – отметающий взмах широкой ладони,– у меня есть возможность проверить любые слухи. Если возникает необходимость. Я очень тщательно отбираю клиентов, Андрей.

– Но критерии довольно широкие?

– Имеется в виду то, что я снабжаю информацией уголовные круги?

– Именно.

– Информация, Андрей, может быть разная. У меня есть свои цели, отчасти схожие с вашими. Информация, которой я оперирую,– оружие достаточно мощное. Как уже говорилось, я могу проверить любые слухи. И получить любые доказательства. Почти любые,– поправился Игоев.– Например, то, что я сейчас знаю о вас, будучи обнародовано, приведет к печальному концу вашей жизни еще до окончания этой недели.

– Меня уже пытались убить,– сухо ответил Ласковин.

– Знаю. Поэтому неделя. Если бы дело касалось меня, при всех моих связях я не продержался бы и до утра. Это не угроза, Андрей. Это факты, которые мне известны. Но никогда и никто не узнает, что именно вы проникли в квартиру Пашерова незадолго до его убийства. И никто не узнает, что вы причастны к смертям тридцати четырех человек, случившимся относительно недавно. Я не склонен оплакивать погибших, Андрей, но не могу взять в толк: зачем вам это понадобилось?

– Случайность,– буркнул Ласковин.

В действительности, он лишь хотел столкнуть лбами две группировки. В надежде, что, постреляв друг в друга в канализационных тоннелях, они забудут о причине, по которой полезли под землю.

– А еще есть Лешинов,– напомнил Кирилл.– Тут случайностью и не пахнет. Человек, на которого повесили убийство, не имел ровно никаких оснований прикончить своего хозяина. Зато…

– Вижу, Кирилл, вы серьезно подготовились к разговору,– недовольно произнес Ласковин. Он хотел бы рассердиться на Игоева, но не мог. Слишком уж тот был дружелюбен.– Лешинов делал то, что делать не следует.

– А то как же! Я ведь тоже в некотором роде экстрасенс. Вдруг вы, Андрей, сочтете, что и я делаю не то, что следует?

– Такое возможно,– честно признал Ласковин.– Но не хотелось бы.

– Взаимно. Итак, вас интересует, каким образом была продана и приобретена некая квартира на Таврической улице. И где находится особа, которая ранее в этой квартире проживала.

– Именно так.

– Отвечаю. Названная квартира была продана вышеупомянутой особой агентству недвижимости «Супермонумент» за сумму в сорок восемь тысяч долларов. Цена неофициальная, разумеется. Судьба денег остается неизвестной, но есть основания предполагать, что они были переданы лично районному надзирателю секты, называющей себя «Свидетели Апокалипсиса». Потому что иных причин для встречи этого господина и названной особы я не вижу. Районный надзиратель регламентирует деятельность секты в нашем регионе. Это слишком крупная птица, чтобы встречаться с неофитами.

– Откуда это известно? – быстро спросил Ласковин.

– У вышеупомянутой особы остались подруги. Одна из них присутствовала при встрече, хотя самой передачи денег не видела.

– А не скажете ли вы, Кирилл, почему женщина вдруг решила продать квартиру, а деньги отдать этому самому районному надзирателю? Она что, психически больна?

– Андрей,– благодушно пророкотал Игоев,– вы меня удивляете. В сравнении с подобными сектами ваши экстрасенсы – сущие щенки. И по масштабам, и по уровню подготовки. «Свидетелям» технику психологической обработки ставили очень серьезные люди. Поскольку рассматривали их как один из рычагов идеологической войны систем. И хотя одна из систем приказала долго жить, секта по-прежнему процветает, ворочает миллиардами долларов и широко использует отработанные специалистами методики. Надо полагать, что и от шпионажа «свидетели» не отказываются. Разумеется, речь идет не о нижнем эшелоне. Но не будем отвлекаться.

К вышеупомянутой особе миссионеры прибыли на дом. Не удивительно, поскольку это их обычная практика. Но случай, тем не менее, не совсем обычный, поскольку миссионеры знали, что сын данной особы находится в госпитале с очень тяжелыми ранениями. Далее миссионеры заявили, что могут спасти ее сына. Но для этого ей следует уверовать в учение «свидетелей», полностью отречься от мирских благ и тогда все будет о‘кей до самого Страшного Суда. И после.

– Неглупо,– признал Андрей.– Если сын выживет, мать обязана им по гроб жизни. Если умрет, они ничего не теряют.

– Еще проще,– улыбнулся Кирилл.– К моменту указанного разговора уже было известно, что раненый останется жив. Мать об этом не знала, но наверняка знали собратья миссионеров, отиравшиеся в том же госпитале.

– Потрясающе,– проговорил Ласковин.– И все это вы выяснили за пять дней?

– За четыре. У меня, Андрей, нет детективного агентства, но зато есть люди, которые умеют разговаривать с другими людьми. Причем с теми, кто з н а е т. У меня есть хакеры, взламывающие практически любой код, и деньги, чтобы утром отправить агента в Париж, а вечером вернуть обратно. Но, самое главное, мне почти всегда известно, где искать.

– Все равно впечатляет,– сказал Ласковин.– И где теперь эта женщина?

– Полагаю, в поселке Сукачевка, поскольку именно туда она уехала после продажи квартиры. Так она сказала подруге, а подруга должна была сообщить сыну, когда тот вернется. Но не сообщила, потому что не смогла его найти.

– А где эта Сукачевка? И почему именно туда?

– Поселок Сукачевка располагается в ста двадцати километрах от Сыктывкара. Там же базируется военная часть с номером, который я вам называть не буду. И там же находится община «Свидетелей Апокалипсиса», возглавляемая финским проповедником господином Айнаманненом, если я правильно прочел фамилию.

– На территории военной части? – удивился Ласковин.– Занятно.

– Не совсем на территории части, а в военном городке,– Игоев улыбнулся.– Но то, что секта, чьи адепты не раз бывали уличены в шпионской деятельности, квартирует в непосредственной близости от ВЧ, я нахожу не занятным, а очень печальным. Господин Айнаманнен, кстати, полноценный финскоподданный, а в Сукачевке пребывает по приглашению своего родственника, гражданина России, отставного прапорщика указанной ВЧ. Родственник этот также член секты, имеет квартиру в одном из служебных домов и особнячок поблизости, который впору не бывшему прапору, а генералу. Согласно свидетельствам очевидца. Впрочем, с нашими «свидетелями» и генералы общаться не гнушаются. К обоюдной, я полагаю, выгоде. Если хотите, могу снабдить и этой информацией.

– Пока не нужно,– отказался Ласковин.– Огромное спасибо. Сколько я вам должен?

– Ничего,– усмехнулся Игоев.– Если вы, Андрей Александрович, имеете в виду деньги. Но когда-нибудь, если вдруг и мне потребуется ваша помощь, вы ведь мне не откажете?

– Твердо не обещаю,– сказал Ласковин.– Но постараюсь. Устраивает такой ответ?

– Более чем. А сейчас, если вас не затруднит…

Глава восемнадцатая.

Известия о матери Вошь выслушал с каменным лицом. Каменным, но не равнодушным.

– Фантастика,– заметила Альбина.– Сколько мы ему должны?

– Нисколько. Игоев сказал: дружеская услуга.

– Вдвойне фантастично.

Ласковин так не считал. Он очень хорошо понимал: подарок требует ответного подарка. Правда, частично он уже расплатился – ответил на охапку вопросов самого Игоева. Кое о чем Ласковин предпочел бы помалкивать, но прекрасно осознавал: «человек, который знает все», держит его за горло. Пусть деликатно, в бархатных перчатках, но лапища – будь здоров. Одно грамотно сказанное слово – и уже не чей-то, а его, Ласковина, обгорелый труп найдут на шестьдесят каком-нибудь километре. И все же Кирилл ему нравился. Льстило, что подобный человек держится с ним так, словно он, Ласковин, нечто значительное. До сих пор аналогичные чувства он испытывал в отношении только двух людей: Наташи и Славы Зимородинского.

Вошь встал и прошелся по комнате. Андрей заметил, что походка его изменилась. Значит, изменился и сам Вошь. С той, первой встречи Андрей многое узнал, лишь понаблюдав, как этот человек двигается. Прежде всего о бойцовских качествах. Пластика Воша обещала очень большие неприятности тому, кто встанет на дороге. Но он уже не был человеком, обрушивающим молот на разбудившую его муху. Теперь он стал человеком, способным поймать муху на лету. И раздавить. Только глаза Воша, так похожие на собственные глаза Ласковина,– не изменились. Были и остались глазами берсерка.

– В госпитале они вертелись постоянно,– проговорил Вошь.– Особенно когда привозили новую партию раненых. Журнальчики подсовывали…

И замолчал. Нехорошее это было молчание.

«Интересно, кто учил его убивать?» – подумал Андрей. И сразу вспомнилось: «Ты – владыка…» И тут же: «Где твой брат?» Мысль, как ледяная игла, пронзила Андрея. Это о двойнике спрашивал тот, на острове.

И Андрей испугался. По-настоящему.

Но ему не дали времени разобраться со своим страхом.

– Ты со мной?

Вошь стоял над ним, ждал ответа.

Ласковин медленно вдохнул, еще медленнее выдохнул.

– Да,– сказал он.– Когда?

– Как только ты будешь готов.

Подготовиться – значит, сказать Наташе об отъезде. Об отъезде не на день и не на три. Бог знает, на сколько. Ласковин без спешки катил по Лиговке. Дворники смахивали со стекол ноябрьскую морось. Хоть бы снег выпал, что ли? В колонках за спиной мрачно и тяжко дышал «Легион». Зацепил он Ласковина, что да, то да. В тему вошел. Легион тьмы. Колдуны, бандюки, «свидетели», мордастые в телевизоре. И чуточку света в финале, до которого хрен доживешь. От нечего делать Ласковин принялся считать своих. Настроение приподнялось. Своих оказалось немало. Бойцы-кореша, оставшиеся от прежних времен, не смутных, а мутных. Такие, как Ростик, Вожжа, Шиляй. Непонятные друзья-союзники, вроде Абрека или Игоева. Вошь, опять-таки. И просто друзья: Наташа, Слава, Митяй. Беда в том, что из них только Наташа и Зимородинский – не «Легион». Остальные же только тем отличаются от прочих, что – свои. А сам он? Впрочем, есть еще Смушко. И отец Егорий… Которого больше нет.

Ласковин снова помрачнел, прибавил скорости, что при нынешней погоде и тесноте могло привести к нехорошему. По счастью, остальные автовладельцы старательно соблюдали принцип трех Д. «Дай дорогу дураку». Поворот на Маяковского, еще поворот – на Рылеева, мелькнули соборные купола, перепаханный Литейный. «Ауди» перепрыгнула через мост, затем перевалила через трамвайные пути и встала у обочины. Ласковин вышел и медленно двинулся через пустынное поле. Волосы тут же пропитались влагой. Наплевать.

Серый занавес. Капли, с шипением исчезающие в огне, мокрые вялые букетики.

Ласковин повернулся и пошел к машине. Низкое небо ощутимо давило на плечи.

Черная «ауди» мягко взяла с места и покатила по большому кругу. Домой. А следом за ней двинулся сизый неприметный «москвичок». Ласковин его не замечал. Он почти никогда не оглядывался назад. А стоило бы.

Теплый ветер дул в лицо. Хороший был день. Ясный. Когда Андрей смотрел на запад, он видел закат и реку. Река текла на юг. Андрей видел реку и узкую ладью со спущенным парусом. Еще он видел тропу, ее начало и конец. Но тех, кто поднимался по ней, Андрей не видел. Из-за деревьев. Вот что было, когда он смотрел на запад. На восток Андрей не смотрел. Нельзя. Может не хватить мужества. Не смотрел, но кожей чувствовал, как удлиняется лежащая на траве тень. Когда она достигнет линии врытых вертикально камней, все будет кончено.

Андрей стоял, чуть расставив ноги, заложив большие пальцы рук за расшитый бисером пояс. Старый пояс и недостаточно богатый по его нынешнему положению. Но достаточно крепкий.

Ага, вот они. Появились из-за деревьев. Одиннадцать. Девять вернутся назад. Если он позволит.

Первым шел прямой, как древко копья, старик. Ветер трепал его волосы и бороду. Старик не обращал внимания на ветер. И делал вид, будто не видит Андрея. Зато второй, следующий, глядел прямо в глаза. И во взгляде его была боль.

Третьей шла девушка. Андрея она не интересовала. Но вот четвертый, отрок с синими отрешенными глазами,– дело иное.

Остальные не имели значения. Они не решают. Они исполняют решения.

Андрей поплевал на ладони, затем выдернул из земли воткнутое древком копье. Старик шел, как будто не видел. Даже когда острие уперлось в костлявую грудь, не остановился. И Андрей убрал копье, посторонился, пропустил старца. Но второго он пропускать не собирался. И второй встал.

У него тоже было копье. И короткий меч. И два ножа: за поясом и в голенище. Так же, как у Андрея. И лицо у второго такое же. Встань они рядом – не сразу отличишь. Но они стояли не рядом.

Андрей держал копье прямо перед собой. Одно движение – и отточенное железко пробьет не защищенный панцирем живот, повернется и выйдет, унеся человеческую жизнь.

В глазах второго была боль. Такая же боль была в глазах Андрея.

Второй перехватил копье. Андрей не шевельнулся – угрозы не было. Второй резким движением воткнул копье в землю, справа от тропы, распустил шнур на вороте рубахи, взял правой рукой отточенное жало и направил в ямку между ключиц. На железке осталась кровь. Это не имело значения. Еще мгновение второй смотрел в глаза Андрея, потом шагнул вперед… И Андрей отдернул копье раньше, чем жало отворило кровь. Отдернул и уступил дорогу. По щекам текли слезы. Ветер сушил их, а они все текли…

Двое прошли мимо. Девушка, чья жизнь не имела значения, и отрок, которого погубил жребий. Они не вернутся.

Когда темная тень коснулась камней, девять двинулись в обратный путь. И Андрей пошел за ними. Нет, с ними.

К Зимородинскому Андрей поехал уже после разговора с Наташей. Изложил обстоятельства.

Слава подергал ус, спросил лаконично:

– Когда?

– Завтра.

Ответ Зимородинскому явно не понравился.

– Торопишься, Ласка. Всегда торопишься.

– Не вижу причин тянуть,– возразил Ласковин.

– …И зацикливаешься на одном,– проигнорировав реплику, продолжал сэнсэй.

– Проясни! – потребовал Андрей.

Зимородинский окинул его долгим взглядом. У Андрея опять возникло отвратительное ощущение собственной несостоятельности. Как будто сэнсэй видит, а он, Ласковин, рыскает, как дурной пойнтер по пустырю, на авось.

– Помнишь на той недельке ты у меня журил? – спросил Слава.

– Да.

Зимородинский начинал от печки, а это означало, что он собирается потыкать ученика чересчур задранным носом в дерьмо. Ласковин нахмурился. Однако грозно сдвинутые брови не произвели на Вячеслава Михайловича ни малейшего впечатления.

– А как решил в сэнсэи поиграть, помнишь?

– В смысле?

– Матвеев и Куркин.

Ласковин не сразу сообразил, что Куркин – тот нахрапистый парень, работавший кумитэ с Юрой. Зимородинский дал Андрею возможность вспомнить, а потом продолжил:

– Матвеев – мой ученик. И Куркин – тоже мой ученик. Как и ты, кстати. Но они не мнят себя умней батьки. А ты? – Зимородинский подергал себя за ус.– По-честному?

Андрей молчал, чуял подвох.

– Ты мне игру поломал,– строго произнес сэнсэй.

– Я просто подсказал очевидное,– Андрей пожал плечами.

– Ты подгадил обоим,– сердито сказал Зимородинский.– Нарыв должен созреть. А когда он созревает, знаю только я. Куркин – мой ученик. И должен был еще полгода трудиться пугалом для других моих учеников. Чтобы абсолютно увериться в том, что сила солому ломит. Вот тогда проигрыш обломал бы его по-настоящему. Заставил бы думать. Чтобы он сам нашел. Не умный дядя, а сам. Свое. Но ты разгрыз конфетку и в ротик ему положил. А я эту конфетку приготовил: горькую микстуру закушать.

– Ладно,– проворчал Ласковин.– А чем я Матвееву навредил, по-твоему?

Зимородинский ответил не сразу. Сначала с минуту выжидающе глядел на Андрея: ну, брат, может, сам сообразишь? Ласковин честно постарался сообразить. Слава как всегда за несколько минут превратил крутого парня в прилежного ученика. Мастер, блин! Ни хрена в голову не лезло. Вернее, все мысли уже в дороге. Так и не дождавшись путного ответа, Зимородинский ответил сам:

– Ты навязал ему свою тактику. А он не ты.

– Эффективная техника – всегда эффективная техника,– не очень уверенно возразил Ласковин.– Мы с ним примерно одних габаритов…

Зимородинский хмыкнул.

– Ты какой размер обуви носишь?

– Сорок один-сорок два, по-старому,– сказал Андрей.

– А Матвеев – сорок четыре. И уже сейчас он повыше тебя сантиметров на пять. Через четыре года это будет здоровенный лоб совсем не твоих габаритов. И тактика ему нужна не на сейчас, а на тогда. Вывод?

– Извини.

– Я не о том. Ты хочешь уехать из города. И полагаешь, что в Питере тебя ничего не держит, так?

– Не совсем,– буркнул Андрей.

– Уже лучше. Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я присмотрел за Наташей.

– На всякий случай,– кивнул Андрей.

«Все-таки со Славой просто разговаривать»,– подумал он. Но тут же убедился в обратном.

– Просишь, значит… Хотя знаешь, что я сделал бы это безо всякой просьбы. Почему тогда просишь?

Ласковин не ответил.

– Хорошо, я тебе подскажу,– продолжал Зимородинский.– Ты думаешь не о ней, а о себе.

– Я чувствую нехорошее,– проворчал Андрей.

– Тогда не уезжай.

– Я должен, я обещал.

Зимородинский окинул его еще одним долгим взглядом, затем махнул рукой:

– Должен, так должен. Пошли чай пить.

На следующий день Ласковин и Вошь отправились покупать билеты. На поезд. Справка, которую Альбина организовала Вошу в качестве документа, могла не выдержать самолетной проверки.

– Вошь,– проговорил Ласковин,– насколько я знаю, ты пальчики свои кое-где оставил. Так?

Вошь сделал пренебрежительный жест: не волнует.

– Мой корешок мне сказал: при таких делах, как твое, вашего брата-спецназа в первую очередь отслеживают,– продолжал Андрей.– Как так вышло, что тебя не опознали по отпечаткам?

– Меня не отследят,– сказал Вошь.—

Я умер.

Еще через день они уехали.