Книга вторая. Добро и зло сплелись воедино.

Глава 1.

Лека сидела на земле, обхватив руками колени. Вечерний сентябрьский ветерок нахально забирался за шиворот, и она плотнее запахнула полы телогрейки, сберегая остатки летнего тепла. Небо на горизонте раскрасилось неровными полосами. Солнце скрылось за багровым занавесом и медленно сползало в реку. Большое яблоко сорвалось с ветки, стукнулось о землю и подкатилось к ногам Леки. Она взяла зеленый плод и уже приоткрыла рот, собираясь вонзить зубы в его хрусткое тело. Рот ее наполнился слюной.

Лека сглотнула и запустила яблоком в забор.

– Антоновка, антоновка... Надоело! Кислятина. Слушай, Дем, а почему ты виноград не сажаешь? Или дыни? Их же можно вырастить здесь, только уметь нужно. Ты же у нас мичуринец!

Демид не ответил. Он стоял у верстака, старательно выглаживая доску длинным рубанком. Девушка взяла стружку, расправила ее кольца и вдохнула терпкий аромат. Стружка у Демы получалась замечательная – длинная, тонкая и белая, как бумага, она выходила из рубанка и ложилась ему под ноги светлым серпантином.

– Дем... – Лека подошла к Демиду и положила руку ему на плечо. – Странный ты человек, Дем. Денег у тебя до черта. А ты сидишь здесь, возишься по полчаса с каждой дощечкой. Так ведь и жизни не хватит строить эту веранду! Купи готовой рейки, или как там она называется. Плотников найми. Они тебе за два дня все сварганят.

– Вот именно, что сварганят! – Демид обернулся и вытер пот со лба. Он улыбнулся. Улыбка у Демида была неровная – левый угол рта поднимался вверх, а правый смущенно полз вниз, прячась в горькой складке. То же было и с бровями – левая бровь смешливо приподнималась домиком, а правая, пересеченная грубым побелевшим рубцом, оставалась неподвижной. Вид у Демида получался смущенный, беззащитный, и Леке каждый раз хотелось прикоснуться рукой к лицу его, разгладить и стереть все следы разрушений, нанесенные уродующим помелом его жизни.

Дик поднял рейку и нацелился вдоль нее прищуренным глазом, проверяя прямизну. Потом положил ее на верстак и провел по гладкой древесине пальцами.

– Пойдеть. Так Спиридоныч говаривает: «Пойдеть!» И этим все сказано. А еще он говорит: «Делай, как лучше, а как хуже – само получится». Ведь эти твои плотники – они что? Они только называют себя: «Мы, мол, плотняка! Мы все могем! Не обидим, хозяин, только магарыч выставляй!» Вот и пои их водкой, пока руки трястись не перестанут. Это уже не работа, Лека, это безобразие! Я должен каждую доску пощупать своими руками, выходить, приладить на место. Может быть, плотник я хреновский, неквалифицированный самоучка. Но по крайней мере, я знаю: то, что я сделал, будет стоять двести лет и не развалится, не сгниет. Не рухнет мне на голову. Потому что в каждую дощечку я вложил свою душу. Знаешь, небольшую такую частицу Души. Она смешалась с душою этого дерева, и дерево оценит мое старание и доброе к нему отношение. И отблагодарит меня, насколько это возможно.

– Вот как? – Лека засмеялась. – Но ведь это просто мертвая деревяшка, Дик! Может быть, у живых деревьев и есть души. Но то, что ты держишь в своих руках, давно умерло!

– Нет. – Лицо Демида странно озарилось. – Некая аура, отголосок божественного света, есть у любого предмета на свете – будь он в нашем понимании живым или нет. Вот у этого камешка тоже она есть. Есть у облака, которое плывет над нашей головой, перестраивает свою форму и подает нам непонятные для человеческого разумения знаки. И уж конечно, есть у этой доски. Какое это дерево, Лека? Знаешь?

– Ну... – Лека задумалась, вспоминая, из какого дерева могут быть сделаны доски. – Может быть, береза? Какая разница, в конце концов?

– Каждая порода дерева имеет свой характер, милая моя. И из березы ты никогда не сделаешь рейку для обшивки. Береза – дерево светлое, спокойное. В печи она дает много жара, отдает нам то тепло, что накопила в своей жизни. Но для поделок она годится плохо. Когда береза высыхает, то становится неподатливой и крепкой, как кость. Она коробится и изгибается, она так скручивает свои волокна, что ломаются даже топоры, а толстенные гвозди гнутся, как проволока. Она словно мстит за свою смерть. Или возьмем, к примеру, ель. При жизни – это мрачноватое, меланхоличное дерево, которое старается схватить тебя за ногу или засадить сучком в глаз, когда ты продираешься сквозь а ельник. Но только из ели получаются скрипки – самые лучшие скрипки, которые поют и заставляют нас плакать вместе с ними. Франтоватый красавец клен, оказывается, обладает твердым, несгибаемым характером. И древесина у него такая же. Ценная древесина, между прочим. Столярные инструменты из нее делают. Можно, конечно, отнестись к этому чисто с утилитарной точки зрения. Мол, у данной породы дерева такая-то длина волокон, такая-то степень твердости и так далее. Только мне так неинтересно, Лека. Дерево, так же как и человека, нельзя загнать в строго научные рамки. Доверься ему, почувствуй каждый его сучок, и оно отблагодарит тебя.

– Здорово! – Лека любила, когда Демид начинал так философствовать. Знал он, конечно, очень много, но не знание определяло его подход к окружающим предметам и живым созданиям, а его своеобразное, необычное мироощущение, насквозь пропитанное спокойной силой. – А что ты можешь рассказать про эту доску?

– Это сосна! – Демид подкинул рейку на руке. – Сухая и звонкая. Дерево веселое, жизнерадостное и солнцелюбивое. Сквозь тень и прохладу леса тянется оно к свету, прямо к синему небу. Тонкое и прямое, такое дерево может достигать огромной высоты. «Корабельные рощи» – слыхала о таких? Из сосен делали мачты для парусников, и быстрокрылые суда неслись сквозь шторма и океаны к неведомым землям, сдерживая напор рвущихся парусов... Ну а в плотняцком деле – это самая ходовая древесина. Легкая, прочная и удобная в обработке. Вот попробуй строгани!

Лека с опаской взяла рубанок и попыталась провести им вдоль доски. Инструмент запнулся за сучок, запрыгал по доске, как заяц, и резко замер, врезавшись в дерево и вырубив щепку весьма приличных размеров. Дема покачал головой.

– Да ну тебя! – Лека с негодованием посмотрела на своего наставника. – Дуришь мне тут голову, а сам рубанок подсунул какой-то неправильный. Тупой, наверное!

– Это не рубанок, а шерхебель. Видишь, фаска у него такая полукруглая. – Дема выковыривал щепочкой стружку, забившую тонкую щель инструмента. – Им нужно спокойно работать – ты же не картошку роешь! Между прочим, железке этой не меньше ста лет. – Демид стукнул рубанок молотком и аккуратно извлек лезвие. – Она в Англии сделана и кована вручную. Вот видишь клеймо? Двуспальный английский лева. Сталь здесь особая, наплавлена тонким слоем. Нынешние, фабричные, рубанки этому и в подметки не годятся!

– Догадываюсь, откуда вся эта любовь к старью. Небось со слов Спиридоныча поешь? Тоже мне учителя нашел! Такой же пьяница, как и все. Что ты вообще с этим деревом связываешься? Ведь двадцатый век на дворе! Свалил бы эту избушку и сделал себе нормальный дом из кирпича.

– Из какого кирпича? Из этого, что ли? – Демид наклонился и поднял кирпич, валявшийся в углу. Выглядел тот, действительно, не самым лучшим образом – трещины пересекали его обожженную полопавшуюся поверхность во всех направлениях, угол отвалился. – Вот, Лека, это современный каленый кирпич. Не смотри, что он – в трещинах, дело не в красоте. Дело в том, как он сделан. Из красного кирпича раньше делали дома с любыми украшениями. Пилястры всякие, карнизы, узоры. И все это из кирпича вытесывали. Простым топором. И кирпич был такой, что давал это сделать. А попробуй тесануть этот? – Дема слегка стукнул кирпич по торцу молотком, и тот развалился на несколько неровных кусков. – Здесь глина не промешана, понимаешь? Слоями она идет. Ведь как раньше делали? Глину клали под навес на несколько дней. Кисла она там, замаривалась. А потом мяли ее ногами, ходили по ней, пока она не становилась совершенно однородной. А потом мастер брал руками здоровенный кусок этой глины, и – шлеп! Как тесто в квашню – кидал его в специальную форму. Потом верх снимал, аккуратненько, – Демид изобразил, как подрезает верхушку, выпирающую из формы, – и в печь отправлял... Вот ты говоришь – сломать этот дом. А чем он тебе не нравится, Лека?

– Ну... – Лека замялась. – Я не говорю, что не нравится. Просто несовременный он какой-то. Вон мох между бревен торчит. И воды нету.

– Это очень хороший дом, Леночка. – Демид аккуратно подоткнул сизую лохму мха, вылезшую из паза. – Сруб в самом деле на мох положен. И потому никакая гниль на него не нападет. Ведь этот дом поставлен был дедом моим, Баландиным Иваном Степанычем. И когда рубил он его, то не гнался, может быть, за особой красотой, но думал о том, что останется эта домина и детям его, и внукам, и правнукам. И сделан он с умом – видишь, верхний венец толще, чем нижний, закладной. И потому не вредит ему ни дождь, ни снег. И в жару здесь всегда прохладно, а в холод – тепло. А запах какой живой в этом доме! Разве плохо тебе в нем спится?

– Отлично... – Лека подумала, что она и в самом деле спит здесь как убитая и сны снятся ей всегда чудесные. – Слушай, а почему у деда твоего фамилия другая? Разве он не Коробов был?

– Это ведь отец моей матери был. Фамилия Коробов досталась мне от отчима. А отца своего настоящего так я и не видел никогда. И мама не рассказывала о нем. Умер он, мол, и все. Хотя, ты знаешь, когда она упоминала его, у нее свет такой в глазах появлялся особый. Наверное, все же он был хорошим человеком – мой неизвестный отец. Я вот припоминаю, что предшественник мой, покойный Алексей Петрович, делал какие-то намеки. О тайне моего происхождения. И что вроде бы догадывается он, кто мой отец. Да вот не сказал ничего толком. И спросить-то теперь не у кого.

– Как «не у кого»? Ведь мама твоя жива? Надо расспросить ее как следует! Может быть, это ломожет тебе разобраться в твоих секретах?

– Расспросить? – Демид грустно усмехнулся. – Боюсь, что ничего не получится. Она, конечно, расскажет тебе о лунном свете, снизошедшем на нее, или об апостоле Петре, или благостном влиянии аметиста. Она любит поговорить. Но ведь она малость того... В общем, вялотекущая шизофрения. Такой вот диагноз.

– Извини... – Лека опешила. Демид никогда не говорил о своих родителях. Лека считала это вполне нормальным. Предки и есть предки – что с них взять? Скучные, обеспеченные люди, упорно пытающиеся втиснуть своих детей в собственные рамки. У Леки, например, отец был начальником какого-то охрененного концерна, сидел в огромном кабинете с вестибюлем и двумя секретаршами на двенадцатом этаже, домой приезжал часов в десять на черной «Волге» и сразу бросался к телефону – решать неотложные производственные проблемы. До часу ночи порой орал в трубку – на всю квартиру! Дурдом! Леку он любил по-своему: пытался «вывести в люди». В школе медаль ей сделал, в институт запихнул без особых проблем. «Заканчивай институт, Леночка, устроим тебя за границу на самое лучшее место. Только учись, доченька». Как же, «учись»! Бедный папочка понятия не имел, в какие идиотские приключения заносила жизнь его разгильдяйку дочь... Мамаша Леки, конечно, кое-что знала о беспутном образе жизни доченьки, и вечно лезла к ней со своими советами, пытаясь навести порядок в бедной голове Леки. Лека брыкалась и потому вечно была с мамашей на ножах.

А вот Демушка ее маме сразу понравился. Маманя просто тащилась от Демида. Ну ангел во плоти, да и все тут! Да, Дема умел произвести хорошее впечатление, если хотел... Знали бы ее несчастные родители, с каким монстром они ведут душевную беседу...

Лека улыбнулась, вспоминая первую встречу Демида и ее родителей. Обычно она припрятывала своих приятелей от предков. Уж очень они придирчивы были, особенно мать. Никак не угодишь! У этого «волосы слишком длинные», у другого «пролетарская манера поведения», третий «ножом для фруктов за столом пользоваться не умеет». Можно подумать, что сами они – графы потомственные. Лека с наслаждением предвкушала, как пройдет первая очная ставка Демида и родителей. Она надеялась, что Дема выкинет какой-нибудь фортель, который поставит весь дом на уши и заставит ее родаков лопнуть от злости. На худой конец, Демид мог бы просидеть весь вечер в углу с таким видом, будто его заперли в сортире, и отделываться невнятным мычанием на вопросы. Обычно он так и поступал, если Лека затаскивала его в неподходящую его идиотским запросам компанию. Но Дема превзошел все ожидания. Он был мил, вежлив и упредителен, он говорил немного, но до того умно, что родители таяли на глазах, а Лека боролась с желанием воткнуть Демиду под столом вилку в ногу, чтобы он с матом поскакал по комнате, круша эти чертовы торшеры, и кашпо, и всякие там уродские финтифлюшечки.

Самое обидное было в том, что Лека прекрасно видела, почему Дема ведет себя так хорошо. Ему просто понравились ее родители!!! Лека никак не ожидала от него такого предательства. Неужели он не замечает гнусной привычки отца командовать и чувствовать себя правым всегда и во всем? Почему он поддакивает мамаше в ее идиотской трепотне о биоэнергетике и экстрасенсах? Лека отлично знала, что Дик на дух не переносит разговоров об этом. Лека едва высидела этот вечер. Она набросилась на Демида, как разъяренная львица, едва они вышли из квартиры. «Дик, ты – сволочь! Подхалим! Ты что, идеального жениха из себя разыгрывал?» – «А что, – лениво ответил Демид, – ты хотела бы, чтобы я нагадил на стол и растворился в клубах фиолетового дыма? Поверь мне, деточка, это далеко не худшие люди на свете, и они тебя любят. А это стоит немалого. Может быть, они немножко скучноваты для твоей буйной натуры, слишком умны и приличны. Но это твои родители, милая, и им ты обязана не только своим появлением на свет, но и своим более или менее добротным генотипом. Если бы ты была потомственным алкоголиком и извилин в твоей черепной коробке было в два раза меньше, чем тебе досталось по наследству, я думаю, и запросы твои были бы поменьше. Но так вот тебе повезло, что родители твои – неплохие люди. Зря ты их терроризируешь! Впрочем, жизнь идет своим чередом. Когда-нибудь и ты перебесишься, научишься ценить добро, которое делают тебе твои близкие. У тебя будут свои собственные дети, которые будут называть тебя «маменция» и презирать за то, что ты плохо осведомлена, какой же альбом выпустил на прошлой неделе суперпевец Ричард Прыщов. Хорошие, добрые и просто нормальные родители – это здорово, Лека...».

Тогда Лека только возмущенно фыркнула и пропустила нотации Демида мимо ушей. И лишь теперь до нее начал доходить смысл сказанных Демидом слов. Надо же, какая она дура! Прожила с человеком год, и ни разу толком не поинтересовалась, где его мама и как она себя чувствует! Нет, ну кто бы мог подумать? Лека деликатно кашлянула, подбирая слова для разговора.

– Дем, ну ты это... Не расстраивайся. Почему ты мне не говорил? Ведь это – не наследственное, да? Ты ведь – нормальный человек?

– Нормальный? – Демид вытаращил на Леку глаза. – Это меня ты называешь нормальным?! Да, конечно, я – не шизофреник. Пока. Но попробуй я рассказать какому-нибудь врачу что-нибудь из наших с тобой приключений, меня бы живо упекли в психушку и начали накачивать аминазином в лошадиных дозах. По-моему, налицо жуткий параноидальный бред и сверхценная идея. Это ж надо! Я – носитель Великого Духа, защищающего наш мир от вторжения злобных и агрессивных Демонов Тьмы. Я – человек, побывавший в другом мире, не раз умиравший и восстававший из праха. Телепат и телекинетик, ясновидец и супермен! Тьфу! – Демид смачно харкнул под ноги. – Лека, ты, конечно, тоже девчонка сдвинутая, но все же скажи мне: все это и вправду было? Мне не приснилась вся эта дурь?

– Не знаю... – Лека грустно вздохнула. – Наверно, не приснилась. Откуда же тогда это? – Она оттянула засаленный ворот рубашки Демида и удостоверилась, что ромб Защитника никуда не исчез. – Вот он, твой знак. Когда-то он был на мне, теперь снова на тебя перескочил. Хотя лучше бы все это было сном... Знаешь, когда я кололась, на меня еще и не такие глюки наезжали.

Она прижалась к Демиду и нашла губами пульсирующую ямку на его шее. Дик молча обнял ее за плечи.

– Дем... Ты знаешь, что я думаю? Ну да, случилась с нами всякая фигня... Но может быть, все это кончилось? Ты ведь убил Табунщика, да? И ты вспомнил все, что хотел вспомнить. Конечно, ты немножечко ненормальный! Ну и что? Никто же об этом не знает, кроме меня. Никто тебя не трогает, никто не пытается убить. Живи себе спокойно, строй свою веранду. Вот капусту квасить скоро пора будет. И все забудется.

– Я не вспомнил еще что-то важное, содержащее ключ к этой головоломке. Впрочем, дело не в этом. Лека, ты ведь и сама обладаешь даром видеть будущее. А ну-ка, спроси себя, будет ли наше будущее спокойным?

– Нет, не будет... – Лека злилась на себя, но соврать не могла. Она чувствовала, как враждебные флюиды пропитали сам воздух вокруг, как они раскрашивают облака в черный цвет, покалывают ее кожу злыми иголками.

– И как скоро в нашей с тобой жизни наступит полный кавардак?

– Скоро, очень скоро... – Лека едва не плакала.

– То-то и оно...

Глава 2.

– Эй, пацан, иди сюда!

Игорь шмыгнул носом, голова его дернулась, пытаясь повернуться на голос, но он собрал всю силу воли и пошел дальше не оглядываясь. Сердце его трепыхалось, весь он вспотел, и футболка противно прилипла к спине.

– Эй, шнырь! Считаю до полтора! Шмаляй сюда в темпе вальса!

Игорь шел дальше. За спиной раздались шаги. «Побежать? Нет уж, негодяи, не дождетесь! Надо записаться в секцию каратэ... И бить, бить эти похабные рожи в кровавое месиво! Господи, прости меня за грешные мысли...».

Толчок сзади – и Игорь полетел носом в пыль. Медленно поднялся, вытирая кровь с ободранного локтя. Еще хуже. Только перемазался весь. Игорь ненавидел грязь.

Их было трое. Два парня и девица. Любка из параллельного класса. «Надо же – шестнадцать лет, а плоть так и прет! Греховно вылезает из тесного лифчика. И ноги, едва прикрытые сверху видимостью юбочки». Игорь подумал, что так же было и в блатные послевоенные времена. Сальные ухмыляющиеся типчики в кепочках. Ломаная папиросина «Казбек» в углу рта, украшенного золотыми фиксами. Заточка из каленого напильника с наборной ручкой под полой пиджака...

Эти, конечно, выглядели не так. Эти были современными. Навороченными, крутыми качками. Не очень еще объемные, но рельефные мышцы, обтянутые маечками с американскими надписями. Широченные зеленые штаны. Короткие прически «под табурет». «Жлобы... Огромные жлобы, развращенные легкой жизнью. Развращенные дурной телерекламой, дьяволом или черт еще знает кем. Или просто обычные урки образца девяностых? Почему кресты болтаются на их мускулистых шеях? Что общего у них с Богом? Вот этого, справа, я знаю. Это Димка из радиоколледжа. По кличке Швед. Надо же, и прозвища придумали себе какие-то заграничные. Наши имена их не устраивают...».

– А ты чо вытаращился-то? – Швед изобразил на лице недоумение. – Шары чего выставил? Тут зоопарк, что ли, я не понял? Или где?

– Я вот думаю, – Игорь слегка заикался от волнения, – Здоровый дух в здоровом теле. Ведь так должно быть правильно? Почему же у вас так не получается?

– Нет, ты понял, Витек, он, вроде того, намекает, что мы – козлы! – Намек Игоря, как ни странно, дошел до Шведа, и он явно собирался пустить в ход кулаки. – Сучонок, бляха-муха, ты на кого рыпаешься?..

– Погоди, Швед. – Тот, кого назвали Витьком, выглядел спокойнее. Он лениво пережевывал резину, полагающуюся каждому обладателю здоровых зубов. – Ты зачем этого мальца позвал? Забыл, что ли?

– Ну, помню я... – Швед немного поостыл. – Слушай, Гоша, так тебя зовут, что ли? Мы вот тут поспорили с корешем: педик ты или нет? Он говорит, что ты – мужик, только недоносок. А я так думаю, что ты – голубой.

– Нет... С чего это ты взял? – Голос Игоря задрожал. Нужно, конечно, было ответить: «Сам ты педик, козел вонючий!» И двинуть этого негодяя в челюсть. Чтобы он валялся в песке и сучил ногами.

– Да так... Дохлый ты какой-то. И странный. Патлы длинные отрастил. Что, думаешь, я не узнаю таких, как ты? С пол пинка!

– Нет, я мужик, – сказал упрямо Игорь.

– Мужик! – хихикнула Любка, прикуривая длинную коричневую сигарету. – Мужичочек – тонкий стручочек!

– А докажи! – Швед презрительно окинул взглядом нескладную тощую фигуру Игоря. – Бабу оттянешь? – Он кивнул в сторону Любки. – Пятьдесят баксов выкладывай, и час здорового секса. При свидетелях.

– Не буду я так! – Игоря аж затошнило.

– Ага! – Швед обрадовался. – Я ж тебе чего говорил, Витек? Педрила он! Самый натуральный! Я выиграл.

– Ну ладно. – Витек выплюнул свою жвачку под ноги Игорю. – Не хочешь Любку, не надо. Может, ты разборчивый какой? Мы проще сделаем. Слепишь нам «экса», и считаем, что ты мужик. И свободен.

– Не понял...

– Экстраприация, – объяснил Швед. – Слямзишь нам какую-нибудь хреновину в магазине, и дело закрыто. Или ты сосать предпочитаешь?

– Я не могу воровать...

– Спокойно, сынок. – Голос Витька стал покровительственным и даже добрым. – Мы же тебя не в «щипачи» зовем, в автобусе сумки шарить. Там действительно пилотаж нужен. А мы тебе предлагаем дело простое, как кусок пластилина. Вон лабаз видишь? – Он ткнул пальцем в сторону универсама. – Там людей до хрена, а товарняк прямо на полках лежит. Бери – не хочу! Это только в первый раз страшно. Или тебе пионерская совесть не велит?

– Ладно. – Игорь согласился, словно в омут нырнул. Он не соображал уже ничего. Он только дико, до дрожи в коленях, боялся, что его опустят. Обвинение в гомосексуализме – что может быть страшнее? Попробуй один раз не суметь доказать, что ты – мужчина, и тебя замажут на всю жизнь. – Я попробую. Только, если у меня получится, мы разойдемся миром? Навсегда.

– Ну конечно, конечно, Игоречек. – Витек подмигнул Шведу. – Наше слово – могила!

«Сволочи! – подумал Игорь. – Ну почему наш мир устроен так несправедливо? Неужели нет человека, который мог бы встать на пути этой дряни и сказать: «Хватит! Отныне жизнь будет подчиняться законам Добра!» Боже мой, что я творю?».

– Пошли. – Швед уже пускал слюну от нетерпения. – Что ты тут конишь? Что стибришь – твое будет. Мы не жадные. Сам нас потом благодарить будешь!

* * *

Игорь медленно шел вдоль прилавков, сплошь уставленных всякими заграничными банками. Ноги были как ватные, сердце, казалось, вовсе перестало стучать, и каждый вдох давался с трудом. Игорь посмотрел на свои руки. Нет, они не дрожали, они просто отказывались слушаться. Висели как две тонкие плети ненужные бесполезные дрянные черт бы их побрал прости Господи болтались по сторонам умные тонкие руки не созданные для воровства. Игорь оглянулся. Любка в магазин не пошла – стояла где-то снаружи. Зато парочка подлецов болталась неподалеку. Швед сделал круглые глаза: чего тянешь, мол, воруй и сваливай! Витек лениво изучал надпись на пачке с крекерами.

Народу было не очень много. Но Игорю казалось, будто каждый человек сверлит его глазами, напряженно всматривается, чтобы, едва воришка сунет банку себе за пазуху, наброситься на него, навалиться всей толпой, жадной до зрелищ, с криком «ВОР!!! ВОР!!! ВОР!!!». Игорь сделал судорожный вздох и взял банку с полки. «ВОР!!! ВОР!!! ВОР!!!».

Буковки на красочной этикетке прыгали и разъезжались перед глазами. «В конце концов, я ничего еще не украл. Я просто стою и читаю название. Вон дядька как вытаращился. Наверное, охранник. Сволочь усатая! Впрочем, это у него работа такая. Это я – подонок последний, а не он. Господи, прости меня грешного...».

Игорь вспомнил, как давно, в социалистические времена, когда он еще был совсем пацаненком, были магазины самообслуживания, и на прилавках там так же лежали всякие сырки плавленые, масло, коробки дешевых конфет. Колбаса не лежала. С колбасой было туго, и за ней люди давились в огромных очередях. Теперь все эти универсамы перестали заниматься ерундой, называемой самообслуживанием. Они давно поняли, что в мире существуют такие воришки, как Витек и Швед. Понастроили глухих прилавков, отгородились от покупателя крепостью тонированных стекол и обезопасили себя от кражи. Этот же магазин торговал на западный манер. Хозяином его был огромный толстый араб, считающий себя американцем. Он завалил полки всякой всячиной в упаковках, раскрашенных во все цвета радуги. Он поставил на каждой полке аккуратные блестящие бумажки, на которых были такие цены, что челюсть сама отваливалась, а кулаки сжимались от желания схватить палку и лупить у по этим чертовым китайским турецким немецким австрийским чертзнаеткаковским банкам. И он поставил охранников – по одному на каждые два прохода. Он ведь не дурак, этот араб-американец! Конечно, имелся шанс схватить и спрятать упаковку, пока охранник несколько секунд находится за углом. И чтобы никто из покупателей в этот момент не смотрел на тебя. А потом с веселым спокойным лицом пройти мимо этого усача, делая вид, что предательски оттопыренная майка – вовсе не ворованная банка какой-то там идиотской фасоли, которую и в рот-то не возьмешь, а твоя собственная грыжа... «Ну давай! Никто на тебя не смотрит!» Гоша вздохнул и поставил банку на место. Мертво волоча ноги, перешел в другой проход, заставленный красными и зелеными бутылочками с кетчупом и разными соусами. Мимо продефилировал Швед, закипающий от ненависти. «Бери, сука, пузырь, и отлетаем, – прошипел он в самое ухо. – Две минуты, или я за себя не ручаюсь!» Игорь слепо оглянулся и схватил первую попавшуюся склянку. Две соседние бутылки повалились. Гоше показалось, что вся эта пирамида укупоренных банок баночек баночечек сейчас рухнет на пол со звоном, который разбудит все силы Ада. Нет... Он дернул ворот футболки, оторвав пару пуговиц, и стал неуклюже запихивать соус за пазуху. Из-за угла появился охранник. Швед куда-то исчез. Испарился.

Рука легла на плечо Игоря, и он обернулся, оскалившись, как испуганный щенок, ожидая, что охранник – сшибет его ударом с ног и поволочет прямо в тюрьму где его будут бить по почкам пытать мучить а потом бросят в вонючую камеру. Игорь читал про тюрьму там насилуют таких пацанов как он а он даже не виноват ни в чем...

Перед Игорем стоял человек довольно высокого роста лет тридцати пяти. Это был не охранник, нет. У охранников не бывает таких добрых, понимающих синих глаз. Длинные рыжеватые волосы незнакомца падали на плечи. Аккуратная светлая бородка и усы, удлиненный овал лица делали его похожим на Христа. Никогда Игорь не видел людей, столь олицетворявших доброжелательность всем своим видом. У Игоря защипало в носу, он едва сдержался, чтобы не заплакать.

– Сын мой, – человек слегка наклонил голову, заглядывая подростку в глаза, – осознал ли ты греховность сего поступка, прежде чем совершить его? Ибо грех прост в совершении, но искупление его требует великого труда...

– Осознал... – В Игоре откуда-то появились силы говорить с незнакомцем. – Я просил Господа не разрешить мне делать это, но так получилось...

– Не объясняй... – Длинными узловатыми пальцами мужчина извлек из-под майки паренька кетчуп и вернул его на полку, на виду у подходящего охранника. – Этот юноша пойдет со мной, – сказал он, прежде чем усатый успел открыть рот. – Да пребудет с вами благословение Господне. Творите Добро и не держите зла в сердце своем.

Он взял Игоря за руку и повел к выходу, сильно хромая на правую ногу.

– До свидания, отец Ираклий... – промямлил усач. – Вот только зря вы связываетесь с этой шпаной. Тюрьма по ним плачет, ей-богу! Горбатого могила исправит...

* * *

– Батюшка, позвольте вам все объяснить... – Игорь искал нужные слова. Хотя какой в том был смысл? Этот человек не собирался обвинять его ни в чем. – Я не виноват...

Они вышли из магазина. Игорь бросил косой взгляд на злополучную парочку новых своих врагов, которая молчаливо подпирала стену неподалеку.

– Не называй меня «батюшкой», сын мой. – Ираклий улыбнулся. – «Батюшка» – это лишь обычное обращение православных к своим священникам. Я не являюсь представителем православного христианства в ортодоксальном смысле этого слова. «Отец» – это слово более всеобъемлюще, оно не ставит тебя в зависимость от твоего наставника, оно только подчеркивает твое духовное родство с ним. Вне зависимости от твоих религиозных убеждений. А я привык считаться с убеждениями других.

– Хорошо... Отец... – Игорь кивнул. – Я просто хочу сказать, что мы с вами не в безопасности. Может быть, нам обратиться в милицию? Дело в том...

– Не объясняй, сын мой. Ты имеешь в виду тех двух негодяев? – Ираклий вытянул палец, открыто показывая на обидчиков Игоря. – Они понуждали тебя к краже. Они совершили, таким образом, насилие над твоей душой.

– Откуда вы знаете? – Игорь смотрел на человека открыв рот.

– Мне ведомо многое в этом мире. Ты и в самом деле не виноват, и греха на тебе нет. Жаль, конечно, что ты не смог сопротивляться злу в одиночку. Но один человек слаб. Негодяи сбиваются в стаи. В стадности – их сила. Что же мешает нам, приверженцам Добра, собраться в единую армию? Индивидуализм. ЭГО – вот что мы ставим превыше всего! Мы лелеем свою исключительность, тонем в душещипательном солипсизме, а ублюдки, варвары разрушают культуру, дух нации, пользуясь нашей беззащитностью! Зло должно быть наказано! Более того, сын мой, Зло должно быть убито! Истреблено до последнего своего зародыша! И лишь тогда спокойствие и гуманность воцарятся в мире людей!

Отец Ираклий говорил убежденно, спокойно, не повышая голоса. И в словах его чувствовалась такая твердая сила, что Игорь прямо-таки загорелся желанием немедленно найти эту неведомую Армию Добра, и вступить в нее, и сражаться до последней капли крови со всей мерзостью, что наполнила существование человеческое. Но в реальности пока происходило по-другому. Их было двое – слабый, не умеющий драться подросток, и мужчина, пускай жилистый, но хромой, против двоих накачанных парней, работающих кулаками, как молотобойцы.

– Как зовут тебя?

– Гоша. То есть Игорь.

– Не бойся, Игорь. Против любой силы есть сила. Пойдем.

Ираклий как будто нарочно выбрал путь мимо злополучной парочки. Шел с отрешенным видом. Наверное, суета греховной земной жизни не волновала его. И у Игоря на секунду появилась надежда, что парочка человекообразных шакалов отступится.

– Эй, ты, пацан! Куда намылился?

– Оставьте его в покое, – бросил через плечо Ираклий. – Это – человек не вашего круга. Воровать и блудить – не его удел.

– Что, что ты сказал?! – Швед взорвался. – Ты, хиппи чертов! Вали отсюдова на хрен, ты меня уже достал! Нам с этим шкетом перебазарить надо.

– Ай-ай-ай! – Ираклий покачал головой. – Как ты нехорошо разговариваешь! Я было хотел простить вас. В надежде на ваше раскаяние. Но теперь я вижу, что ошибался. Ты, парень, не подлежишь перевоспитанию. Таких, как ты, нужно просто изолировать от общества. Навсегда. Держать в железной клетке, ибо ты не заслуживаешь места среди людей.

– Слушай, Ирокез... – Витек оторвал свою спину от стены и выступил на шаг вперед. – Чего ты тут кипятишься? Ладно, забирай этого недоноска, если тебе такие мальчики нравятся. – Он похабно ухмыльнулся. – Но чтоб это было в последний раз! Ты бросай это дело – детишек тут отлавливать. Мозги им пудрить. Я, может, не самая большая шишка в этом районе. Но предупреждаю – кое-кто из авторитетов тобой заинтересовался. Ты язык распускаешь не по делу, Ирокез. Мол, преступность и все такое. Не твоего ума это дело. Тебе что не живется спокойно? Ты в нашем омуте заканчивай шарить. Не ровен час, вторую ногу оторвать могут. А то и голову...

– Слышь, Витек, я засвечу ему? – Швед подпрыгивал от нетерпения. – Он ведь слов ни хрена не понимает. Давай подстрижем его, а? Чего он оброс тут, как поп?

– Отойди. – Ираклий отстранил Шведа, стоявшего на пути. Движение его было легким, но здоровенный парень не удержался на ногах и полетел на землю. Ираклий, не оглядываясь, заковылял своим путем.

– Стой, падла! – Игорь обернулся и похолодел от ужаса. Швед подлетел к Ираклию, в руке его сверкнул нож. Лицо отца Ираклия брезгливо скривилось, он молниеносно отклонился от лезвия и схватил Шведа за запястье, выкрутил его странным, почти неуловимым движением. Швед побледнел, застыл, не в силах пошевелиться от боли.

– Ладно, ладно, папаша, отпусти... Ой, блин, ты клешню мне щас сломаешь! Озверел, что ли? Ну отпусти, я ведь так, попугать хотел! Витек, ну скажи ему!

– Слышь, хромой, отпусти его! – Глаза Витька медленно наливались кровью. – Я шутить не люблю. Братву нашу трогать – это уже западло! Знаешь, что за это бывает?

– Воздаю тебе за грехи твои, отрок. – Ираклий резко дернул рукой, и запястье Шведа хрустнуло. Парень, с пронзительным визгом покатился по земле. Витек дернулся, но Ираклий вытянул руку, и он встал как вкопанный.

– Так хочется увидеть, как наступит Божье возмездие! – Ираклий недобро усмехнулся, и Игорю стало не по себе. – Но ты знаешь, Виктор, я все же человек, и потому нетерпелив. Я хочу увидеть воздаяние за грехи людей своими глазами. Грешен, грешен, конечно... Но если у Бога не доходят руки до таких, как вы, почему бы мне не помочь ему? Только страданием можно искупить грехи свои – слезами и кровью!!! – Он поднял руку, просторный рукав сполз, и Игорь увидел уродливые рубцы, скручивающие кожу предплечья, как веревки. – Тебе повезло больше, Витек. Я хром и не могу погнаться за тобой, чтобы отпустить и твои грехи тоже. Но если тебе не терпится получить взбучку, я – к твоим услугам. Не знаю, как там насчет твоих «авторитетов», но на пятерых таких, как ты, у меня сил хватит.

– Швед, заткнись! – Витек был явно перепуган. – Нечего тут верещать, я же сказал – Ирокеза не трогать! А с тобой, хромой, – он глянул на Ираклия с ненавистью, – мы еще разберемся. Сам я, конечно, не буду. Это не мое дело. Но ты кое-кому из серьезных людей дорогу перешел. Так что и без меня управятся. Ты уже на мушке. Понял? Катись.

– Вот так-то, Игорь. – Ираклий снова улыбнулся. – Такие вот люди нынче пошли. Чуть что – за оружие. Грустно, грустно... Ну да пойдем. Нам худых людей бояться не пристало...

Глава 3.

Лю Дэань был некогда доктором в одной из южных провинций, и весьма преуспел в этом занятии. Но другой удел начертан был ему Нефритовым Императором, Владыкой Неба. И как ни старался Лю охранить покой своей благочестивой жизни, следуя канонам Совершенномудрого Конфуция, довелось ему познать учение Дао Дэ и встать на путь Воина. Наставник его, земной блаженный Ван Дунган, чей род от корней самого Желтого Императора принадлежал к Школе «Тай Ди Сянь Мэнь» – «Хранителей Великого Земного Бессмертного», был возрадован успехами своего подопечного, ибо молодой Лю постигал воинское искусство с небывалым успехом. И немудрено то было – ведь Лю Дэань стал воплощенным на земле Великим Бессмертным, получив сей дар от ушедшего на Небеса чужеземца из государства красноволосых.

Но едва молодой Лю превзошел первую степень мастерства, как пришлось ему столкнуться с могущественным Врагом. Был тот Враг не человеком и не лисом-оборотнем, но происхождение имел неизвестное даже мыслителям, объявшим истину. Предполагал учитель Ван, что суть Врага того была, так сказать, нетелесная, ибо принимать он мог совершенно разнообразные формы. То зверем прикинется ужасным, подобным крысе ростом с тигра, то змеей поползет, в сорок локтей длиной, то обезьяной непотребной скачет, как Сунь У-кун, могущественный обезьяний царь, и вытворяет всякие волшебные проказы, смущая умы людей и творя разнообразные бесчинства.

Часто Враг тот появлялся и в человеческом обличье – и каждый раз в новом. Вы только посмотрите: вот старец идет, хэшан* [Хэшан – буддийский монах (кит.)] вида весьма благообразного. В монашеское одеяние облачен, в руке его посох железный. Всем готов услужить, каждому человеку слово доброе скажет, всем проповедует великое учение Будды, смирен и просветлен – ну просто бодисатва* [Бодисатва – человек, достигший высшей степени святости в буддизме.], по земле шествующий! И собирает этот святой наставник изрядное количество учеников, и превозносят они его, как воплощенного Гаутаму* [Гаутама – одно из имен Будды.]. И внимают ученики его речам, и познают высоту ученья ступень за ступенью с удивительной быстротой, и начинают творить необыкновенные чудеса: заимствуют жизненную силу у темного начала и наполняют им светлое начало, разводят в огне золотой лотос, овладевают философским камнем и исцеляют им слепых, способны одной только бамбуковой пикой повергнуть наземь двадцать семь врагов. Но только не спешите радоваться за этих людей! Достигли они мастерства, но нет в них истинного просветления, не вошли они, так сказать, в «праведный плод». Напротив, черны стали их души, как деготь. И где бы ни появились они, там тут же начинаются несчастья у людей – и засуха, и болезни, и смута, когда сосед идет войною на соседа.

То девицей прикинется вида опять же самого прекрасного. Скромна, как юный лотос, что розовеет в утренних каплях росы, глаз не поднимет, щеки румянцем нежным тронуты, как персик из чудесного сада феи Яшмового озера Си-Ванму. Воспылает любовью к ней какой-нибудь добродетельный господин весьма знатного рода и зажжет, так сказать, красную брачную свечу. А она, как оборотень-лиса* [В китайской мифологии лисы часто являются оборотнями, способными превращаться в людей и высасывать из людей жизненные силы, сводить их с ума.] изведет его зельем иссушающим, всю семью его погубит – и жен, и братьев, и стариков, и детей. Да попутно еще и людей развращает, особенно обращая свое ядовитое внимание на буддийских монахов, давших обет безбрачия.

Словом, творятся в провинции черные дела. Видит Лю Дэань деяния эти неблагодетельные, и печаль ложится на его сердце, как беспросветная ночь. И пытается он найти Врага этого, чтобы посмотреть в его глаза и увидеть «отражение духа», подобно тому, как Будда некогда поглядел в огненные глаза Сунь У-куна, злонравственного царя обезьян, восставшего против Неба. Но скрытен был Враг. Шел Лю по пятам его, но слышал только: «Был он еще только, вчера, но сегодня исчез, и нет следов его во всем уезде». Господин Лю крепче затягивал свой пояс, поправлял за спиной бамбуковые ножны с волшебным мечом Шанцин-цзянь и снова направлял свои стопы по пути, так сказать, красного праха. А наставник его, старый Ван, следовал за ним, и удивлялся Лю при каждом разговоре, сколь много еще можно почерпнуть из колодези просветленной мудрости своего учителя – даоса.

Сказал тогда отшельник, что погоня их напрасна, ибо Враг нарочно избегает встречи, чтобы истощить жизненную силу Лю и поселить в душе воина сомнения. И нужно сделать хитрую приманку, которая неотразимо действует на всех Е-ча. То есть он, конечно, имел в виду демонов, к коим причислял и Врага. А надо сказать, что блаженный Ван в совершенстве овладел не только «внутренней» алхимией, о которой хорошо осведомлен каждый даос, но и «внешней» алхимией – «вай дань», некогда объявленной ложной и во многом забытой. И превзошел он в этом самого Гэ Хуна. Снял он дом в городе, у самой площади, окружил его высокой оградой, чтоб не отвлекали мыслей его суета и шум, и постился десять дней, и боролся с демоном темного начала Инь в сердце своем. Когда же положительный дух его укрепился, а сердце освободилось от всяких возмущений, став как яркая луна в пространстве, возжег он огонь под тигелем, и расплавил в нем свинец, как тело врага, и ртуть, как сердце его, и смешал все с водой, как средоточение знака Цзы. И пар, вышедший из тигеля, принял форму облика-лица, похожего на маску обезьяны с тремя рогами. Потом добавил даос к этому, чтобы усилить темное начало Инь, два фэня высушенных самок тараканов, половину шэна корневища тутовника, пять видов вьетнамских пряностей, и семенники крысы, и чешую дракона, и семечко дерева Утун, и серу в мешочке из золотой парчи. И осуществил он девять плавок, чтобы усилить чистоту волшебного состава. И каждый раз добавлял он новые снадобья, всего числом тридцать семь, и кидал в тигель щепоть золотого порошка. Ибо известно, что серебро пугает демонов, но золото притягивает жадных Е-ча, как железо – магнитную иглу. Все это время Лю Дэань внимательно учился великому искусству, внимая кратким, но бездонно глубоким речам наставника.

Когда же пришел срок, взял Ван получившееся и вылепил из него шлем, напоминающий полукруглый череп рогатой обезьяны. А спереди того шлема опускалось забрало с двумя отверстиями – как бы глазницами. Далее сделал он из рисовой соломы чучело трех локтей ростом и надел ему на голову шлем-приманку. И произнес заклятие Патриарха Люя Дунбина, сокрушающего нечистую силу. И немедленно загорелись красным светом глаза чучела, и вселился в него Дух. Несомненно, это и был Враг, и попал он в ловушку. Хотел Дух тот немедленно освободиться из соломенного тела, чтобы произвести разрушения. Но даос стукнул его по лбу мухобойкой, заговоренной против чертей, и, пока Враг был лишен возможности действовать из-за сильной боли, нарисовал на шлеме иероглиф «запечатывание» красной киноварью. Таким образом, Дух был пойман и не мог покинуть своего узилища и предпринять действий против поймавших его.

Спросил тогда блаженный Ван об Имени Духа. На что пленник ответствовал, что Имя его – Ди Жэнь, что, как известно каждому, означает просто «Враг». Но учитель Ван упорствовал, желая узнать истинное Имя Духа. На что Дух просто лишь рассмеялся и долго издевался над ничтожеством даоса. Сказал он, что в Имени его заключена вся его сила и, пока Имя сие остается тайным, люди не в состоянии нанести ему вред, какими бы могущественными они ни были. Узрел в этом Лю Дэань родство со своей новой сущностью, потому что знал, что истинное Имя Тай Ди Сяня, которое он держал в тайнице своего ума, также дает ему необычайные силы и власть над людьми и природой. Понял он, что Дух, назвавший себя Ди Жэнем, имеет одно происхождение с Великим Земным Бессмертным и являет собой как бы злую его противоположность. «Имя! – вскричал он. – Открой мне свое Имя, Ди Жэнь, или ты никогда не обретешь свободы и навек будешь облачен в соломенное тело и жалкий свинцовый череп обезьяны!».

«О нет, – с насмешкой ответил Враг. – Ты слишком слаб еще, Мятежник. Я убил тело чужеземца-франка, которое принадлежало тебе прежде, но ты успел ускользнуть от меня. Ты нашел себе новое хорошее тело, ты прибег к помощи Хранителя и даже заманил меня в этот жалкий сноп соломы, но не надейся на большее, рассчитывая на то, что вырастишь персиковое дерево из семечка Утун. Ибо сила твоя незрела, и передо мной ты – как лисица перед белым тигром!».

Три дня и три ночи Лю и Ван допрашивали Духа, но тот упорствовал в своем нежелании говорить. И осыпал их бранью и насмешками. А на четвертый день даос Ван почувствовал, что появились большие беспорядки в циркуляции его жизненной пневмы, о которой так заботится каждый даос, и положительный дух его слабеет, превращаясь в отрицательного Инь-демона. И золотой свет отделился от его тела, подобно большому колесу, и никак не поддавался водворению обратно в исходную полость духа. Таким образом, жизненная сила Вана ослабла, а Колесо Закона замедлило свое вращение. Виноват в этом, конечно, был злонамеренный пленник Ди Жэнь. Он собрал все свои силы и сумел преодолеть магическое заклинание. Ван Дунган соединил силы сердца, духа и мысли и закрыл небесный затвор в своей макушке, дабы избежать вредоносного воздействия Врага. Но было поздно – искры вылетели из глаз рогатой обезьяны. Они пробежали по рисовой соломе, и она вспыхнула в то же мгновение. Демон зло хохотал, когда Лю и Ван в страхе бежали из дома. Все постройки загорелись и слились в огромный костер, полыхающий до самого неба. Свинцовая маска расплавилась, и Ди Жэнь полностью освободился из своей ловушки. Пламя принимало все более отчетливые очертания и скоро превратилось в ужасного великана в половину ли ростом, все части которого состояли из ярко-красного огня. Люди, которые скопились перед домом и глазели на пожар, закричали от ужаса. Имел тот великан две головы – одна была как у крысы, и острые зубы торчали у нее из пасти, как бамбуковые пики. Другая же голова была обезьяньей, у нее было три рога, она корчила непристойные физиономии и высовывала язык, раздвоенный как у змеи. Рук же у этого демона было целых шесть, и в каждой он держал какое-то оружие, подобно Принцу Ночже, сыну небесного князя Вайсраваны. Вспомним, как это было: тут были и меч для казни чудовищ, и нож, и веревка, и пест для покорения, и разрисованный шар, и огненное колесо. Потрясая этим оружием, великан бросился вперед, и от каждого его прикосновения загоралось дерево, и от каждого шага земля тряслась и дрожала, а камни величиной с голову буйвола разлетались, словно мелкие песчинки.

Молодой Лю, однако, сохранил отвагу в сердце и хотел сражаться с великаном своим чудесным мечом. Но земной блаженный Ван вовсе не потерял своей могучей силы, с помощью которой мог совершать невиданные чудеса. Он взмахнул своим посохом, и в тот же миг руки его начали расти, превращаясь в крылья. Ноги преобразились в лапы с когтями, а деревянный посох – в клюв. Превратился даос в огромного орла, состоящего из водяных брызг. Вы только посмотрите:

Воистину, Небо не видело такого! Словно Тигр наслал черные тучи, А Дракон – ураган, срывающий крыши! Крылом взмахнет – затмит золотого ворона* [Китайский символ солнца.], Голову повернет – закроет яшмового зайца* [Китайский символ луны.]: Заслонил и солнце, и луну! Сердце его несгибаемо, как железо, А дух его, как орел, парит в воздухе.

Птица эта была настолько огромна, что налетела на огненного демона, как ястреб налетает на мышь. Пламя зашипело, столкнувшись с водой, и начало гаснуть. Но, Враг-оборотень превратился в черную жабу с рогами на голове. Он прыгнул вверх и прошел сквозь водяные крылья орла безо всякого для себя вреда. Миг – и блаженный Ван оборотился журавлем с клювом из белого серебра. Он схватил мерзкую жабу, но не успел разорвать ее. Ибо Враг расхохотался и исчез вовсе, как горный туман растворяется под лучами утреннего солнца. Страх тут же вселился в сердца людей, видевших эту чудесную битву, и они с громкими криками разбежались в разные стороны. Сказал тогда Ван: «Не исчез вовсе Враг, а вселился в одного из этих людей и скрылся от нас на время в обычном человеческом обличье».

Лю был немало удивлен чудесными способностями своего святого наставника, ибо никогда не приходилось наблюдать ему воочию таких необыкновенных превращений. И просил он даоса научить его тому же. На что ответил ему старый Ван:

Загадка проста – разгадать ее сложно. Разум здесь не поможет – но лишь просветление духа, Он бесплотен, как демон, и я стал бесплотным, Он несет обман – и я обманул. Ты смотришь глазами – они лгут тебе. Посмотри душой – и узришь правду. Как Прозревший увидел отражение духа, Как Пань-гу* [Пань-гу – по преданию первый человек, создавший Вселенную.], растворившийся во Вселенной, Видит отражение земных деяний.

Молодой Лю пытался добиться от своего наставника разъяснений этой загадки, но даос замолчал и не сказал больше ни слова. Понял тогда Дэань, что не готов он еще к познанию сущности Врага, не научился еще пользоваться своим Даром и не достиг истинного совершенства. И снова удалились они к горе Маошань, и вновь вернулись от внешнего к внутреннему.

Пусть мысли приходят и уходят. Наблюдайте за ними, Не привязываясь и не цепляясь к ним. Это правильный путь. Просветление не приходит быстро, Но оно ведет за собою Истину.

[Строки из даосского трактата «Дань Цзин». Перевод Е. Торчинова.].

Глава 4.

Демид сидел перед телевизором в полудреме, борясь со сном. Ночью его снова начали посещать странные видения – он жил в теле Лю Дэаня, носителя Духа Мятежного в средневековом Китае. А может быть, некий посторонний разум нашептывал ему мистические сказки, прокручивая картинки эпохи Мин, как в кино. Иллюзии приходили к Демиду, едва он закрывал глаза, и отношение его к ним было двойственным. С одной стороны, ему было интересно наблюдать за жизнью Дэаня, он чувствовал себя родственным этому Защитнику – одному из его предшественников. Может быть, действительно существует переселение душ, столь чтимое в индуизме и называемое реинкарнацией? Дема с трудом верил в реинкарнацию, как человек с традиционным европейским воспитанием. Он предпочел бы умереть раз и навсегда, чтобы не нести в своих грядущих жизнях искупление за грехи, совершенные в жизни нынешней, не очень-то праведной.

Так или иначе, он с удовольствием погружался в жизнь воина Лю, учась у него приемам боевого искусства и духовному самоочищению. С другой стороны, Демид с трудом возвращался к своему обычному, материальному существованию, восставая от сна. Раздвоение личности накладывало отпечаток на его жизнь – стоило ослабить контроль над собой, и он начинал бормотать по-китайски, с трудом понимал смысл слов и поступков окружающих его людей. Даже желудок его перестроился на китайский лад – обычная для русского человека пища ложилась в нем неперевариваемым грузом, и лишь чашка риса и кусок вареной тыквы придавали телу легкость и уверенность в движениях.

«Это Он – Дух Мятежный, – подумал Демид. – Он опять зашебуршился внутри моего сознания. Помнится, Нуклеус пообещал, что какая-то часть предыдущих воплощений может возродиться во мне в виде воспоминаний. И случиться это может в минуты тяжелых испытаний. Так оно и было. Образ Лю Дэаня появился в моей продырявленной башке, когда я валялся без сознания в реанимации. А потом он пришел на помощь – когда я сражался с Табунщиком. Это он, великий фехтовальщик Лю, победил Табунщика. Не уверен, что я смог бы проделать снова все эти умопомрачительные финты в бою на мечах. Стало быть, нужно готовиться к новым неприятностям. Дух Мятежный снова подсказывает – Враг недалеко. Интересно, как он будет выглядеть на этот раз?».

– Дем, смотри! – Лека, уже полчаса пытающаяся выловить в телевизоре хоть что-нибудь интересное, толкнула его локтем. – Ну, ты спишь, что ли? Мужик интересно говорит, послушай!

Дема тряхнул головой, и обрывки сна полетели в стороны, сползая со стен тягучими прозрачными каплями. В экране восседали трое: известный городской журналист, маленький усатый человечек в больших квадратных очках, какой-то рыжий длинноволосый субъект со сломанной переносицей и отстраненным взглядом и милицейский чиновник в ранге полковника.

– Который из них интересный?

– Вот этот, с патлами. Отец Ираклий называется. Священник, что ли? Такую речугу сейчас толкнул, я чуть со стула не свалилась.

– Да ну тебя, Лека. Спать я пойду.

– Нет, ты послушай, Дик! Это про преступность. Этот мент ему: «Не ваше, мол, это дело – с уголовниками бороться! Мы, милиция, это делаем профессионально!» А Ираклий ему: «Ни хрена вы не делаете, да не сможете сделать, если каждый человек сам борьбу со Злом не начнет. А преступность – это, мол, только часть великого Зла, которое пожирает нашу мать-Россию». По-моему, правильно дядька говорит! Да ты слушай, Дем, они только начали.

«... Вот тут-то вы, извиняюсь, нарушаете, так сказать, нормы, – продолжал меж тем полковник в телевизоре. – Потому что, если каждый будет, так сказать, бороться с преступностью подручными средствами, это что же выйдет? Анархия и беззаконие, я вам скажу! Конечно, это замечательно, что вы пытаетесь содействовать органам в недопущении преступности. Но что вы сделаете, поймав, так сказать, правонарушителя? В конечном счете приведете его к нам же, в УВД. И в этом мы дадим вам положительную оценку...

– Боюсь, что вы не совсем поняли меня, господин Мочалов. – Отец Ираклий заговорил, и голос его был преисполнен силы и спокойствия. – Мы вовсе не собираемся отлавливать уголовников и доставлять их, как вы изволили выразиться, в «органы». Это было бы проявлением чисто формального подхода, свойственного всей нашей системе в целом. Ну поймаете вы тысячу, даже миллион преступников. Изолируете их от общества, пусть даже навсегда. Но новые миллионы преступников встанут на их место, займут освободившуюся нишу. Ибо суть нашего социума сейчас такова, что он воспитывает негодяев даже из молодых людей с первоначально неплохими задатками.

– Извините, извините! – Полковник, похоже, вошел во вкус жаркой словесной баталии. Журналист пытался что-то вставить, но был отодвинут в сторону. – То есть, вы что хотите сказать? Вы критику разводите на тех, кто сейчас выполняет трудную каждодневную работу. По стабилизации, так сказать. А это сейчас все умеют – ругать правительство, президента, милицию. Вот вы делайте что-нибудь конкретное, тогда вы будете иметь моральное право. Как мы делаем. Вот я вам приведу последние цифры...

– Не надо цифр. – Ираклий улыбнулся отнюдь не кротко. – Дело не в количественном увеличении или уменьшении показателей преступности на столько-то процентов. Изменения в нашем обществе может произвести только в корне иная морально-этическая концепция. И концепция эта отнюдь не нова! То, что я хочу предложить в качестве лекарства от социальных язв, старо как мир. Ибо история человечества повторяет сама себя бесконечно. Россия в теперешнем своем состоянии являет собой типичный пример общества без Идеала. Без Бога, без Царя и без Героя. Поверьте мне – человек, не верящий в Добро, в какой бы форме оно ни проявлялось, неизбежно приидет в объятия Зла.

– Что-то очень уж неконкретно вы рассуждаете, уважаемый собеседник. – Полковник Мочалов удовлетворенно откинулся на спинку кресла. – Вот вы пойдете к преступнику на улице и будете излагать ему все это? И какой же толк от этого будет, так сказать? Пока вы ему проповедь свою говорить будете, он вас ведь и убить может! Они, знаете лк, церемониться не любят!

– Слова мои обращены не к преступникам. Да, есть среди них люди, способные оставить свою греховную стезю и встать на путь истинный. Но, простит меня Бог, я вовсе не собираюсь проповедовать среди отбросов общества, как это некогда делал Иисус. Моя аудитория – та морально неиспорченная часть российского общества, которая чувствует в себе призвание жить свободной, одухотворенной жизнью, призвание активно противодействовать Злу, но не знает, как ей приложить силы в движении своем к Добру. У этих людей нет вождя – нет человека, способного сплотить их воедино и научить их любить и поддерживать друг друга. Души этих людей томимы ожиданием Идеала – но кто может стать предметом для подражания в нынешней россии? Бог православной церкви как-то затерялся, отошел на второй план, заслоненный паутиной устаревших обрядов и бесконечными внутрицерковными дрязгами. Коммунистические боги, созданные за семь десятилетий правления большевиков, развенчаны и низведены до положения простых негодяев. Протестантские образцы христианства и прочие религии Востока и Запада, как ни странно, вызывают в душе российских граждан наибольший отклик, ибо они еще не приелись, удивляют и приманивают кажущейся своей новизной. Но помяните мое слово – спасение Родины нашей никогда не приходило извне! Оно всегда зарождалось и росло в самой России. Здоровые ее силы собирались и восстанавливали порядок. Вспомните Козьму Минина – обывателя нашего города...

– Да, да, в этом вы правы... – Полковник Мочалов смотрел на отца Ираклия с интересом и уважением. Ему явно нравился этот человек с завораживающим взглядом и с невероятной силой убеждения. Конечно, не все в его речи можно было уложить в строгие рамки закона. Но милицейский чин пренебрег бы этими мелочами, заполучив такого могущественного союзника. Демид подумал, что негласная поддержка Ираклию со стороны властей обеспечена. – Патриотическое воспитание молодежи – вот что нам сейчас необходимо! Ведь вспомните, как раньше было. Комсомол, ДОСААФ, всякие там «Зарницы». Советский паренек с детства знал, что такое хорошо и что такое плохо. А сейчас кому подражать? Ведь что ему вдалбливают, извиняюсь? Чтобы зарабатывать деньги, деньги, деньги... Любой ценой, так сказать! По телевидению, из прессы, даже в школе вот – сплошные нувориши в качестве примера для подражания. Это никуда не годится, я вам скажу!

– Да, да... – Отец Ираклий, кажется, был доволен понятливостью своего собеседника.

– Ну что же, с вашего разрешения, я покину вас. – Полковник грузно поднялся, уперевшись в стол красными кулаками. – Спасибо за беседу. Надеюсь, мы с вами еще встретимся...».

Весь экран тут же заслонила усатая физиономия журналиста. Он сделал круглые глаза, доверительно глядя на телезрителей, и поправил очки, норовящие сползти на кончик носа.

«Как видите, уважаемые телезрители, у нас в студии завязалась нелицеприятная, я бы сказал, но острая и интересная беседа. Да! Но вот полковник Мочалов покинул нас по служебной необходимости (Леке показалось, что журналист вздохнул с облегчением), и теперь, мы имеем возможность подробнее выяснить, что же это за личность – отец Ираклий, о котором так много говорят в нашем городе».

Камера переехала на Ираклия, и Лека съежилась – глаза у того были такие же ненормальные, как у Демида, – блекло-голубые, они впивались в собеседника ледяными буравами и вызывали легкое головокружение. Лека с трудом оторвала взгляд от экрана и повернулась к Демиду:

– Ну, что скажешь?

– Он – медиум. Может быть медиум необычайной, дьявольской силы. Производит впечатление слегка свихнувшегося. Но мне кажется, что каждое его слово, каждый шаг хладнокровно рассчитан. Посмотрим, что он еще скажет.

«– Александр Тимофеевич, – обратился журналист к Ираклию. – Вы не против, если я вас так назову? Ведь не секрет, что «отец Ираклий» – это, так сказать, псевдоним. А настоящее имя ваше – Александр Бондарев...

– Да, это мое мирское имя. – По лицу Ираклия пробежала тень. – Точнее, это имя того человека, каковым я был до своего духовного перевоплощения. Но сейчас очень мало связывает меня с тем, прежним Сашей Бондаревым. Может быть, он просто умер тогда, а я вышел из его тела, претерпев метаморфозу, как бабочка выходит на волю, разрывая жесткую оболочку куколки.

– Значит, вы считаете, что претерпели духовное перерождение?

– Да, несомненно.

– И каким же образом это произошло? Я знаю, что в вашей жизни произошла большая трагедия... Кем вы были в прежней, если так можно выразиться, жизни?

– Шофером. Водителем-дальнобойщиком. Простым трудягой без особых амбиций. Единственное, пожалуй, чем наградила меня судьба, – это недюжинной силой. В свое время я служил в воздушно-десантных войсках. И в Афганистане воевал. Немало моих друзей погибло там, полегло на предательских горных тропах. Но я выжил. И уверовал в то, что смогу собственными силами преодолеть любое жизненное препятствие. Вера в физическую силу, но не в силу духа – она-то и подвела меня...

– Это тогда вас прозвали Ирокезом?

– Нет. Величали меня просто Шуриком. – Ираклий отстраненно улыбнулся. – А Ирокез – это, очевидно, производное от имени Ираклий. Глупая кличка, хотя я уже привык к ней... Но все же позвольте мне вернуться к своему рассказу.

– Пожалуйста, пожалуйста!

– У водителей, перевозящих грузы на автопоездах по всей стране, свои неписаные правила. Это опасная работа. Во все времена было немало охотников поживиться, заграбастать часть товара, который лежит в фургонах. Я никогда не вникал в подробности механизма – кто сколько кому платит. Наше объединение имело негласный договор с людьми, которые взимали с нас регулярную дань. Так называемая «крыша» – понимаете, наверное, что означает такое словечко? Она и занималась обеспечением защиты от всяких залетных мздоимцев. Если что-то случалось в дороге с товаром, в том был недосмотр «крыши», и никто не предъявлял ко мне особых претензий.

Но мне хотелось свободы. Я произвел нехитрые подсчеты и выяснил, что львиная доля моего заработка уплывает к захребетникам, пальцем о палец не ударяющим, чтобы заработать хоть копейку. Я решил, что если стану вольным дальнобойщиком, то смогу зарабатывать в три-четыре раза больше. И может быть, у меня появится возможность не проводить за рулем пять-шесть суток в неделю без отдыха, возможность купить дом, о котором я так мечтал, возможность чаще видеть свою жену, которая была моложе меня на десять лет и, естественно, не приходила в восторг от постоянных моих отлучек. Я купил «КамАЗ» с прицепом – поездивший немало, но в приличном состоянии, и начал самостоятельную работу.

Я наивно рассчитывал, что если кто-то и попытается шантажировать меня, то мне удастся откупиться мелочью. В самом деле, кто мог контролировать теперь мои доходы, если большая часть перевозок осуществлялась без оформления официальных бумаг? Это было выгодно и мне, и заказчику.

Но меня прижали очень быстро. Я выбился из системы, и многие люди, еще недавно называвшие меня своим другом, с завистью смотрели, как я работаю на свой, а не на чужой карман. Меня подставили... Меня взяли на мушку и обложили со всех сторон, как медведя в берлоге.

Сперва ко мне заявился плюгавенький человек в пиджачке и заявил, что берет меня под защиту, за что я должен платить ему ежемесячно. Сумму он назвал такую, что у меня потемнело в глазах. Даже вкалывая сорок восемь часов в сутки, я не заработал бы столько. Обычно криминальные структуры собирают со своих данников весьма разумные суммы, чтобы не разрушать их бизнес. Могут даже дать денег, если сочтут, что потом вы сумеете принести им выгоду. Но со мной был особый случай: меня настойчиво пытались загнать в прежние рамки, ибо я, хороший трудяга, приносил бывшим своим хозяевам немалый доход. Я вежливо объяснил этому человеку, что в защите не нуждаюсь, и выставил его за дверь.

Потом пришли трое. Эти выглядели солиднее и поигрывали пистолетами. Я просто не пустил их в дом. Они пробовали стрелять в замок, но я вызвал милицию, и им пришлось ретироваться.

Я подлежал суровому наказанию. Убивать меня пока не собирались, но и меня, и мою машину предполагалось привести, мягко скажем, в нерабочее состояние. – Глаза Ираклия потемнели от гнева. – Они обогнали меня на «форде», развернулись посреди дороги и бросили мне под колеса доску с гвоздями. На этот раз их было четверо и они были вооружены ломами. Один начал крушить мою машину, трое набросились на меня. Не знаю, переломал ли я им кости в той мере, в какой предполагалось переломать мне, но ни один из четверых не смог самостоятельно встать с земли... Каюсь, гнев помутил мой разум... – Отец Ираклий вздохнул. – Однако «КамАЗ» мой пострадал не менее этих негодяев. В ремонт его брать отказались – шарахались от меня как от чумного, и я чинил его потихонечку сам. А пока подлатал свой старенький «Москвич» и передвигался на нем. Этот-то «Москвич» едва не стал моим гробом...

Сперва я даже не понял, что происходит. Я ехал с женой на дачу. Слева меня начал обходить огромный грузовик. Я посигналил ему – я хорошо знал этого водителя и считал его своим другом. Он улыбнулся и помахал мне рукой. А когда уже заканчивал обгон, резко свернул вправо и ударил груженым прицепом мне в бок. Боже мой! – Лицо Ираклия покрылось испариной. – Машина моя слетела в кювет, несколько раз перевернулась, упала на бок, превратив мою жену, мою любимую глупую Любку, длинноногую красивую девчонку, в груду окровавленного мяса... А я остался жив... – Журналист заморгал, отворачиваясь от камеры, казалось, сейчас он разрыдается. У Леки тоже защипало в носу. – Я очнулся только через неделю, в больнице. У меня были сломаны ноги, нос, кожа с рук была содрана лохмотьями. Но я был жив! Жив!!! – Ираклий стукнул волосатым кулаком по столу, и графин подпрыгнул.

– Но вы ведь знаете, кто вас столкнул в кювет? – осторожно начал журналист.

– Конечно знаю. Но если вы думаете, что я буду мстить лично тем людишкам, которые убили мою жену и сделали меня калекой, то вы ошибаетесь. Мне нет до них дела. Если мечты мои осуществятся и Добро восторжествует в дни моей жизни, их просто смоет в потоке подобных им нечистот. Да, я выжил. Но я восстал к жизни другим человеком! Это лишь потом мне рассказали, кем был я до катастрофы, и мало-помалу восстановил я в памяти своей подробности прежней жизни. Доктора рассказывают, что десять дней находился я в состоянии между жизнью и смертью. И можете мне поверить, вот эти-то десять дней я помню во всех подробностях до сих пор!

– Да?! – Глаза журналиста загорелись в ожидании сенсации. – Вы что же, можете рассказать что-то о загробном, с позволения сказать, существовании?..

– Ничего не скажу. – Ираклий неожиданно угрюмо зыркнул в сторону журналиста, и тот подавился недосказанным словом. – Уже и так достаточно понаписали врак о скитаниях душ, оторванных от тела. Тайна эта велика, и доступна она лишь посвященным. Придите в братство мое, и, если я удостоверюсь, что чисты вы душой достаточно и жаждете Добра Истинного, причаститесь вы таинства сего...».

Разговор как-то замялся. Отец Ираклий снова перешел от нормальной речи к своей фантасмагорической терминологии, и корреспондент почесывал в затылке, размышляя, как повернуть беседу в более понятное русло.

«– Да... Хмм... Но все же, отец Ираклий, что вы можете сказать о сути своего духовного перерождения?

– Я почувствовал, что чувства мои обострились, заставляя меня воспринимать окружающий мир с новой, совершенно неизвестной мне доселе стороны. Тело мое было изломано, оно болело каждой мелкой своей частицей, но разум воспылал, подобно факелу в нощи. Я был прикован к постели, но все существо мое жаждало деятельности. Я уже не боялся смерти, я прошел через нее и сроднился с нею. Я не хотел более бороться с отдельными людьми, как мелкими носителями Зла. Я захотел понять природу Зла в целом и найти способ уничтожить его! Вот в чем отныне состояла моя единственная, столь желанная цель!

Тело мое, от природы наделенное невероятной живучестью, быстро восстанавливало силы. Я же, словно запойный пьяница, ударился в чтение книг, пытаясь почерпнуть в них мудрость, найти ответы на мучившие меня вопросы. Я обнаружил, сколь много прошло мимо меня раньше, в суете бездуховной жизни. Я, никогда до того не веривший, обрел Бога как моральный Абсолют! Только велениями Божьими я мог мерить теперь все свои поступки. Но увы! Немало религиозных книг пришлось мне прочитать, все более убеждаясь, что светлый образ Бога Единого полностью размыт, заслонен, закидан тоннами шелухи, придуманной жрецами и священниками в целях личной выгоды за тысячелетия существования цивилизации. И в раздумьях, к какой же религии примкнуть, я вывел для себя простую истину – ни к какой! Ибо все они ложны в гораздо большей степени, чем истинны! Бог – он абстрактен. Твори Зло, и он исчезнет вовсе... Но стоит тебе взять судьбу в свои руки и начать созидать Добро, взламывая сопротивление жалких приспешников греха, и Бог возродится во всем своем величии!!! Бог – это идея, моральный Абсолют. Но Добро, которое мы творим в жизни своей, воплощает его в материальной жизни! А посему – принцип Истинного Добра я возвел не только основным принципом своей жизни, но и общим принципом, коему должно следовать общество. Оно должно получить столь долгожданный Идеал, – и у него появится опора для движения к спасению душ человеческих.

– Вот как? – Журналист затеребил висячие усики. – Но как же вы возьмете на себя смелость определить, что есть Добро и что есть Зло? Как вы сможете отделить их друг от друга, ведь Добро и Зло тесно переплелись в истории человечества? Все относительно...

– Нет. – Ираклий сжал кулаки. – Они, конечно, сплелись, но это не значит, что мы должны посыпать себе голову пеплом, не надеясь Отделить зерна от плевел. Добро и Зло не относительны – они абсолютны, как и сам Бог! Идея непротивления злу насилием мне глубоко чужда. Она просто поражает меня своим неприкрытым цинизмом, ибо отдает тысячи добродетельных беззащитных душ в жертву Дьяволу. Мы должны иметь силы для борьбы! Да, если хотите, это будет насилием! Насилием Добра над Злом, и не будет в мире насилия, столь угодного Богу, как это!

– Извините, отец Ираклий, но я нахожу определенное сходство между идеями, которые вы высказываете, и побуждениями, которые заставляли выступать в великие походы крестоносцев средневековья. Да, сейчас христианство является одной из самых терпимых и миролюбивых религий, но в тот мрачный период оно имело довольно агрессивную окраску. Эти люди тоже не хотели сидеть сложа руки. Они активно действовали в борьбе с врагами Истинного Бога, как они тогда его себе представляли. Они проходили тысячи верст, уничтожая всех непокорных на своем пути. Убивая ни в чем не повинных сарацинов, арабов, евреев. А в Испании и других католических странах за чистоту Веры боролась святая инквизиция. Пытала еретиков на дыбе, жгла их на кострах. А ведь еретики, осмелюсь напомнить, были теми же христианами. Только трактовавшими Новый Завет чуть-чуть иначе...

– Замечательно... – Отец Ираклий снисходительно улыбнулся. – Очень похвален ваш экскурс в историю, хотя мне не совсем понятны ваши аналогии... Что вы имеете в виду?

– Ну, как вам сказать? – Журналист замялся. – По-моему, это очевидно. Они боролись огнем и мечом за идеи, казавшиеся им высшими. И вы сейчас призываете сражаться со Злом с именем Бога на устах.

– Знаете, сын мой... Крестовые походы, бесчинства инквизиции... – Ираклий задумчиво покачал головой, словно он был свидетелем этих событий и теперь вспоминал их. – Весьма неуместное сравнение. Но я не обижаюсь на вас. Ибо вы не обучены зрить в корень сущего. Вы сопоставляете поверхностные описательные признаки и пытаетесь создать образец усредненного диалектического анализа, коему учили вас на вашем родном историко-филологическом факультете. Я ведь не ошибаюсь, вы учились на истфиле? – Журналист кивнул, как загипнотизированный. – Хотите, я объясню вам, в чем коренная суть отличия моего мировоззрения от любой религии, когда-либо существовавшей в мире? – Ираклий слегка подался вперед, страстный его взгляд прожигал собеседника насквозь. – Я не гонюсь за фетишами!!! И Христианство, и Магометанство, и тем более Индуизм, Буддизм и прочие широко известные религии – это не более чем оголтелый, ничем не прикрытый фетишизм! Я не хочу умалять достоинств этих религиозных миропостроений, но беда их в том, что, содержа в основе своей алмаз ясной мысли, они вынуждены идти на поводу у стремления человека к обрядовости. Ибо так устроен человек толпы! Чистая вера, начинающаяся как абстрактные умопостроения, не может удовлетворить его материальной необходимости потрогать изваяние Бога руками, спеть ему осанну громко вслух, выполнить бессмысленные, но утвердившиеся веками стадные обряды, и принести Богу жертвы, в какой форме бы это ни происходило. Скажи ему: «Просто верь в Бога, говори с ним в душе и не совершай грехов», и он останется глубоко неудовлетворен. Ибо верующему человеку необходимо, чтобы окружающие его видели, насколько он набожен, как истово и правильно соблюдает предписания, якобы исходящие от Бога. Стадный инстинкт заразителен – человек отучается предпринимать поступки, ведущие к истинному духовному совершенствованию. Действуй, как говорит тебе жрец, поступай, как поступает толпа, и ты будешь благословлен Всевышним, очищен, прощен, и все грехи твои смоются, как бы страшны они ни были. Вот тогда-то и выплывают на свет Божий четвертование еретиков, сожжение ведьм, побивание камнями неверных, великие походы за гробом Господним, паломничества в Медину и прочий подобный фетишизм как эрзац-наполнитель бездонной духовной пустоты! Истинная вера должна нести просветление, мы же наблюдаем лишь варварское ослепление человеков, превращающихся в подобие баранов...

– Отец Ираклий! – Журналист перебил собеседника, вид у него был ошарашенный. – Послушать вас, и можно решить, что имеешь дело с отъявленным атеистом...

– Ничего подобного! – Ираклий ткнул узловатым пальцем прямо в камеру. – Послушайте меня, жители несчастной, исстрадавшейся России, отвернувшиеся от Бога и желающие возвернуться к нему! Поймите меня, братья мои и сестры! Я лишь хочу вернуться к первоначальному смыслу Бога! Истинного Бога, Добра одухотворенного, как бы его ни называли на разных языках! Горько мне слышать, как православные священники и заезжие протестанты честят друг друга на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях, а бритоголовые проповедники восточных божков торгуют размалеванными книгами в подземных переходах, обещая приобщение к нирване за одну неделю. Шелуха все это, дети мои, накипь все это и грех непотребный! Бог один, и Добро одно, и Зло одно, хоть и многолико оно и умеет прикидываться невинным агнцем... Придите ко мне, страждущие Добра, и вы найдете здесь опору – не молитвы, не обряды, но просто друзей, способных вас понять и поддержать в борьбе со Злом!..».

– Так-так... – протянул Демид. – Не вижу в его идеях ничего нового. По сути это напоминает протестантизм архаичного типа, весьма агрессивный, да еще и с выпирающим монотеистическим стержнем, на который сей человек, как шашлык на вертел, насаживает свои лозунги. Но история религии перепробовала уже все возможные комбинации религиозных идей. Вряд ли он изобретет нечто свеженькое. Пожалуй, он соберет свой урожай фанатиков, будет проповедовать на площадях и по телевидению, и поначалу будет пользоваться поддержкой местных властей, а может быть, и кое-кого из меценатов средней руки. Потом превратится в фюрера очередной авторитарной секты, заставит бедных пацанов убить пару-тройку подвернувшихся под руку хулиганов, будет в гонении, но в конце концов угодит в тюрьму, где и угаснет его звезда, не оставив заметного следа в нашей истории. Это, конечно, при интенсивном развитии событий. А может быть, ничего такого и не будет... Поговорит себе и остынет. Мало ли кто претендует на решение мировых проблем?

– А что, может быть, он прав? Нужно же кому-то бороться со всей этой уголовной дрянью, если милиция не может! – Лека даже раскраснелась от возмущения. – Почему это ты сразу решил, что он – изувер такой? С виду приличный дядька, приятный даже. И умница – смотри, как он этого очкарика срезал! Я, может быть, даже присоединилась бы к нему. Теоретически, конечно.

– Почему? – Демид нахмурил брови. – Что-то в нем неуловимо напоминает еще одного «носителя добра» – твоего старого приятеля Германа Филинова.

– Ерунда!!! – Лека аж подпрыгнула на месте. – Что ты все своего Табунщика вспоминаешь? Ты же сам говорил, что он уже не воскреснет.

– В теле Филинова – да. Но изгнание его в Мир Тьмы не произошло, не забудь об этом. А Дух этот зловредный не таков, чтобы долго мотаться по Среднему Миру в бестелесном состоянии. Я достаточно хорошо пообщался с ним, чтобы усвоить, что он – большой сибарит и ценитель тех радостей, которые может дать ему хорошее человеческое тело. К тому же смотри: этот отец Ираклий чудом выжил. Можно сказать, воскрес. И одновременно разительно изменилась его личность. Откуда в нем эта философская эрудиция, если в прошлом он – обычный шоферюга? А по времени момент его перерождения, судя по всему, следует за моментом гибели тела Табунщика...

– Брось чушь нести, Демид! – возмутилась Лека. – Ты сейчас видишь Табунщика в любом человеке, который мало-мальски выделяется из среднего уровня. Ну сам подумай – с какой стати Абаси в новом воплощении сейчас снова появляться в нашем городе, да еще вести себя так вызывающе – лезть к тебе прямо в телевизор? Он небось укрылся где-нибудь на другом конце света и ведет себя тихо. Силы набирает. Зачем ему влезать в искалеченное тело полусвихнувшегося проповедника?

– Может быть, может быть... – Демид вышагивал по комнате, заложив руки за спину. – Но в качестве рабочей гипотезы мое предположение принять можно. Ты что, думаешь, Абаси так уж боится, что мы его обнаружим и снова начнем охоту? Да черта с два! Это я дрожу за свое тело – единственное и неповторимое. Может быть, Дух Мятежный и перейдет после моей гибели в другую телесную обитель – мне в этом утешения мало. Я-то буду трупом! А Табунщик может менять тела как заблагорассудится, не теряя своей индивидуальности. Чего ему бояться? Помнишь, какой фокус он выкинул, перейдя в тело Эдвардаса? Я еле успел тебя спасти. Помяни мое слово, в любом случай зловредный Дух навяжет нам игру в открытую. Мы с тобой на виду – маскировка не имеет ни малейшего смысла! Но он тоже не желает прятаться – наши с тобой жизни не более чем миг в его бесконечном существовании. Мы не знаем его Имени – что мы можем ему сделать? А вот он может попытаться в очередной раз поймать нас на приманку и убить. Да, да, да...

– Может быть, тогда и не стоит клевать на этот крючок? Держаться от него подальше. Размажут нас с тобой, Дема, как клопов по стенке.

– Нет, мы клюнем. Клюнем обязательно. Сядем на крюк глубоко, по самые жабры. Надо же разобраться, что это за птица такая – Ираклий. Конечно, самим соваться не обязательно. Подошлем к нему шпиона.

– Шпиона? – Лека хихикнула. – А где мы его найдем?

– На шпионской бирже труда! – Демид широко зевнул. – Спать пора! Что у тебя за дурная привычка – таращиться в телевизор до часу ночи?

Глава 5.

В ночном мраке все двигалось, все мерно пульсировало в такт биению сердца. Игорю казалось, что прерывистые удары его сердца эхом отражаются от берез, смутно белеющих в тумане, от воды, накатывающей на берег, от облаков, разреженными полосами растянувшихся в невероятной дали и окрашенных полной луной в черно-желтые цвета.

Луна была идеально круглой – без малейшего изъяна. Казалось, что она не испускает холодный свет, но вбирает его в себя – как дыра в небе, аккуратно вырезанная небесным точильщиком. Кто-то внимательно смотрел сквозь это окно за всем, происходящим на земле, и Игорь съежился от этого пристального и ледяного взгляда.

Он чувствовал в ночном шорохе присутствие странных существ – древних, почти позабытых человеком: не животных, но и не людей. Все то, что считалось древними славянами мелкой лесной нечистью, с кем крестьянин привык обходиться со смешливой опаской, стекалось сейчас на поляну, привлеченное магической силой Ираклия. Как назывались они? Лесовики? Овинники? Мары? Игорь не смел повернуть голову, оторвать взгляд от Ираклия, чтобы не выдать себя в толпе внимающих Добру, но знал, что маленькие красные глазки существ, неотличимых в темноте от деревьев, буравят его голую спину, безошибочно выделяя среди прочих людей-человеков. Игорь передернул плечами. Комары донимали его все сильнее. Он завидовал прочим, отдавшим себя проповеди без остатка и отключившимся от земных ощущений. Он и хотел бы стать таким же, и боялся этого – мучительно, до колик в животе. Он не хотел убивать свою личность – пусть даже во имя великого Добра.

Похоже, что он один испытывал неудобства этой прохладной сентябрьской ночью. Все остальные участники действа были полностью поглощены речью своего наставника. Они сидели на сырой траве, устремив на него жадные взгляды, они не чувствовали ни холода, ни страха перед темнотой, ни стеснения, ни укусов назойливых насекомых. Собственные их «Я» растворились, слившись в некую единую духовную сущность. Игорь физически ощущал, как облако их слепившихся воедино мыслей, ощущений и вожделений плывет по поляне вязким туманом, цепляясь за ветки низкого кустарника. Людей было так много, и так одиноко чувствовал себя Игорь – единственный не поддавшийся гипнотизирующему потоку слов Ираклия.

– ... И что же есть Добро, дети мои? Сложно ли понять это? Лучшие умы человечества пытались разгадать эту загадку, тысячи лет проходили в бесплодных мудрствованиях, но ответ так и не был найден. Почему? Потому что суть Добра слишком проста, и сложные рассуждения не подобают ему. Является ли простота Добром? Да! А сложность – не есть ли это проявление Зла? Да, дети мои! Говорю вам – чем проще ваша жизнь, тем ближе она к Добру истинному!

Ираклий возвышался на берегу, луна сияла прямо над его головой, остановив свое движение по небу. Черный силуэт вырисовывался в лунном свете с фантастической четкостью – то взмахивал полами-крыльями длинного плаща, как летучая мышь, то зябко кутался в одеяние и вышагивал, припадая на правую ногу. Ираклий оставил свойственные ему длинные рассуждения. Он говорил короткими фразами, хриплый голос его вбивал истины в головы завороженных учеников, как гвозди. Рыжая огромная собака неподвижно лежала у ног его – мрачный страж, готовый наброситься на любого, кто посмеет покуситься на ее хозяина. Игорю казалось, что она читает мысли людей и недовольно принюхивается, вычисляя чужака в охраняемом ею стаде.

– Является ли Добром счастье? Да! Если человек счастлив, он добр, и если Добро снизошло на него, он счастлив! Но что есть счастье? Скажи мне, сын мой, – он ткнул пальцем в подростка, сидевшего неподалеку, – прост ли ответ на этот вопрос?

– Прост, отец...

– О да, сын мой! Ты не ошибся! Он прост, как и все истинные ответы в этом мире. Истина проста, и горе тому, кто пытается усложнить ее! Живет человек, он работает, он зарабатывает деньги, он покупает себе какие-то вещи. Он волнуется, совершая покупку, – не окажется ли предмет его вожделения, на который он копил деньги, плохим. Но вот он приобретает его, он потирает руки, он сидит, вытянув ноги, и смотрит новый телевизор. Он доволен, ему кажется, что он счастлив! Но долговременно ли такое счастье? Нет, дети мои, нет! Ибо пройдет неделя, и ощущения от новизны покупки притупятся и исчезнут вовсе. Что же попытается сделать этот человек, чтобы вернуть себе утерянное счастье? Он будет стремиться к новому приобретению! Это как наркотик, дети мои! Все большие дозы потребуются ему для ложного самоудовлетворения, и все короче будут периоды его мнимого счастья. Видеомагнитофон, машина, богато обставленная квартира... Этот человек вступил в порочный круг, и никогда ему уже не вырваться из когтей Дьявола!

Конечно, он может провести жизнь свою в довольстве и будет уверен, что сделал в жизни своей все правильно. Но, дети мои, говорю вам: если было так доселе, то теперь не получится так! Ибо придут в страну нашу и на всю землю нашу невиданные несчастья! Вспомните, как чума нападала на благополучные города Европы и убивала всех на своем пути, не щадя ни стариков, ни младенцев! Вспомните, как беспощадная засуха обрекала народы на смерть, а огромные стаи саранчи сжирали посевы, неся голод и отчаяние! Веками, тысячелетиями выстраивались города, а землетрясения превращали их в пыль в считанные секунды, и пустыня наступала на очаги самодовольства и цивилизации, засыпая песком богатые дома и базарные площади. Человек восстал против природы, и она не простит ему этого! Он может мнить себя венцом создания, он может создавать могущественные оружия разрушения, он может вырубать деревья и уничтожать зверей, но никогда не остановить ему вращения Земли и бега Солнца. И потому говорю вам – великие потрясения были и придут еще не раз. И час их недалек – верьте мне! Что будет делать тогда этот человек, стоя на коленях у обломков разрушенного своего дома? Рыдать? Жалеть накопленного своего? Пытаться завести машину, для которой уже не будет бензина? Жалок его удел! А что будете делать вы, дети мои? Отвечу вам – вы будете хозяевами этой земли! Ибо я научу вас не стяжательству, а умению выжить в любых условиях! И когда рухнет все то, что зовется сейчас цивилизацией, вы возьмете все в свои руки и понесете людям Добро, но не Зло! И новый мир будет лучше прежнего! Зло будет убито, и убит будет каждый, кто несет Зло людям!

«Убивать?.. – Мысли в голове Игоря путались, сбиваемые мощным потоком воли Ираклия, но он еще не потерял способности рассуждать. – Я не хочу никого убивать... Какое же это Добро? Конечно, он здорово говорит, ярко. Основа у него вроде бы правильная. Но выводы из этого... Это просто страшно! Господи, во что я вляпался?.. Прости меня, Боже! Я больше никогда не приду сюда. Главное – не выдать себя. Наверное, я единственный сохранил здесь разум. Все остальные – в полной отключке».

Игорь прекрасно понимал, почему так случилось. Просто он не хлебнул мерзкого варева, которым Ираклий потчевал каждого приглашенного. Это было дурной пародией на причастие. Всем, кто прибывал на поляну, Ираклий лично подносил деревянную ложку мутной теплой жидкости, резко пахнущей грибами. Заставлял выпить, говорил ободряющие слова о величии Добра, когда новоприбывшего начинало тошнить от отвратительного горького пойла. Что это было, Игорь не знал. Видел только, что через пять минут зрачки того, кто проглотил отвар, расширялись, как черные дыры, он начинал шататься, как пьяный, и полностью терял чувствительность. Если бы Игорь когда-нибудь интересовался историей, он знал бы, что викинги древней Скандинавии пили перед боем настойку из мухоморов. Она придавала им отваги, уничтожала всякую боль и заставляла беспрекословно подчиняться командиру. Игорь пришел на собрание с тремя друзьями – такими же бледными худосочными подростками, как и он сам. И увидев, как друзья его преодолевают тошноту и начинают ловить кайф, решил, что сам он не поддастся ни в коем случае. Проглотив ложку ядовитого отвара, он незаметно удалился в кусты, засунул два пальца в рот и благополучно вывернул содержимое своего желудка на траву. Правда, голова его уже начала кружиться, а мир – расплываться перед глазами. Но он успел! Он мог трезво оценить происходящее.

А происходившее здесь очень ему не нравилось.

Творилось здесь что-то странное, мистическое, что нельзя было объяснить никакими законами физики.

«Гош, ты как, на земле стоишь? – К Игорю подошел его приятель, Антон. – Мне кажется, я просто летаю...» Игорь поглядел на Антоху, закадычного своего друга, и обомлел. Тот передвигался неестественно прямо, кожа его была бледной, почти полупрозрачной, взгляд – немигающим и отрешенным. Но главное – босые ноги Антона не оставляли следов на росистой траве, словно он и вправду висел на высоте нескольких сантиметров над землей. «Гош, я никогда не был таким, правда... Ведь это здорово? Ведь мы жили всю жизнь как дураки, правда? И не знали, какие мы на самом деле?.. – Язык Антона заплетался. Игорь ясно увидел, как в зрачках его приятеля, на самом дне черных колодцев, появился сумасшедший рубиновый блеск. Игорю захотелось перекреститься. – Гош, ведь мы такие на самом деле... мы все можем, если захотим. Будем самыми могучими. Вот смотри, что у меня еще получается... Крылья я отрастил. Сзади, за спиной прямо. Потрогай, Гош. – Он повернулся. Игорь тупо ткнул рукой в спину своему приятелю. Никаких крыльев там, разумеется, не было. – Здорово, правда, Гош? Я всегда мечтал о таком. Как птица прямо!» – И Антон побежал по поляне, размахивая руками...

– Итак, что же есть счастье? – Ираклий заговорил громче, и Игорь вышел из забытья. – Хотите знать истину – спросите у себя. Вы не можете лгать сейчас – место это священно, и оно не позволит вам согрешить против истины. Вот ты, отрок. – Он положил руку на голову подростка, и тот медленно поднялся. – Расскажи нам, когда ты был счастлив?

– Это было... – Парень обвел взглядом поляну, и лицо его озарилось инфантильной улыбкой. – Это в пионерском лагере было. Жарко было очень... Нам купаться не разрешали. Все нам запрещали, все! И я убежал в тихий час. На речку. И я купался сколько хотел. И еще... Еще там была одна девчонка. Она очень мне нравилась! И никто нам не мешал. Никто! Мы в воде плескались голышом. И я тогда...

– Хорошо, хорошо... – Ираклий прервал его. – Видите, дети мои, как просто настоящее счастье? Природа, любовь... И никаких людей, запрещающих, говорящих: «То тебе можно, а то – нельзя!» А ты? – Он опустился рядом с красивой девушкой и нежно взял ее голову в свои руки. – Что ты скажешь нам?

– Я его любила. Он такой симпатичный был... Я даже сидеть на занятиях спокойно не могла, все время на него оборачивалась. Он сперва смеялся надо мной. Говорят, у него много девчонок было. А потом случилось это... Все пили, только мы танцевали. И комната там пустая была. Я сама его туда затащила. Он потом очень удивился, что он – у меня первый. И он сказал мне, что у него на самом деле до этого с девчонками тоже никогда не было... Это правда. И мы с ним гуляли. Всю зиму. Ну, конечно, спали, когда получалось. С ним здорово было! А потом появилась эта... – Девушка мотнула головой, и шелковистые ее волосы разлетелись по плечам, обнажив полную, далеко не детскую грудь. – Она глаз на него положила, зараза. А ему чего-то нового хотелось. Парни, они все такие. Я просто с ума сходила. Вокруг меня другие так и вились. А я никак не могла его забыть. Мне просто хотелось ей отомстить. Какое право она имела... Гадина!

Они все в театры ходили, на тусовки какие-то. Она ведь вроде как художница была. Юное дарование! Чем она его охмурила, понять не могу. Он ведь простой парень был до этого. И вот я узнала, что у нее самой выставка намечается небольшая. Рисунки ее, то есть. Ну, я пробралась туда накануне. Это ж просто в клубе каком-то дурацком было. Ни охраны, ничего. Прошла просто вечером, открыла дверь. А там три комнаты этой мазни. По стенам развешано. Я увидела – чуть не упала! Это ж надо, на кого променял меня мой ненаглядный! Ни черта понять невозможно! Кружочки какие-то, треугольники пестрые. Как курица лапой. А если люди – то все синие, страшные, носы набок свернуты. «Ладно, – думаю, – устрою я тут тебе художество!» Эх, я и повеселилась тогда! Вовек не забуду! Я сперва рвала их просто, а потом надоело. Я ручку достала и подрисовала кое-что этим уродцам. И написала все, что я думала. Я потом домой шла и прямо подпрыгивала. Мне уже больше ничего не надо было! Вот это кайф был! Честно...

– Что-то мне не понравилось в твоем рассказе, милая... – задумчиво произнес Ираклий. – А, вот что! Нельзя употреблять слово «кайф». Это плохое слово, уродливое. Есть же простое русское слово «счастье». И это не просто слово, дети мои! Это – символ! Это то, ради чего мы живем. И как видите, достичь его – совсем просто. А что касается твоей маленькой мести... Ты была права, дочь моя. Ты была полностью права. Эта негодяйка обидела тебя. И ты имела полное право отомстить ей. Не допускайте унижения себя, ибо вы – лучшие, и если кто-то встал на вашем пути, он посягнул на лучшее. Да, вас обижали всю жизнь. Такова правда – большинство из вас слабы телом, слабы духом, вы не сумели найти себя в этой жизни, будучи вытеснены с лучших мест более наглыми и приспособляемыми людьми, готовыми переступить и через дружбу, и через совесть, и через любовь ради наживы. Но говорю вам – вы найдете себя здесь. Нас мало сейчас, но будет все больше и больше! Вы будете поддерживать друг друга, и дух ваш окрепнет, и перестанете вы бояться врагов своих. Ибо я с вами, дети мои...

Игорь снова отвлекся от речи отца Ираклия, текущей непрерывным потоком. Он скосил глаза на девушку, которая сидела справа от него. При лунном свете обнаженная грудь ее белела ровным молочным светом. Игорь представил – вот эти треугольнички незагорелой кожи, эти аккуратные розовые пирамидки закрывал купальник, и девушка лежала на пляже, устремив в небо два упругих холмика. Но теперь ничто не закрывало это чудо природы и он мог свободно разглядывать его. Ираклий попросил всех раздеться до пояса перед проповедью.

Впрочем, особой нужды в этом не было – под воздействием пьянящего зелья многие сами посрывали одежду и побросали ее как попало на поляне. Игорь, ежась, снял куртку, свитер, рубашку, майку (одевался-то по сезону!) и аккуратно повесил их на ветку. В этот момент он пожалел, что не выпил отвара – ледяной осенний ветер схватил его в свои клещи так, что стало больно дышать. Впрочем, это было не самым худшим последствием того, что Игорь избежал действия наркотика. Он скоро перестал ощущать холод, потому что все они – и парни, и девчонки – уселись на траве, тесно прижавшись друг к другу теплыми телами. Хуже всего было то, что Игорь необычайно возбудился. Девушка справа от него положила свою голову ему на плечо, а сзади еще какая-то девчонка обняла его руками и ногами, прижавшись к его спине голым животом, и грудью, и еще чем-то, о чем бедный девственник не мог даже подумать без головокружения. Слава Богу, он не снял штаны, но пуговицы на ширинке уже трещали, готовые явить миру то, чего мальчик Гоша так стеснялся. При мысли о том, что эти красивые девчонки могут увидеть его голым (совсем-совсем!), он напрягался еще больше. Там, внизу, уже было больно, там все уперлось в ткань, так что Игорь ерзал и втягивал живот, но стеснялся (а еще больше – боялся) залезть рукой в штаны и поправить свое несчастное хозяйство.

Если бы сейчас Ираклий спросил его о счастье, он тоже наплел бы что-нибудь про девчонок. Хотя больше они доставляли ему неприятностей. Не смог бы он рассказать правды о том, как они гуляли с какой-нибудь Мариной или, к примеру, Таней, как целовались в подъезде, как он повалил ее на кровать и залез под кофточку. Потому что не было этого. Никогда. Никогда!!! Игорь вздохнул и попытался отодвинуться от соседки справа, но она прижалась к нему еще теснее и положила свою руку прямо на... Ох! Нет, она определенно знала, что делать! А может, и не знала, и даже не понимала, потому что смотрела на Ираклия, не отрывая взгляда, и рот приоткрыла, и дышала как-то странно. Наверное, Ираклий возбуждал ее своей проповедью не меньше, чем девушки возбуждали Игоря. Атмосфера на поляне становилась все более наэлектризованной. Игорь не раз читал в журналах, что фанатки на рок-концертах, увидев воочию своих кумиров, срывают трусики, размахивают лифчиками и возбуждаются до оргазма. Игорь всегда мечтал увидеть такое на концерте – ему бы плевать тогда было на музыку, он тихо стоял бы в стороне и рассматривал бы голых девчонок. Но ему почему-то не везло. На концертах поп-музыки, на которые он ходил, девчонки ничего с себя не снимали. Только визжали и вскакивали на стулья. Что, конечно, нечестно было с их стороны.

А теперь было именно то, о чем он даже мечтать боялся. Все сидят голые, гладят друг дружку. И сам он сейчас...

Рука девушки скользнула ему прямо в штаны, и у Игоря все поплыло перед глазами. Он дернулся, подавшись вперед, и не смог сдержать стона. Что-то в нем лопнуло, что-то горячее брызнуло прямо в ладонь девчонки. Гоша уперся руками в землю, чтобы не свалиться. Он не знал, плохо ему сейчас или хорошо. Но он никогда не ощущал такого раньше!

Девчонка медленно вытянула руку из брюк и провела языком по ладони – как кошка, облизывающаяся после сна. Игорь думал, что его стошнит, если он увидит, как глотают сперму. Но сейчас это зрелище ему почему-то понравилось. Напряжение его спало, он почувствовал приятную расслабленность. Оглянулся вокруг. Никто уже не слушал проповедь. Мальчишки, девчонки с ума посходили. Они словно пытались взять то, чего никак не могли получить в обычной своей жизни, окруженной запретами цивилизованного общества. Все их желания, спрятанные глубоко в подсознании, придавленные, спрессованные многолетним давлением, выплеснулись наружу горячей струей, как лава из взорвавшегося вулкана. Поляна превратилась в клубок шевелящихся тел. Сексом назвать это было трудно – здесь не присутствовало ни любви, ни эротической изысканности, ни желания доставить удовольствие друг другу. Так спариваются животные – сводимые с ума запахом течки, готовые броситься в драку за право обладать самкой. Немедленно, немедленно, немедленно...

Ираклий больше не произносил речи. Он ковылял вокруг своих взбесившихся учеников и довольно каркал, как хромой грач. Наверное, это все же было словами, но Игорь никогда не слыхал такого языка. Может быть, какие-то древние заклинания вылетали изо рта Ирокеза, заставляя быстрее двигаться вонзившихся друг в друга, мокрых от пота подростков. Что-то мохнатое коснулось плеча Игоря, и он едва не взвизгнул, испуганно отпрянув. Но это был не леший. Это собака Ираклия (кавказская овчарка – теперь он вспомнил, как называется эта недружелюбная порода) дышала над самым его ухом, пуская слюни ему на плечо. Игорь застыл в ужасе. Наверное, один он все еще сидел среди водоворота вздымающихся, накатывающихся и пенящихся бурунами волн голых рук, ног, спин, белых ягодиц, грудей, разметавшихся волос. Впрочем, нет! Был еще один парень – лет двадцати, довольно мощного сложения, с коротко стриженными темными волосами. Он выглядел не таким юнцом, как все. Почему он сидел, положив голову на колени, и с презрительной усмешкой наблюдал за картиной всеобщего сумасшествия? Он уже пресытился этим в своей жизни? Или так же, как Игорь, не поддался действию одуряющего отвара? Парень повернул голову к Игорю, улыбнулся, блеснув ровным рядом белых зубов, и подмигнул ему. Игорю стало страшно. Он напустил в свой взгляд бессмысленности, похотливо замычал и подался к девчонке, которая уже лежала на траве, запустив руку себе между ног. Девушка обхватила его руками, обвила спину его ногами, и он заскользил внутрь, все дальше и дальше. В самом деле – он уже готов был – в первый раз – побывать там – о Боже – там там там там там – ведь это так близко – и горячо – и мягко – и так кружится голова – но только нельзя остановиться если ты начал – туда туда туда туда туда до самого донышка...

Овчарка довольно принюхалась. От парня пахло так же, как и ото всех – острым запахом пота, вожделения и спермы. Парень дернулся и застонал. Овчарка мотнула рыжим лохматым хвостом, подбежала к хозяину и прижалась к его ногам.

– Мои... Слышишь, Арат? Теперь они мои, они уже не смогут отказаться от этой приманки! – Изуродованная рука гладила собаку по голове. – Кто докажет, что это не Добро? Они получили то, что хотели, и снова придут ко мне за этим. И есть только один способ перевернуть все и объявить, что это есть Зло. Лишь один способ: стать сильнее меня. Ибо только сила в нашем мире определяет правого...

Овчарка мотнула головой. Она боготворила этого человека. Он был прав всегда.

Глава 6.

Загадка проста – разгадать ее сложно. Разум здесь не поможет – но лишь просветление духа. Он бесплотен, как демон, и я стал бесплотным, Он несет обман – и я обманул. Ты смотришь глазами – они лгут тебе. Посмотри душой – и узришь правду. Как Прозревший увидел отражение духа, Как Пань-гу, растворившийся во Вселенной, Видит отражение земных деяний.

Лю Дэань, воин из южной провинции Поднебесной, без конца повторял слова своего учителя-даоса Вана, пытаясь постичь глубокий их смысл. Изучал он сутры Прозревшего – Будды. Вспоминал он деяния Пань-гу, первого человека, создавшего Вселенную и растворившегося в ее бесконечности. Но все это не приближало его к разгадке, потому что не достигал он истинного просветления. И поселились в душе его сомнения. Если учитель его настолько мудр, почему он не поможет ученику своему постичь Истину? Может быть, нет смысла в его загадке и не более это, чем игра слов? Обида затаилась в его сердце. И начал сомневаться он, что выбрал правильный путь, связав свою жизнь с учением Дао.

Вот что бывает даже с добродетельным человеком, если в сердце его поселятся шесть желаний и семь страстей. Дух его тогда теряет свою истинную чистоту, а в сердце разгорается дурной огонь. И кажется этому человеку, что здоров он и силен, как никогда. Но помыслы его направлены уже не на познание Истины, а обращены к честолюбию и славе. Сказал некогда великий Будда: «Когда приходит слава, наступает смерть». Но об этом мы сейчас распространяться не будем.

Надо сказать, что к этому времени Враг господина Лю, назвавший себя Ди Жэнем, куда-то исчез и совсем перестал бесчинствовать в провинции. Лю был уверен, что учитель Ван сумел победить Врага и тот вернулся к себе в царство Тьмы, чтобы подвергнуться очередному перевоплощению. Поэтому он стал небрежно относиться к своим воинским занятиям, несмотря на укоры старого даоса. Он отказался снова уходить в горы, наоборот – снял себе дом в городе и стал жить, ни в чем себе не отказывая.

А все дело в том, что открыл в себе господин Лю необыкновенный дар целителя. Больные и страждущие вскоре прослышали о том, что появился в уездном городе лекарь, который исцеляет самые страшные и неизлечимые хвори. И люди шли к нему днем и ночью. Многих везли на повозках, потому что сами они не могли не то что встать, но даже поднять руки. А тех, кто беднее, несли на руках их родственники. Доктор Лю принимал всех, и всех вылечивал. Причем делал это он весьма необычно. Когда больных скапливалось на заднем дворе довольно много, он выходил к ним, одетый в красный парчовый халат, на котором были пятью разными цветами вытканы драконы о четырех когтях. На голове его была высокая шапка с крылышками цикады – не хуже, чем у большого сановника из Столицы! На каждом пальце – драгоценное кольцо. Богато выглядел господин Лю!

Доктор Лю даже не спрашивал, какая хворь гнетет его больного. Он мог определить это с закрытыми глазами и никогда не ошибался. Слепым проводил он языком по векам, и они прозревали. Увечным накладывал руки на конечности, и сразу начинали они прыгать, как здоровые, и восславлять чудесного доктора, равных которому не знала вся Поднебесная со времен самого Бянь Цао. Раны сами заживали на глазах, лихорадка и желтизна выходили из страждущих, как дым из курильницы. Попадались и такие, кто был не в своем уме. Обращался тогда Лю Дэань к злым демонам, захватившим их сердца, произносил заклинания Патриарха Люя, и демоны оставляли несчастных. Злые эти духи пытались напасть на господина Лю и осыпали его проклятиями. Но он разрубал их своим чудесным серебряным мечом, и они с ужасными стонами отправлялись в преисподнюю, навсегда покидая этот мир.

Мы-то с вами знаем, что этим даром Лю был обязан духу Великого Земного Бессмертного, который вселился в него и дал ему необыкновенные способности. Но сам Лю был уверен, что только его собственная необыкновенная мудрость и прозрение Истины позволяют ему творить чудеса. Учитель Ван покинул его, как-то уйдя на несколько дней, и не появлялся больше. Лю и не стал горевать. Он был только рад, что старый даос не досаждает ему более своими нравоучениями, не заставляет употреблять постную пищу и изнурять тело тяжелыми упражнениями. Заказал господин Лю доску из драгоценного дерева, покрытую черным лаком, и красными иероглифами был написан на той доске его девиз: «Три силы в одном слито. Одною рукой исцелит». Выкупил Лю усадьбу и перестроил ее, да так, что равных ей не было во всем городе. Вы только посмотрите: Башня над воротами, под названием «Страж спокойствия». Зайди в ворота – и дух захватит от великолепия. Здесь и террасы, и беседки, и навесы – и все резьбою искусной украшено, и спрятано в прохладной тени кипарисов – есть где найти укромный уголок для размышлений и отдыха. Ручейки ласково журчат, сбегаясь к озеру, в котором лотосы нежно подняли золотые головки. С мостика «Небес синева» погляди в воду, и увидишь, как карпы радужными пятнами скользят в зеленых водорослях. Главный дом пятью флигелями окружен, и пять колонн на юг выходят, и пять в нем больших прохладных залов, а уж комнат, проходов и покоев – не счесть! А сад прекрасен так, что и описать невозможно! Вся Поднебесная вместилась здесь – и бамбук речных низин, и благоухающие персики долин запада, и горные сосны, и нежные сливы в цвету; бабочки порхают вокруг цветов, а синие ласточки играют, спускаясь до самой земли. Одним словом, воплощенный сад Матери Западных Царей!

Дни летели быстро, как листья падают с ивы – нет им числа, но глядишь, и все осыпались. Разбогател Лю и совсем забыл о своем истинном предназначении. Перестал он исцелять бедных, тех, кто не мог заплатить ему более двадцати лянов серебра. Слуги его гнали бедняков от ворот палками, говоря: «Подите прочь, оборванцы, овчины вонючие! Отдыхает господин Лю после обеда. Не таков он, чтобы на каждого голодранца дар свой растрачивать». Зато завел Лю дружбу со всеми сановниками из уездной управы. Особенно же в приятельских отношениях был с молодым Бэнем Лай-чжао. Высокой должности этот бездельник не занимал, зато приходился племянником Бэню Ши-сюю, начальнику гарнизона провинции.

А потому ни к чему было молодому Бэню утруждать себя. Замолвит он словечко перед дядей, загнет, так сказать, ему записку, и глядишь – все улажено. Мздоимец выглядит честнейшим человеком, а преступник – чист, как вода весеннего ручья. Ну как не дружить с таким человеком?! Все дни проводил господин Лю в увеселениях, пируя со своими друзьями. Но ведь недаром говорится:

Куда шальные деньги попадают, Там, словно снег на солнце, и растают.

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.].

Вот как-то раз рано утром будит слуга господина Лю. «Пришел, – говорит, – какой-то старый монах и требует, чтобы его пропустили. Пять наших молодцов с ним справиться не могут. Всех раскидал. Грозит заколдовать всех и превратить в рогатых жаб». Понял тогда Лю, что вернулся его наставник Ван, и велел пустить его в дом и отнестись с самым большим уважением.

Вошел тут даос в залу, скинул свой старый плащ и колпак, и все увидели, что это самый настоящий земной блаженный: лицом стар, но телом молод. Гибок, как лук, прям, как сосна. Погляди в глаза его, и истинную чистоту познаешь. Низко склонился Лю перед своим учителем и сказал, что несказанно рад он возвращению Вана, и приказал слугам накрыть стол самыми изысканными угощениями. Но монах выгнал слуг и укорял Лю, что забыл тот истинную стезю свою в угоду богатству и славе. Сказал он:

Забыл ты Неба светлое предназначенье, Погряз ты в суете и развлеченьях, Но все ж не тот коварен, кто заметен, А тот, кто зло творит свое в секрете. Души своей ворота отопри — И Враг сидит в душе твоей – смотри...

Закричал тогда Лю: «Нет, чувак, ты оборзел, в натуре! Достал ты уже меня со своими кретинскими наворотами! Только и слышу: «Враг, Враг, Враг!!!» Пора уж сменить пластинку. Нравится тебе быть даосом? Вина не пьешь, мяса не жрешь, только сидишь на коленках и в небо пялишься – воображаешь, что самый умный! Подумаешь, Стивен Сигал нашелся! Я таким быть не собираюсь! И нечего мне тут песенки петь про своего Тай Ди Сяня! Все уши про него прожужжал! Знаю я все эти ваши даосские штучки-дрючки! Фокусы с переодеваниями. Отвяжись, а? Будь другом. Если с деньгами у тебя проблемы – отвалю сколько надо. Только душу не морочь!..».

* * *

«Нет, так не пойдет».

Демид усмехнулся и отложил ручку. Он старательно пытался записать содержание своих снов – в надежде разгадать смысл бесконечного китайского сериала, который, серия за серией, являлся ему по ночам. Получалось что-то вроде средневековой полумистической хроники времен династии Мин. Дема и хотел бы сделать язык своих героев более современным, у него уже в печенках сидели выспренные фразы, которыми было принято переводить со средневекового китайского. Но любое современное слово разрушало стиль повествования, и Демид пыхтел, тщательно подбирая цветистые выражения для своих героев.

«Так не пойдет!».

Демид вырвал последнюю страницу и начал писать заново.

Закричал тогда Лю: «Чего хочешь ты от меня, старик? Да, не вышло из меня блаженного даоса, ибо не таков, очевидно, мой путь! Не пытайся увещевать меня, потому что хозяин я своим словам и не слеп, как недавно родившийся щенок. Я уважаю тебя, наставник Ван, и никогда не забуду, что сделал ты для меня. Но кажется мне, что нашел я теперь истинное место в своей жизни, и никто не может сказать мне, что не приношу я добра и спасения людям. Не зови меня с собой! Недаром говорят: «Если придерживаться законов, установленных властями, забьют до смерти, если же следовать законам Дао – помрешь с голоду. Придется одним ветром питаться...».

Отвечал ему даос, что тайны пути жизненного открыты ему самими Небесами. Но Лю возразил ему: «Четыре жизни было у меня. Первая жизнь не известна никому – как произошел я на свет и как жил, пока не попал в дом Лю. В жизни второй существовал я как сын доктора Лю Цзюя, и вырос, и превзошел науку, и сам стал лекарем, и любил девушку по имени Цзянь. Третья жизнь наступила, когда начались беды мои и несчастья, и помог ты мне, и поверил я в то, что осенен Великим Земным Бессмертным. Не держу я зла на тебя, что изнурял ты мое тело и иссушал ум мой загадками, на которые не давал ответа. Но кажется мне: истинная жизнь моя лишь четвертая – та, которая началась сейчас. Не хочу я быть Великим Бессмертным, не для меня этот удел! Все подвластно Небесам, и, если не прав я, пусть Небеса меня и рассудят. Но не ты, человек Ван!».

Ничего не ответил Ван и ушел себе восвояси. Лю был несказанно рад этому. Правда, Знак Великого Бессмертного по-прежнему украшал его грудь, но заметно потускнел, и Лю надеялся, что со временем он сойдет на нет и исчезнет вовсе. Лю стал жить припеваючи и был очень доволен своей жизнью.

В то время Император издал указ о проведении высших дворцовых экзаменов. Как это полагается по древнему обычаю, устроили очередное испытание, чтобы отобрать достойных и ученых мужей для управления страной. И господин Лю вспомнил, что когда-то имел честолюбивые мечты поступить в «Тан-И-Юань» – Государственный Медицинский Приказ – и стать важным государственным чиновником. Теперь он был богат, но сановного чина не имел, а стало быть, любой чиновник средней руки мог притеснить его, пользуясь своим положением. «Почему бы вам, господин Лю, не попытать счастья? – наперебой восклицали теперь его друзья и прихлебатели на пирушках. – Вон какие неучи службу несут – как говорится, иероглиф «Минь» от знака «Гуй» отличить не могут. А уж вам-то, с вашей ученостью, с вашим, так сказать, даром, сами Небеса велели занять достойное место. Станете высоким сановником – может быть, и нас, ничтожных букашек, иногда вспомните...».

А надо сказать, что Лю давно уже не брал в руки книг, особенно конфуцианских, и порядком подзабыл все, чему учился. Решил он начать занятия, и знал, что придется ему немало потрудиться – потому что колодец знаний глубок, но легко иссякает в нем влага, если не предпринимать усилий. И – о, чудо! Едва открывал он застежки и доставал из футляра книгу Конфуция, «Учителя тысячи веков», или философа Чжао Цзы, или любой медицинский трактат, как тут же знал все, что там написано, как говорится, «уразумел он наконец безмерную безбрежность». И почувствовал он, что полностью готов к экзаменам в Императорском дворце, и был даже совершенно уверен в своих замечательных результатах. Поэтому последнюю неделю вместо занятий посвятил он пирам и увеселениям. «В последний раз попирую, – говорил он своим друзьям. – Кто знает, когда теперь отдохнуть удастся на важной государственной службе?».

Подошло время, и собрался он в дорогу. А путь предстоял неблизкий. Не одну тысячу ли предстояло проехать господину Лю и двум его молодцам-слугам до Столицы, что лежала за горами на севере. К чести господина Лю надобно отметить, что совершенно не боялся он предстоящих испытаний, и диких зверей, и разбойников, промышляющих на дорогах. Потому что мастер Лю, вдобавок к своей учености, был силен, как дракон, ловок, как барс, и увертлив, как мартышка. Все это дал ему учитель Ван, хоть и рассорился с ним Лю. Даже месяцы праздной жизни не изнежили закаленного тела Лю Дэаня, и надо сказать, что не было в округе бойца, способного сразиться с ним на любом оружии. Взял с собой Лю серебряный меч Шанцин-цзянь, взял заветную шкатулку из драгоценного дерева, что досталась ему от умершего чужеземца, сели они на лошадей и пустились в путь.

Лю пребывал в хорошем настроении. Не чувствовал он грозовых туч над своей головой и не сомневался в своем успешном будущем. Но, как говорится: от беды не убежишь. Ворота закроешь – беда с неба свалится. Плещется селезень в чистом озере. Шею гордо выгнул, синие перья растопырил. Хохолок у него из чистого золота, глаза – сапфир! И не ведает он, что уже спускается на него с небес ястреб с железными когтями. На все воля Небес, и из небесной книги судьбу свою не вычеркнешь – записана она в книге этой чудесной красной тушью. Как говорится, «пылинка только я...» Шесть живых миров существует – шесть кругов перевоплощений: круги ада, голодных духов, животных, демонов, человеческий и небесный. Легко в ад попасть, так сказать, «в гору Железной Ограды». Но чтобы попасть в небесный круг и стать бессмертным, немало усилий надо приложить и вытерпеть тяжелые испытания, и истинного просветления достичь, и духом своим управлять научиться, и много добрых дел сделать для людей. И недаром сказано: «Если хочешь своего спасения, не делай того, что этому мешает».

Но если вы хотите узнать, что произошло с господином Лю потом, читайте дальше.

* * *

Демид захлопнул тетрадь, открыл ящик стола, положил рукопись на самое дно и прикрыл бумагами.

– А что было дальше? – пробормотал он. – Понятия не имею. Все это было так давно, но для меня – все это только будет. А будет ли? И было ли? Бог его знает...

Глава 7.

– Ну, ты просто писатель. – Лека отложила тетрадь с историями про Лю Дэаня. – Здорово у тебя получается. И Лю этот мне нравится. Такой же упрямый, как ты. Это ты с себя написал?

– Нет. С него.

– В самом деле, Дем, давай издадим твою книжку? Написать только более современным языком. С комментариями на каждой странице. Чтобы понять хоть что-то можно было. Пойдет за милую душу.

– Ага, обязательно издам, – пообещал Демид. – Под псевдонимом Тай Ди Сянь Коробов. Никто и не догадается, что это – я.

– Ну а если серьезно? Тебе в самом деле все это снится?

– Снится? Да не снится мне! Просто я живу другой жизнью. Хотя, может быть, и не хотел бы этого.

– И какие выводы ты можешь сделать из этого? Ты же говорил, что это должно подвести тебя к разгадке?

– Пока никаких. Может быть, дальше что-то прояснится? Это не просто сны, Лека. Однажды я в самом деле стал мастером Лю. Наяву. Когда дрался с Табунщиком. Это спасло мне жизнь. Знаешь, иногда мне хочется в самом деле встретиться с господином Лю и задать ему вопросы – те, что так мучают меня. Но увы – он давно умер. Все, что мне осталось, – это наблюдать за его давно прошедшей жизнью и пытаться хоть что-нибудь понять.

* * *

Лека разглядывала фотографии в семейном альбоме Демида, а сам «хозяин семьи» что-то увлеченно паял, наполняя комнату вонючим дымом жженой канифоли.

– Дем, а вот это что?

– Не знаю.

– Ну Демочка! Милый мой, любимый мужчина! Оторви свою попочку от стула! Успеешь еще доломать свои приборы. Вот, посмотри, что это за фотография такая? Красиво очень.

– Это? – Демка прищурился. – Пейзаж какой-то. Этим фотографиям сто лет в обед. Их моя мама делала, когда меня еще на свете не было. Она туристкой была. Активисткой и фотографом-любителем. Всю страну объездила. Романтика шестидесятых! В космос Терешкову запускают. А здесь, на земле, – палатки, дым костра, «солнышко лесное». Физики и лирики. Ты представь, ведь она тогда была моложе, чем я сейчас! Тогда, наверное, будущее виделось кристально светлым... Коммунизм на горизонте! Знаешь, какая у меня классная мама была! Мы с ней были друзьями. Да, настоящими друзьями! Никто не понимал меня так, как она. Но это все так... воспоминания детства. Теперь она сильно изменилась. Сама понимаешь, болезнь.

– А где она? В больнице? В приюте каком-нибудь?

– Ну что ты! – Демид скривился. – Неужели ты думаешь, что я – такая скотина, чтобы отправить свою маму жить в психбольницу? Она с теткой моей живет, сестрой своей. Собственно говоря, и я там вырос. Эту-то квартиру я только два года назад купил. Представляешь, какая классная семейка у нас была – я, мамаша-одиночка и тетка, которая никогда замужем не была. И обе – педагоги.

– Кошмар... Наверное, доставали тебя со страшной силой?

– Да нет... Говорю же тебе, мама всегда хорошо меня понимала. Вот тетка – да. Временами переносила на меня свои непомерные амбиции. Представляешь, даже в балет меня отдала. Полтора года я там промучился. Музыке пробовали учить, языкам всяким – английскому, испанскому. Отовсюду я сбегал. Пока не занялся спортом. Тут-то я наконец понял, что это – мое. Хотя тетя Паша была недовольна. Она считала, что спорт, особенно борьба – это занятие для мужланов. Аристократкой, понимаешь ли, себя считала.

– Тетя Паша? – Лека хихикнула.

– Ну да. Павлина Ивановна. Классное имечко? Я, когда злился, так и называл ее – Павлина. Или просто Павлин. Представляешь, как человека припечатали? Говорят, имя, данное человеку, во многом определяет его характер. Тут это совпадало на сто процентов. Павлиниха была самая натуральная. Хвост веером и голос как у курицы. Любила меня, правда, до безумия. По-своему. За это многое прощается.

– Да... И что же, мужиков совсем у вас не было в семье?

– Были. У меня ведь три отчима было. Неплохие люди, между прочим. Одного я очень любил. Он погиб, когда мне шесть лет было. В горах. Идиотская смерть, правда? Не понимаю я такой романтики. Может быть, я слишком прагматичен. Но если у меня когда-нибудь дети будут, я буду беречь свою жизнь как зеницу ока. Не ради себя – ради детей. Ведь им так плохо без отца расти! Нужно, чтоб папка был. Я ведь его папкой звал – не знал, что он не родной мне. А потом были еще «папы», но я и привыкнуть к ним не успевал – они уже уходили. Может быть, Павлина им не нравилась. А может, не могли смириться с тем, что для матери на первом месте всегда был я. Такие вот дела...

– Забавный ты человек, Демид. Ты и в самом деле в меру прагматичен, немного консервативен, очень осторожен. Не знай я тебя, по разговорам твоим подумала бы, что твой удел – сидеть дома и не высовываться. Жениться на какой-нибудь толстой бабе, шаркать по дому в мягких тапочках и выпивать рюмку водки перед ужином. А ты – носишься на машине под сто сорок, дерешься с кем не лень, лазишь по стенам, как лунатик, танцуешь, как Фред Астор, копаешься в каких-то книгах, которые нормальные люди не читают. Ты не можешь сидеть спокойно, у тебя шило в заднице. Ты великий притворщик, Дик, но меня ты не обманешь! Я прекрасно знаю, что в следующую секунду ты опять взбрыкнешь и помчишься куда-нибудь сломя голову. И меня потащишь за собою.

– Это судьба такая, Леночка. На самом деле я именно такой, как ты описывала. В тапочках... Когда вся эта карусель кончится, я переберусь в свой домик в деревне, буду днем собирать колорадских жуков с картошки, а вечером бессмысленно таращиться в телевизор, меланхолически вздыхать и вспоминать тебя, милая. Потому что ты не сможешь жить с таким скучным человеком, как я, и уйдешь к какому-нибудь веселому, красивому и молодому. А мое сердце будет навек разбито, потому что я люблю только тебя...

– Ой, ой, старикашка какой нашелся! – Лека бросила альбом на диван – фотографии веером рассыпались по покрывалу, приподняла юбочку и шлепнулась Демиду на колени, едва не свалив его со стула. – Дем, я тебя тоже люблю! Правда-правда! Я тебя не брошу, ты только не выгоняй меня. Я, конечно, противная и привязчивая, но я без тебя жить не смогу.

Демид положил руки на гладкие бедра девушки и рывком придвинул ее на себя, так, что голова Леки откинулась назад. Лека закинула руки за спину и стащила через голову оранжевую маечку.

– Дем, а за что ты меня любишь?

– За то, что дезодорантами не пользуешься.

– И все?! – Лека гневно нахмурила брови. – И это – все, за что меня можно любить? Я немедленно бегу в магазин и покупаю литр духов. Буду в них купаться!

– Не обижайся. Это не шутка. Это действительно замечательное твое качество. Ты просто любишь быть чистенькой. И пахнет ТОБОЙ – так вкусно-вкусно, что я сразу завожусь. Ты же знаешь, какое у меня обоняние – как у собаки. Может быть, для собаки это – естественное состояние, но для меня это беда. Потная, три дня не мытая тетка польет себя тремя сортами дезодорантов, двумя сортами французских духов и каким-нибудь супердорогим лосьоном и считает, что все балдеют от ее ароматов. А по-моему, тащит от нее, как от мыловаренной фабрики. Войдет в комнату – хоть топор вешай! Да еще и пытается понравиться мне – попой вертит, глазки строит. Попробуй скажи такой, что ты на самом деле о ней думаешь... В обморок упадет, пожалуй. А ты еще удивляешься, милая, почему я шарахаюсь от большинства женщин. Именно поэтому! Я себе девушек всегда по запаху находил.

– Извращенец! – Лека провела острым кончиком груди по лицу Демида, он попытался поймать его губами, но она быстро отодвинулась. – Я всегда говорила, что ты – из-вра-ще-нец!!! Слушай, а от Янки твоей как пахло? Ты же в любился в нее по уши?

– У нее было два запаха. Свой – слабый, еле различимый, такой нежно-цветочный. Он вызывал у меня не огненную страсть, а доброе, нежное желание погладить по светленькой, такой аккуратной головушке, прижаться к теплым мягким губам, провести щекой по животу, перевернуть вверх попкой и оттянуть резиночку трусиков...

– Демочка, сладкий мой, заткнись, а? Издеваешься, что ли?

– Сама спросила. Но был у нее и другой запах. Чужой. Очень страшный. Какой-то животный, нечеловеческий. Он появлялся, когда в нее вселялся Гоор-Гот. Когда она превращалась в отвратительную ведьму. И когда я вижу Яну теперь, я сразу вспоминаю этот визжащий аромат козлиного мускуса. Я знаю, что передо мною стоит милая, замечательная девушка, искренне верующая в Бога, добрая, ни в чем не виновная. Но я ничего не могу поделать с собой! Мне хочется зажать голову руками и бежать – бежать куда глаза глядят. Это подсознательные ассоциации, Лека. Обоняние – это ведь более глубинное, неосознаваемое чувство, чем, например, зрение. И это воспоминание запахов действует где-то там, в подкорке, оно сводит меня с ума, приводя в панику. Так что не переживай, Лека. Яна для меня – запретный плод. Я боюсь ее.

– Вот еще. Больно надо переживать! – Глаза Леки повлажнели. – Демик. Демик. Демик... – Она закусила губу. – Хорошо же тебе досталось, если ТЫ начал бояться кого-то! Милый мой! Не бойся никого, ладно? Я тебя вытащу, что бы с тобой ни случилось. – Она потянулась губами к лицу Демида.

– Подожди, подожди! – Демка рывком вскочил со стула, едва не сбросив девчонку на пол. – Это что такое?

– Ты что, с ума сошел? – Лека уже привыкла к дурацким взбрыкиваниям Дика, но сейчас она боролась с искушением дать ему затрещину. – Что еще случилось?

– Вот это... – бормотал Демид, роясь в фотографиях на диване. – Я видел ее... Вот, вот она!

– Кто – она?

– Фотография. – Демид впился в пожелтевший снимок глазами. – Что это такое?

– Ты что, ослеп? Деревья какие-то, горы. Да тут тонна таких пейзажей.

– Хоть что-нибудь тут написано? – Дема перевернул снимок обратной стороной, там выцветшими лиловыми чернилами было нацарапано одно слово – «Алтай». – И это все? – Демид обследовал фотографию со всех сторон, даже посмотрел на свет, словно там скрывалась карта неведомого клада. – Алтай... А какая часть Алтая? По-моему, он довольно большой...

– Да что ты привязался к этой фотке? – Лека начинала выходить из себя. Была у Демида такая дурная черта – он мог по часу заниматься мысленными умозаключениями, бормоча при этом совершенно бессмысленные обрывки фраз и не обращая внимания на бедную Леку, которая лопалась от любопытства. – Что ты нашел тут такого? Сосны, что ли, в какой-то знак складываются?

– Нет. Вот это! – Дик ткнул пальцем в черную точку. Она угнездилась на скале, а скала занимала задний план обычного пейзажа осенних гор. При желании можно было рассмотреть в снимке что-то необычное, вызывающее неосознанную тревогу. Ломаные линии ветвей, изогнувшиеся в невысказанной муке, мрачные клубящиеся облака, сгорбившиеся усталые горы, сглаженные тысячелетними ветрами. Но обратить внимание на эту дурацкую точку?! Тем более, что снимок был некачественным, плохо промытым, и желтые пятна фиксажа разъели его некогда глянцевую поверхность. Лека фыркнула:

– Слушай, поскобли это пятнышко ногтем, а? Может, это муха нагадила?

– Сама ты нагадила! Это вход в пещеру!

– Ага... – Лека ядовито улыбнулась. – А там – со-кровиш-ша! Драгоценности! Кучами лежат! Алмазы! Брульянты!!! Под ногами валяются!!! Видеомагнитофоны, лазерные проигрыватели, компьютеры «Макинтош»! Их спрятал туда великий пират Флинт в пятнадцатом веке! – Лека ходила по комнате, горланила и размахивала руками. – Специально для таких великих сыщиков, как мы с тобой!

– Ай-ай-ай, девушка, как некрасиво! – Демид укоризненно покачал головой. – Ходите голая по квартире, без лифчиков, можно сказать. Кричите что попало. Старым умным людям не верите. Ну и ладно! Не хочете – и не надо. А я делом занят!

Он повернулся к Леке спиной, взял паяльник и начал задумчиво тыкать им в свои микросхемы. Снимок он поставил перед собой. Временами он бросал инструмент, таращился на фотографию, чесал в затылке и издавал невнятное бормотание:

– Ну да... То самое?.. Нет. Нет? А если... Но почему Алтай?.. Я-то думал... Надвинулись шершавыми боками... Алтай... Ладно, плюнь... Ну уж хрен вам, господа... Ладно, ладно, разберемся...

Лека не выдержала и ушла на кухню – готовить обед. Жрать этот мыслитель требовал регулярно.

* * *

– Знаешь, Лека, я хочу съездить кое-куда. – Демид стоял посреди комнаты и охапками укладывал фотографии в «дипломат». – Вернусь поздно.

– Куда это ты намылился?

– К маме. К маме я хочу съездить, понимаешь?

– А меня возьмешь?

– Тебя? – Дема озадаченно посмотрел на Леку.

– Ну да. Почему бы мне не познакомиться с твоей мамой?

– Я думал, что ты не горишь желанием общаться с чьими-либо родителями.

– Я хочу увидеть твою маму! Я хочу понравиться ей!

– Ты хочешь понравиться? Как же? Разобьешь окно? Наговоришь кучу гадостей?

– Глупости какие! Ты же понравился моим родителям. А чем я хуже? Я хорошо буду себя вести, честное слово.

– Ладно. – Демид покрутил на пальце ключи. – Я – в машине. Уезжаю через десять минут. Прособираешься дольше – пеняй на себя. И не напяливай на себя ничего вызывающего. Платьице какое-нибудь простое есть у тебя?

– Я – пулей! – Лека уже рылась в шкафу, и блузки, топы, трусики и рубашки вылетали оттуда, размахивая пестрыми крылышками. – Я мигом, Демка!

* * *

Дема нажал кнопку звонка, и Лека снова удивилась сама себе. Она ужасно волновалась. К тому же это дурацкое платье... Руки как-то неловко торчали из него, оборки на воротнике кололи шею, а ножки, ее гладкие загорелые ножки были прикрыты подолом ниже колена. А Демиду, похоже, наряд Леки понравился. Он восхищенно причмокнул губами, когда она выпорхнула из подъезда, как воздушное создание, в шубке, из-под которой выглядывало атласное голубое платьице, украшенное кружевами и затянутое шнурками сзади на талии, с какими-то немыслимыми рюшечками и воланчиками. Он даже не высказал всего, что думал по поводу ее получасовой задержки. Он даже выскочил из машины, даже открыл дверцу, даже поддержал ее за руку, когда она садилась на переднее сиденье, и поцеловал в раскрасневшуюся щечку. Ради такого стоило вытерпеть любые муки.

В подъезде воняло кошачьей мочой, штукатурка облупилась, а просторные лестничные клетки были забиты старым деревянным хламом. Дверь, в которую они позвонили, единственная выглядела здесь аккуратной – с добротной узорной филенкой, со звонком, не висящим на проводах, с чистым ковриком под ногами. «Наверное, Дема бывает здесь достаточно часто, – подумала Лека. – Вот уж не думала, что он такой заботливый сын... Интересно, как выглядит его мамочка?» Она представила морщинистую седую старуху, в инвалидной коляске, с безумным взглядом. «Зачем в гости напросилась? О чем я буду с ней разговаривать? Дура я, дура».

Дверной глазок на секунду затемнился.

– Демочка, ты? – Пожилая женщина довольно высокого роста, в очках с толстыми стеклами, придававшими ей ученый и отстраненный вид, выглянула из двери. Волосы, подкрашенные в неестественный оттенок и взбитые до невероятной пышности, парили над головой голубым ореолом. Женщина улыбнулась, и вся ее мнимая величественность утонула в доброй застенчивой улыбке. – Ой, и девушка с тобой! Это Леночка, да? Проходите, проходите. – Она подала Леке руку для крепкого, почти мужского рукопожатия. – Паола Ивановна. (Паола?!) Так вот вы какая, Леночка! Демид нам много рассказывал про вас, какая вы красивая и замечательная. (Лека открыла рот от изумления.) Очень, очень рада видеть вас! И платье у вас модное, очень, очень красивое! Вы где-то его покупали или шили на заказ? («В Венеции, в магазине второсортных товаров», – едва не ляпнула Лека.) Вы уж извините, Леночка, у нас тут беспорядок. Соседи сверху опять пролили. – Она погрозила кому-то сухим кулачком. – Дема, хоть ты поговорил бы с этими пьяницами. Ведь это же совершенное безобразие! Они пьют водку, а за трубами не следят. Ведь нельзя же так!..

– Хорошо, хорошо, тетя Паша. – Демид выглядел озабоченным. – Поговорю. Мама-то как?

– В последнее время хорошо. – Тетя Паша-Паола-Павлина перешла на громкий шепот: – Ведь когда ты уезжал тогда надолго, она беспокоилась очень. Спрашивала тебя все время, искала каждый день по всем комнатам. Телефон наберет и разговаривает вроде бы с тобой по часу. Соседи по блокиратору уж и жалобу писали в домоуправление, телефон грозили отключить. Ну да я уж рассказывала тебе! Я тогда Захара Моисеевича прямо на дом вызывала. Он сказал – депрэссия, обострение, увеличил дозу анафренила. Ты уж не пропадай надолго, Демочка, не может она без тебя. Вот как ты приехал, сразу улучшение наступило. Просто, можно сказать, совершенно нормальный человек.

– Все я знаю, тетя Паша. Ну что же я могу поделать? – Демид устало вздохнул. – Дела у меня, дела.

– Ну, я пойду, маме скажу. – Тетка засеменила по длинному коридору.

Лека с любопытством осматривалась. Да, квартирка была хоть куда! Не меньше, чем у покойного профессора Подольского. Высокие потолки, большие двустворчатые двери, ведущие в три отдельные комнаты и кухню. Особой роскоши здесь не наблюдалось, но аккуратность и чистота царили во всем. Что удивило Леку больше всего – то, что в квартире легко дышалось: Здесь совсем не чувствовалось кислого старушечьего запаха, который заполняет годами непроветриваемые помещения. Сквозняк гулял по квартире свободно, и никто не боялся его, никто не пытался удавить его плотно закрытыми форточками.

– Пошли. – Демид взял Леку за руку и повел ее к материнской комнате. – Все будет хорошо – сама увидишь.

– Дема, Дема! Демочка! Сынок мой пришел! – Мама Демида сидела в большом плетеном кресле у раскрытой балконной двери. Лека сразу узнала ее – одно лицо с Демидом. Очень стройная женщина, и совсем не старая – с виду даже моложе своей сестрицы. Аккуратная светлая прическа, приятные черты некогда красивого лица, серые глаза – вполне нормальные, не такие пронзительные, как у Дика. Вот только голова ее слегка тряслась и пальцы, украшенные несколькими старинными серебряными перстнями, совершали непроизвольные движения, непослушно теребя клубок черного шелкового шнура. – Здравствуй, милый! Ну, иди сюда. Что-то мне тяжело вставать сегодня. Очевидно, космос снова начинает воздействовать...

– Привет, мам. – Демид наклонился к матери, и она поцеловала его в щеку. – Ты замечательно выглядишь. Погода сегодня отличная. Бабье лето. Может быть, погулять хочешь?

– Нет, нет... Сейчас нежелательно выходить на улицу. Ты же знаешь, Демид... Это прямое солнце, лучи его не должны попадать на кожу.

– Ну какое солнце, мам? Осень на улице.

– Солнце – это Золото! Его открытая энергия губительна для меня. Сила его яркая, кипучая, жадная, она переполняет мое существо, и я чувствую, что во мне уже не хватает места для собственной души. Тонкие нити, соединяющие душу с телом, так непрочны, сыночек! Они могут оборваться... Лучше уж Луна – Серебро. Тихий, спокойный свет ее целителен, он изгоняет из душ демонов вожделения, и сам Бог глядит на нас с Луны. Ты же помнишь, когда астронавты летали на Луну, они разговаривали с Богом. И когда Луна царит в небе, не закрытая тучами, я выхожу на балкон, читаю магическое заклинание и взлетаю в воздух... Я брожу по крышам вместе с кошками, этими самовлюбленными прислужницами лунного света, я так легка, что могу проходить даже по бельевым веревкам, не потревожив их своим весом. И дышится легко и свободно, даже когда туман выползает из низин. А лунники, эти маленькие озорники, высовываются из своих норок в кирпичных стенах и машут мне тонкими белыми пальчиками.

«Ничего сумасшедшего нет в ее словах, – подумала Лека. – Так говорят чудаки, верящие в волшебство, добрые феи в сказках. И она живет в этом сказочном, придуманном ею мире. Мир этот красив, добр и призрачен. Она ушла в него, она спасается в нем от того, что не принимает ее душа. Но кто знает, что является настоящим – наш мир, реальный и страшный в своем безобразии, или мир, созданный ее фантазией? Попробуй мы рассказать кому-нибудь про наши злоключения с Абаси и Мятежником, про Мир Тьмы, нас бы тоже приняли за сумасшедших...».

Прямой солнечный свет действительно не попадал в комнату, хотя на окнах не было ни плотных штор, нет тяжелых занавесей. Зато было очень много растений. Рассаженные в высоких вазах и плетеных кашпо разной высоты, они ползли вдоль окна вверх, сплетались зелеными стеблями, спускались вниз до пола, приветливо шевеля листьями при каждом дуновении ветерка. Гроздья мелких цветов, в основном белых, издавали слабый жасминный аромат. Лека подумала, что никогда еще не видела комнаты, столь похожей на жилище феи. Это, конечно, Демка с его своеобразным вкусом и стремлению к приглушенности красок обустроил здесь все. Стены были светлыми, казалось, легкое сияние исходит от белых обоев с большими бледно-сиреневыми цветами. Потолок, очень высокий, был отделан по фризу простой геометрической лепниной – прямыми линиями, и только розетка люстры из молочного воздушного стекла, которая висела довольно низко на длинном шнуре, была выполнена в виде античных листьев.

Вся мебель в комнате, кроме громоздкого дубового шифоньера, была плетеной. Кресло, два высоких стула, круглый небольшой стол, даже подлокотники пузатенького мягкого дивана. Вдобавок не было ни одного зеркала – Лека сразу отметила это как оттенок, естественный для этого мистического места. Небольшая икона в серебряном окладе, ручной работы, но вполне современного вида, висела на стене, окруженная не иконостасом и лампадами, а все теми же свисающими растениями. Она изображала Богоматерь с младенцем Иисусом.

А на стене, противоположной иконе, расположилась большая фотография Демида. Наверное, мама сама сделала ее, когда была еще в добром здравии, потому что Демке там было лет семь. Забавная, беззаботная и довольно круглая мордашка. Одет он был в клетчатый пижонский пиджачок с широченными лацканами, белую рубашку и галстучек с толстым узлом. Нет, никто не нашел бы в глазах этого маленького Демида ни малейшего намека на то, кем станет он в будущем. Стоит себе толстый человечек в клетчатом костюмчике, держит в кулачке флажок с надписью «МИР-ТРУД-МАЙ!» и вполне доволен жизнью.

Лека словно заглянула в замочную скважину – а там человек, казалось бы, знакомый ей до мозга костей, сбросил свою кожу и оказался совсем другим. Волна грустной нежности накатила на девушку. Ей казалось, что Демид всегда был таким, как сейчас, – то серьезным, то насмешливым, то спокойным, как лед, то готовым взорваться, то заумным, то изображающим полного идиота, но неизменно становящимся твердым как гранит при приближении малейшей опасности. Ей казалось, что с самого детства он был необыкновенным ребенком, выделяющимся в толпе детей своим пугающе серьезным, недетским взглядом. И вот пожалуйста: Демка – обычный первоклассник, и на щеках у него румянец, и на носу – царапина, и глазки – как две пуговки.

– Ты не один пришел, Дема? – Мария Ивановна прервала свои рассуждения и близоруко направила взгляд в сторону Леки, словно та стояла не в комнате, а в едва различимой дали. – Это – та девочка, Демид? Это – Лека?

– Да.

Лека медленно пошла к окну. Ей казалось, будто она плывет по воздуху, едва касаясь пола ногами. Голова ее кружилась. Она встала на колени и поцеловала морщинистую руку женщины.

– Здравствуй, здравствуй, милая... Вот ты какая! Сильная и красивая девочка. Почему ты не приходила ко мне раньше? Я так хотела видеть тебя!

– Это – Лена. – Демид, похоже, растерялся и не знал, что сказать.

Девушка положила голову на колени старой фее, и та гладила ее по голове, перебирала ее темные шелковистые волосы дрожащими пальцами.

– Нет, Демид. Елена – это не ее имя. Ее зовут Лека. Имя человека не случайно. Ты знаешь, что такое «Лека», милая? Это имя дриады, белого лесного существа, хранительницы берез. Она живет в лесу, в древней березовой роще. И иногда она является заблудившимся путникам в виде белой девушки. Перебегает от дерева к дереву и выводит их из чащобы. Ты твердый человек, Лека, но можешь быть и гибкой, как ветвь березы. Душа твоя светла, хотя и испещрена темными пятнами. Такова твоя судьба – характер твой двойствен, но не несет явного зла. Ты не боишься серебра? Хочешь, я научу тебя летать?

– Хочу... – Лека закрыла глаза. Ей казалось, что какая-то пустота, существовавшая в душе ее много лет, заполнилась. Эта пожилая женщина манила ее, звала в свой мир, и Леке не хотелось возвращаться обратно.

– Тогда я испытаю тебя. Встань, я хочу видеть тебя такой, какая ты есть. – Лека медленно поднялась. – Отвечай на вопросы, только не раздумывай. Белое или желтое?

– Белое.

– Горячее или холодное?

– Теплое.

– Берилл или аметист?

– Аметист.

– Гранит или яшма?

– Гранит.

– Земля или воздух?

– Земля.

– Молоко или мед?

– Вода!

– Дракон или лисица?

– Лиса.

– Ты не сможешь летать, Лека. – Женщина грустно покачала головой. – Ты не сможешь, ибо стихия твоя земная, а не небесная. Демид мог бы летать, потому что ему подвластны все стихии. Но он не хочет этого. Демид, ты не хочешь летать?

– Нет, мам. – Демид выглядел устало и не очень-то довольно. Очевидно, слышал все причуды своей матери тысячи раз и ее мистическое обаяние не действовало на него. – Мам, я кое-что принес. И хочу спросить тебя...

– Что, сынок?

– Вот. – Демид открыл кейс и вынул оттуда десяток фотографий. – Вот об этом. Что ты можешь сказать?

– Снимки какие-то... Это фотографии, Демочка.

– Я прекрасно знаю, что это фотографии. Но ты же сама их делала, мама! В каком месте ты снимала? Где-то на Алтае...

– Я?.. – Мария Ивановна выглядела растерянной. – Я совсем не помню, сыночек. Я умела фотографировать? – Она вглядывалась в снимки, как будто видела их в первый раз. Пальцы ее тряслись сильнее, чем обычно. Вдруг она вскрикнула, словно обожглась, бросила фотографию на пол и закрыла лицо рукой. Лека побледнела – это был тот самый злополучный снимок, который привлек внимание Демида.

– Мама, что с тобой? Ты что-то почувствовала?

– Боже мой, какое страшное место... – Мария Ивановна неожиданно встала из кресла и сделала несколько шагов к дивану, пытаясь уйти подальше от напугавшей ее фотографии. Демид подхватил мать под руки.

– Мама, мама, успокойся. – Ноги Марии Ивановны заплетались, вся она как-то резко обмякла и постарела лет на десять. – Это же просто снимок, мама! Что там такое на нем?

– Зачем ты принес ЭТО в мой дом, Демид? – Мария Ивановна присела на диван, неловко поджав ноги. Она говорила с трудом, словно ей не хватало воздуха. – Я не хочу, я не могу видетъ ЭТОГО! Зачем ты впутываешь меня в свои дела, Демид? Я стала слишком слаба...

– Мама, я не требую от тебя ничего. Успокойся. Скажи только, что ты видишь на этой фотографии. Что ты имеешь в виду?

– Я не могу сказать... – Мария Ивановна смотрела на Демида с ужасом. – ОНИ придут тогда и схватят... Они узнают! Как я могу произнести такое? ОНИ ведь слышат все! Дема, как мог ты связаться с ЭТИМ? Боже мой! Я же призывала тебя к осторожности! Я же просила, чтобы ты никому не открывал своих способностей...

– Ладно, ладно. – Демид сел в кресло и скрестил руки на груди. – Скажи только одно, мама! Где и когда ты сделала этот снимок? Это просто гора – где-то на Алтае. Гора, а в ней маленькая дырка. Вход в какую-то пещеру?

– Зачем ты спрашиваешь, Демид? Ты же был там! Ты сам был в той пещере!

– Я?! Как я мог быть там?

– Не знаю. Прошлым летом. С тобой произошло что-то страшное. Ты убил волка, но и сам изменился. Ты вдруг почувствовал, что летишь! И тогда ты увидел это страшное место. Вспомни, Демид!

– Мама! – Демид вскочил на ноги, глаза его источали голубой огонь. – Откуда ты знаешь это, мама?! Я же никогда тебе не говорил...

– Ты – мой сын... Ты – мое продолжение, у тебя даже отца никогда не было. И я всегда чувствую все, что бы с тобой ни происходило! Я не могу понимать этого, все это слишком сложно для меня, но я вижу тебя всегда! Я не могу избавиться от этого, это сводит меня с ума! Но я вижу... Демид. милый мой сыночек! Я бы так хотела помочь тебе... Но сила моя кончилась. – Она тихо заплакала, и слезы побежали по ее состарившемуся лицу. – Я солгала тебе, Лека, прости меня, ради Бога. Я даже не могу летать сейчас. Не могу... Я могу только сидеть в этой комнате и пить таблетки, которые оглушают меня, отнимают мой разум. Я уже почти не слышу Космос. И лунники больше не приходят ко мне. Они боятся меня. Они ведь такие маленькие...

* * *

Демид, Лека и тетя Паша сидели на кухне. В чашки был разлит чай, на блюде лежали пирожные, которые принес Демка. Но никто не прикасался к угощению. Напряженная тишина повисла в воздухе.

Маму напоили реланиумом, тетя Паша успокаивала ее битый час и в конце концов уложила спать. Теперь тетя Паша сидела с чопорным видом, поджав губы, и старалась не глядеть на Демида. Лека чувствовала себя ужасно неловко, словно она была виновницей всего, что случилось.

– Ну ладно, теть Паш... – Демид заискивающе посмотрел на Павлину. – Ну такая вот я сволочь! Откуда ж я знал, что так выйдет? Ты уж прости нас, теть Паш...

Он взял теткину руку и нежно потерся об нее щекой. Павлина пыталась сохранить строгий вид, но холодность сползала с нее, словно со снеговика, попавшего под июльское солнышко.

– Дема, Дема... – Она погладила его по голове. – Когда ты исправишься? Женишься когда?

– Скоро, скоро, тетя...

– И на ком же?! – Лека уязвленно вскинула брови.

– Увидим... Трудно нынче найти хорошую жену! Избалованы все! Ой, да ты что пинаешься-то, дьяволенок? Больно же!

Лека с размаху пихнула Дика коленом под столом. Трепач чертов! Позорит ее перед теткой!

– Вот, тетя, не даст мне она жениться! Ведь всех невест моих разогнала! Глаза любой выколет, стоит только в мою сторону посмотреть!

– Демид, перестань издеваться над девушкой! – Глаза Павлины смотрели строго, увеличенные очками. – Леночка – очень хорошая девушка! Чем тебе не жена? Я внуков хочу, Дема!

Лека скромно опустила глазки.

– Да она же бандитка, теть Паш! Не смотри, что она овечкой прикидывается. И внуки будут такими же бандитами! Хулиганами и безобразниками!

– Нет, в самом деле... Может быть, тесно вам в одной комнате? Переезжайте к нам, у нас места много. Или даже разменяем эту квартиру, если с нами жить не хотите...

– Потом, все потом... – Демид посерьезнел. – Нам с Лекой дело одно закончить надо. А потом уж – свадьбы, разводы и прочие приятные занятия. Вот ты лучше ответь мне на один вопрос, тетушка...

– Какой?

– Нет, ты пообещай, что ответишь.

– Ну как я могу, я же не знаю, о чем ты спросишь?

– Ну тогда и спрашивать не буду.

– Ладно... Обещаю. – Тетку замучило любопытство. – Спрашивай.

– Теть Паш, ты ведь знала моего отца? Настоящего отца? Вы с мамой мне про него никогда не рассказывали.

– Знала. – Тетушка вздохнула. – Это был Петя. Петр Зиновьев.

– Ты знала! Правда? – Демид даже привскочил. – Кто он такой был, этот Петя? Космонавт? Герой Советского Союза? Или просто бомж?

– Я даже не знаю, Демид. Не знаю. Так много лет прошло. – Павлина вынула кружевной платочек и промокнула пот со лба. – Я плохо помню его, Дема. Да и видела его я всего несколько раз. Это был очень приятный молодой человек. Он создавал впечатление хорошего человека. Очень, очень хорошего. А твоя мама... Ты же знаешь, она была очень красивой девушкой. И влюбчивой. Меня это иногда пугало...

– Ну-ну, рассказывай. – Демид возил ногой по полу, издавая шелестящие звуки, и Лека знала – это признак крайнего его нетерпения.

– Мама познакомилась с ними где-то в Сибири. Да, я припоминаю! На Алтае, они ходили в горы с туристской группой. И вот эти двое стали иногда заходить к нам в гости. У них работа была какая-то... Наверное, они шоферами работали. По всей стране ездили. Хотя Петя не был похож на шофера. Он был очень интеллигентным человеком. Всегда в галстуке приходил, с цветами. Очки у него были очень красивые – в золотой оправе, с темными стеклами. Он стихи сам писал, посвящал их твоей маме. И рисовал очень хорошо. Просто как художник.

– Так он что, не один был, этот Петр?

– Да. Он с приятелем чаще всего приходил. Огромный такой мужчина, бородатый и веселый. Мы его все Геологом звали. На гитаре очень хорошо играл. Он на артиста Петренко похож был. Ну просто настоящий артист! Очень весело с ними было!

– Слушай, а как звали этого бородатого? Ты не припомнишь?

– Его? Кажется, Алеша. Да, да, именно так.

– Алексей Куваев? – Голос Демида осип, и он минуту кашлял, прежде чем смог выдавить из себя эти слова.

– Да, точно! А откуда ты знаешь его, Дема?

– Да так, приходилось встречаться... – Лека уже не узнавала Демида. Он всегда великолепно контролировал себя. А сейчас – словно горсть блох ему за шиворот высыпали: дергал плечами, шаркал ногами по полу. Лицо его покрылось неровными красными пятнами. – Тетя, у тебя валерьянка есть?

– Есть. Что случилось, Демочка?

– Дай. И ничего не спрашивай, ладно? Я тебе потом все расскажу. Потом... – Демид налил полную столовую ложку валерьянки, выпил, сморщился и вытер рот рукавом. Потом плюхнулся на табуретку и вытаращился на тетку. – Дальше!

– Что «дальше»?

– Ну неужели ты не понимаешь? Что с отцом случилось?

– Ой, Демочка... – Павлина вздохнула. – Такая беда случилась... Настоящая трагедия. Убили его! – Она снова полезла за платком. – Прямо около нашего дома убили. Они только ушли, поздно вечером, и вдруг Алексей прибегает. Весь в крови. И говорит: «Милицию надо вызывать!» Мама заплакала тут же. Алеша не хотел маму пускать. Туда, к Пете. Говорит: «Тебе лучше не смотреть». Но она вырвалась и побежала. Она как сумасшедшая стала. Мы – за ней. А там такое... – Тетя Паша закрыла глаза рукой, голос ее стал совсем тихим. – Его прямо пополам перерубили, прости Господи. Как так можно? От плеча... Как будто мечом... А Маша как увидела его... Она так закричала! И упала прямо на него, и обнимает, и пытается кровь стереть. И очки разбитые ему надевает, говорит что-то ему ласково, по волосам гладит. А он мертвый уж совсем... Надо бы поднять ее... А Алексей оцепенел, стоит бледный весь и сделать ничего не может. А потом я услышала, что он Богу молится. Я в первый раз тогда услышала, как Богу молятся. Мы ведь все атеистками были. Комсомолками. Боже мой, Боже мой... Ведь Машенька так его любила, так любила...

Тетушка уткнулась лицом в платок. Демид мрачно молчал. Лека поняла, что ей отчаянно хочется курить. Она бросила курить после встречи с Демой, но сейчас с удовольствием затянулась бы – хоть «Беломором». Демид налил себе остывшего чая, но не пил, уставившись на собственное изображение в чашке. Потом сделал маленький глоток и прокашлялся.

– Тетя Паша... Нашли убийцу?

– Нет, конечно. Бандитское нападение. Никого не нашли. Петю похоронили. Но это – уже без Маши. Она сразу в больницу попала. Нервное потрясение. Скоро она вышла, поправилась. Она забыла Петю. Понимаешь, Дема, совсем забыла. И Алексея забыла. Словно стерлось из памяти все это. А потом оказалось, что она беременна. Но она не помнила Петю, и я не решилась ей напоминать. Потом уже Маша придумала какую-то сказку, что, мол, апостол Петр к ней приходил. Отчество дала тебе Петрович. Верующей она стала. И странной немножко. А я... Я не напоминала ей об этом. Решила, что так к лучшему. И тебе ничего не рассказывала. Машенька родила тебя. А через год и замуж вышла. Я думала, что все наладилось в жизни. Да вот как все получилось. Тогда, видать, разум ее и повредился...

– Да... – Демид поднялся. – Извини, тетя Паша. Разбередили мы твою душу. Спасибо тебе. Мы пойдем, пожалуй?

– Знаешь, что единственное утешает меня в этой истории? – спросил Демид. Они сидели в машине, и Лека положила голову на его плечо.

– Что?

– Я боялся, что моим отцом окажется Алексей. Я почему-то думал, что он – мой отец... Я чувствовал, что между нами есть что-то родственное.

– А Петр? Отец твой? Ты понял, кем он был?

– Да. Он был помощником Алексея. Учеником Защитника. Как и ты, Лека. А убил его Агей. Конечно, Агей! Колдун сволочной! Я знаю, что Алексей очень переживал эту смерть. И больше уже не находил учеников. Он страшно рисковал, работая в одиночку. Но он больше не хотел видеть, как гибнут люди, затянутые им в эту смертельную игру.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Демид. Не бойся, я не дам себя убить! Я не погибну!

– Дай Бог, дай Бог...

– Демид... Агея ведь убил ты? Получается, ты отомстил за своего отца?

– Получается, так. Но за тебя мне мстить не хочется. Я хочу видеть тебя живой. Милая моя! – Демид неожиданно повернулся к Леке, нежно провел рукой по ее лицу и посмотрел прямо в глаза. – Будь очень осторожна, солнышко! Если ты умрешь, я тоже сойду с ума...

Глава 8.

– Привет! – Игорь обернулся. Он сразу узнал парня, который положил руку ему на плечо. Это был тот, на которого он обратил внимание ночью на поляне. Тот самый здоровяк, не поддавшийся гипнозу Ираклия.

– Добрый вечер.

– Тебя как зовут?

– Гоша.

– А меня – Владислав. Владик. – Парень подал Игорю руку – узкая кисть парнишки утонула в мясистой ручище Владика. Игорь смущенно улыбнулся. Новый его знакомый выглядел очень внушительно. Куртка пятьдесят шестого размера плотно обтягивала круглые плечи, круглой была и голова с короткими темными волосами и оттопыренными ушами. Переносица была сломана и вдавлена посередине. Небольшие, почти немигающие глаза не имели определенного выражения. Нет, пожалуй, Игорь не выбрал бы такого человека себе в друзья. Откуда он вообще появился в этой компании? Такие, как он, обычно преуспевают в жизни. Крутые парни, крутые девочки, крутые машины, крутые дела...

– Ну и как тебе все это? – Толстые губы Владика расплылись в улыбке. Выглядел он вполне доброжелательно.

– Что – это?

– Ну, вся эта заваруха, которую Ирокез затеял? Всеобщий трах на поляне? Я упоролся! Все сношались, как кролики. И главное, наутро никто ничего не помнит! И опять же, никому не интересно, что все-таки там происходило! Помнят только, что кайф ловили и еще хотят. Готовы бегать за Ираклием хвостом, только бы он снова что-нибудь такое отчебучил.

– А ты что, отвар не пил, который отец Ираклий давал? – Игорь лихорадочно соображал, стоит ли доверять Владику.

– Бурду эту? Пил! Чуть не сблевал. Только на меня она не подействовала. Совсем. Смотрю, все шатаются как чумные, глаза по семь копеек. Ржачка! Один только ты сидишь нормальный, притворяешься, что тоже крыша поехала. Я сразу узрел, что ты – в порядке. Можешь не отнекиваться. Не бойся, Ирокез тебя не засек. Ты как на бабенку залез, сразу стал как все. Кайф словил! В первый раз, что ли, трахался? Дергался, как паралитик.

Игорь покраснел. Он вспомнил, как неудержимо потянуло его тогда в сон. А когда проснулся, то все уже разошлись, один он валялся на поляне – голый, окоченевший, небрежно прикрытый чужими джинсами и чьей-то курткой (свою одежду он так и не нашел). Гоша до сих пор кашлял по ночам и пил антибиотики. Ничего себе, кайф!

– Знаешь, Гоша, ты все же поосторожнее будь. Кто знает, что у этого Ирокеза на уме? Не засвечивайся.

– Да я чего?.. А ты вот? Ты-то не боишься его?

– Не-а! – Владик опять улыбнулся. – Он ко мне подходит со своей псиной. «Ты чего, мол, не участвуешь?» А я ему: «А что с меня взять? Я – импотент на триста процентов. Я бы и рад – да не поднимается. Хоть палку подвязывай». Он и отвязался. Чего мне его бояться? Я ведь его в две секунды вырублю, если возбухать начнет. И собачонке его хвост вокруг шеи завяжу. Подумаешь, десантник выискался!

– А ты что, правда...

– Импотент? Ага. Я вообще инвалид! Не смотри, что такой здоровый. Это все из-за анаболиков. Перекачался я малость гормонами. Все у меня полетело: и печенка, и это хозяйство. Вот здесь, на спине, знаешь какие гнойники были? Прямо под мышцами. Три раза резали, по пол-литра гноища откачивали. Мы ведь прямо в спину стероиды кололи, чтоб действовало лучше. Такие дозы зашарашивали – слона свалить можно. А потом оказалось, что мне анаболики вообще нельзя. Ребятки у нас и больше кололи – и ничего. А у меня предрасположенность какая-то слабая оказалась. Вот я и скопытился. Целый год по больницам мотался. Всю душу вынули...

Игорь с трудом понимал, о чем говорит Владислав.

– Анаболики – это что? Это допинг такой? Тренер вас заставлял?

– Ну ты даешь! – Владик засмеялся. – Правда, что ли, не знаешь? Анаболики – это стероиды такие. Гормоны, короче. Ампулы, а в них водичка такая желтенькая. Как масло. Их больным ослабленным колют. Только в маленьких дозах, конечно. А мы-то такие дозы впендюривали... Хотелось массу набрать побыстрее. Мышечную. Я же качался тогда. Ну, культуризмом, проще говоря, занимался.

– Культуризм?.. – Игорь вспомнил огромных, лоснящихся мужчин со страниц журналов. – Это как Шварценеггер?

– Ну да, и Шварц тоже. Подумаешь, Шварценеггер! Все только его и знают. Знаешь, какие классные культуристы есть! У меня вот Барри Де Мей кумиром был. Я просто тащился от него. У него рост как у меня. А фигура – просто отпад! Трицепсы, дельтовидки – вообще закачаешься! Или Ли Лабрада...

– И что, все на анаболиках сидят?

– Само собой. То есть когда они массу наберут, в соревнованиях участвовать начинают, они стероиды уже не принимают. Там ведь допинг-контроль. Мочегонные пьют, чтобы гормоны из организма вывести. Два-три месяца, и ты чистенький! Никаких следов анаболиков. А когда начинаешь только качаться, без этого не пойдет. Ну так, фигуру, конечно, выправишь. Но масса не пойдет.

– Понял... – Игорю, честно говоря, плевать было на весь этот культуризм. – Слушай, Владик, а как ты-то к Ираклию попал?

– К Шурику-то? Его, между прочим, Сашей зовут на самом деле. У нас с ним особые отношения. Я вроде как его телохранитель. Я ведь знал его, когда он еще простым шоферюгой был. Мы в соседях с ним. Но раньше-то особо не контачили. Он шоферил себе, я по рынку шмонался.

– Что-что?

– Ну, на рынке я работал.

– Кем?

– Не кем, а чем. Этими вот кулаками. По рожам бил да по почкам, если кто слов не понимал. Так-то я проходил там рубщиком мяса. Но в основном по мордам рубал. По рядам ходил, смотрел, чтоб платили все регулярно.

– Кому?

– Команде нашей. Ты что, не знаешь? Любой рынок или киоск, к примеру, имеет свою «крышу». Мы с них бабки берем, мы же их и защищаем.

– Но это же рэкетом называется!.. – Игорь смотрел на Влада с некоторым ужасом. Впервые он видел так близко настоящего представителя криминального мира.

– Да ладно... Между прочим, мы их от беспредела защищаем. Если нас не будет, кто-нибудь другой щипать их будет. Да еще покруче, чем мы...

– Слушай, Владислав, а как же ты с Ираклием?.. Он ведь ненавидит этих... Ну, уголовников, одним словом.

– Правильно делает! Я их теперь тоже ненавижу! – Влад гордо выпятил грудь. – Сволочи! Когда я еще по-здоровше был, так я им нужен был! А как печенку надорвал, на больницу пошел, так все на меня и положили... Друзья называются... Козлы вонючие! Я как поправился маленько, прихожу к директору. Говорю: «Работа нужна». А он: «Говорят, ты на инвалидку сел? Ты мне теперь не годишься. Тебя в живот стукни – ты с копыт и слетишь! Место твое занято». Я было в амбицию полез, но меня быстро уговорили. Два ребра сломали, суки! Ну, что делать-то? Я в коммерцию полез сдуру. Только здесь – не кулаками махать. Хотел на халяву разжиться. Ну, и кинули меня сразу.

– Куда кинули?

– Ну, значит обманули. Подставили меня как последнего фраера. Я мясом пытался торговать. Вот представь, звонит тебе председатель колхоза. Говорит – есть мясо. Цена – просто смешная! Копейки! Я ему: «Почему так дешево?» Он: «Мы это как падеж скота оформим. А сами нормальный скот забьем. Полтуши тебе – полтуши мне. Фифти-фифти». Ну, это дело хорошее! Ты приезжаешь к этому мужику. Он деньги вперед берет. Ты ему сдуру отваливаешь целую кучу бабок – у всех занял, у кого мог. Он тебя коньяком поит, в баню ведет. Мужик – лучше не бывает! С понятием мужик. Через час мы с ним – лучшие кореша. Он тебя по плечу хлопает: «Слушай, Владя, зачем тебе самому это мясо возить? Ты мне координаты оставь, я тебе доставлю все в лучшем виде. Транспорт – за мой счет». Ты, олух, соглашаешься, разомлел, уши развесил. Ну не жизнь – малина!

Через пару дней звонят тебе с базы. «Ваше мясо уже месяц здесь болтается! Приезжайте забирайте, а то выкинем!» Ни хрена себе! Я – руки в ноги, лечу на базу. А там... Ну, падаль самая натуральная висит. Мясо уже с костей слезает, отваливается кусками. Вонища – как в морге!

Игоря уже тошнило. Но почему-то он продолжал терпеливо слушать Владика. А тот уже едва не прыгал от возбуждения, размахивал кулаками и брызгал слюной.

– Сволочи! Подставили меня! Я беру это мясо, весь в дерьме, сам чуть не блюю. Кидаю его в овраг – куда еще? И мчусь в этот хренов колхоз! Где этот председатель?! Сейчас урою козла! А мне: «Ты что, парень, очумел? Вот наш председатель». Совсем другой человек, оказывается! Понимаешь? А про того, кому я бабки отстегнул, никто и не слыхивал. Ну ладно, думаю, сейчас я тут наведу шухер! Еду в город, прихожу в свою бывшую команду. А там смотрят на меня все ласково, с сочувствием. «Что, мол, кинули тебя, Владечка? Документы-то хоть есть?» – «Какие документы, на хрен! Все на честном слове!» – «Тогда извини, братан, мы для тебя ничего сделать не можем. А денежки занятые будь добр отдать. А то мы тебя на счетчик поставим». Я же по глазам вижу – все знают! Они же меня и кинули, паскуды! Разыграли спектакль для одного актера! Тоска смертная! Откуда мне теперь деньги взять, если я из обоймы выпал? Вот я стою на лестничной клетке, смотрю на потолок и думаю: «Вот сейчас возьму веревку, накину на эту трубу и головой в петлю! И будет мне хорошо! Все проблемы тогда решатся...».

Тут как раз Шурик мимо идет. Он как поломался, из больницы вышел, чудной какой-то стал. Жена у него погибла, тоже понять можно. Он тогда вроде как в религию ударился. И вот подходит он ко мне и говорит: «Не вешайся, парень. Ты еще будешь королем. А все враги твои, от которых ты страдаешь, будут валяться у твоих ног и лизать твои ботинки». Я как услышал это, меня оторопь взяла. Он ведь как прямо насквозь меня видит и все мысли мои читает! Я стою, ни слова сказать не могу. А он берет меня за руку и ведет к себе. Веришь или нет, я первым был, кого он из дерьма вытащил. Все дела мои он уладил – уж и не знаю как. За пару дней. Я тогда просто молился на него...

– А сейчас что? – Игорь нервничал все сильнее. – Почему ты мне рассказываешь все это, Владислав? Чем я заслужил твое доверие? Слушай, у меня и так черт-те что в башке...

– Не бойся. Просто ты не поддался. Значит, ты такой же, как я. Чужой в этой компании. Да-да, братишка! Понимаешь... Сначала все было так хорошо! Ираклий много говорил со мной, и я переменился. Я в Бога начал верить! Я душой как-то чище стал. А теперь... Я не понимаю его – то ли он колдун, то ли фашист?! Эти разговоры его о том, что Зло надо убить. Тренировки эти постоянные – он же армию настоящую себе сколачивает! И оргия эта на поляне... Я ведь соврал тебе, что мне смешно было. На самом деле я чуть концы не отдал от страха. Я и так еле-еле от дерьма отмазался. И для чего? Чтобы в новое дерьмо влезть? Не верю я Ирокезу этому ни на грош. Он ведь уже начинает вас науськивать. На уголовников, на нерусских. И эти мальчики и девочки, которых он делает своими бойцами, пойдут за него хоть куда. А их всех поубивают! Это же мафия, Гоша! Разве можно ее трогать?! Поверь мне, я всю эту кухню знаю!

– Что же делать?.. – Ноги у Игоря подкашивались. Он так устал от этих приключений! Только нашел хорошего человека, только поверил ему, как тот превратился в настоящего монстра. – Что же делать?

– Пока – ничего! – Влад ткнул указательным пальцем в грудь Игоря. – Ты понял?! Ты ничего не знаешь, ни о чем не догадываешься, мы с тобой вообще ни о чем не говорили. Выкинь даже эти мысли из головы – если он и вправду читает мысли, он тебя быстро вычислит. А я пока покумекаю... Чай, и не такое бывало. Где наша не пропадала!

* * *

Тренировка еще не началась – ждали Владислава. Оказалось, что он сегодня назначен тренером. Игорь ходил уже на третье занятие – и каждый раз был новый тренер. Постоянно менялся и состав группы занимающихся. Ираклий тасовал учеников как карты в колоде, не давая им привыкнуть друг к другу. После каждой тренировки Игорь едва доползал до дома – так болели все члены его тела. Тем не менее он находил некое удовольствие в этих занятиях, пожалуй, это было самым лучшим из того, что заставлял их делать отец Ираклий. Он чувствовал, как его мышцы, никогда не знавшие тяжелой работы, меняются, приспосабливаются, словно вспоминают программу, заложенную в них природой. Били Игоря безо всякой жалости, и он бил так же, вкладывая в удары всю невыплеснутую годами ярость. Помогало то, что все они были слабы, хилы и не могли причинить еще друг другу увечий. Но что будет, когда силы их укрепятся? Игорь старался не думать об этом.

Владик, гонявший их перед отработкой боевых приемов по залу без малого час, недовольно хмурился. Наконец он подошел к парочке подростков, катавшихся по полу и с хрипом мутузивших друг друга кулаками, схватил за плечи и швырнул в разные стороны, как котят.

– Стоп, стоп, так не пойдет! – Он громко захлопал в ладоши. – Ну-ка, все прекратили! Идите сюда!

Народ медленно подползал к центру зала. Многие уже хлюпали разбитыми в кровь носами. Ободранные колени и локти, фингалы под глазами... Влад осмотрел свое общипанное войско и плюнул под ноги.

– Что за идиот учил вас до этого?

– Это Сергей Сергеевич. На прошлом занятии вел. Усатый такой, – подал голос Игорь. – Из школы милиции. Говорил, в полную силу надо. Чтобы к боли привыкнуть.

– Ну и дурак! – Влад презрительно скривился. – Да пока вы тут к боли привыкнете, вы же друг дружку поубиваете! Идиоты! Ну-ка, бей меня! – Он ткнул пальцем в одного из парней – высокого и жилистого, с лицом, изъеденным прыщами. – Давай! Руками, ногами – чем хочешь!

Парень начал нерешительно. Он боялся, что получит сдачи. Но через полминуты обнаружил, что Влад и не думает нападать на него. Он просто уходил от ударов, флегматично отклоняя голову так, что кулак противника не доходил до его носа сантиметров на десять. Парень оживился и усилил натиск. Он молотил кулаками неумело, но агрессивно. Впрочем, без особого результата. Владислав двигался с плавностью и быстротой, удивительной для его большого мощного тела. Он уходил с линии атаки и оказывался сбоку, а то и сзади соперника. Парень дышал тяжело, пот лил с него градом, капая с кончика красного носа, украшенного фурункулом. В конце концов Владик сделал неуловимое движение, парень перелетел через его ногу, перевернулся через голову и шлепнулся на мат.

– Такого ваш Сергей Сергеич не показывал?

– Нет... – зашумел народец.

– Значит, он козел! – заключил Владик. – Значит, так. Пока защищаться не научитесь, нечего вам тут рожи друг другу бить. Построились все в шахматном порядке! Быстро, быстро! Вот, это – самый простой блок. Он называется аге-уке. Рука вверх пошла! Медленнее, медленнее...

Владик знал свое дело. Нельзя сказать, чтобы он был очень добр и нежен со своими учениками. Но по крайней мере, он придерживался добротной методики обучения. Игорь краем уха слышал о ката – комплексах упражнений в каратэ. Что-то подобное они сейчас и разучивали.

– Ити! Ни! Сан! Си! Го! Роко!.. – Влад ходил по залу и считал по-японски, с ухмылкой глядя на своих корявых учеников. Тонкие ножки, болтающиеся ручонки – было над чем посмеяться. Игорь постоянно пытался поймать взгляд Владика – не подаст ли тот какой-нибудь знак лично ему? Но Влад даже не глядел на него.

Внезапно Игорь ощутил, как по телу его пробежал электрический разряд, заставив сердце судорожно сжаться. Знакомое ощущение. Он посмотрел на дверь. Ну конечно! Ираклий стоял в проеме, прислонившись к косяку. Овчарка его немедленно побежала по рядам учеников, по-хозяйски принюхиваясь к каждому. Ребята заулыбались, движения их сбились с ритма. Они были счастливы видеть своего кумира. Ираклий неизменно появлялся на каждой тренировке, зорко следя за боевым духом своих подопечных. Он создавал свою маленькую армию, и бойцы его должны были твердо знать, ради чего укрепляют свое тело и терпят неудобства.

Игорь тоже прилепил к лицу вымученную улыбку. «Ну все, сейчас начнется идеологическая накачка! Фюрер чертов!».

– Приветствую вас, солдаты Добра! – Отец Ираклий помахал рукой. – Дети мои, я счастлив видеть вас здесь – в добром здравии и добром расположении духа. Вы не забыли, что есть конечная цель в нашем движении к Добру?

– Победа! – ученики отвечали хором, и Игорь открывал рот вместе с ними. Ответы были давно заучены, и ежедневная эта перекличка, прямолинейная, как пионерская речевка, не давала возможности впасть в губительные раздумья. Все было ясно и просто, все вопросы давно были решены Ираклием, ответы выверены в словесных формулах и вбиты в головы учеников.

– Что сделаем мы со Злом?

– Убьем!

– Что сделаем мы с врагами Добра?

– Уничтожим!

– Да, да, дети мои! Но не воспринимайте эти слова чересчур буквально. Ибо многих, способных еще повернуться к Добру, мы просто направим на путь Истинный. Мы ведь добры, не так ли? Мы лишь уничтожим ростки Зла в душе их! И они пойдут с нами! Но есть такие враги, которых нельзя исправить! Они – порождение Зла, они – Зло воплощенное, и как бы невинны они ни казались, нет им пощады! Кто это?

– Вьеты!

– А еще?

– Турки!

– А еще?

– Урки!

«Вьеты...» – Игорь тайком вздохнул. Почему-то урки, то есть уголовники, стояли у Ираклия только третьими в списке врагов. На втором месте были «турки» – так отец Ираклий величал всех выходцев с Юга, в основном: кавказцев. А на первом месте неизменно стояли «вьеты». Проще говоря, вьетнамцы. Почему Ирокез так ненавидел именно их?! Игорь не находил ответа на этот вопрос. Вьетнамцев в их городе осталось совсем немного. Когда-то их было действительно хоть пруд пруди. Завод-гигант заключил соглашение с их социалистической родиной, и та с удовольствием отдала задарма излишек голодной рабочей силы. Вьетнамцы – маленькие, аккуратные и узкоглазые человечки – в основном жили своей, изолированной жизнью – по десять человек в тесных комнатах обшарпанных общежитий. Работали за копейки, не спорили с начальством, а после рабочей смены бегали по магазинам и покупали кастрюли. Игорь почему-то так и запомнил вьетнамцев – все время с кастрюлями. Где только они их брали? Алюминиевые, огромные, по десять штук на каждого. Говорят, они переправляли их на родину и выплавляли там из них деньги. Чушь какая! Потом вьеты появились и на рынке – торговали там дешевыми шмотками и кедами из белых тряпочек. Их гоняли все кому не лень – и милиция, и наши громилы. Вьетнамцы терпели все. Говорят, кого-то они там зарезали, наркотиками торговали... Игорь не верил в это. Ему было жаль этих людей. Если уж в нашей дикой России им лучше, чем во Вьетнаме, каково же жилось там, на Востоке?

А потом социализм кончился. Кончилось и соглашение о работе. Узкоглазых рабочих стали довольно бесцеремонно выпихивать на родину. «Езжайте-ка, мол, ребяты-демократы, к себе домой. Нам самим работы не хватает!» И опустели общежития. В городе осталось лишь десятка три вьетов – сумевших зарекомендовать себя незаменимыми специалистами, или успевших оформить фиктивный брак с русскими женами, или просто скрывавшихся от высылки (попробуй отличи их одного от другого!). Какой вред они могли принести Ирокезу?

Ираклий ненавидел всех желтых. Гоша вспомнил, как на первое занятие к ним прибился один случайный парень. Звали этого парнишку Володя. Был он корейцем – правда, лишь наполовину. Но внешность унаследовал довольно типичную – не спутаешь. Когда Ираклий пожаловал на тренировку и увидел полукровку, он аж побледнел. Сдержался, правда. Вежливо выпроводил бедного Вовку на улицу, а потом полчаса распространялся о том, какие сволочи вьеты. Ничего конкретного, конечно, не сказал. Опять громкие фразы: «Они несут Зло, они дети Зла, они губят культуру нации, они грызут ваши души, как желтые личинки навозных мух», и всякое такое. Ираклий, когда входил в раж, извергал из себя потоки красноречия, брызгал слюной, размахивал руками. Игорю он был противен до тошноты. Но другие ученики слушали его открыв рты, впитывая каждое его слово словно губка.

«Больше я так не могу, – решил Игорь. – Мне нужно посоветоваться с кем-то. Иначе этот монстр либо раскусит и убьет меня, либо сделает таким же безмозглым идиотом, как все его «солдаты». Боже праведный, подскажи мне, что делать!».

Глава 9.

Господин Лю медленно ехал по пути, ведущем в Преисподнюю. Вообще-то он и двое его слуг считали, что путешествуют они в Столицу Империи. Лю Дэань собирался сдать государственные экзамены и стать высоким чиновником. Он уже предвкушал почести, и славу, и богатство. Но по-другому было записано в книге судеб. Недаром говорят: «Счастье изменчиво, как погода». Но о том, что произошло с господином Лю, слушайте дальше.

Нелегок был их путь. Наступила шестая луна – самое жаркое время года. Лю и его спутники обливались потом – хоть выжми, а лошади их едва волочили ноги. Не будем описывать сушь, которую пересекали путники. Лучше сделал это поэт:

Жары повелитель бичует дракона огня, Багровым румянцем пылающий облак расцвел, Висит неподвижно круг солнечный над головой, Мир будто опущен в дымящий, бурлящий котел, Сгорела вся зелень пяти изумрудных вершин, Громадные волны испиты Владыкою вод. Когда ж Поднебесную зной перестанет терзать? Когда ж ветерком освежающим снова пахнет?

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.].

«Откуда такая жара? – удивлялись слуги господина Лю. – На нашем веку не было еще такой! Что за несчастье – только собрались мы в путь, и, кажется, весь огонь Ада выплеснулся на эту обожженную землю!» Все живое попряталось, редкие дома, которые попадались им на пути, были совсем пусты, словно жители покинули их много лет назад. Местность стала совсем темной, словно была посыпана черным прахом. Только раскаленный зонт солнца висел в воздухе – казалось, он мог расплавить все пять элементов природы.

Путники прятались днем в тени деревьев, лишившихся листвы, а двигались ночью. Но как известно, ночь – не самое лучшее время для путешествий по пустынным местам. Дикие звери, и тигры, и оборотни, и голодные духи просыпаются ночью и рыскают в поисках добычи.

На пути своем приблизились они к горе Пэн Шань – горе Навеса. Прозвали так эту гору, потому что был на ней каменный выступ, а под выступом пряталась пещера, а в ней уже три века обитал оборотень – Белый Тигр. Это зловредное чудовище за три века совсем опустошило окрестности и сожрало всех людей в округе. А как известно, когда тигр съедает человека, душа его не успокаивается, но становится бесом и служит тигру. Поэтому этот оборотень ходил всегда не один, а был окружен целым полчищем духов. Поистине, жалка участь неуспокоенных, загубленных душ! Все жаждут они покинуть своего хозяина-оборотня и попасть в Преисподнюю, где великие и справедливые Десять Судий Смерти расценят их судьбу и направят в Колесо Превращения, где, в соответствии с их земными деяниями, будут они снова воплощены в земной юдоли. И только тот, кто убьет тигра, может освободить эти плененные души.

Стояла глубокая ночь, двадцать восемь созвездий и Небесная Река* [Небесная Река – Млечный Путь.] ярко сияли на небе, когда господин Лю и его слуги подъехали к страшной горе. Тогда подул ужасный западный ветер, и Белый Тигр выскочил из пещеры во всем своем грозном величии. Вы только посмотрите:

Черный смерч ураганный, Лохматая белая шерсть свисает до земли, Словно Инь и Ян в великом начале слились, Чудовищу дав силу исполинскую, Что не имеет равной в шести кругах воплошенья! Хвост его – нефритовая змея в десять ли длиною! Что говорить об остальном? Пасть его, как кузнечная жаровня, Клыки, как зазубренные кривые мечи, Когти, как золотые кинжалы! Рев его, как гром с запада, Камни огромные обрушивает, как пушинки!

Когда господин Лю увидел тигра, он сразу понял, что это не простой зверь. Своим чудесным зрением, которому подвластно было не только сущее во плоти, но и бестелесное, увидел он бесчисленное количество бесов, что окружало чудовище. И догадался он, что это Эгуи – неуспокоенные души людей. Тигр-оборотень набросился на него и хотел разорвать своими клыками. Но господин Лю выхватил из ножен свой чудесный меч и громко воскликнул:

– Ах ты, грязная тварь! Как смеешь ты безобразничать и нападать на добродетельных путников! А ну-ка, испробуй моего меча!

И вот у подножия горы завязалась невиданная битва. Господин Лю, как говорится, не из рисовой бумаги был сделан. Но и Белый Тигр оказался далеко не слаб. Раз за разом налетал он на воина Лю, как волна прилива, и увертывался, как обезьяна, и наносил страшные удары, и его ядовитый хвост-змея грозно шипел и извергал рубиновое пламя, смешанное с ядом.

Прошла ночь, и наступил день, а потом и день прошел, но сражение все продолжалось, и никто не мог победить. И почувствовал тогда Лю, что начал он уставать. А силы чудовища нисколько не уменьшались. Понял тогда воин, что черпает свою силу оборотень из тех духов, что прислуживают ему. И воззвал Лю к этим неуспокоенным душам, убеждая их перестать служить своему недобродетельному хозяину. Громко произнес он заклинания Грома Громового, побивающие нечистую силу, и начертал талисманный знак в воздухе своим чудесным мечом. И в тот же миг души оторвались от Духа Тигра и с радостными воплями, прославляя своего избавителя, полетели в Преисподнюю, где с ними поступили в соответствии с законами Высшей Справедливости, записанными в золотой книге, что хранится на Небесах. Тигр-оборотень сразу же потерял большую часть своей силы и почувствовал слабость в теле. А господин Лю бросился на него и одним ударом отрубил ядовитый хвост. А затем хотел отрубить и голову, чтобы безбоязненно продолжать свое путешествие, не опасаясь мести Духа Тигра. Но Тигр внезапно присмирел и взмолился, умоляя пощадить ему жизнь.

– Кто ты? – закричал зверь. – Кто ты, великий воин, что сумел победить меня? Дух Утренней Звезды или сам Полководец Пяти Дорог, сошедший из своего небесного обиталища?

– Я – простой доктор, путешествующий в Столицу, чтобы предстать перед очами великого Императора, – отвечал Лю Дэань. – Но не в силах я был терпеть беспорядков, которые ты, нечестивец, учинил в этом уезде, и потому решил восстановить благодать и спокойствие.

– Не может быть такого, – возопил оборотень, – ибо лишь рука бессмертного способна нанести мне вред! Послушай меня, неизвестный, что расскажу я о своей судьбе. Был некогда я небесным блаженным, помощником Духа Утренней Звезды. Но однажды на небесном Персиковом Пиру напился я пьян, похвалялся своею силою и разбил вазу, которую особенно любил Нефритовый Император. За это ужасное преступление повелел он дать мне восемьсот тридцать ударов бамбуковыми палками, отправил меня в нижний мир и превратил в тигра-оборотня. Я озлобился, и вместо того чтобы вести праведную жизнь и заслужить себе прощение, пожирал невинных людей и порабощал их души, превращая в бесов. Получил я однажды откровение: победить меня может только один из Духов Тьмы, известных своим могуществом и свирепостью. Потому-то был я спокоен: ведь известно, что Духи Тьмы давно заперты в своей пещере за великие прегрешения и не могут покинуть своего узилища. Но ты победил меня, великий воин! Стало быть, случилось невероятное? Заклятие, запечатавшее демонов Тьмы в Колодце Черного Глаза, преодолено, и вы, Духи Тьмы, вырвались на свободу?

– Я ничего не знаю о Духах Тьмы, – отвечал Лю Дэань. – Но сдается мне, что Враг мой, с которым мне приходилось сражаться и который был побежден могущественным волшебником-даосом, был одним из этих демонов! А ну-ка, мясницкая лохань, расскажи мне о них!

Оборотень ничего не хотел рассказывать об этих могущественных Духах, ибо боялся их больше, чем своего победителя. Но Лю тогда пообещал превратить его в бессмертного воробья и отдать коршуну с медным клювом, который будет терзать его столько веков, сколько лет существуют созвездия северного и южного неба. Тигр испугался не на шутку. Он сказал, что с удовольствием рассказал бы воину о Темных Демонах, но ему мало что известно. Знает он лишь, что Духи Тьмы были хозяевами в нижнем мире давным-давно, когда его самого еще не было на свете. Были они коварны и неуловимы, обладали секретами семидесяти двух превращений и были так сильны в своей бестелесности, что вся армия Владыки Неба не могла справиться с ними. Не признавали они небесной благодати, и беспорядки, которые творили они на земле, сводили на нет все усилия Божеств по соблюдению законов Высшей Справедливости. Но объявился среди этих демонов один, кто признал власть Неба. Восстал он тогда против своих злобных собратьев, и заточил их в бездонном колодце, и запечатал Врата не ведомым никому заклятием. С тех пор в мир сошла великая благодать Небес и Три Учения начали распространяться беспрепятственно.

Господин Лю почувствовал необыкновенную заинтересованность и стал расспрашивать, где же находится этот чудесный колодец. На что оборотень отвечал:

– Местоположение это – одна из величайших тайн! Никому она не известна. Слыхал лишь я, что находится он в горе, которая называется «Ди-ша My Шань», что означает «Глаз Дьявола». А находится эта гора за тысячи ли на севере, где люди жестоки, воинственны и угрюмы, ибо не почитают Небес, а молятся местным земным и горным духам. И есть лишь один трактат, где указывается, как найти этот колодец. Называется этот трактат «Пентоу Шу» – «Каменная Книга» – и хранится, говорят, у самого Императора Поднебесной. Но никто из ныне живущих не читал ее!

Больше Тигр не сказал ничего интересного и молил господина Лю не отрубать ему голову. Господин же Лю глубоко задумался. Потому что то, что поведал ему зловредный оборотень, заставило его вспомнить забытые загадки даоса Вана и по-новому взглянуть на них.

Потом он хлопнул себя по лбу, и это было признаком, что озарение посетило его. Но никому он не сказал ни слова и сохранил все свои открытия в сокровищнице своего ума. Перед тем как уезжать, он все же отрубил Тигру голову, и это было справедливой платой за совершенные тем прегрешения. А потом Лю и его путники отправились в дальнейший путь.

Слуги были удивлены замечательным воинским искусством своего почтенного доктора. Они считали, что он, как и большинство лекарей, может только исцелять болячки, и пить рисовое вино, и похваляться перед друзьями своими красивыми одеждами и богатыми украшениями, А тут вдруг победил такое грозное чудовище! Слуги только покачивали головой и говорили: «Ай да Доктор наш! Не так-то прост он! Как говорится, белый нож воткнул, красный вынул. Вот и узнай, каков человек, пока беда не придет!».

Не будем долго рассказывать о том, как господин Лю и двое его верных спутников добирались в Столицу. Путь их был нелегок, и немало приключений пришлось еще перенести. Скоро вышли они из местности, опустошенной тигром-людоедом. И жара стала меньше, и природа как бы веселее и ласковее. Разве что только разбойники изредка докучали путникам, нападая на них и пытаясь отнять у них деньги, а то и убить. Господин Лю, преисполненный добродетели и терпения, обращался к ним со смиренным словом, пытаясь наставить на путь Истины. И только после того, как грабители упорствовали в своем нежелании бросить опасный и неправедный путь, который они избрали, господин Лю убивал их. И то каждый раз со вздохом сожаления и с надеждой на то, что, пройдя муки очищения Преисподней и Колесо Превращения, они возродятся в новом обличье – гораздо лучшем, чем нынешнее. Воистину, доброта и справедливость господина Лю не знали себе равных!

Конечно, слава шла впереди добродетельного доктора Лю. На пути своем он проповедовал учение Совершенномудрого наставника Кун-Цзы, без устали повторяя его заповеди. Он исцелял больных и утешал обездоленных, обещая им небесное блаженство. Он беседовал с буддийскими монахами и потрясал их глубиной своих суждений и бездонностью просветления. Он встречался с даосами, и они утверждали, что Лю достиг такого познания Дао Дэ, что стал настоящим земным бессмертным. Поистине, не было ни одного человека на его пути, который не был бы восхищен господином Лю!

Слухи о том, что к Столице приближается великий исцелитель, достигли самого императорского двора. Сам яснонебесный Император, чьим девизом в ту пору было «Возвышение правоначалия», милостиво пожелал увидеть такого святого человека, хотя многие завистники и недостойные лжецы, коих так много всегда кормится у трона, отговаривали его от этого. И потому едва Лю Дэань явился в «Тан-И-Юань» – Медицинский Приказ, он тут же получил повеление явиться на следующий день на высочайшую аудиенцию.

Надобно сказать, что в душе господина Лю происходило в те дни немалое смятение. Дух Тай Ди Сяня, который жил в его разуме, не являясь между тем хозяином, но как бы скорее гостем, проявлял большое беспокойство. Он вовсе не радовался тому, что Лю Дэань стал таким известным в Империи. Он, как и всегда, мечтал творить свои добрые деяния втайне. Он беседовал с господином Лю и говорил ему: «Люди, которые гонятся за выгодой и славой, только губят себя. Ведь получить высокий титул – все равно что с закрытыми глазами броситься в объятия тигра. А принять чьи-либо благодеяния не лучше, чем положить змею в собственный рукав». Но молодой Лю Дэань был вовсе не таков, чтобы прозябать в безвестности за южными горами. «Уймись, беспокойный Дух, – говорил он. – Ветер еще не подул, а тебе уже дождь мерещится. Что толку прятать в рукаве свой чудесный дар, если я могу осчастливить тысячи людей?! А богатство и высокие должности это лишь ограда, которая защитит мой благодетельный дар от посягательства завистников». Тай Ди Сянь не соглашался с ним, но не мог ничего поделать, потому что был только Духом. Так и вступил Лю Дэань в императорский дворец – не побежденный ни людьми, ни Духом, во всем своем величии смиренной, непревзойденной мудрости.

Что толку описывать прием высочайшего правителя? Недостойный язык не в силах выразить того великолепия, что открылось глазам потрясенного доктора Лю. Доброта и величие Юй-ди, Нефритового Императора, справедливость и строгость Шан-ди, Небесного Императора, и прозорливость Хуан-ди, Желтого Императора, соединились в немеркнущем Императоре Поднебесной! Восседает он на ложе девяти драконов, обтянутом узорной парчой. Взор его вдаль устремлен, повелительный и грозный. Желтый халат расшит красными драконами, пояс божественным нефритом украшен. С навеса императорской шапки свисают впереди двенадцать шнуров с нефритовыми шариками. Держит он в руке белую дщицу в золотой оправе. Чиновники его окружают, превосходящие всех смертных талантами. Они в стихосложении себе равных не знают, в живописании и каллиграфии искусны, постигли премудрости всех Трех Учений, «девять течений» досконально изучили. Драгоценные опахала навевают в Золотой зале благодатный аромат сандала. Жемчужный занавес колышется, взвиваясь к расписной балке потолка. И тысячи лет не хватит, чтобы описать великолепие божественного Сына Неба!

Смиренный доктор Лю, не смея поднять глаз, приблизился к красным ступеням, воздев руки, совершил пять коленопреклонений, трижды коснулся лбом пола и с благоговейным трепетом поднес владыке свое скромное прошение.

И божественный Император был так милостив, что сам заговорил с ничтожным лекарем. Он даже пригласил его на трапезу и беседовал о великом учении Конфуция, о тайнах врачебного искусства и законах Небес. Более того, он пожелал убедиться во врачебном искусстве Лю, и господин Лю сразу же вылечил его от разлития желчи, коим государь страдал уже много лет. Немеркнущий владыка был в восторге от волшебного дара господина Лю и пожаловал его богатыми подарками.

Нечего и говорить, что после этого господин Лю без особого труда сдал государственные экзамены и стал высоким сановником. Причем владыка издал особый указ, по которому Лю Дэань мог исцелять только членов императорской семьи и самых высокопоставленных чиновников, да и то только по особому разрешению всемилостивого Императора...

– Все, хватит! – Демид отложил рукопись. – Голова уже кругом идет от великих деяний господина Лю!

Дема встал и подошел к окну. Первый снег падал на город и тут же таял. Бледные кляксы незрелых снежных хлопьев прилеплялись к стеклу, вылетая из наружного мрака, и сползали вниз бесцветными водяными дорожками.

– Пожалуй, этого я Леке не покажу. – Демид скомкал лист и щелкнул зажигалкой. – Колодец Черного Глаза... Это я оставлю для себя. Хотя этого мало. Слишком мало! Мятежник, почему ты не спешишь? Ты так уверен в своей победе?

Глава 10.

День был убийственно холодным. Собственно говоря, день так и не наступил – серые сумерки проглотили его и переварили в своей бесцветной утробе. Сумерки – призрачные, как туман, разжиженные унылыми бесконечными каплями дождя, растворили утро и день и незаметно перешли в вечер. Чья-то рука на небе медленно повернула ручку настройки, и дома, и улицы, и деревья, и люди, бывшие серыми, просто серыми безо всяких оттенков, стали черно-желтыми – окрасились в цвета ночи и фонарей. Водяная пыль, висящая в воздухе, окружала колеблющимися ореолами уличные лампы. Лека задернула занавеску и отвернулась от окна.

«Промозглый холод, – подумала она. – Промозглый – очень подходящее слово. Сырость проникает до мозга костей, она вымывает все мысли и желания. И снаружи, и внутри тебя – какая-то бессмысленная слякоть, зыбкая, как кисель, забытый в холодильнике...».

Заведение, в котором они сидели, было довольно уютным. Во всяком случае, оно надежно защищало от мерзости, царившей на улице. Холод скребся в стекла, но не мог ворваться внутрь. В кафе было ровно восемь столиков – и над каждым на длинном шнуре свисала бронзовая лампа, бросая светлый круг на скатерть. Стойки бара почему-то не было, зато имелось окошечко, отделанное мореным дубом, в которое можно было заглянуть и увидеть, как повар, он же бармен, ловко орудует лопаткой, обжаривая колбаски в кипящем масле.

Дик пригласил сегодня Леку на прогулку. И она, конечно, согласилась. Это было так не похоже на него. Во-первых, Дик не любил гулять. Во-вторых, Дик не любил гулять с Лекой. Собственно говоря, это не было признаком плохого отношения именно к Леке. Просто этому негодяю было жалко времени на «пустое времяпровождение». Обидно... В-третьих, в дождь Дик вообще не высовывался из дома. Если уж очень было нужно – ездил на машине. Кажется, у него и зонтика-то не было.

А в-четвертых, Дик не пил. Во всяком случае, Лека не видела, чтобы Дик получал от этого удовольствие. А теперь он цедил уже третью кружку пива, почти утонув носом в белой пене. «Бр-р-р! – Лека передернула плечами. – В такую холодрыгу пить пиво...».

Сама она заказала бокал горячего грога, с корицей, и с мускатом, и еще с какими-то там пахучими пряностями. От чашки ее шел ароматный пар, и Лека наконец-то почувствовала, что согревается. Вот только в самой серединке чашки подло плавал большой кружок, вырезанный из яблока. Он мешал отхлебывать, ложечки почему-то не дали, а вставать и идти за ложкой Леке было лень. Помаявшись минут пять, Лека бесцеремонно выудила яблоко пальцами и кинула его в пепельницу. Бородатый парень за соседним столиком при этом хихикнул, подмигнул ей и показал большой палец. Лека отвернулась от этого приставалы. Он выглядел довольно неопрятно, а кроме того, имел весьма внушительный живот. А толстых Лека не любила.

Их было пятеро – за соседним столом. Двое парней и три девчонки. Беглого взгляда на эту компанию хватило, чтобы определить их как «байкеров». То есть, говоря по-нашему, мотоциклистов. Тех, что гоняют по ночному городу на «Хондах» и «Сузуки» и мечтают о настоящем «Харлее», пусть даже допотопном и дымящем, как керосинка. Они дают себе звериные клички и считают себя самыми крутыми парнями в округе. Оба мужика были в косынках и бородах, кожаных штанах и куртках, оснащенных таким количеством «молний», что казалось – расстегни их все, и одежда развалится на маленькие черные кусочки. Девицы хихикали, и Лека не могла сказать про них ничего определенного, кроме того, что это девицы сидят с байкерами и хихикают.

Вначале они вели себя довольно тихо. Но по мере того как пиво вливалось в их бездонные желудки, они чувствовали все больший прилив энергии. Они искали взглядами кого-нибудь, к кому можно было бы прицепиться. Демид в качестве объекта для приставаний был малопригоден – с его разбитыми красными руками, обшарпанной физиономией и отстраненным взглядом, устремленным в кружку. А вот Лека вызывала у толстяка определенный интерес. Он бросал на нее плотоядные взгляды, пока она, потихоньку двигаясь вместе со стулом, не повернулась к нему спиной.

Честно говоря, ей было скучно.

– Дем, а Дем?

– Ну? – Демид поднял глаза, словно в первый раз вспомнив о существовании своей подружки.

– Почему ты притащил меня сюда? Тут нечего делать. Совершенно нечего!

– Пиво. – Демид блаженно закатил глаза. – Здесь хорошее пиво, милая. Оно австрийское. И свежее. Не какое-нибудь пастеризованное, из банок.

– Чего хорошего в пиве? – Лека скривила физиономию, словно проглотила пилюлю. – Горькое оно. Нет, вот бывает такое темное пиво, оно хоть вкусное. «Бархатное», что ли?

– Не-а! – Демид снова отхлебнул из кружки и зажмурился от удовольствия. – Настоящее пиво – оно светлое, прозрачное, легкое. Это – как квинтэссенция хорошего настроения.

– Странно, правда, Дем? – Лека покачивала свою чашку, глядя, как темные окружности сбегаются и разбегаются в густой жидкости. – Ты – и пиво... Никогда бы не подумала.

– Я не люблю водку, – пояснил Демид, – Она дурманит голову, но легче от нее не становится. Вино? В нем я тоже разочаровался. А вот пиво – люблю! Во всяком случае, любил в своей прошлой жизни. Пока не случилось все ЭТО. Ты знаешь, Лека, я так соскучился по своему прежнему, нормальному существованию! И решил, что если немедленно не сорвусь и не отведаю пивка, то сойду с ума. Хочешь, я поведаю тебе сокровенное свое желание? Когда все ЭТО кончится, я буду выпивать каждый день по кружке пива. Вот здесь, в этом ресторанчике. Или дома – у меня в холодильнике будет стоять десять, нет, двадцать сортов пива. Или просто по пути с работы я буду подходить к ларьку, стоять в очереди среди шоферов и небритых мужиков и с дрожью в руках получать свою пол-литровую банку, воняющую воблой, с разведенным «Жигулевским», в которое добавили стирального порошка для крепости...

– Чувак, ты просто поэт! – Толстый бородач, оказывается, уже минуту стоял рядом, уставившись на Демида маленькими мутными глазками. – Нет, это ты клево сказал. Значит, «стирального порошка для крепости»? – Он покачнулся и оперся на спинку стула здоровенной лапой. На тыльной стороне его кисти красовалась цветная татуировка – голая девчонка сидела на огромной черепахе, широко расставив ноги. Вместо глаз у черепахи были фары, из которых выходили пучки желтого света. Все это обрамляла английская надпись готическим шрифтом, исполненная с таким количеством орфографических ошибок, что Лека не смогла ее перевести. – Клево, правда? – Толстый дыхнул Леке в лицо густым перегаром. – На мне таких картинок – как в Третьяковской галерее. Даже на жопе есть. Посмотреть не хочешь?

– Черепаха – символ супружеской неверности у китайцев, – задумчиво изрек Дема, изучая пиво в кружке. – Соответствует европейскому рогоносцу. Изображение черепахи считалось крайне неприличным для мужчин. Так что, парнишка, в Китай тебе с этой кичевой мазней лучше не ездить. Не поймут.

– Че-во? – Байкер хлопал глазками, пытаясь понять, достаточно ли сильно его оскорбили, чтобы ввязаться в драку с этим неприятным типом. – Слушай, женщина. Твой мен, наверное, слишком ученый. У него, наверное, и мозги есть? – За соседним столом одобрительно захохотали. – Токо, знаешь, он скучный какой-то. Поехали с нами, мотанемся? У нас Тайгер сегодня вечеринку забабахает. Знаешь, крутняк какой! У него хата забубённая – три этажа, бассейн там, все при деле. Отпад! Ты не бойся нас, мы мирные!

– Не езди с ним, Лека. – Демид снова влез в разговор. – Далеко не укатишь. У него тарахтелка сегодня колеса откинет.

– Ты!!! Доцент хренов! – Толстый грохнул кулаком по столу, приятель его вскочил с места. В воздухе запахло скандалом. – Тебе слов не давали! Ну-ка, выйдем поговорим. Об Китае.

– Тише, тише, дядя! – Демид медленно повернул голову и уставился на бородача блеклым взглядом. – Морду набить мне успеешь. А вот о Китае поговорим. А ну-ка, скажи, у тебя «байк» какой?

– «Лайнинг»! – Бородач гордо выпятил грудь. – Охрененная тачка! Ты, чувак, такую и в голубых мечтах не видел. Сто пятьдесят жмет – как на месте стоит!

– Вот-вот. – В глазах Демы появилась печаль. – Жалко мне этого парня, ей-богу. «Лайнинг SG 750 F». Он же «Чанг-Янг». Китайская модель. Довольно дешевая, хотя и сделанная под фирму. И крайне ненадежная! Зря ты продал свой «Урал», парень. Мотоцикл, конечно, был не престижный, но верный и простой. А на этом «Лайнинге» шваркнешься ты в канаву, и полетит душа твоя на тот свет. Мой совет – продай его, и побыстрее.

– Нет, вы слышали?! – Бородач растерянно обернулся к своим друзьям, словно Демид выворошил на свет Божий тайны, не подлежащие разглашению. – Ну и козел, чего буровит-то? Да ты бы хоть понимал чего в технике!.. Там новье все, все с Японии!

– Да ладно... – Дема усмехнулся. – С Японии там только наклейки. Думаешь, обляпал свою тачку с головы до ног финтифлюшками, она и повезет тебя, как «Ямаха»? Ты что позавчера делал? Подшипник из передней ступицы выпрессовывал?

– А ты откуда знаешь?.. – Уши толстяка вспыхнули рубиновым огнем, голова втянулась в плечи. Лека ни черта не понимала в этой технической галиматье, но, судя по всему, Демид угодил в самое больное место. – Ну да. И что с того?

– А скажу тебе что! Дело даже не в том, что ступица в твоем якобы новом «байке» полетела через месяц. И не в том, что ты, дурень, сунул туда подшипник от «Явы», хотя тебя предупреждали, что они не сопрягаются. А дело в том, что ты – жмот! Тебе же Рыжий предлагал хорошую выколотку? Нет, денег ему, видите ли, жалко – решил сэкономить! Чем ты выпрессовывал подшипник – старой монтажкой? А в результате разбил посадочное гнездо и перекосил все к чертовой матери! Тебя и так уже мотает из стороны в сторону – на шоссе не умещаешься! А не будешь слушать умных людей, точно тебе говорю – поймаешь столб, и станет на свете одним идиотом меньше.

Лека засмеялась. По части любой техники переспорить Дика было невозможно. Собственно говоря, настоящим технарем он не был – образования не имел. Просто он относился ко всем этим машинам, мотоциклам и прочей механике как к живым существам. Иногда он признавался Леке, что его паранормальные способности в отношении «механических существ» простираются дальше, чем в отношении созданий одушевленных. Демид, человек прагматичный, извлекал из этого немалую выгоду. Со всех концов города, да и из далеких мест, тянулись к нему владельцы закашлявших, захромавших, дымящих и изувеченных машин. Автомобили, подлежащие осмотру, собирались на платной стоянке неподалеку от Деминого дома. Демид называл себя просто «диагностом». Он вылезал утром на площадку в запачканной телогрейке и медленно двигался вдоль ряда машин. Он выслушивал стетоскопом двигатели, ощупывал привода и подвески черными от масла руками, залезал под капот с головой, пытаясь открутить вожделенную гайку или достать щупом оборванный провод. Но все это было чистейшей воды бутафорией – Дема честно отрабатывал свой хлеб, создавая видимость тщательного осмотра. На самом деле он знал причины неисправности сразу – стоило ему только подойти к машине и нежно погладить ее рукой, как больного ребенка. Демид не боялся отпугнуть клиентуру. Он прекрасно знал, что клиенты у него будут всегда – пока существуют на свете машины и пока они ломаются. Но он знал человеческую психологию, да и просто не хотел пугать людей своими ненормальными способностями. Повозившись с машиной минут пять, Демид называл источник неисправности. Он не ошибался никогда.

«Затормаживается неравномерно? Вправо уводит? Говоришь, тормоза смотрел? Тормоза тут ни при чем. У тебя правый сайлент-блок полетел. Втулки друг об дружку трутся. Меняй, меняй, не жмоться, а то всю резину сотрешь».

«У тебя что? Бензин жрет? Нет, карбюратор регулировать без толку. Свечи смени. Ну и что, что фирма «Бош»? На бошевских свечах четырнадцать тысяч полагается ездить, а ты уже на шестьдесят накрутил. Дел-то на копейки!».

«Геннадий Николаевич, вынужден вас огорчить. Коробка передач полетела полностью. На вашем «форде-гранаде» коробка автоматическая. Я же предупреждал вас – если буксируете дальше чем на двадцать километров, вывешивайте задние колеса! А вы проехались восемьдесят, да еще с большой скоростью. Ставьте новую КПП. Эту реанимировать бесполезно. Знаю, знаю, ну что же тут поделать! Россия – не Америка. Привет сынишке».

Брал с клиентов Демид немного, но денег хватало – час работы в день приносил Деме две месячные зарплаты преподавателя университета. В лотерею Демид больше не выигрывал – счел это занятие слишком небезопасным.

– ... Слышь, приятель! – Второй мотоциклист оттеснил плечом ошалевшего толстяка и придвинулся к Демиду. – А про мою тачку что скажешь? Может, там тоже чего не в порядке?

– Ничего, – бросил Демид и снова уставился в кружку. – Катайся пока. Да, вот еще! Тут тебе из Риги «BMW R80R» предлагают. Не бери. Мотоцикл этот убит насмерть. Металлолом.

Байкеры удалились за свой столик. Вид у них был ошарашенный – словно они воочию увидели мотоциклетного Мессию, сошедшего с небес на землю. Шуму от них стало еще больше – толстяк что-то орал, оправдываясь и показывая пальцем на Демида, а приятель наседал на него, пытаясь схватить за грудки. Девицы скисли и хихикать перестали.

– Слушай, – негромко сказала Лека. – Они меня уже достали! Давай выкинем их отсюда или сами уйдем. У меня уже башка трещит.

– Подожди. – Глаза Демида стали неожиданно ясными. – Представление еще не началось. Все это – только прелюдия. Сейчас сюда придут трое молодых людей, тогда и начнется самое интересное. Они этим мотоциклистам рога пообломают. Только вряд ли это доставит тебе удовольствие.

Дверь открылась, и в кафе вошли трое, впустив за собой холод. Дверь за ними захлопнулась, но холод остался. Он исходил от этих людей – молчаливых, одетых в черную одежду. Потому что это были трое из АРДО.

«АРДО» – белые угловатые буквы на красном фоне. Нашивки украшали рукава парней. Лека уже знала: АРДО сокращенно означает «Армия Добра». И ничего хорошего это не предвещало.

В городе многие люди носили военизированную форму. Милиция, ОМОН, инкассаторы, таможенники, всякие там охранники. Они бывали хорошими и плохими, грустными и веселыми, злыми и добрыми. Молодые люди из АРДО были все одинаковыми. Улыбка никогда не появлялась на их лицах, и это придавало им всем одинаковый, заторможенный и даже металлический оттенок. Они были серьезны, вежливы, подтянуты, они выполняли какую-то свою миссию, но Лека очень сомневалась, что это можно было назвать Добром. Какое же может быть Добро, если люди не улыбаются? Единственный, кто улыбался много и ласково, был отец Ираклий, духовный лидер Армии Добра. Теперь он появлялся на экране все чаще, и каждый раз в компании высокопоставленных лиц. Похоже, что идеи, которые он проповедовал, находили в их сердцах если не горячий отклик, то хотя бы безусловное одобрение. Ну в какой цивилизованной стране разрешили бы свободно расхаживать по улицам молодчикам из полувоенной религиозной секты, да еще и вооруженным? Конечно, вооружены они были не ахти как – милицейскими резиновыми дубинками, да и вели себя в основном смирно – присматривали за порядком, что-то вроде ДНД. Многие в городе приветствовали появление АРДО как долгожданное избавление от разгулявшейся преступности. В самом деле, на улицах стало немного спокойнее. Правда, ардовцы боролись пока с правонарушителями относительно безобидными – мелкими воришками, хулиганами подростками, пьяницами. Бомжи, толпами слоняющиеся по вокзалам и подземным переходам, куда-то исчезли. Ираклий, как Кашпировский, гипнотизировал телезрителей взглядом, а перед каждой его проповедью старушки во все голоса рассказывали, какие замечательные ребятишки в АРДО, как они помогли перейти улицу, как починили свет, как спасли от хулиганов, как сдали противного бомжа в милицию... Ну просто Тимур и его команда!

Леку тошнило от этого. Она пыталась теперь выключить телевизор всякий раз, когда Ирокез появлялся на экране и начинал: «Рад видеть вас, братья и сестры мои! Да пребудет с вами благоволение Божие...» Но Демид не давал ей сделать это. Он внимательно вслушивался в каждое слово отца Ираклия, вглядывался в его глаза, изучая, как противника перед боем. Смешно сказать, но Демид всерьез решил, что Ираклий – это новый Табунщик! Вот чудак-то!

Трое солдат АРДО (так они сами себя и называли – «солдаты») расположились за единственным свободным столиком в углу, заказали кофе и молча пили его, не разговаривая друг с другом и пристально разглядывая посетителей. Ребята как ребята – лет по двадцать, вполне симпатичные. Любители пива, притихшие было при появлении ардовцев, снова оживились и перестали обращать на них внимание.

– Лека, знаешь что? – Демид наклонился к девушке и зашептал ей в ухо: – Эти арды – настоящие фашисты! Они еще покажут всем почем фунт лиха!

– Да ладно, Дем! – Лека посмотрела на Демида как на больного, одержимого навязчивой идеей. – Чего ты привязался к ним? Нормальные ребятишки. Играют в справедливость, задурил Ирокез им головы. Фашисты... Скажешь тоже!

– Лека, я серьезно тебе говорю! Посмотри на их лица. Они уже не способны мыслить самостоятельно. Это – зомби. У них в башке не осталось никаких мотиваций, кроме послушания своему фюреру. Прикажи он им – они и убивать станут.

– Отвяжись.

– Люди уже начали погибать... Вьетнамцы... Помнишь, я показывал тебе заметки в газете? Кто-то убивает вьетнамцев на автозаводе. Их убили люди Ирокеза.

Лека вспомнила – действительно, недавно произошло несколько странных убийств. Четверых вьетнамцев забили до смерти. Но ведь вьетов лупили всегда. И до Ираклия, и до АРДО. И не только вьетнамцев, но и всех прочих нерусских. Наверное, Демочка все же перебрал пива с отвычки.

– Ага, понятно! – Лека язвительно улыбнулась. – Попробуем применить дедуктивный метод Шерлока Холмса. Картина вырисовывается жуткая! Злой дух Абаси, вселившись в отца Ираклия, зондирует сны несчастного Демика. Он врывается в эти сны без спроса и видит, что все они нашпигованы косоглазыми китайцами, желтыми, как сливочное масло. А поскольку Ираклий разумом слабоват и не в состоянии отличить китайцев от вьетнамцев, он начинает преследовать бедных маленьких вьетов и убивать их почем зря! Слушай, почему бы нам с тобой не создать Общество Защиты Вьетнамцев? Ты – председатель, а я коммерческий директор...

– ... Если в кране нет воды, значит, выпили арды! – Хриплый рев донесся с соседнего столика. Бородатый мотоциклист, оказывается, перенес огонь своего веселья на мальчиков из АРДО. – Э-эй, соколы Ирокеза! Приветствую вас, дети мои! – Он вскочил и вытянул руку вперед в нацистском приветствии. – Так у вас, что ли, полагается? «Дойчес зольдатен, унтерофицирен, нихт капитулирен...».

Он затянул песенку на немецком языке, отчаянно коверкая слова. Бармен вышел из боковой двери и что-то тихо сказал ребятам из Армии Добра. Один из них кивнул, поднялся и направился к расшумевшемуся байкеру.

– Ты нарушаешь порядок! – Слова ардовца прозвучали в притихшем кафе твердо и отчетливо. – Веди себя спокойно, или я накажу тебя!

– Накажу?! – Бородатый расхохотался. – Попу мне напорешь? Ой, мамочка! Держите меня сто мужиков, мне страшно! Слушай, ты, соплеглот! Клал я с прибором на Ирокеза вашего, и на всех вас, и на тебя лично!

Смачный плевок вылетел изо рта бородатого и шлепнулся на шнурованный высокий ботинок солдата, начищенный до зеркального блеска. Ни один мускул не дрогнул на лице арда. Он спокойно извлек из-за пояса свою дубинку и проверил ее на изгиб, словно прикидывая, достаточно ли она крепка, чтобы с первого раза проломить голову распоясавшегося хулигана.

– Эй, ты, щенок! Ты меня своей палочкой не пугай! – Бородач, покачиваясь, принял боксерскую стойку. Кулаки его выглядели весьма внушительно. – Я таких, как ты...

Ард отправил его в нокаут одним ударом. Бородач не успел и пальцем шевельнуть. Секунду он шатался, выпучив глаза: на лице его, словно проявляясь на фотографии, вспухала багровая полоса. А потом рухнул на стол. Пивные кружки полетели на пол, девчонки с визгом вскочили. Второй байкер с ревом схватил тяжелый дубовый стул и пошел в атаку. Двое солдат, сидевших за столом, молча переглянулись и зашагали на помощь к своему приятелю, на ходу доставая дубинки.

Лека видела такую мясорубку только в кино. Стул, которым пробовал закрываться ошалевший мотоциклист, искрошили в щепки в считанные секунды. Нарушителя спокойствия оглушили, а потом прислонили к стенке вместе со своим толстым приятелем, харкавшим кровью, и начали методично избивать. Дубинки взлетали и опускались с чмокающим звуком. Арды работали, как машины, безжалостно и хладнокровно.

– Палачи! Сволочи! Вы же убьете их! – Одна из девиц повисла на руке солдата. – Звери! – Парень стряхнул ее на пол, как пушинку, а потом – Лека не поверила своим глазам – наклонился и вытянул дубинкой вдоль спины. Черное обтягивающее платье девушки лопнуло. А ард продолжал экзекуцию, как будто перед ним была не беззащитная девушка, а закоренелый преступник десяти пудов весом. Девчонка корчилась на полу вся в крови, закрывая голову руками, от одежды ее остались одни клочки.

– Демид, я так не могу!

Лека вскочила и не помня себя запустила кружкой в голову одного из ардов. Удар пришелся точно в висок, голова парня мотнулась, и он медленно осел на пол. А Лека уже мчалась вперед. Двое оставшихся немедленно повернулись к ней. Лека с разбегу взлетела в воздух, метя ногой в голову одного из парней. Но ард отклонился молниеносным движением, за которым чувствовались месяцы тренировок. И тут же дубинка его въехала в живот Леки, переломив девчонку пополам.

Демид удивленно поднял брови. Выглядело все это очень профессионально. Слишком профессионально. Ребятишки, оказывается, были натренированы не хуже спецназовцев.

Ард не дал Леке упасть. Он перехватил ее рукой за плечо и прижал к стене. Другой солдат размахнулся, собираясь отвесить ей хороший удар. Но Лека, пребывающая, казалось бы, в полубессознательном состоянии, среагировала моментально. Она вытянула руки, и дубинка застряла между ее скрещенными предплечьями, потеряв всю энергию своего удара. Быстрое, почти незаметное глазу движение – и ард лишился своего оружия. Лека прижала обеими руками кисть противника, вцепившуюся ей в плечо, и сделала резкий выпад в сторону, выкрутив его руку. Ард перекувырнулся через голову и грохнулся на живот. Лека заломила руку его за спину, схватила за волосы и треснула лбом об пол. Парень затих.

Все это заняло долю секунды. Лека повернула голову и увидела глаза третьего солдата – прозрачные и хладнокровные. Ни тени испуга не было в этих глазах. Ни тени жалости, ни тени размышления. Кованый его ботинок с хрустом влетел в ребра Леки. Девушка задохнулась и полетела по полу, сшибая на своем пути стулья. Дикая боль штопором вкрутилась в ее сознание, и мир померк.

Солдат Добра медленно шел к нарушительнице спокойствия, лежащей на полу шатенке лет 18-22 среднего роста правильного сложения степень физического развития высокая степень нанесенного физического ущерба средняя подлежит наказанию подлежит наказанию подлежит наказанию... Его не волновало, что случилось с его собратьями солдатами, что представляет собой девушка, которую он собирался наказать, кто будет расхлебывать всю эту кашу, грузить покалеченных на носилки, накладывать шины на их сломанные конечности, писать объяснения в милиции. Перед ним был субъект, нарушивший порядок. И его необходимо было наказать. Отпустить ему грехи во имя и именем грядущего Добра.

Он наклонился и поднял дубинку с пола. Затем схватил скатерть и сдернул ее со стола, со звоном свалив всю посуду. Мысль пришла ему в голову: наказуемую нужно положить на стол тогда ему не придется наклоняться ему будет удобнее и он сможет лучше выполнить свое дело маленькое дело частицу большого дела. Что-то похожее на удовлетворение шевельнулось в его душе. Все, что было на пользу Добру, воплощало Добро в этой жизни. Отец Ираклий похвалил бы его.

Он схватил девушку за шею и бедро и кинул ее на стол. Она оказалась очень легкой – удивительно, как такой хрупкий объект смог оказать значительное сопротивление. Солдат не собирался сильно наказывать ее. Десять ударов – вполне достаточно. Плохо убивать людей. Достаточно выбить из них Зло – и они поймут, что больше так поступать не стоит.

«УБЕЙ ЕЕ», – неожиданно услышал он голос. Не узнать этот голос было нельзя. Отец Ираклий! Это он разговаривал с солдатом. Солдат не удивился. Ираклий всегда был со своими детьми. Он всегда знал, что они делают. Он всегда был здесь, в голове, как частица Добра, вживленная в душу. И он никогда не ошибался. А потому не ошибались его дети, выполняя его приказы.

«УБЕЙ ЕЕ. НЕМЕДЛЕННО. УБЕЙ ЕЕ. НЕМЕДЛЕННО. ЭТО НЕИСПРАВИМЫЙ ВРАГ ДОБРА. ПОДЛЕЖИТ УНИЧТОЖЕНИЮ. УБЕЙ». Солдат еще не убивал людей, но знал, как это делается. Всего один удар палкой – вот сюда, по незащищенному горлу. Он поднял свое оружие. «УБЕЙ ЗЛО, СЫН МОЙ».

Резкий рывок – и дубинка вылетела из его рук. Еще рывок, и сильная рука развернула солдата лицом к молодому человеку. Солдат дернулся, пытаясь с ходу атаковать незнакомца, но из серых глаз чужака исходила такая парализующая воля, что руки парня невольно разжались, голова закружилась, и он пошатнулся, оперевшись на стол. Такие же странные глаза у Ираклия нет не такие этот человек похож, на Ираклия но является его полной противоположностью если Ираклий воплощенное Добро значит этот воплощенное Зло убить его скорее но почему же не слушаются руки...

– Стой спокойно и не двигайся, – приказал Демид. Он подошел к Леке и прижался ухом к ее груди. – Бедная моя глупая девочка... Вечно ты подставляешь голову под тумаки, которые причитаются мне. Драться я тебя научил, а вот осторожности – нет. – Он стащил через голову свитер и подложил девушке под голову. – Потерпи еще минутку.

В кафе уже никого не было, кроме участников побоища, – испуганные посетители давно разбежались. Милиция, разумеется, не спешила, и Демид догадывался, почему.

– Эй, иди сюда! – Он поманил пальцем посеревшего от страха бармена. – Что, приятель, испугался? Не ожидал такого? Сейчас ты мне кое-что расскажешь...

* * *

Лека открыла глаза. Она лежала в своей постели, а Демид сидел рядом и внимательно глядел на нее.

– Ожила, – отметил он. – Как самочувствие?

– Ничего вроде. – Лека осторожно приподнялась, ожидая, что боль вопьется иглой в сломанные ребра. – Да нет, в самом деле ничего. Я думала, он мне все кости сломал!

– Два ребра треснули, – сообщил Демид. – Я подлечил тебя немножко. Но в следующий раз, если опять полезешь, как самоубийца, под дубинки, все оставлю, как есть. Ходи тогда в гипсе.

– Дем, ну ведь нельзя же так! Они бы забили их насмерть!

– Оказывается, нет. Я побеседовал по душам с барменом и узнал кое-что интересное. Арды вовсе не убивают людей. Они только исправляют их. Понимаешь, ИСПРАВЛЯЮТ! В головы их вбито, что они таким образом наставляют людей на путь истинный. Ну конечно правильно! Они же носители Добра! Я думаю, этим идиотам мотоциклистам больше не захочется так веселиться в присутствии АРДО.

– А что с теми байкерами стало? Ты увел их оттуда?

– Шутишь? Тебя еле успел утащить, пока менты не нагрянули. Знаешь, что я выяснил? Этот патруль АРДО появился там не случайно! Его вызвал бармен! Понимаешь, что это означает?

– Что?

– Кто раньше не допускал беспредела в таких ресторанчиках? «Крыша»! Мафики, одним словом. Хозяева заведения платили им, а те разбирались в сомнительных случаях. А теперь – АРДО! Ирокез вытесняет уголовников с насиженных мест! Я не знаю, берет ли он с этих заведений такие же деньги, как брали бандиты. Думаю, что нет. Для него важнее просто вытеснить криминальный элемент, заставить его почувствовать, что земля шатается под ногами. Ведь это же настоящая война, Лека! Тихая, пока незаметная глазу. Ты прекрасно сама знаешь хозяев этой жизни. Они предпочитают оставаться в тени, но ни за что так не отдадут жирный кусок, который привыкли получать от владельцев кафе, киосков, магазинов, платных стоянок. Одно мне только удивительно – почему пока они терпят вторжение АРДО в их священные владения?

– А милиция? Она знает об этом? Эти арды бьют людей до полусмерти! Неужели никто не бьет тревогу?

– Тут все шито-крыто. – Демид грустно улыбнулся. – Ничего противозаконного не происходит, милая. Видела, как ОМОН преступников задерживает? Лупят им по почкам, пока те сознание не теряют. Кого волнует, что человек потом месяц кровью мочится? Общество защищается от преступности и имеет право на определенные карательные меры. Так и АРДО – что-то вроде Добровольной народной дружины. Производят профилактику преступлений, пресекают нарушения общественного порядка. Задерживают правонарушителей, сдают их в ту же самую милицию. И протокол составляют – все, как полагается. И в протоколе указано, что нарушитель оказал ожесточенное сопротивление, вследствие чего к нему были применены вынужденные меры... Они работают в тандеме, и, уверяю тебя, большая часть милиции – и верхушка, и рядовые исполнители уверены, что делается это ради спасения общества. Здесь нет никакой коррупции – я думаю, что Ираклию плевать на деньги. Он не дает взяток и не берет на лапу. Так что пока обиженная сторона только одна – преступные элементы.

– Послушать тебя, так все просто замечательно! Армия Добра теснит преступников, с УВД не конфликтует, против властей не выступает! Подумаешь, помяли физиономии паре-тройке хулиганов – ну так для пользы дела! Что же ты так на этого Ирокеза окрысился? Может быть, в самом деле не лезть на рожон, и АРДО наведет порядок в городе?

– Нет. – Демид мрачно уставился на Леку. – Милиция не понимает, что сама себе яму роет. Пройдет немного времени – и они станут уже не нужны. Настоящим хозяином станет Ираклий. И вот тут-то все вспомнят, что такое мрачные времена. Только трудно уже будет изменить что-то. Потому что люди, которые пришли к нему в секту, уже не способны совершать собственные поступки. Они, как бараны, пойдут на смерть за него – сперва против уголовников, а потом против еретиков и врагов Добра, против армии, против любого, на кого укажет Ираклий.

– Ну, ты уж прямо такую мрачную картину нарисовал! – Лека поежилась. – Россия все же большая – всех в секту не заманишь. Подумаешь, мелкий фюрер местного масштаба! Ты же сам предрекал, что ему крылышки пообрывают и в тюрягу упекут. Помнишь?

– Это было бы возможно, если бы он был просто человеком. Но, помяни мое слово, крылышки ему обрывать придется нам с тобой.

Глава 11.

– Игорек, ну что с тобой происходит?

– Ничего, мам. Все нормально. – Игорь сжал губы и снова повернулся к стене, неуклюже свернувшись длинным своим телом.

Ирина Петровна с болью посмотрела на сына. Снова предчувствие беды сжало ее сердце. Что-то непонятное творилось с ее Игоречком, всегда таким добрым и чувствительным, отзывчивым к ласке. Эта секция каратэ, в которую он ходил уже полтора месяца... Ирина Петровна что-то слышала про нее. Отец Ираклий, новоявленный проповедник. Он призывал бороться с преступностью, его добрый понимающий взгляд был везде: на плакатах, глядящих со стен, в экране телевизора, на газетных фотографиях. Он обещал научить людей Добру. Но Ирина Петровна не верила ему. Откуда эта отчужденность, эта раздражительность, завладевшие ее сыном? Она не видела в нем перемен к лучшему. Пусть кто-то другой борется со злом. Но почему ее Игоречек? Страшные синяки, разбитые в кровь костяшки пальцев, сухой кашель, мучающий его по ночам. Вот та награда, которую он получал за свои усердные занятия. Ирина Петровна горько вздохнула:

– Игорь, мы должны с тобой серьезно поговорить.

– Я не хочу, мам. – Игорь даже не повернулся на голос матери. – Я спать хочу. Все нормально, мам. Не волнуйся.

– Ну как же я могу не волноваться?! – Ирина Петровна едва сдерживала слезы. – Ведь ты – мой сын, Игорь! Хороший, добрый человек. Зачем тебе эта секта?! Ты что, не знаешь, чем это кончается? Ты газеты читал? Про Белое Братство – они же все сумасшедшие! Они – как зомби. Это психическое кодирование! Или вот – Аум Синрике. Они тоже говорили о том, что несут добро и успокоение. А сами людей газом травили. Игорь, ты слышишь меня?

Звонок деликатно тренькнул из прихожей. Ирина Петровна, шаркая шлепанцами, подошла к двери и заглянула в глазок. Демид. Это был Демид, сосед по лестничной клетке.

– Демид? Добрый вечер! – Ирина Петровна расплылась в улыбке. Дема Коробов определенно был хорошим человеком. Неизменно улыбчивый и вежливый, он всегда был готов прийти на помощь соседям. Старушки на лавочке любили перемывать подробности жизни Демида. И с мафией-то он связанный, и в квартире-то у него стреляли, все стеклы побили, батюшки светы, и с девицей-то он своей живет нерасписанный, и в трусах зимой бегает, стыдно аж. И вообще не по зарплате живет, это хоть и не видно, но умному человеку завсегда понятно. Но Ирине Петровне Демид был симпатичен – стоило ему улыбнуться, и от него шла такая волна застенчивой дружелюбности, что могла растопить любое заледеневшее от житейских передряг сердце.

– Ирина Петровна, а Гоша дома?

– Дома Игоречек.

– Я вот попросить хотел... Шкаф мне нужно передвинуть. Игорь не поможет?

– Конечно, конечно! – Ирина Петровна засеменила по коридору. «Господи, может, попросить Демида поговорить с Игорьком? Совсем ведь пропадает парень!».

– Игорь, вставай! Демид к тебе пришел.

Игорь знал Демида уже два года – с тех пор как Дема купил квартиру в их подъезде и переехал сюда. Дик (Игорь знал, что так называют Коробова друзья) был личностью притягательной и магнетической. Он нравился людям, хотя, казалось бы, не прикладывал к этому особых усилий. И уже поэтому Игорь сторонился его. Он не хотел быть как все. Он не хотел, как бабочка, лететь на свет дружелюбной души Демида. Это было так просто – зайти вечером к Деме под случайным предлогом, попить чайку, поболтать о жизни и – как же это было нужно Игорю – попросить о помощи! И не было ничего труднее этого. Игорь знал, что, плохо ли, хорошо ли, Демид не мог не воздействовать на людей, оставлять их такими, какими они были до встречи с ним. А Игорь хотел остаться САМИМ СОБОЙ! Наверное, прав был Ираклий. Собственное «Я» – вот что ставили превыше всего Игорь и другие, такие же, как он, пойманные Ираклием в железный капкан.

На этот раз отступать было некуда. Игорь сам загнал себя в ловушку и не видел выхода. Сердце его отторгало Ираклия, но он вынужден был тупо следовать воле Армии Добра, боясь обнаружить свое отличие от других.

Демид пришел за его душой. Игорь не сомневался в этом. Удивительно, как много сильных личностей желали заполучить его маленькую, измученную душу и тощее, долговязое тело в качестве вынужденного приложения к душе. Демид сидел на одной из чаш весов, которые уравновешивали жизнь. А на другой сидел Ираклий. Демид был полностью противоположен Ираклию и в то же время похож на него. Кто из них двоих был Богом, кто Дьяволом? Пожалуй, оба они были дьяволами. Ведь демонов в мире, как известно, бессчетное число, в отличие от Бога, который один, но так не любит вмешиваться в дела людские...

Дом стоял окнами к шоссе, и Игорь уже привык к неумолкающему рявканью моторов, раздраженных светофорами. В квартире Демида стояла тишина. Необычная тишина. Звуки ударялись об оконные стекла, но не могли преодолеть их и падали вниз, кружась, как снежинки. В комнате было свежо – как в сосновом лесу. Игорь поймал себя на странном ощущении, будто он уже полчаса бредет по туманному лабиринту, ежесекундно меняющему свои очертания, хотя он не сделал еще и пары шагов по комнате. Демид едва виднелся – там, вдали. Он сидел в огромном кресле и смутно улыбался сквозь дымку, плывущую сиреневыми полосами...

Игорь помотал головой, и видения отступили. Комната как комната. Заставлена стильной пластиковой мебелью. Кажется больше, чем есть, – эффект удачно расположенных зеркал и картин на стенах. Куча телевизоров – нет, не телевизоров – дисплеев. Аппаратура. Нет, все же странное местечко...

– Садись. – Четкий голос Демида прозвучал в тишине неожиданным диссонансом. – Садись, Игорь. Чаю хочешь?

– Спасибо... Собственно говоря... – Игорь уже приготовил какие-то слова, что он спешит что ему некогда поэтому ему нужно быстро подвинуть мебель и уходить что он не против помочь но срочные дела что ему... – Спасибо.

Игорь, не веря сам себе, обнаружил, что медленно опускается в кресло, которое приняло его в дружеские объятия – словно ждало его появления много лет. Демид пристально посмотрел в глаза подростка. Впервые Игорь видел так близко лицо Демида, и оно оказалось совсем не таким, каким он воспринимал его раньше. Прежде всего, оно оказалось довольно изуродованным. Шрам на лбу, до половины уничтоживший бровь; шрам на щеке, делающий лицо асимметричным; разорванная и неровно сросшаяся верхняя губа, искривляющая улыбку. Как ни странно, все эти отметины не превращали лицо Демида в подобие уголовных физиономий. Потому что существовали только глаза. Серые глаза, вместившие в себя все то, что когда-либо знал Игорь, то, чего он не знал и не узнает никогда, – все, что существовало, существует и будет существовать во Вселенной.

– Ты удивлен?

– Удивлен? Чему? – Игорь охрип, и тщедушные слова его упали на пол, едва сорвавшись с губ. Он настороженно уставился на Демида.

– Я пригласил тебя... Сам понимаешь, не для того, чтобы двигать шкаф. Я просто хочу помочь тебе.

– Помочь?.. – Игорь скривился в недетской усмешке. – Все хотят мне помочь. А получается только хуже... Кому теперь верить? И во что верить? Чем больше человек обещает, тем больше вероятности, что он предаст тебя. Теперь твоя очередь обещать, Демид? Да?

– Ты просил о помощи.

– Я? – Игорь нервно сжался в уголке огромного кресла. – Тебя я ни о чем не просил!

– Тебе отчаянно нужна помощь, Игорь. И никто не сможет помочь тебе. Даже если ты залезешь с головой под одеяло и будешь внушать себе, что все это – сон. Ираклий сожрет твою душу! Перемелет ее жерновами! Вечные муки Ада – ты этого хочешь?

– Тьфу! – Игоря передернуло, и он сделал попытку подняться. Нечего ему делать в этом доме. – Ты говоришь точно такими же словами, как ОН. Вы как братья с ним! Два изуродованных сумасшедших, возомнивших себя Спасителями! Нет уж, с меня и одного Мессии хватит! Сам разберусь как-нибудь!

Маленькая, но сильная рука легла на плечо парня и заставила его сесть. Игорь повернулся и встретился со взглядом больших зеленых глаз – удивительно живых и ярких в этом приглушенном тихом месте. Девушка улыбнулась и провела по губам острым розовым язычком – как кошка, поймавшая воробья. Да, вся она была похожа на большую кошку – короткие и блестящие темные волосы, черное трико, обтягивающее длинные ноги, тонкую талию, аккуратную круглую грудь. Лицо ее имело не совсем правильные, слегка монголоидные черты: короткий нос, широко расставленные глаза, круглые ушки с приросшими мочками. Но Игорь никогда не видел лица прекраснее. Игорь вспыхнул – он не раз видел эту девушку мельком на лестнице, но еще чаще она являлась к нему во снах. «Любовница Демида», – пустым эхом пронеслось в голове Игоря. НЕ ЕГО девушка, столь желанная и столь недосягаемая. Он вдруг почувствовал, что она читает его мысли, но не стал их скрывать. «Да да да я хочу тебя, – подумал он. – Боюсь и хочу тебя странная девушка кошка». Сейчас она мало походила на человека – скорее на духа, грациозное лесное создание, что мерещится путнику в ночном лесу, освещенном призрачным мерцанием звезд. «Девушка кошка мне кажется что ты больше похожа на друга чем этот зачем ты связалась с ним?».

Лека молча опустилась на колени перед Игорем, взяла его руку и стала гладить пальцы, опустив голову. Боль, не утихавшая в разбитых суставах Игоря, встрепенулась и исчезла, оставив место блаженному теплу.

– А он красивый мальчик... – Девушка повернулась к Демиду. – Зачем ты испугал его, Дик? Ты хочешь превзойти Ирокеза красноречием? – Она поглядела в лицо Игоря. – Не бойся его. Он хороший, этот Демид. Он даже не сумасшедший, только притворяется. Как тебя зовут?

– Игорь.

– Игорь... Ты такой славный. Ты любишь сказки, Игорь?

– Ненавижу! – Игорь стиснул зубы, пытаясь преодолеть дьявольское влечение к этой кошке, мурлыкавшей у его ног. Он не должен верить никому. Никому больше! – Я уже наслушался сказок! По горло сыт всякой брехней! – Он распалял злость в своей душе, но получалось плохо. – Я, пожалуй, пойду.

– Вот он какой! – Девушка томной волной вытянулась на диване, переплетя ноги. Она была удивительно гибка – казалось, у нее совсем нет суставов. – Это и есть твой шпион, Дик?

– Да. – Вид у Демида был отстраненным, он наблюдал за происходящим издалека, слегка прищурившись, словно прикидывая, как лучше расставить на доске фигурки игроков.

– Что-то он не горит желанием на тебя работать. Может быть, поищешь другого?

– Нет. Другой не подойдет. Игорь – это наш человек...

– Не ваш я! – Игорь вскочил. – Не ваш! Я – ничей! Я сам по себе!!! Вам даже лень слово лишнее сказать! Объяснить, чего вы от меня хотите! Наверное, я слишком мелкая вошь, чтобы интересоваться своими собственными желаниями! Но мне плевать на все эти тайны! Любопытство меня не замучит. «Работать» с вами я не собираюсь, что бы вы ни имели под этим в виду. Открой дверь!

– Подожди, подожди, Игорь! – Лека торопливо вскочила с дивана. – Ты же ненавидишь Ирокеза. Мы тоже против него. Нам нужен помощник...

– Не надо, Лека, – устало вмешался Демид. – Не нужен мне помощник. И шпион в рядах Ираклия не нужен. Совершенно не нужен. Я и так прекрасно знаю, что он вытворяет, – каждый его шаг! Я просто хотел спасти тебя, парень. Видишь ли, людям свойственно питать иллюзии. Каждому хочется ощутить себя в роли Спасителя. Сколько раз я уже претендовал на эту роль, идиот этакий, и каждый раз получал щелчок по носу. Знаешь, Игорь, дело даже не в том, что ты – мой сосед, я читаю твои мысли сквозь стенку и понимаю, что ты, в сущности, неплохой пацан. Если бы ты был обычным человеком, я не стал бы пытаться вытащить тебя из этого дерьма, несмотря даже на наше соседство. Ты был бы обречен. Счастье твое, а может быть, и беда, что ты невосприимчив к гипнозу. Поэтому ты не превратился в безмозглого робота, как прочие бараны Ирокеза. Но нейтралитет тебе сохранить не удастся. Ты ведь знаешь о патрулях АРДО?

– Ну да.

– Ты – уже в списке. Завтра тебе выдадут форму и ты отправишься бить резиновой дубинкой всех, кто не вписывается в стереотипы Ирокеза. Может быть, тебе повезет и ты не забьешь никого до смерти. Повезет, и ты не выдашь своего подозрительного мягкосердечия к врагам Добра. Но это – ненадолго. Поверь. Основные сюрпризы Ирокеза еще впереди. Армия – это армия. А солдаты обязаны воевать. И война будет... Очень скоро.

– Ну... И что же мне делать?

– Ничего. Можешь идти.

– Демид! Прости меня! – Игорю стало страшно. Он вдруг почувствовал, что душа его, задавленная напластованиями ирокезовской мерзости, ожила. – Ты же хотел мне помочь? Демид... Извини, что я брыкался, как козел. Ты понимаешь, я совсем запутался. Тебе хорошо, ты хоть что-то понимаешь во всей этой катавасии. А я что? Пешка... Я не хочу убивать людей!

– Я уже помог тебе тем, что предупредил. Пожалуй, у тебя только один выход. Уехать из города далеко-далеко. Не сказав никому, даже матери. Хотя... Если Ираклий – тот, кого я в нем подозреваю, он найдет тебя без труда в любой части света. Может получиться даже хуже. Своим бегством ты выдашь себя. А ЭТОТ не любит отпускать свои жертвы.

– Я останусь здесь.

– Ладно... Лека, дай ему кольцо.

Лека подошла к Гоше и надела ему на руку тонкое белое колечко – тусклое, ничем не примечательное. Игорь увидел, что такие же кольца имеются на руках Леки и Демида.

– Спасибо. Оно защитит меня?

– Нет. Но может спасти многих. Если у нас что-то получится. Замотай палец бинтом. Ираклий не должен видеть его. Он не любит серебра.

– Слушай, Демид. У нас есть еще один парень. Такой же, как я, неподдавшийся. Он урка бывший, но, по-моему, неплохой. Ему можно доверять. К тому же он в близких отношениях с Ираклием. Хотя и разочаровался в нем.

– Посмотрим... Может быть, мы встретимся с ним. А сейчас иди. Дай тебе Бог удачи.

* * *

– Демид, знаешь, кто тебе звонил? – Лека выглядела встревоженной.

– Кто?

– Крот!

– Что ж, этого следовало ожидать. Хотя не могу сказать, что я от этого в восторге.

– Он приедет сейчас. Голос у него был очень взвинченный.

– Неудивительно. Слыхала, что случилось? Кафе его сожгли.

– Да ты что! – Лека открыла рот. – Но это же невозможно! Там охрана такая! На танке не подъедешь!

– На танке – не знаю. А подъехали на БМП. И из огнеметов! Представляешь картинку? Костер – до неба. Стекла плавятся, как целлофан! Машины взрываются. И хрен подойдешь к этому броневику! Эти «лампасники» ведь не привыкли с армией сражаться. Постреляла бээмпэшка и покатила себе. А Крот остался с кучей головешек. Десять человек его погибло.

– Значит, армия против уголовников пошла? А как же закон? Они же не имеют права – вот так, огнеметами.

– Ага, армия... Армия Добра. А законов на войне не существует, милая. Никогда наши официальные структуры не пойдут на такой открытый террор! А АРДО – пожалуйста! Поэтому дать ей любое оружие – и пусть лупит криминальную шушеру! Кто разберется? А официально то, что произошло, – это так, мелкие разборки уголовников. Ты же каждый день про них в газетах читаешь.

– Крот их в порошок сотрет, – уверенно объявила Лека.

– Ты думаешь? – Демид нехорошо усмехнулся.

* * *

Дема не сказал бы, что Кротов выглядел взвинченнным. Мрачным – да. Но Крот всегда выглядел мрачным. В конце концов, потеря этой кафешки, стоявшей на отдаленном шоссе, не была для него значительной. Он вполне мог купить десяток других. Дело было в другом.

– Здорово. – Крот сунул Демиду огромную лапу.

– Здорово.

– Слыхал?

– Да уж... Говорят, дым из самой Москвы виден был.

– Ладно прикалываться-то! Люди погибли, между прочим. И Сиварь, твой знакомый, между прочим, тоже. Пулю прямо в башку влепили.

– Ну и хрен с ним, – хмыкнул Демид. – Дерьма не жалко. Ты что, из-за Сиваря сюда приехал?

– Поговорить надо. – Крот выразительно глянул на Леку. – Без лишних ушей.

– Ты тогда своих тоже убери. – Демид кивнул на трех хлопцев, загромоздивших своими квадратными телами всю-прихожую. – Сколько в подъезде там? Еще пятеро? Всех соседей мне напугают.

– Двое останутся.

– Убирай, убирай всех. Ничего с тобой не случится. Со мной одним ты в большей безопасности, чем со взводом твоих тупорылых броненосцев. У меня от них несварение желудка.

– Ладно. – Крот показал ребятишкам два пальца, потом один, и сделал им такое движение, как будто крутится колесо. «Оставить одну машину, в ней – двое человек, ждать у подъезда», – понял Демид. Прихожая освободилась.

* * *

– Слушай, Демид, за тобой должок. Я тебя вроде как от смерти спас. Зимой, когда тебе башку продырявили.

– Хорошо, пускай будет так. – Демид не хотел напоминать сейчас о том, что он заплатил за свое лечение полновесными долларами, о том, сколько раз Крот ставил его на грань смерти – чего стоили только поход в логово Султана и нападение на Демида киллеров. Сейчас это не имело особого значения. Крот пришел сам, и они говорили на равных. Значит, Кротов все же имел что-то в голове и мог правильно сопоставить связь событий.

– Вот, пришел к тебе за помощью... – Крот развел руками. – Знаю, знаю, что работать ты на меня не будешь. Но хоть совет-то дашь? Я даже бабок тебе за него не предлагаю. Потому что просто по-человечески... Ну, помоги, Дем!

«По-человечески? – подумал Демид. – Я знаю, Крот, что ты лично убил шесть человек. Хоть на секунду мелькнула в твоей башке мысль о том, что будет с их детьми, женами, матерьми? Когда ты выколачивая деньги из своих клиентов, сдирая с них последние подштаники, интересовало ли тебя, сколько крови и пота они потратили, чтобы заработать эти деньги? Для тебя в мире существует только один человек – ты сам. Все остальные – только что-то вроде низших позвоночных, разделяющихся на подвиды в зависимости от степени их полезности для тебя. И знаешь, что самое забавное, Крот? Я помогу тебе сейчас. Потому что Ираклий – хуже тебя в миллион раз. Но радости тебе, Крот, от этого не будет».

– А что такое? – Демид слегка наклонил голову, брови его участливо поднялись. – Дело-то обычное. На тебя наехали, ты на них наедь. Покажи, кто хозяин. Я-то тут при чем? Своих громил не хватает?

– Мои тут без толку. – Крот закурил, руки его дрожали. – Да и вообще все без толку. Здесь и военные, и менты – все в одну кучу завязаны. Я с ними воевать не собираюсь. Я с ними всегда в дружбе был, всегда платил, кому сколько нужно. А сейчас как свихнулись все. Я ж не идиот! Я же вижу, кто всех за ниточки дергает. Ирокез! Этот, как его там? Отец Ираклий. Скотина недорезанная! Не добили его в свое время, когда он еще Сашкой Бондаревым назывался. Знать бы, что так получится, всю бы больницу, где он отлеживался, взорвал на хрен! Это ж надо, какая тварь из него получилась!

– Ну так убей эту тварь. Я возражать не буду.

– Убил бы... – Крот стукнул кулаком по колену. – Так ведь именно, что тварь это, а не человек!

– В каком смысле – не человек?

– Слушай, Демид. – Крот уставился Демиду прямо в глаза. – Ты меня за идиота не держи, а? У меня ведь высшего образования нету. Мне никто не объяснял, что колдунов быть не может, потому что наука не велела. Я мужик простой. Если я вижу, что человек – ведьмак, я прямо так и говорю. Нежить и есть нежить! Он ведь умер тогда, этот Бондарев. Совсем умер! Так, для приличия его пару дней в реанимации продержали и уж совсем отключать собирались. Чего на труп зря башли тратить? Я знаю, у меня там свои люди были! А он вдруг взял и ожил!!! Бляха-муха! «Ну ладно, – думаю. – Два раза не вешают». Взял и оставил его в покое. «Все равно инвалид полный, – думаю. – Вреда от него не будет». А тут вон что получилось!

– Колдун, говоришь? – Демид прищурился. – По мне, хоть Антихрист. Я тут при чем?

– Как – при чем? Ты только один таких нежитей убивать и можешь.

– С чего это ты так решил?

– Знаю, знаю. Сыча ведь ты замочил?

Дема едва не подпрыгнул на месте. Похоже, про то, что он убил Агея-Сыча, скоро будет знать весь город.

– Какого Сыча? Что ты плетешь-то?

– Агея, – деловито объяснил Крот и снова полез за сигаретой. – Да не дрожи ты так. Никто об этом не знает. Хотя вижу, что в точку попал. По тому, как глазки у тебя забегали. Это мой собственный вывод. С Агеем какие-то отношения у тебя были? Были. Похоже, девчонку какую-то вы поделить не смогли. Потом оба вы куда-то пропали. Потом ты один появляешься, весь какой-то сам не свой. Ну, а раз два таких колдуна, как вы с Агейкой, схлестнулись, ежу понятно – один убит будет. Выжил ты – значит, Агея ты замочил. К тому же ты помоложе. А Агей совсем старый стал.

– Бр-р-р! – Демид помотал головой. – Тебя послушать, какая-то ненаучная фантастика. Что я, по-твоему, колдун? И откуда ты Агея знаешь?

– А кто ж его не знал? Знаешь, кто был Сыч? Вор в законе! Да такой, каких мало бывает. В авторитеты крестили его в новосибирской тюрьме аж в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году. И попробовали бы не крестить! Он бы полтюряги перебил. Это ж знаешь какой убивец был? Равных ему в «мокром деле» не было и не будет. Людей убивать – для него даже не профессия, а удовольствие было. Если уж он на кого глаз клал, на том можно было крест ставить. Хоть в бронированный сейф запирай – голову отрежет. А сам он заговоренный был – и от пули, и от ножа. Как и ты, кстати! Убить его, считай, совсем невозможно было. Сколько раз пытались!

А вообще-то он колдун был, этот Сыч. Да что там колдун, сам Дьявол! Хуже Дьявола! Об этом тоже все урки знали. Он, похоже, и в тюрьму-то сел, чтобы поразвлечься. Что ему тюряга?! Когда надоело, исчез в одночасье, как сквозь каменную стену просочился. Все его боялись до колик. Он, представляешь, однокамернику своему руку отпилил и съел. Просто так, ради развлечения!

Лет пятнадцать назад приходилось мне с Сычом встречаться. Старик стариком, но страшный!.. Никогда не забуду. А уж рассказов о нем на зоне наслушался – думал, в штаны наложу, если встречусь. И вот, ты представляешь, прошлым летом появляется снова Сыч в нашем городе. Говорят, он и родом откуда-то из окрестностей. Все думали, что он уж сдох давно. Мразь такая. А он заявляется прямиком ко мне. И говорит: «Ты, Крот, должен для меня одну бабенку украсть. У Демки Коробова. А не то жизни тебе не будет. Не в службу, а в дружбу».

Ни хрена себе, дружба, думаю! Два колдуна между собой разбираются, а я отдуваться должен! Я ведь к этому времени давно понял, что ты, Динамит, тоже из ихней ведьмацкой братии. Тебе ж у Султана в спину в упор стреляли, я точно знаю. А не убили. Я, как об этом узнал, думаю: «Все, держись от него подальше, Крот. Это – нечисть, гореть ему в аду». Про тебя, естественно, так думаю. И был я прав! Не знаю, Демид, дьявол ты или нет. Неприятностей ты мне много сделал. Говорить о них не буду, ты их сам лучше меня знаешь. Но ты – колдун, это уж как пить дать. Когда тебя подружка твоя с простреленной башкой привезла, я только усмехнулся. «Этот, – думаю, – выживет. Его только серебряной пулей убить можно». И точно! У тебя ведь в затылке дырка была – два пальца засунуть можно...

– По твоим словам, так я не лучше Агея! – Демид обиженно оттопырил губу. – Может, я у тебя тоже сейчас руку отпиливать буду?

– Не знаю, что уж вы, нехристи, там между собой не поделили, – проворчал Крот. – Но за то, что Сыча ухлопал, спасибо. И вообще, человек ты приличный. Хорошей, можно сказать, морали. А потому Ираклий должен быть тебе враг. Он-то больше на Агея смахивает. Я, конечно, урка грязный, руки у меня по локоть в крови. Такому ангелу, как ты, может быть, и связываться бы со мной не пристало. Но кто вас там знает, колдунов-ангелов? Может, и пригожусь я для чего-нибудь? У нас ведь тоже в запасе кое-что есть. Наши бы давно уже войну развязали. Да только я говорю: «Погодьте, ребята. С Динамитом пошептаться надо. Без него не пойдет».

– Да, сильно вас припекло, если ты сам ко мне пришел! – Демид встал и прошел по комнате, расправляя затекшую спину. – Ираклий, конечно, моя забота. Но ты правильно сделал, что здесь появился. Глядишь, крови меньше будет. Лишнего говорить я тебе пока не буду. Умный ты, как Шерлок Холмс. О чем нужно, сам догадаешься. Одно только скажу – пока своих молодцев на войну не заряжай. Хуже только будет. Потерпи, недолго еще осталось. А когда надо будет, я тебя извещу. Расскажу подробно, что и как сделать.

– Ну смотри... Тебе виднее.

– Можешь поверить. Хоть и не люблю я вас... что уж там скрывать? Но Ирокез еще хуже. Выбирать не приходится.

Глава 12.

Мало кто из простых смертных достигал таких высот, каких удостоился господин Лю. Он занял место при императорском дворе, которое только и подобало такому великому лекарю, как Просвещенный Лю Дэань. Но успокоение и умиротворенность так и не пришли в его душу. Год проходил за годом, но он чувствовал себя все более несчастным. Всепожирающий огонь охватил все его естество и не давал ему покоя ни днем, ни ночью. И имя тому огню было – Тай Ди Сянь, Великий Земной Бессмертный. Дух, без позволения вселившийся в Лю Дэаня, без конца укорял несчастного доктора в том, что тот погряз в роскоши и услаждении собственной утробы, что удалился он от великих дел, что предназначены были ему Небесами, что перестал он преследовать Врага, позволив тому творить в Поднебесной свои богопротивные козни. Напоминал он ему добродетельные слова:

Суть веры постигает только тот, Кто от роду прозреньем наделен; Заботами да бренной суетой Себя опутать не позволит он. Не зря зовут подвижниками тех, Кто в соблюдении обетов строг. Обыкновенный, смертный человек Стать просветленным очень редко мог... Досуг за чтеньем он проводит И древних познает деянья, Чужая тупость и бездарность Рождают в нем негодованье. Придворные льстецы извечно Несут лишь смуту и раздоры. Познавший тайну жить уходит Туда, где воды есть да горы.

[«Цзинь, Пин, Мэй». Стихи в переводе Г. Ярославцева.].

И в самом деле, господин Лю нередко со светлыми слезами вспоминал то время, когда жили они с наставником Ваном в пустынных горах и обращались мыслью своей только к высшему. Теперь же окружали его люди, посвящающие все свое время коварным интригам и погоне за богатством. Но господин Лю страшился покинуть императорский двор, потому что боялся мести всесильного Сына Неба. К тому же вынашивал Лю некий определенный план и не мог уйти ранее, чем доведет его до конца. Недаром Совершенномудрый Кун-Цзы некогда сказал о благородном человеке: «Приступая к делу, он полон осторожности и со своей любовью к построению планов добивается успеха».

Но недолго Лю пришлось сомневаться и делать свой выбор. Неспокойно было в Империи. Давно уже разбойник Ли Цзы-чен оставил крестьянский труд и поднял на смуту голодную чернь. Город за городом, провинцию за провинцией захватывала его армия, вооруженная лучше, чем гвардия самого Владыки. Небеса отвернули свой взор от последнего императора династии Мин, а значит, его дни были сочтены. Словно железный дракон, извергающий пламя, промчался по Столице. Дворцы знати были разорены, дома горели, как солома. Господин Лю не надеялся, что новый правитель сохранит ему жизнь, несмотря даже на его чудесный дар исцелителя. Говорили, что Светоч Справедливости, так именовали теперь бунтовщика Ли, принародно казнил богатых притеснителей и раздавал неимущим земли и сокровища. Поэтому господин Лю облачился в драную хламиду буддийского монаха, сбрил волосы, вымазал лицо сажей, сбросил туфли и босым побрел прочь. Он нес лишь меч и чудесные серебряные предметы, обернутые в грязную ткань, чтоб скрыть их от жадного взора грабителей. Никто не узнал его. Ему было не жаль нажитого. Напротив, с каждым шагом чувствовал он себя все спокойнее и радостнее. И Тай Ди Сянь ликовал в сознании его, будто вырвался на свободу. Но ликованию его суждено было скоро угаснуть.

Ибо, прежде чем покинуть Столицу, Лю Дэань направил свои стопы к небольшому буддийскому храму, что стоял у южной стены. Тай Ди Сянь встревожился и звал Лю немедленно уходить из города, но господин Лю непреклонно двигался к монастырю Лотосовой Сутры. Строения монастыря были объяты пламенем, но Лю не обращал на огонь внимания. Вспомним, как описывал великий У Чэн-энь пожар «Храма созерцания бодисатвы Гуаньинь». И здесь было нечто подобное:

Все тонуло в клубящемся черном дыму, Только пламя порой языками вздымалось, Прорезая над миром нависшую тьму, И на небе звезды ни одной не осталось. Словно в пламени, «Жизни Начало» бурлит, Бог огня передал ему силу стихии, И Суйжэнь свое дерево снова сверлит, Чтобы порохом вспыхнули ветки сухие. Так огонь разгорелся, что в злобе тупой Уничтожил священные статуи даже, И в притворе восточном, собравшись толпой, Ждали гибели верной несчастные стражи...

[У Чэн-энь. «Путешествие на Запад». В обработке В. Гордеева.].

* * *

... Все вокруг полыхало, как в адской пропасти. «Страшно ли мне? – подумал Лю. – Наверное, нет. Страшнее всего будет, если годы, что я провел во дворце Императора, вынужденный лечить его глупых наложниц от капризов и похотливых чиновников от дурных болезней, пропали даром. Нет, не может быть так! Небеса всегда покровительствовали мне. Какая жалость, что этот жалкий бунтовщик, рабское отродье Ли Цзы-чен, так поспешил! Еще две недели – и Книга была бы в моих руках!».

– Лю, образумься! – Голос Тай Ди Сяня, тусклый, как гул деревянной рыбы* [Деревянная рыба (муюй) – буддийский инструмент, представляющий собой полую деревянную голову рыбы, по которой бьют колотушкой.], снова проснулся в его голове. – Это обман! Ты не найдешь в этой книге ничего, что приблизит тебя к разгадке тайн. Белый Тигр, который рассказал тебе о книге, был лишь одним из воплощений Врага! Неужели ты, просвещенный человек, познавший мудрость веков, поверил глупой сказке про «помощника Духа Утренней Звезды»? Такой должности никогда не существовало среди даосских бессмертных! Воистину говорится: каким умным ни будь, но помани сладкой лестью, и разум потеряешь!

– Благородного мужа можно обмануть, – ответил ему Лю Дэань словами Конфуция, – но сделать из него глупца нельзя. Знающий не сомневается, человечный не тревожится, смелый не боится. Я хочу сделать лишь то, что хочу, и ничего более. А потому прошу вас, почтенный Тай Ди Сянь, не препятствовать мне или даже помочь если то возможно.

Тай Ди Сянь не ответил, но Лю показалось, что он свирепо зашевелился – там, в исходной полости духа, за межбровьем, где он пребывал незваным гостем. Тем не менее он замолчал и более не произносил ни слова.

«Несомненно, в этом заключена высшая мудрость Небес, – подумал Лю. – Тай Ди Сянь не может повелевать мне, а может лишь дать силу и наставлять советами. И это определенно подтверждает то, что он не принадлежит к истинным блаженным небожителям, каким бы великим и обоготворенным себя ни считал! Шесть путей существуют в земном мире – пути небожителей, людей, асур, голодных духов, животных, ада. Несомненно, Тай Ди Сянь принадлежит к голодным духам. Ведь я смог убить Белого Тигра, а значит, Тай Ди Сянь является таким же Демоном Тьмы, как и Враг, Ди Жэнь! Кажется, я начал разгадывать твою загадку, учитель Ван! Но если Тай Ди Сянь принадлежит к голодным духам, значит, по происхождению он стоит НИЖЕ ЧЕЛОВЕКА! И я должен приказывать ему, а не он мне!..

... Господин Лю довольно уверенно двигался между горящими строениями монастыря. Ловкости ему было не занимать. Вокруг еще бегали монахи, пытаясь спасти свои пожитки. Раздетые, они с воплями и рыданиями разбрасывали тлеющий уголь и бессмысленно перетаскивали с места на место медные котлы. Но господин Лю не обращал на них внимания. Путь его лежал в библиотеку монастыря..

Она была открыта, но пожар чудесным образом еще не охватил это строение, словно волшебный колпак небесного князя Гуан-моу защищал его от огня. Лю Дэань, поспешая, вошел внутрь. Тысячи книг, упрятанные в футляры из шелка, и драгоценной кожи, и кости, и простой бумаги хранились здесь. Но господин Лю не трогал их. Он сразу же направил свой путь к ларцу из грубого камня, что стоял у северной стены. Ларец этот напоминал простой валун, и непонятно было, где у него крышка и как его можно открыть.

Однако это и было то, что искал Лю. Для него камень этот был ценнее всех сокровищ на свете. И если бы он мог бы взвалить его на спину, он взвалил бы его и побежал прочь. Но это не принесло бы ему успеха. Потому что только Знающий мог открыть ларец. А Лю Дэань и был тем Знающим.

Он не спешил. Он помнил, как важно тщательно подготовить ритуал.

Он принес жертвы, и сделал это по всем правилам, и не спешил, хотя снаружи бушевало пламя.

Затем он возложил себе на голову громоносный обруч, надел на голову даосскую шапку, взял меч в правую руку, а в левую руку – живого воробья и произнес заклинание:

– Великий Нефритовый Владыка, обитающий в Небесах! Ясный дух Великого Начала! Всемогущие духи всех восьми стран света! Помогите мне обрести себя! Обращаюсь с мольбой ко всем девяти небесам и прошу: духи Ган-дхарвы и святые из Ташасаваны! Ниспошлите мне чудесный талисман – книгу книг, сокрытую в этом ларце! Величайший и проницательнейший дух созвездия Большого Ковша! Покарайте оборотней, обуздайте нечисть, уничтожьте несметные рати демонов-злодеев! Заклинаю Вас, духи Срединных гор! Изреките Слово изначальное, Драгоценное! Пять Великих гор и восемь морей, внемлите борьбе! Свяжите руки Владыке Демонов! Да исчезнет Зло и воцарится вовеки Добро!

После чего он разжал руку и выпустил на волю воробья.

– Отпустил на волю душу живую, – сказал он. – Так и ты отдай мне Книгу, камень.

Верхняя часть ларца сдвинулась как бы сама собою, Лю опустил руки в ларец и достал оттуда футляр из тонких пластин божественного нефрита. Книга, которая содержалась в этом футляре, была совсем небольшой. Лю Дэань сразу развернул свиток. Шелк свитка был очень древним, но сохранился хорошо. Но Лю Дэань не успел прочитать, что там было написано. Потому что пламя ворвалось в библиотеку и охватило ее в одно мгновение. Чудесная книга тоже загорелась, и Лю успел спасти только обрывок – самый конец ее. Выхода не было – огонь метался со всех сторон, и искры его, казалось, достигали девятого неба. Господин Лю почувствовал себя очень плохо. Дышать ему стало совершенно нечем, и он, так сказать, впал в беспамятство. Но все же успел почувствовать, как чья-то сильная рука подхватила его и унесла прочь...

Глава 13.

Тучи сгущались над городом. Мрачные, грязно-фиолетовые, с рваными краями. Заканчивался октябрь, и не место было в небе грозовым тучам. Однако они клубились в небе, заслоняя свет, нервно меняли очертания и поблескивали молниями, еще небольшими, не доходящими до земли. Может быть, Демид был прав, и небо действительно подавало знаки людям, предупреждало их о грядущих потрясениях? Но человек был слеп и не замечал этого. Демид же знал об этом безо всяких туч. Он, как всегда, знал очень много, но, опять же как всегда, ничего не объяснял Леке.

Демид все так же рыскал ночью по городу. Лека подумала, что он стал похож на паука. Маленького паука, озабоченно и деловито занятого своим ремеслом – плетением паутины. Демид, как паучок, выпускал конец тонкой нити, прилеплял его к углу какого-нибудь дома и неторопливо полз, таща за собой вытягивающуюся паутинку, прикрепляя ее к стенам, деревьям, мусорным ящикам, машинам, заснувшим на обочине. Никто не мог видеть этой сети, опоясавшей весь город. Но люди задевали за призрачные нити, в голове Демида звонил колокольчик, и он знал, когда, что и с кем происходит. Он терпеливо ждал добычи.

– Дем, это произойдет сегодня? – Лека напросилась в спутники Демиду, и он согласился – сегодня почему-то даже охотно. Было тепло – удивительно тепло для поздней осени, и они молча бродили по закоулкам, едва освещенным фонарями.

– Что-то, конечно, произойдет. Не ручаюсь, что это будет то самое «ЭТО», которое ты имеешь в виду. Но что-то произойдет. Каждый день что-то происходит. Иногда – незначительное, иногда – очень важное, и ты говоришь себе: «Вот это – то самое, чего ты ждал всю жизнь, то, что перевернет твою судьбу, с чего начнется отсчет нового». Но проходит день, неделя, год, и ты забываешь об этом событии, как о минутной мелочи, очередной ступеньке, звене в бесконечной цепи, по которой ты карабкаешься на Небо. Ты ползешь и ползешь по ней, в надежде, что осталось еще немного. А когда доползешь – увидишь, что конец этой цепи – это и есть, собственно говоря, конец твоей жизни. Есть такая штука, которая расставляет все по своим местам. Смерть. Тогда лишь становится ясно, куда ты полз – вверх или вниз. На Небо или в Преисподнюю.

– Как всегда, несколько туманно, – констатировала Лека. – Но в целом понятно. И чересчур прямолинейно. Почему ты решил, что есть только путь вверх или вниз? По-моему...

Демид не дал ей договорить. Он остановился как вкопанный, прижался спиной к стене и левой рукой прижал Леку, так, что затылок ее со звоном стукнулся о кирпич а челюсти клацнули, прикусив язык. Лека собралась негодующе завопить, но осеклась. Они скрылись в нише и Демид осторожно выглядывал наружу. Леке стало ужасно любопытно.

– Дем, что там такое? Можно я погляжу?

– Гляди, – великодушно разрешил Демид. – Вон видишь, человек идет?

– Вижу. – Лека разглядела ссутулившуюся фигурку, медленно удаляющуюся от них. – Это вьетнамец, что ли? Вьет?

– Похоже.

– Я думала, их уже всех перебили.

– Иди вперед. – Демид махнул рукой. – Иди за ним. Метрах в тридцати. А я пойду за тобой. Если потеряешь меня из виду – не бойся. Я не отстану. Только не упусти его!

– А...

– Давай! – Дик толкнул Леку в плечо. – Потом разговаривать будем.

Это на самом деле был вьет. Он был одет в ситцевый пуховик и забавный картуз. Семенящая походка выдавала в нем немолодого человека. Как оказался он на улице в такой поздний час да еще и в этой части города, где вьетнамцы не жили? Лека улавливала обрывки его мыслей, растаскиваемые ветром. «Ням, тям, сям, – подумала она. – Ну и язык дурацкий! Одни междометия». Присутствия Демида она не ощущала. Но надеялась, что он где-то неподалеку. Она чувствовала себя довольно неловко – как актер, которому не объяснили роль и наспех вытолкнули на сцену.

АРДО. Пятеро вынырнули из подворотни. Пять мрачных парней с дубинками – черные силуэты в черной ночи. Один из них бросил безразличный взгляд на Леку, что-то коротко сказал своим собратьям и пошел к ней. Оставшаяся четверка, цокая подкованными ботинками, направилась дальше. За вьетом.

– Добрый вечер. – Ард, естественно, был вежлив. Как автоответчик в кинотеатре. – Разрешите, я провожу вас? Сейчас половина первого ночи, и это время небезопасно. На вас может быть совершено нападение криминальными элементами.

– Спасибо. – Лека едва сдерживала желание дотронуться до арда и убедиться, что он – живой человек. – Я вот припозднилась. Но порядка не нарушаю, ей-богу. Мне туда. – Она махнула рукой вдоль улицы, где в тумане исчезала фигура вьета и догоняющих его солдат. – Пойдемте.

– Туда нельзя, – убедительно произнес молодой человек. – В том направлении произошло криминальное происшествие. На этой улице. Там очень опасно. Патруль вызвали, сейчас он возьмет обстановку под контроль. А я провожу вас к трамваю. Он еще ходит.

«Да, как же! – Лека опустила голову. Вдруг этот ард не настолько туп, как кажется, и уловит опасность в ее глазах? – Вьета помчались убивать твои приятели. А я – нежелательный свидетель».

– Хорошо, – согласилась она. – Нельзя так нельзя. Да мне идти-то недалеко. Вот здесь пройдем. Проходным двором. Проводи меня, а то мне страшно.

Она схватила парня за рукав и потащила его в первую же попавшуюся подворотню. Лека страшно спешила, боясь упустить вьетнамца, и потому удар ее получился неловким. Парень отлетел к стене, зубы его лязгнули с металлическим звуком, но с катушек он не съехал. Глаза его остались холодными – без тени удивления.

– Стой на месте, – тихо приказал он. Из разбитой губы его потекла струйка крови. – Не двигайся. Не пытайся ударить меня. Это бесполезно. И это усугубит твою вину. Вытяни руки перед собой. – Ладонь его скользнула к наручникам, висевшим на поясе.

– Ага... – Лека испуганно кивнула. – Слушай, парень а может, отпустишь меня? Извини, а? Я пошутила. – Она робко вытянула руки перед собой. – Я хорошая, правда. А ты симпатичный...

Руки ее взметнулись вверх, но парень успел быстрее. Реакция его была потрясающей. Лека уже видела, насколько быстры арды. Он перехватил ее кисти перед самым своим горлом и дернул на себя, сжав запястья стальными клещами. И тут же получил удар коленом в промежность. Глаза его остекленели, пальцы медленно разжались, и он сполз по стене, беззвучно открыв рот.

– Нет, все-таки ты – не человек, – заметила Лека, пристегивая его наручниками к трубе. – Нормальный мужик заорал бы и сразу за яйца схватился. А этот... Наверное, у него там отсохло все.

Лека высунула голову за угол и чертыхнулась. Арды, конечно, догнали восточного человечка. Там, в конце улицы, они стояли и разговаривали с ним. Может быть, они пытались увести его с собой, чтобы не убивать на открытом месте? Лека, согнувшись в три погибели, чуть ли не на четвереньках, двинулась к ним, стараясь не высовываться из тени. Наконец она нашла себе место за мусорным контейнером – шагах в двадцати от вьета и солдат. Это был отличный наблюдательный пункт. Даже если бы арды обладали собачьим обонянием, они бы ее не учуяли – настолько сильный аромат стоял здесь. Тухлая рыба, гнилые капустные кочаны и прочие неповторимые миазмы, заставляющие желудок бедной девушки пожалеть о съеденном ужине. Ноги Леки медленно погружались в коричневую жижу сомнительного происхождения.

«Если я полезу драться с четырьмя этими фашистами, – сказала себе Лека, – они меня убьют. Это бесспорный научный факт. Я уже знаю, как работают эти бестии. Но если Дик, гнида персидская, не появится здесь через минуту, я пойду разбираться с ними. Потому что тонуть в этом вонючем гнилье я не собираюсь».

Один из ардов положил руку на плечо вьетнамца. И тут же отлетел в сторону и упал как подкошенный. Конечности ардов немедленно пришли в движение – они замолотили дубинками с четкостью механизмов. Картина была совершенно ирреальной – Лека не слышала ни звука, а черные силуэты боевиков вырисовывались на фоне желтого света, как марионетки в театре теней. Не было только силуэта жертвы. «Наверно, старик уже упал, – подумала Лека. – Я опоздала».

Вдруг она увидела вьета. Он стоял на другой стороне улицы. Арды заметили его тоже – бросились всей оравой. Старик и не думал убегать. Просто он стал ниже, почти распластался по земле. Двигался он медленно. Очень медленно – как змея, еще не очнувшаяся от спячки. Он ускользал от черных коршунов, налетевших на него, когда столкновение казалось неминуемым, плыл по замысловатой траектории, вычерчивая узор, понятный одному лишь змеиному Богу.

Один из ардов вдруг взлетел в воздух и переломился пополам, словно в живот ему ударили бревном-тараном. Он шлепнулся на четвереньки, попытался встать, снова упал и затих. Другой споткнулся о ногу вьетнамца – едва задел ее, но почему-то не смог остановиться и бежал, размахивая руками, пока не вьехал головой в стену. На ногах остался один, последний ард. Нормальный человек давно испугался бы и убежал, поняв, с кем столкнулся. Но в этом не чувствовалось ни малейшего испуга. Он отбросил дубинку в сторону, и в руке его блеснул нож. Орудовал он им умело, хотя и несколько механически. Казалось, лезвие уже почти вошло в живот вьета, но старик выкинул вперед руки, и солдат отлетел метров на семь. Лека покачала головой.

– Туйшоу, – пробормотала она. – Туйшоу. Но каков старикашка! – Ей еще не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь применял этот прием с такой силой.

Собственно говоря, делать больше было нечего. Восточный человечек поклонился каждому из своих противников, валявшихся в полной отключке, а потом – Лека не поверила своим глазам – сел по-турецки прямо на сырой асфальт, опустил руки на колени и замер.

– Ну, что скажешь? – Шепот раздался у самого уха Леки, и она едва не вскрикнула.

– Что, что? Видишь, в гнилье по колено стою, тебя дожидаюсь. Провоняла вся, как падаль. А твой старичок, похоже, в защите не нуждается.

– Что скажешь о его стиле?

– «Багуа-чжан»* [Один из внутренних стилей (нэй-цзя), уходящий корнями к даосским учениям I-III вв., основанный не на применении силы, а на циркуляции и выбросе энергии (ци).]. Стиль змеи. Это же козе понятно.

– Похоже, но не то. Это что-то особенное. Что-то более древнее и естественное, чем «Багуа», доведенное до изумительного совершенства. К тому же он двигается не по кругу. И локоть выставляет наружу. Это не характерно...

– Дем, ты совсем сбрендил?! Лучше места, чем помойка, для своего диспута не придумал? Давай уж прямо в мусорный бак залезем...

– Черт возьми! – Демид вскочил.

Лека ясно увидела, что один из ардов, ожив, медленно вытаскивает из-за пазухи пистолет непослушными пальцами. «Пистолет... – мелькнуло в ее голове. – Откуда у арда пистолет? У них не должно быть...».

Парень уже прицелился в неподвижную фигуру вьетнамца. Демид мчался к арду огромными прыжками. Гром выстрела слился с ударом Демида и заглушил его. Пуля разнесла вдребезги кирпич над самой головой вьета. Парень опрокинулся на спину и затих. Демид подул на разбитый кулак, наподдал ногою пистолет, и тот утонул в открытом люке.

Вьет даже не пошевелился.

– Уаныыан хао, пхэн'еу* [Добрый вечер, друг (кит.)], – выдохнул Демид.

Старик открыл глаза. Он посмотрел на Демида с изумлением и даже некоторым страхом. Потом вскочил на ноги и отвесил Демиду три быстрых, но глубоких поклона.

– Нимэнь хао, сеньшэн! – заговорил он на своем тарабарском языке, и Демид, похоже, понимал его. – Нинь хуэй шо хань-юй ма?* [Здравствуйте, господин! Вы говорите по-китайски? (кит.)].

– Уо хуэй шо...* [Говорю (кит.)].

– Нинь цзяо шэмма минцза?* [Как вас зовут? (кит.)].

– Демид. Демид Коробов.

– Жэныди нинь, уо хэнь гао-син! – Старичок снова начал улыбаться и раскланиваться, словно встретил не Демида, а известного артиста, и собирался взять у него автограф. – Каньцзян нинь...* [Очень приятно познакомиться! Рад... (кит.)].

– Салам алейкум. – Лека давно уже стояла рядом, и ей надоело выслушивать всю эту белиберду. Могли бы обратить внимание и на нее. – Слушай, Дем, как там на вьетнамском «добрый вечер»?

– Я не Вьетнам, – сказал человек. На русском языке. – Я – хань. Китай. Добрый вечьер, госпожа. – Он склонился, скрестив ладони на груди.

– Ага. Китаец. – Лека хрипло засмеялась. – Вы уж меня простите, вечно я китайцев и вьетнамцев путаю. Дурдом, правда?

Леке пришлось идти ночевать к родителям. Это было очень обидно. Подумаешь, китаец какой-то старый появился! Ночевать ему негде! Нет, если разобраться по справедливости, Демид – свинья. Свинья! Взял пнул ее из дому. Господин китаец мог бы и на раскладушке в кухне поспать, в конце концов!

Лека брюзжала и брюзжала под нос, направляясь на лужайку, где они с Демой обычно занимались по утрам. Небольшая такая площадка, в овраге, заросшем осинами, за гаражами, неподалеку от Деминого дома. Лека была уверена, что Демид уже там. Он наверняка слюни глотал от нетерпения. От желания выведать поскорее, что же это за школа такая таинственная у китайца.

Конечно, они уже были там. Китаец в холщовой куртке с веревочками вместо пуговиц, широких брюках и синих тапочках (за пазухой, что ли, таскал свою униформу?). И Демид в тренировочных штанах с обвисшими коленками, штормовке и старой лыжной шапочке, изъеденной молью. Лека почему-то не торопилась спускаться. Она стояла, спрятавшись за огромным тополем, наклонившимся над площадкой, и наблюдала сверху. Она хотела понять.

Они разговаривали. Достаточно негромко, чтобы Лека не могла разобрать ни одного слова. Китаец что-то объяснял Демиду, медленно проводя открытыми ладонями перед его лицом. Дема стоял, нахохлившись и глубоко запустив руки в карманы.

Минута – и они разошлись в разные углы поляны. Демид начал стягивать штормовку, и Лека поняла, что сейчас начнется поединок. «Кто победит? – Лека почувствовала азарт. – Ставлю три к одному, что Дема его заделает. Нет, два к одному. Китаец тоже тот еще... Впрочем, черт его знает? Надеюсь, они не переломают друг другу кости».

Китаец сложил ручки на груди и отвесил Демиду три низких поклона, почти касаясь земли своей козлиной бородкой. Демка тоже поклонился, весьма неуклюже. Потом сделал несколько разминочных прыжков, помолотил руками воздух и пошел на соперника.

Лека знала, что Дема ничего не делает случайно. Но на сей раз действовал он довольно странно. Он тупо двигался на китайца, не принимая никакой стойки, и больше напоминал футболиста на разминке, чем мастера У-шу. Он пытался пнуть своего противника, как мяч. И никак не мог попасть по нему.

Китаец передвигался в низкой стойке, ни секунды не оставаясь на месте. Казалось, у него вообще не было суставов – так медленно и плавно перемещались все части его тела – все двигалось одновременно, перетекало, как аморфная масса, лишь создающая видимость телесной оболочки.

Демид подлетел вверх тормашками и неуклюже шлепнулся на спину. Лека успела заметить, как старик крутанулся волчком, упираясь кулаками в землю, и подсек лодыжки Демида ногой сзади. «Нет, все же это – «Багуа-чжан», – решила Лека. – Все признаки. Стойка – ниже не бывает. Прямо по земле ползает. На Демида и не смотрит – глазки закатил, будто двести грамм принял. И постановка рук типичная. «Дань хуан чжань» – так, кажется, это называется? Любимый стиль Демида. Только тут Дема выглядит дилетантом. Старик сильнее. Он, наверное, глава какой-нибудь школы. Пожалуй, я поставлю на старикашку. Два к одному».

Дик медленно поднялся, отряхивая землю со спины. Физиономия его была обалделой и перепуганной. Выглядел он как пятиклассник-отличник, которому неожиданно влепили кол и вывели за ухо из класса. Лека усмехнулась и покачала головой. Она знала, что представление только начинается.

Демид завизжал, заухал, запрыгал вокруг соперника, согнувшись, как шимпанзе. Он размахивал руками, кидал в противника снегом, скалился и скакал на четвереньках. «Школа пьяной обезьяны» – назовем это безобразие так. – Лека выполняла роли спортивного комментатора и зрителя в одном лице. – Или, лучше, «Школа Демы Коробова, изображающего пьяную обезьяну в тщетной надежде обескуражить некоего китайца, непревзойденного мастера внутреннего стиля».

Дик продолжал бесноваться. Неожиданно он перелетел через своего соперника и оказался у него за спиной.

Резкий толчок двумя руками – и китаец полетел носом в землю.

«Один-один. Неплохо, Демид. Озадачь его. Он таких мудаков, как ты, еще не видал».

Демид с быстротой белки вскарабкался на дерево и прыгнул сверху на поверженного соперника. Тот молниеносно увернулся. Дема шлепнулся в грязь, «как мешок с... Ну, будем считать, с навозом. Что ж ты делаешь, паразит? Это уже не У-шу, это цирк какой-то!» И получил удар в лицо – быстрый, неотразимый. Вернее, почти получил. Потому что Демид успел. Это было невероятно – все равно что схватить на лету пулю. Кулак противника врезался в открытую ладонь Демида, как в стальную пластину. В ту же секунду ладони Демида прилипли к руке китайца, Демид вскочил, нога его прочертила в воздухе черную дугу и уперлась в ухо желтого человечка. Китаец застыл в неустойчивом положении, распятый и растянутый руками и ногами Демида. Лека знала: малейшее движение, и шейные позвонки Деминого противника хрустнут и разлетятся.

«Поймал. Ты поймал его, Демид!».

Голова китайца все больше отклонялась к его плечу, занимая совсем уж неестественное положение. «Дем, ты что, с ума сошел? Ты же убьешь его!» Лека похолодела. На секунду ей показалось, что она слышит треск ломающейся шеи. Кто знает, что за поединок она сейчас наблюдала? Почему она решила, что все китайцы – обязательно друзья и союзники Демида? Может быть, этот был помощником Врага? Или даже самим Врагом в китайском обличье?

Демид медленно опустил ногу, отошел на пять шагов и с шипящим звуком принял боевую стойку. Китаец стоял на месте и массировал шею. Потом тоже зашипел, подобно гусю, расставил ноги и вытянул руки перед собой, скрючив пальцы, как птичьи лапы. Поединок возобновился. Они кружили друг против друга, выполняя древний ритуальный танец. Китаец все так же походил на змею – но уже не медлительную, едва очнувшуюся от спячки, а на встревоженную, стремящуюся любой ценой выжить, оборониться от ястреба. Выпады его стали резкими, стремительными, почти незаметными глазу. Демид двигался по кругу, и, казалось, не обращал особого внимания на противника, будучи больше занят правильным соблюдением своего комплекса.

Лека вдруг осознала, что не спустится на лужайку. Она была лишней там, где два человека разговаривали на древнем языке жестов. Лека ощутила укол ревности – желтый пришелец вытеснил ее из сердца Демида безо всяких усилий, занял то место, которое по праву предназначалось ему. Она поняла, что может потерять Демида навсегда. И ничего не может сделать с этим – потому что не она и даже не Демид расставлял фишки в этой игре. Игре без названия и без правил.

* * *

– Благодарю вас, шифу Ван, – поклонился Демид. – Вы преподали мне хороший урок. Школа ваша восхитительна, мне никогда не приходилось встречаться с такой. Умение ваше достойно изумления и высшей похвалы. Надеюсь, вы можете научить еще многому своего смиренного ученика, если, конечно, удостоите меня чести называться вашим учеником...

– Мне нечему учить вас, господин Коробов. – Ван и Демид разговаривали на китайском языке, и это прозвучало как «Кхоробоф сеньшэн». – Конечно, техника ваша не так отточена, как требуют того каноны истинного мастерства, вы смешиваете приемы из разных школ и течений и придаете слишком большое значение внешней эффектности, уделяя малое внутренней силе. Однако гармония ваша соизмерена и изумительна. Потому что питается она не только вашей собственной внутренней «Ци», но и некоей жизненной пневмой, привносимой извне. Вернее, не извне, но все же вырабатываемой не вами и от вас не зависящей.

– Что вы имеете в виду, шифу Ван? – Демид знал китайский достаточно хорошо. Вернее, он знал его так же, как Лю Дэань. Потому что частица китайского Защитника Лю, поселившаяся в нем с тех времен, когда он вышел из комы, воспринимала этот язык совершенно естественным образом – безо всякого перевода. Правда, не любой современный китаец, говорящий на «Байхуа» – самом распространенном китайском диалекте, понял бы их. Потому что Лю говорил на южнокитайском, да еще и довольно архаичном языке – все же несколько веков отделяло его от нынешнего дня. – Извне, но все же не извне?.. Боюсь, я не понял.

– Все очень просто, Кхоробоф сеньшэн. Я имею в виду Духа, который расположился в вашей исходной полости Цзы Цяо, вот здесь. – Китаец деликатно дотронулся пальцем до точки между Деминых бровей, и Демид почувствовал толчок изнутри головы – что-то отозвалось на приветствие Вана. – Вы никогда не изучали углубленно даосскую йогу, господин Коробов. Вы не делаете ни малейших усилий по распределению своей жизненной «ци» по каналам тела и по небесным кругам – большому и малому. Вы даже не знаете, как делать это. Тем не менее жизненная ваша пневма движется в строгом соответствии с высшими законами Дао, так, как если бы вы были земным блаженным и достигли бессмертия на земле. Ваше дыхание бессмертно, ваша киноварная пилюля изготовлена и не знает себе равных, быстрый и медленный огни находятся в состоянии изумительного равновесия, ваше Колесо Закона самовращается, и вряд ли есть человеческая сила, способная нарушить это движение. Для человека, не объявшего Истину, все это осталось бы сокрытым. Но для меня – нет. Потому что я – Ван Вэй. Хранитель Школы «Тай Ди Сянь Мэнь». Вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет. Ни о чем.

– Это означает: «Врата Великого Земного Бессмертного».

– Да-да. Очень интересное название.

– Господин... Мне кажется, мы теряем время!

– «Когда яркая луна с юго-запада освещает дорогу, бессмертие растягивает свою бесконечную тропу». Так, кажется, говорится в великом трактате Цуй Сюнь Пянь? – произнес Демид. Губы его растянулись в лукавой усмешке, но глаза оставались холодными. – Куда спешить мне, если я, по твоим словам, бессмертен? – Фигура Демида, казалось, стала выше, бросив на маленького Хранителя мрачную тень. Ледяной ветер налетел на поляну, срывая последние бурые листья с деревьев и швыряя их в лица.

– Времени осталось мало, Тай Ди Сянь, – пробормотал человечек. – Враг силен и коварен, как никогда. Ты даже не сможешь распознать его в толпе. Я нашел тебя, пройдя полмира. И я должен помочь тебе убить Ди Жэня – для этого я рожден.

– «Пусть мысли приходят и уходят. Наблюдайте за ними, не привязываясь и не цепляясь к ним. Это правильный путь. Все привязанности ведут к смерти...» Не так ли, Ван Вэй? Это слова одного из твоих предшественников. Хранителя Вана Дунгуна. Он ведь ушел от воина Лю?! Он так и не объяснил ему своих загадок и оставил беззащитным перед Врагом? Лю Дэань показался ему слишком несовершенным... Ты точно так же боишься человеческих привязанностей? Если да, то нам с тобой – не по пути. Может быть, я и бессмертный. Но я прежде всего – человек! Я знаю, что такое любовь, и дружба, и предательство. Я никогда не смотрел на людей как на жалких букашек только из-за того, что являю собой идеальное орудие уничтожения. Из-за того, что могу убить любого, за какие бы он бетонные панцири ни прятался. Если ты хочешь быть мне другом, оставайся – я буду рад этому. Если ты пришел учить меня, как лучше убивать людей, – уходи. И никогда, слышишь, никогда не называй меня Тай Ди Сянем! Мое имя – Демид. Не думаю, что это звучит хуже.

– Да, Демид, – сказал Ван. Он поднял глаза. И улыбнулся.

Глава 14.

Наконец-то Лека получила возможность рассмотреть китайца вблизи. Не таким уж и стариком он оказался. Впрочем, она затруднилась бы назвать его возраст. Его скуластое, типично монголоидное лицо было гладким и чистым, как у молодого человека, движения – легкими и естественными, несмотря на некоторую сутулость фигуры. Но глаза... Им было лет сто – этим коричневым бездонным провалам под кустистыми седыми бровями. Невозможно было поймать взгляд Вана. Ван смотрел сквозь собеседника, и было непонятно, разговаривает он с тобой или витает мыслью где-то в заоблачной дали, где, как известно, проживают даосские небесные достопочтенные.

Ван говорил по-русски, хотя и не очень-то ровно. Мысли свои выражал настолько туманно, что мудреные рассуждения Демида казались в сравнении с ними детской азбукой. Тем не менее Лека, измученная любопытством, приставала к китайцу, пытаясь выведать, кто он такой и откуда взялся. Ван при каждом ее вопросе моргал и минуту сосредоточивался, вежливо отвлекаясь от своих заоблачных блужданий и спускаясь на бренную землю. Он сидел на полу, скрестив ноги, и пытался медитировать – вот уже второй час. И все это время Лека не давала ему покоя.

– Ван, так ты прямо из самого Китая приехал?

– Где?

– Из самого Китая приехал, говорю?

– Из Китай? Нет, не из оттуда. Давно... Приехаль из Британии. Ландон. Там жиль.

– Из Англии? Так ты что, англичанин?

– Нет, я – хань. Китаец. Ландон жиль. Давно-давно.

– Ты в Лондоне живешь?

– Йес. Уо гао кхэ-янь гун-цзо.

– Ван, ты перепутал! – Лека невольно перешла на ор. Ей постоянно казалось, что она разговаривает с глухим. – Это Демид знает китайский! Я – не знаю! Совсем! Слышишь?! Я же тебе сто раз говорила! Что ты сказал, переведи!

– Не надо громко вопить. – Китаец мило улыбнулся. – Я сказиль, что я – научный работ. Работник. Science. Я – магистр. Ландонский университи.

– Вот как... Научный работник. Как и Дема. Он – крыс режет. А ты чем занимаешься?

– History. Преподавать. Лингвистика. Анализ. Очень языков знаю много. Хобби. Хинди, спаниш, немеськи, португиз, руски. Хорошо говорю!

– Ты думаешь? – Лека усмехнулась. – Может, мы на английский перейдем? Я немножко умею...

– Нет. Мне нужен разговорный прэктис. Я ошен быстро учусь.

– Тогда учись. Хватит на коленках сидеть! Пойдем погуляем. Я тебе такую классную экскурсию проведу – закачаешься! А можно куда-нибудь в кафешку завалиться. Что это такое – в Россию приехал, да так ее и не повидаешь?

– Мне нелься выходить, – отказался Ван. – Слуги Ди Жэня узнают, что я там, и будут хотеть меня убивать. К тому же «кафешька» – это не Россия. Я был в России. В Хаба-лофусыкэ.

– Где-где?

– По-руски Хабаровска. Но мы звали его Хаба-лофусыкэ. Мы валили лес, кушали один раз в ден и мечтали вьернуться домой. Это называлось советско-китайски дружба. Я был историк, но плохо изучал Мао. Я болше интерест древни история. Я плохо стремился к гунчаньч-жуи. И меня послали перевоспитыватся. В Сибирь. На лесоповал. Там со мной были такие, как я, люди – слишком умные для светлого будущего. Но когда я вернулся в Китай, там уже был гунчаньчжуи.

– Что?

– Гунчаньчжуи. Коммунизм. Культурная революсия. И таким, как я, там было только одно место – копат траншеи. Или умирать. Или стать хунвэйбин. Но я не хотель делать революсий. У каждого есть свой Дао. Путь. И этот Дао быт не мой. И я решил, что мне хватит. Мне было трудно уйти. Страшно держат за хвост тигра, но еще страшнее отпустит его. Я хотель остаттся в Китай, научится жит так. Но меня снова хватили хунвэйбины. Они сели меня в тюрму. В третий раз. Я мог сидет многие дни и питатся мало, но это только делало пользу. Но они не давали мне укрепять дух. Они разрушали Дао. Я должен быт читать Мао. Мао, Мао, Мао – от сна до сна! И я понял, что становлюсь от этого... Ну, как это сказат? Полный идиот! И тогда я ушел.

– Ты сбежал? Из тюрьмы? Это было так просто?

– Нет. Для низкого человека это нельзя. Но я уже познал Истину. Я мог сломать стену тремя ударами «туй». И я сломал. Они стреляли, хотели взять. Трое, потом шесть. Но я решил уйти. Убил их. И три собак. А потом я ушел и спрятал.

– Убил... – Китаец выглядел так безобидно. Но Лека верила – он мог убить. – Где же ты скрылся? По-моему, там одни маоисты правоверные. Не выдали тебя?

– Всякий хань есть... – Глазки Вана прищурились, и впервые в них появилось что-то, что отдаленно можно было назвать человеческим чувством. – Жэнь до – ди шао* [Земли мало – людей много (кит.)]. А люди – много хороших. Я ушел в юг. А потом – в Сянган. Хонконг по-руски. А потом ездил во всем мире. Я искал.

– Ван Вэй – это ты в Англии стал так называться? Это псевдоним? «One way» – «один путь». А «путь» – это «Дао». Я правильно перевела?

– Нет. Я всегда был Ван Вэй. «Вэй» – это очен высокая гора. Горы дают ясность ума. А «Ван» – это мой син, фамилия. Ван – это самый множественный фамилия в Китае. «Ван» – это князь. Но мой син пишется другим ероглифой. Это значит «Широкая вода». Как океан. Нельзя увидеть, нельзя обьять. Нельзя понять, можно только просветлеть....

– Ну, нашел?

– Где?

– Нашел то, что искал? – Леке надоело ходить вокруг да около. – Тай Ди Сяня своего нашел?

– Какой Сянь? – Расширенные зрачки Вана вдруг сжались в иголочные отверстия, и ее едва не отбросило от этого кинжального взгляда. – Сянь – на небе!

– Земной Сянь! Не тот, который в облаках кайф ловит, а наш, обычный Великий Земной Бессмертный. Вот какой! Который сидит у Демы в башке и не дает жить ему спокойно! Ну что ты на меня так смотришь? Я все знаю прекрасно. Ты – Хранитель! Демид – Защитник! Я – Ученик. Тупой как сибирский валенок! Ираклий – Ди Жэнь, Враг. Все четверо собрались! Может, «пульку» распишем по такому случаю? На четверых?

– Бу чжидао* [Не понимаю (кит.)]. – буркнул Ван. И заткнулся.

«Пятерка» нырнула в мрачный переулок и затормозила около джипа – новенького, хотя и изрядно заляпанного грязью. Дверь джипа открылась, оттуда вышел человек и, оглянувшись, нырнул в «Жигули».

– Здорово. – Демид пожал Кроту руку. – Значит, так, Степаныч, слушай. Своих соберешь в Волчьем Логу, на машинах. Вроде как сходка. Прикажи, чтоб пушки не брали. Они все равно притащат, я знаю. Но чем меньше, тем лучше. Чтоб крови поменьше. Завтра, с шести вечера.

– Лады. Мочить кого?

– Нет. Я хочу по мирной все устроить. Мне только ОН нужен. Пойми, все на нем завязано. А он туда придет. Он клюнет.

– Значит, мы – приманка? – Крот недобро усмехнулся во мраке, блеснув золотыми коронками.

– Значит, так. Дело добровольное. Хочешь – играй по-своему.

– Сделаю... – Крот с кряхтением начал вытаскивать свое мощное тело из «жигуля».

– Крот, подожди! – Демид не знал, что руководило им в эту минуту, но он почувствовал, что в душе его появилась ничтожная капля сочувствия к этому уголовнику. В конце концов, нельзя предавать своих союзников. – Крот, сам не приезжай туда. Найди какой-нибудь повод и не приезжай. Убьют!

– Увидим.

* * *

– Алло, это Игорь? – Демид звонил из телефона-автомата. – Привет. Да, завтра. В шесть. Где договорились. Да мне не важно, сколько человек. Главное, чтоб ОН был. Ты уж постарайся. Да. Да. Сам волнуюсь, можешь представить? А куда деваться?

* * *

– Владик, завтра, – сказал Игорь. – В Волчьем Логу. Ты знаешь, где это?

– Да. Это на Западном шоссе. Мрачное местечко. Во сколько?

– В шесть.

– Ясно... Ладно, Ираклия извещу.

– Думаешь, сам поедет?

– Железно! Если он туда армию больше чем из пятидесяти человек потащит, то и сам должен быть – контролировать своих баранов. Они же без него не могут – как без наркоты.

– Владик, мне жутко. Получится ли?

– Что получится?

– Ираклия раздавить.

– Конечно получится! – уверенно подтвердил Владик. – Только знаешь, ничего твой Демид этим не добьется.

– Почему?

– Одним козлом больше, другим козлом меньше... Козлиный мир от этого не переменится. Иногда, ей-богу, хочется всех людей поубивать.

– Злой ты, Владик!

– Злой.

* * *

– Завтра, – шепнул Ираклий, наклонившись к своей собаке. – Завтра, Арат, завтра...

Рыжий пес лизнул его руку и преданно поглядел в глаза.

– Ну, давай выкладывай свой коварный план, – выпалила Лека.

– Все шутишь? – Демид глянул недовольно. – Посмотрю я, как ты завтра шутить будешь.

Их было трое в комнате – Демид, Лека и Игорь. Китайца не было – Дема старательно прятал его от чужого взгляда. Демид нервничал, хотя старался не выдавать этого. Леку тоже бил колотун. «Завтра, завтра...» Она вспомнила, как они сражались с Табунщиком, и руки ее стали мокрыми. «Так-то вот... Сегодня сидим, разговариваем. А завтра, может, и в живых нас не будет. Есть ведь предел везучести. Табунщик хоть один был. А у этого – целая орда! Блин, жить-то как хочется...».

– Нас – трое, – начал Демид. – Мы составим три вершины магического треугольника. Игорь, ты знаешь, что это такое?

– Ага. – Кажется, из всех троих он был самым спокойным. Он свято, младенчески верил в могущество Демида и полностью полагался на него. – Равнобедренный треугольник, а в середине глаз. Это Знак Сатаны.

– Правильно. И на месте этого глаза должен оказаться Ираклий.

– А когда глазок моргнет, мы его и выколем, – встряла Лека.

– Заткнись!!! – рявкнул Демид. Он вскочил, и Лека отпрянула в сторону, думая, что он съездит ей по физиономии.

Демид минуту шагал по комнате, сцепив руки за спиной и справляясь с раздражением, которое лезло из него, как вскипевшее молоко. Потом сел, стараясь не глядеть на Леку.

– Повторяю, Гоша. Твоя задача – стоять в полутора метрах от Ирокеза. У него за спиной. Куда бы он ни шел, что бы ни делал – следуй за ним. Как привязанный. Там будут происходить мерзкие вещи... да что там говорить, ты уже не маленький. Но ты должен выстоять. Поставь своего друга Владика сзади себя – если он парень здоровый, пусть обороняет твой тыл. А мы с этой... – он угрюмо зыркнул на Леку, – с этой гадюкой будем пробиваться к тебе. Народу там будет до черта. Надеюсь, стрелять сильно не осмелятся. Будет давка, в давке обычно не стреляют. Смотри только, чтоб тебе ребра не переломали. Когда мы сумеем подойти к Ираклию достаточно близко, чтобы образовался равнобедренный треугольник, он будет пойман. Три наших кольца образуют преграду, усиленную вербальной формулой. Ну, проще говоря, заклинанием. А дальше мы уже будем действовать сами.

– Как?

– Это уже технические детали, – уклонился Демид.

– Демид, скажи мне. – Игорь был очень серьезен. – Я должен знать. Вдруг я не выдержу этого? Ты должен быть уверен во мне.

– Ладно. Слушай. Вот эта язва, – он кивнул на Леку, – кидает серебряную цепочку. Надеюсь, она не промахнется. Я выхватываю серебряный меч и отрубаю Ирокезу голову. А потом беру осиновый кол и протыкаю его сердце.

– Но ведь... – Игорь побледнел как смерть, казалось, он с трудом преодолевает тошноту. – Я не думал, что его надо будет убивать. И так... Он что, вампир?!

– Я не знаю, существуют ли вампиры. Лично не встречал. И можешь мне поверить, что девяносто девять целых девятьсот девяносто девять тысячных процента из тех людей, которые за историю христианства были проткнуты в могилах осиновыми колами, не были ни вампирами, ни колдунами. Это просто человеческие суеверия. Но этот заслуживает и смерти, и осинового кола. Такова воля Божья.

– Хорошо. – Игорь опустил голову. – Пусть исполнится воля Господа.

* * *

– Демид, – спросила Лека, когда они остались одни, – что ты говорил про заклинание? Ты что, узнал Имя Духа и надеешься его убить?

– Нет. Увы, нет. Имени я не знаю, и поэтому, если повезет, уничтожу только теперешнюю его телесную оболочку. То есть Ирокеза.

– Какой смысл?

– Смысл? Наверное, в том и есть смысл жизни Защитника – расправляться с телесными оболочками Абаси, не давать ему слишком долго находиться в одном теле, не давать окрепнуть. Сама видишь – оставили мы в покое Ираклия, и вот результат. Целый город, считай, в его власти. Ждать, пока он всю страну превратит в зомби?

– И сколько же будет продолжаться такая игра?

– Сколько угодно. Может быть, десять лет. А может, и все триста. Я же, как выяснилось, временно бессмертен. Пока Абаси не сможет убить меня и Мятежнику не придется переселяться в другое тело. Или пока я не вычислю его Имя и не смогу изгнать его в Мир Тьмы. Правда, тогда появится следующий Абаси и мне придется разбираться уже с ним. Такая вот игра, милая моя...

– И что же, нет никакого другого выхода?

– Есть. Принять цианистый калий и безнадежно испортить этим свое тело. Тогда Дух Мятежный перескочит в тебя, и разбирайся с ним сама. А для меня все неприятности будут позади. Одно только удручает – что я уже не смогу напиться по случаю своего освобождения. Собственно говоря, это – главная причина, которая удерживает меня от такого шага.

– Спасибо, Дема! – тепло сказала Лека. – Ты – настоящий друг.

Глава 15.

Волчий Лог слыл нехорошим местом. Он и в самом деле был дурным местом – причем дурным настолько, что, знай об этом люди, они обходили бы его стороной за десять верст. Но людей интересовали только деньги, поэтому они расчистили в мрачной болотистой чаще большую поляну, засыпали ее щебнем, заасфальтировали, поставили пару дощатых шалашиков, столы и бетонный параллелепипед с названием «Шашлыки». И все потому, что десять веков спустя после жертвенного заклания Виры в ста метрах от Волчьего Лога прошло Западное шоссе, по которому день и ночь машины мчались в Москву. Все было рассчитано правильно – когда человек, держащий левую руку на руле, а правую – на колене своей подружки, только начинал ощущать неясную тревогу где-то под ложечкой, еще не оформившуюся в чувство голода, он видел на дороге щит, гласящий: «ГОРЯЧИЕ ШАШЛЫКИ. 100 м», и понимал, куда ему нужно свернуть.

Вира была тринадцатилетней девочкой. Маленькой, но уже красивой. Длинные волосы ее были как черный шелк, большие карие глаза блестели от слез, и это делало ее еще прекраснее. Человек по имени Рясте поставил ее на колени и снял с глаз повязку. Она увидела небольшую наковальню, тигель, молотки из настоящего железа. Она в первый раз видела такое – жители в их лесных краях не умели сами обрабатывать металл. Ножи, топоры и прочую бронзовую утварь привозили высокие люди с низовьев Большой Реки и обменивали на мед, шкуры, глиняную посуду. Рясте умел делать ножи сам, а потому слыл колдуном. Мирные жители деревни боялись его.

Мать продала ее. В семье, кроме Виры, было одиннадцать ртов, а еда вся кончилась. С тех пор как зимой погиб Эрвяпаи, отец Виры, становилось все голоднее. Запас зерна истощился, а до нового урожая было еще долго. Ей просто не повезло. Она первая подвернулась под руку матери, когда пришел Рясте и сказал, что хочет купить девочку. К тому же она была не такой тощей, как остальные, – она часто бегала по лесу и знала, какие корешки можно есть ранней весной. Это понравилось Рясте. Рясте был добр – он дал за девочку хорошую цену. Он даже снял с девочки одежду и отдал матери – достанется младшим детям. Потом запихнул голую плачущую Виру в кожаный мешок, от которого пахло зверем, закинул за плечо и пошел. Он был очень силен – этот огромный человек. Недаром его звали Рясте – «Волк».

– Рясте, что ты хочешь делать?

Рясте снял с себя всю одежду, и Вира с облегчением подумала, что, может быть, он просто собирается спать с ней. Она еще ни разу не спала с мужчиной, хотя лоно ее уже начало покрываться темными волосами, а грудь округлилась и иногда болела. Она не раз видела, как взрослые делают это. Она легла на спину и раздвинула ноги.

– Тебя еще не испортили? – спросил Рясте.

– Нет.

– Посмотрим... – Рясте опустился на колени и засунул палец между ног Виры так, что она вскрикнула. – Да, похоже. Это хорошо.

– Рясте, тебе нужна женщина? Я могу быть хорошей хозяйкой.

Рясте накинул на себя огромную волчью шкуру. Вира знала – эта была шкура Отца Волков, огромного седого зверя, который загрыз не одного человека в их селении и считался духом-оборотнем. Рясте убил его прошлым летом. По слухам, он впитал всю силу Отца Волков и имел власть над лесными созданиями.

– Сейчас я сделаю нож, – сказал он. – Я выкую хороший бронзовый нож. А потом мне надо закалить его. Да.

Вира снова заплакала. Она знала, что могут означать эти слова. Но она не могла убежать, потому что Рясте привязал ее к дереву. Она не могла помолиться Богу, потому что племя Мором, к которому она принадлежала, еще не знало Бога. Они поклонялись духам деревьев в священных рощах, но здесь не было ни одной березы, с духом которых – смешливой белой девушкой – дружила Вира. Кругом росли только мрачные ели и осины – с корнями, подточенными хлюпающим и вздыхающим болотом. Поэтому Вира могла лишь плакать и дрожать от страха и холода.

– Я хочу стать волком, – говорил Рясте. – В прошлый раз у меня почти получилось, но та девчонка оказалась испорченной. А теперь должно получиться. Эти ножи, – он поднял вверх два кинжала, дымящихся и покрытых окалиной, – станут моими клыками. У меня нет врага. Нет здесь человека, который посмел бы встать на моем пути. Но я знаю, что враг мой придет сюда через тысячи лун. Он придет в надежде совершить свое дело. И пусть это проклятое место накажет его! Пусть!!!

Он встал сзади девушки и рывком поднял на ноги. Затем наклонил ее над уродливым глиняным сосудом, схватив за волосы так, что голова запрокинулась.

– Баар сузи, Баар элати, вейс абазиит, – прошептал он.

Вира захрипела и забилась в его руках, когда он перерезал ей горло раскаленным ножом. Кровь шипела, крутилась шариками на почерневшем металле и стекала в чашу. Колдун внимательно следил, чтобы ни одна драгоценная капля не упала на землю. Когда агония закончилась, он взял труп за ноги и перевернул над сосудом, как забитую свинью. Он хотел всю кровь.

Он почувствовал, как голоден. Он не ел уже две недели, готовясь к инициации. Он схватил жбан и начал жадно пить красную дымящуюся жидкость. Руки его дрожали, кровь выплескивалась на его грудь, смывая черные знаки, начертанные дегтем. Он размазал кровь по телу, вычерпывая последние слизистые сгустки из чаши. Кожа его чесалась все сильнее. Колдун, извиваясь от нестерпимого зуда, сбросил волчью шкуру в костер, и удушливый черный дым заполнил воздух. Рясте закашлялся. Он почти уже потерял рассудок, но одна мысль еще оставалась в его голове: «Должен... Да... Успеть...» Оборотень наклонился над распростертым телом девочки и схватил ее за волосы. Голова ее отделилась от туловища, глаза моргнули и пронзительно уставились на колдуна.

– Хщрйй... Брррг... Врррийй! – Колдун пытался что-то сказать, но уже не мог. Потому что челюсти его вытянулись, зубы выросли и заострились, не убираясь в зловонной пасти, уши сместились вверх и стали остроконечными. На спине оборотня кожа лопалась клочьями и мех, серый грязный мех, полз вдоль позвоночника, как взбесившийся лишайник. Пальцы превратились в когтистые лапы. Голова Виры упала и покатилась по земле, щелкая челюстями. Волк припал мордой к земле и завыл – яростно и безутешно...

* * *

Теперь уже никто не помнил, почему это место называлось Волчьим Логом. Никому не было дела, откуда взялось это название, идущее со времен древних финнов и повторенное предками вятичей, появившихся здесь вскоре после жертвенного заклания Виры. Когда бульдозер, разравнивавший кучи щебня, проехал над местом, где лежали кости убитой девочки, он содрогнулся всем своим металлическим телом и заглох. Из двигателя его клубами повалил дым, а водитель вывалился из кабины, держась за живот, кашляя и отчаянно матерясь. Кости девочки, сложенные в форме зловещего знака «Пийан», сдвинулись от толчка, и сила древнего проклятия уменьшилась. Но не исчезла вовсе.

Проклятие древнего оборотня было погребено под полуметровым слоем гравия и асфальта. Нынешние люди ведать о нем не ведали. А узнали бы – только посмеялись. Поэтому когда какой-нибудь подвыпивший весельчак, неосторожно вставший над полуистлевшими костями в восточном углу площадки, падал на землю в корчах, изрыгая непонятные слова, и его начинало рвать кровью, это приписывалось неумеренному количеству отвратительного спирта-ректификата, подкрашенного чаем и выдаваемого здесь за коньяк. «Скорая помощь» увозила его с диагнозом «острое алкогольное отравление», и через неделю пострадавший приходил в себя. А слава дурного места? Что ж, это не повод, чтобы сворачивать дело, приносящее хороший доход.

* * *

– Тэрик, ты не знаешь, какого хрена мы здесь торчим?

– Черт знает... Крот приказал, ничего не объяснил. В шесть быть, оружия не брать. Я бы лично сюда не поехал. Поганое место. Мишка здесь месяц назад отравился – три дня кровью блевал.

– Ага. Я слышал. Да у них всю дорогу так – то один с копыт слетит, то другой. Травят людей дерьмом почем зря. Разобраться бы с этими шашлычниками – вконец оборзели! Говорят, у них «крыша» хорошая...

– Да какая «крыша»? Все тот же Крот. Его земля.

– Кроту тоже на яйца можно наступить. Вон забегаловку его пожгли – ничего, проглотил.

– Это ты зря. Крот ничего так не оставляет. Молчит, молчит, а потом всех собак спустит – мало не покажется.

– Это ведь мы с тобой – собаки, Тэрик. Нам с тобой бошки подставлять. Если твой кумпол продырявят, кто по тебе плакать будет?

– Да ладно, Монах, чё ты дрейфишь-то? В первый раз, что ли? Вон смотри, какая кодла привалила. Все наши, наверное, причалили. Это кто там на «мерсе» выруливает?

– Этот? – Монах близоруко прищурился. – Кажись, Кока! Ну точно, он! Рулила хренов! Тачку воткнуть как следует не может! Поддатый, что ли, как всегда?

Половина площадки была уже забита машинами – иномарками всех мастей. Они стояли как попало, перегораживая выезд друг другу. У фартовых людей не было принято парковать машину по правилам – экономить место и притираться к соседу, рискуя ободрать себе крыло. Автомобили влетали на площадку на бешеной скорости и с визгом тормозили на последнем сантиметре. Дверцы их распахивались, обдавая морозный воздух клубами крикливой музыки, оттуда вылезали парни квадратного сложения и долго хлопали друг друга по кожаным плечам, гогоча и отпуская соленые шуточки. Шли погреться к костру. Никто не знал, зачем Крот пригнал их сюда.

– Ого, вот это сходняк! Не, я спускаю кипятком, в натуре! Каблук, здорово! А ваши что, тоже здесь?

– Ага. – Каблук, обжигаясь, жевал полусырой-полуобугленный шашлык. – Крот с Бачей какую-то задумку поимели. Вся бригада Бачи сюда привалила.

Избач, или, как его запросто величали, Бача, был паханом более мелкого масштаба, чем Крот. Но Крот имел с ним дело чаще, чем с другими. Насколько было известно, Избач был одним из немногих людей, которому Кротов доверял. Вот и сейчас он пригласил его команду на подмогу. Непонятно только зачем. Шашлык жрать? В «козла» резаться?

– Знаешь, что я думаю. – Парень перешел на полушепот. – Ардов пора мочить. Вот в чем дело! Я не знаю, чего Крот с Бачей раньше тянули? Мы ж их за три дня перещелкаем, фраеров сучьих. Только свистни!

– Увидим... Гляди, сам Крот едет! «Джип-чероки», хорошо известный в городе, остановился у самого края площадки, развернулся и вырубил фары. «С Избачом приехал!» – тут же поползли слухи. Однако паханы не спешили вылезать из машины и объяснять текущую задачу своим бойцам. Они тихо беседовали в машине и чего-то ждали.

Нельзя сказать, чтобы это было не по правилам. Авторитеты вовсе не обязаны были отчитываться в своих действиях всякой мелкой сошке – они отдавали им часть навара, брали на себя грев, разборки с ментами и прочие административно-хозяйственные дела, и этого было достаточно. Но народ, собравшийся на поляне, мерз, скучал по бабенкам, нервничал из-за отложенных дел, а главное, пребывал в затянувшейся неосведомленности, а потому роптал вполголоса. К тому же многие ощущали все нарастающую тревогу – казалось, что-то мрачное, ужасное, чуждое всему человеческому приближается к Волчьему Логу, заставляя вздрагивать землю при каждом своем шаге, заслоняя звезды вполнеба своим призрачным сгорбленным силуэтом.

* * *

– СТОЯТЬ ВСЕМ НА МЕСТЕ ОТОЙТИ ОТ МАШИН РУКИ ЗА ГОЛОВУ!!! – монотонный безжизненный голос, тысячекратно усиленный мегафонами, проревел, ударил палкой по барабанным перепонкам. – НЕ ДВИГАТЬСЯ НЕ ПРИМЕНЯТЬ ОРУЖИЕ РУКИ ЗА ГОЛОВУ ПОВТОРЯЮ НЕ ДВИГАТЬСЯ НЕ ПРИМЕНЯТЬ ОРУЖИЕ... – Звук грохотал со всех сторон, казалось, деревья гнутся под его шквальным натиском. И со всех сторон площадки вспыхнули прожекторы, ослепив людей, обнажив их во всей незащищенности.

Оцепенение, страх – все это не заняло и нескольких секунд. Площадка пришла в движение, забурлила темными телами, взвыла сиренами автомобилей, направила свет своих, пусть слабых, фар в сияющую галогеном ночь. Парни бросились на землю, покатились по снегу, ища прикрытия за металлическими стенами своих верных машин. Пули завжикали по асфальту, впились в дверцы автомобилей, оставляя аккуратные дымящиеся отверстия.

– Пушки, пушки тяни! – пролетело над головами. – Менты, козлы паскудные! Наханучились! Индус, ты куда калган выставил? Спрячь бошку-то, лягаши сегодня пухлые, враз отстрелят. Дрон, ты тоже пушку заначил? По прожекторам стреляй. Да! Зенки им отстрелим – хрен они нас достанут!

Как ни странно, открытое появление врага только разрядило обстановку. Большинство из этих стриженых парней не раз имели дело с фараонами – для них это было привычнее, чем сидеть в темноте и ждать неизвестно кого. Случись такое несколько месяцев назад, никто и не подумал бы сопротивляться. Подумаешь – очередной ментовский рейд! У ментов своя работа, их тоже понять можно. Послушно бы встали лицом к машинам, подняв руки за голову. Втихаря выкинули бы пару ножей в сугроб: ношение оружия – дело подсудное. Дали бы себя обшарить, лениво переругиваясь с фараонами. Получили бы дубинкой по спине – для порядку. Сдали бы документы, гурьбой влезли бы в милицейский автобус, обмениваясь беззлобными матюками. А на следующий день вышли бы из отделения по причине общего отсутствия криминальных улик – кто-то с фингалом под глазом, а кто-то и без малейшего урона. Не возбухать лишнего – и все будет в ажуре! Это и дураку понятно.

Но теперь ситуация изменилась. Менты совсем оборзели и перестали признавать какие-либо правила. Они хватали братву по поводу и без повода, били их в месиво, пока те не начинали мочиться кровью, шили им безумные срока – «был бы человек, а статья найдется». Арды вытеснили «лампасников» с насиженных мест и посадили на сухпаек. Теперь уже нельзя было без опаски наехать на самого задрипанного лавочника – через полчаса его лабаз бывал оцеплен мрачными солдатами в черном, а незадачливых рэкетиров тащили в ИВС. Настоящая война – и окончательно она была объявлена, когда разгромили и сожгли любимое кафе Крота. Уголовники перешли на «нелегалку». Все труды Крота и прочих авторитетов по налаживанию мирной жизни пошли прахом.

Прожектор полыхнул в последний раз и погас. Стекло со звоном осыпалось на землю. Следующий – и еще один – прожектора слепли, погашенные выстрелами. Кольцо сияющего света, окружающее поляну, зачернело разрывами. Минута – и последний фонарь закрыл свой ослепительный глаз. Теперь только фары автомобилей освещали площадку, глядя в лицо невидимому противнику.

– Что, змеи, заткнулись? Подавили вам чичи? – Торжествовать было рано, но парням очень хотелось верить, что удастся вырваться из удушающего круга.

Черная лава хлынула со всех сторон. Люди-автоматы в черной форме, с красно-белыми нашивками на рукавах шли шеренга за шеренгой, топот их подкованных башмаков сливался в ритмичный грохот. Их было много, очень много. Как тени выныривали они из-за деревьев и двигались вперед, с дубинками наготове.

– Мать честная, так это же арды!!! Стрекозлы юные! Тимур и его команда! – Выстрелы прекратились, братва с гоготом повскакивала в полный рост. – Не, ты смотри, буром идут! Ну, пионеры, держись! Ща мы вам понавтыкаем!

Окруженные повалили из-за прикрытий, засучивая рукава. Кастеты тускло блеснули на пудовых кулаках. Огромный верзила, стриженный наголо, вылетел в центр площадки, срывая на ходу куртку.

– Кока, вмажь им!

– Кока, сильно не бей! Десяток положишь – остальные сами свалят!

– Ща! – Кока блестел золотыми фиксами, наслаждаясь всеобщим вниманием. – Ща, козелки-моргалики, клыки вам поснимаю! Ща ардюшник весь урою! Налью вам, как богатым, писуны ментовские! Вот те «борьба с преступностью»! – Он с размаху ударил в лицо первого подбежавшего солдата, и тот рухнул на землю. – Вот те «мясная»! – Второй ард не успел даже взмахнуть рукой. – Вот те...

Сразу четыре дубинки опустились на голову Коки и проломили ее, как целлулоидный шарик. Молчаливая, сопящая черная орда пронеслась по телу Коки, размазав его по асфальту. И врубилась в толпу качков. Солдат Армии Добра было больше, но братва превосходила вчерашних подростков по бойцовским качествам неизмеримо. Впрочем, трудно было сказать, кто одержит верх в этой бурлящей массе. Кастеты, дубинки, ножи – ничто не оставалось без дела в хрипящем ненавистью месиве.

* * *

– Вот, значит, как, – медленно протянул Избач. – Вот для чего, значит, ты нас позвал, Крот. Хвост ты нам приделал. Ментягу на нас навел... Нехорошо, брат. Нехорошо...

– Бача, не бухти. – Крот напряженно глядел сквозь лобовое стекло. Кулаки его мучительно чесались от желания вылететь из машины и убить, убить, убить пару-тройку сучонков Ираклия. Он вспомнил бунт на Замаевской зоне – крики, выстрелы, тупые удары, лай собак, хриплое пыхтение и лужи крови. Черной ночной крови. Нет, тогда ему не было так страшно, как сейчас. Жуткий, выворачивающий мозги ужас накатил на него. И он знал только один способ преодолеть его – смешаться с этой толпой и бить, бить, бить...

– Крот, слышь? – Избач цедил слова сквозь зубы. – Я слыхал, что ты ссучился? Что с легавыми ля-ля ведешь? Что ж ты делаешь, стукач?

– За слова свои отвечаешь? – Крот резко повернулся к Избачу и почувствовал, как в живот его уперся ствол. Избач выразительно щелкнул предохранителем.

– Мои слова при мне. А вот ты, с-сукадла фараонская, сейчас за все ответишь. Не дергайся, фигарь. Одно только скажи. Ты ведь вроде как другом мне был! Я хоть раз тебя предал? За что же ты меня так? Ну ладно, своих людей ты подставил, иуда. А моих-то фартовых за что заложил? Своих мало показалось? Выслужиться захотел? Они на пырло за тебя пошли, а теперь порешат их всех на месте.

– Не крути понты, Бача. – Крот старался говорить спокойно, забыть о пистолете, засевшем в его ребрах. – С ментой я связан не больше тебя. Не в них дело. Ты сам знаешь, кто сейчас над легавыми паханит. Ирокез. Все прибрал к рукам. Я хочу выманить Ирокеза. У меня человек на стороне сидит. Киллер. Как Ирокез здесь засветится – он берет его на мушку. И мочит. Без Ирокеза вся эта орда – так, стадо лапшовое...

– Уши мне не топчи, а? – усмехнулся Избач. – Где он, Ирокез-то твой? С таким, как ты, стукачом разговаривать – и то в падлу будет! Вылазь из машины!

– Да ты что, Бача?

– Вылазь, сказал!!! Тварюга! Не хочу машину гадить твоей сучьей кровью!

– Ладно, ладно... – Крот медленно отодвинулся, щелкнул ручкой дверцы. Примирительно поднял руки. И обрушил их на круглую лысую голову Избача.

Он не услышал выстрела. Просто его выкинуло из машины. Он лежал на снегу, хватая ртом воздух. Раскаленный свинец тек по его кишкам, вдох застрял посередине глотки. Крот провел рукой по животу, и пальцы его стали липкими.

Он попытался встать, опираясь рукой о землю, и упал. Снова попытался выпрямить ноги, ставшие вдруг чужими, и снова ткнулся носом в снег. Поднял голову – из машины, шатаясь, вылез полуоглушенный Избач, пистолет в его руках прыгая, непослушно вилял дулом.

– Бача, – прохрипел Крот, выплюнув сгусток крови. – Ты, козел, брось пушку...

Вспышка – последнее, что увидел в своей жизни Крот. Он опрокинулся на спину, и брезгливая гримаса закостенела на его лице. Кровавое пятно медленно поползло по снегу, превращая его в алую губку.

Глава 16.

– Крота убили, – вздохнул Демид. – Предупреждал же я его: не суйся! Хотя это не имело никакого смысла. Он дерьмово осуществил свою дерьмовую карму. Может быть, в следующей жизни он превратится в настоящего крота, будет рыть землю, жрать червей и отмолит свои грехи у Господа?

– Тебе не жалко Крота? – спросила Лека.

– Нет.

– А мне жалко. Не знаю почему. Он, конечно, гадил тебе много раз. Но все же и помог.

– Мне детишек жалко. Ардов.

– Ардов?! – Лека взорвалась. – Да чего их жалеть-то, фашистов этих? Это же нелюди! Зверье!

– Это люди, Лека! ЛЮДИ! Вспомни, что говорил Ираклий, когда выступал по телевизору: «Моя аудитория – морально неиспорченная часть общества, люди, которые тянутся к Добру». Понимаешь, это действительно были хорошие ребята. Умные и глупые, смешливые и унылые, со своими комплексами и несбывшимися надеждами. Но чистые душой! В этом, наверное, состоял особый смысл для Духа Тьмы – он не любит второй сорт! Он берет самое лучшее. И превращает в полное дерьмо. Вспомни Табунщика – как он уродовал ребятишек. Агей – прицепился к милой, доброй, набожной Янке и превратил ее в ведьму. Это – характерный почерк...

– И что же с ними будет теперь?

– Не знаю... Хотелось бы верить, что, когда Ираклий будет устранен, они вернутся к нормальному существованию. Может быть, сейчас они находятся под воздействием гипноза, и, когда источник зомбирующего влияния исчезнет, они снова станут обычными людьми. Хочется верить... Но боюсь, что это не так. Ты сама прекрасно знаешь, что никакое вторжение в человеческую душу не проходит бесследно. Увы, все, что я пока могу сделать, – это постараться вышибить Абаси из тела Ираклия.

– Убить Ирокеза, проще говоря.

– Да.

– Думаешь, получится?

– Надеюсь.

Они стояли в ста шагах от площадки, на которой развернулось побоище. Рассмотреть там что-либо было трудно без бинокля, оснащенного прибором ночного видения. Но Демид не нуждался в таком приборе. В темноте он видел лучше, чем днем, когда его раздражал яркий свет солнца.

Выглядели Лека и Дема весьма экстравагантно. Дик раздобыл откуда-то костюмы полярников – по его утверждению, такие носили в Антарктиде. Меховые штаны и куртки, унты выше колена, огромные лохматые шапки с ушами, завязанными под подбородком. Кроме того, прилагалась шерстяная трикотажная тряпочка, закрывающая лицо до глаз. Романтика романтикой, но когда Лека увидела этот мохнатый прикид, она сразу поняла, что сварится в нем живьем. Дик заставил ее влезть во все это безобразие только после длительной ругани. Правда, теперь, когда они уже больше часа стояли в полной тьме по колено в снегу, боясь пошевелиться, она поняла, что в чем-то он был прав. Во всяком случае, особой жары она не ощущала. Кроме того, им предстояло прорубаться через толпу дерущихся насмерть людей, и Лека понимала, что толстая меховая шкура, усиленная жилетом из пуленепробиваемого пластика, окажется совсем нелишней, если кто-то вздумает угостить ее дубинкой или, хуже того, ножом. Нет, молодец все-таки Дик! Голова у него на месте.

– Дик! – Лека уже устала переминаться с ноги на ногу в снегу. Скорей бы уж... – Ди-ик! Не пора еще?

– Подожди. – Демид повернулся к ней. В этой маске с прорезями для глаз и мечом за спиной он выглядел как эскимосский вариант черепашки-ниндзя. – Вот выглянет Ираклий на свет Божий, тогда и пойдем.

– Ты думаешь, он появится?

– Обязательно! Он здесь, я чувствую его. Качки бьют ардов в хвост и в гриву. И поэтому ему придется выйти на площадку, чтобы взять своих солдат под контроль и прибавить им мощи. Я даже знаю, куда он выйдет. Вон тот угол, где столов нет. Видишь?

– А почему именно туда?

– Этот угол – средоточие черной Силы, которая царит уже тысячу лет в Волчьем Логе. Там под асфальтом – кости жертвы.

– Жертвы?

– Да. Ребенка, который был убит в угоду местному дьяволу. Труп его был положен определенным образом – так, что потом, когда остались только кости, получился магический знак проклятия. Древние финны – когда-то они жили здесь, пока их не вытеснили славяне. Это были лесные люди. Они были далеки от цивилизации, но они тонко чувствовали душу природы. Общались с духами деревьев, рек, холмов. И колдуны их обладали очень изощренной магией, сила которой не слабеет со временем.

– Гляди... – Лека схватила Демида за рукав. Высокая фигура возникла из тьмы и заковыляла к заколдованному углу. Ее сопровождало человек десять. И Игорь с Владом среди них.

– Да, это он! Пора! Быстрее! Как можно быстрее! У нас с тобой не больше трех минут!

– Дем, подожди...

Но Демид уже мчался к поляне. Несся как метеор. Лека никогда не видела, чтобы люди бегали так быстро, да еще по глубокому снегу. Она бросилась за ним и сразу свалилась, упав на четвереньки и ударившись лицом в обледенелую корку. Чертыхаясь, выбралась из снежной ловушки и побежала – нет – пошла – поплелась – вперед, высоко поднимая ноги и неуклюже переставляя их, как ходули.

«Три минуты! Ч-черт! Да тут и полчаса не хватит...» Морозный воздух до крови обдирал легкие, она выкладывала все свои силы, и, когда припорошенный край асфальта показался из-за кустов, ей подумалось, что самое страшное уже позади, что ничего не может быть хуже этого дикого бега по пояс в снегу. Краем глаза она отметила, что Демид уже ворвался мохнатой бестией в толпу и таранил себе дорогу, не обращая внимания на падавших вокруг людей. Лека дышала как загнанный зверь, красные круги расплывались перед ее глазами. Кто-то набросился на нее – ард или качок – не все ли равно? Она нырнула вниз, не думая о том, что делает, парень перелетел через нее, неуклюже шлепнулся на землю, она бросилась дальше, отмахнулась от двоих с дубинками – оружие одного из них осталось у нее в руке – сальная ухмыляющаяся физиономия – окровавленный нож в окровавленной руке – дубинкой по морде – вперед – вперед – ох-х ты – что ж ты делаешь, паскуда – кастетом в ребра – это очень больно – сломал бы, если б не спасжилет – я его убила, наверно... Вот тебе – с дороги – куда ж ты лезешь, идиот – я тебя не трогала... Для вашей же пользы... Лека двигалась вперед вперед вперед вперед, раскидывая людей и раздавая тычки, как автомат, и толпа то раздвигалась перед ней, то наваливалась орущими размахивающими стреляющими красномордыми плюющими кровью. Она не видела Демида. Она не видела Ираклия, но знала, что продвигается к нему. Что-то тащило ее как магнит, и стоило остановиться на секунду, как ноги начинали вытанцовывать нервную дробь, требуя продолжения пути.

Внезапно два тонких лучика вырвались из ее руки. Два прерывистых сиреневых лучика вышли из кольца, скрытого под перчаткой, дрогнули и пропали. И это значило, что два таких же кольца были неподалеку.

Толпа вдруг кончилась. Лека продралась сквозь строй дерущихся и вывалилась в морозную пустоту. И сразу увидела – в первый раз живьем, а не в телевизоре – его. Ираклий стоял, вытянув вперед руки, вперив взгляд своих сумасшедших голубых глаз в толпу – воплощение дьявольской силы, вырвавшейся на волю из тысячелетнего заключения. Он был гораздо выше, чем представляла себе Лека, и гораздо уродливее. Рыжие его волосы, обычно ухоженные, спутались в колтун. Сломанный нос, впавшие щеки, густые, начинающие седеть брови, губы, растянувшиеся в напряженном оскале. Нет, не был он теперь похож на Христа. Скорей на демона, выпихнутого из преисподней и кое-как, наспех, приведенного в подобие человека.

Всего два человека оставались с Ираклием. Лека едва не вскрикнула от радости – это был Игорь и еще какой-то крепыш, очевидно Владислав. Огромная кавказская овчарка сидела у ног Ираклия. Странная тишина повисла над этим уголком площадки – словно невидимый щит упал с небес и отделил их от беснующегося стада людей.

Демид появился – как будто материализовался из воздуха. И кольцо на руке Леки тут же завибрировало, начав свою работу. Тонкие сияющие линии соединили руки Демида, Леки и Игоря. Ираклий застыл в центре треугольника. Во рту у Леки пересохло; дрожь от кольца распространилась по всему ее телу так, что начали стучать зубы. Ей показалось – еще немного, и она развалится на части, расколотая магическим резонансом.

– Эй, вы! – Ираклий каркнул раздраженно, как ворон, которого спугнули с падали. – Вы кто? Уйдите отсюда, вы мне мешаете!

– Ты что, не узнал меня? – Голос Демида едва прошелестел, искаженный маской. – Я думал, ты узнаешь меня в любом обличье.

– Быстрее! – Гнев перекосил физиономию Ирокеза. – Я работаю! Вы мне мешаете! Быстро излагайте, чего вы хотите! И отойдите с линии Силы! Что вы за фокусы тут показываете? Это что, лазер? Я вас в порошок сотру!

– Не разыгрывай простака, Ираклий. Ты еще не наигрался? Пора бы тебе освежиться. Сменить телесную оболочку.

– Что-о?! Нет, я не понимаю, откуда здесь взялся этот шизофреник в костюме Папанина?! Молодой человек, у вас с головой все в порядке? Подождите... Вы из Безопасности, может быть? Меня предупредили, что должны присутствовать два сотрудника. Но к чему этот идиотский маскарад? Назовите пароль...

– Кончай с ним, Демид, – встряла Лека. – Мало он тебе голову дурил? Вспомни Табунщика...

– Нет, что-то не так. – Лека не могла видеть лицо Демида, но знала, что по нему пробежала тень сомнения. – Он не такой.

– Не все ли равно! – заорала Лека. – Он что, недостаточно дерьма успел навалять?! Ты посмотри, что он из мальчишек сделал? Нормальный человек может такое?

– Арат, фас! – Ираклий медленно пятился назад. – Фас! Возьми их! Разорви! Арат, кому я сказал!!!

Рыжая псина и не думала выполнять приказ своего хозяина. Пес лениво зевнул, высунув розовый язык, и лег на снег, положив голову на лапы.

Ираклий продолжал отступать, пока не уперся спиной в Игоря. Парень толкнул его. Ирокез полетел вперед, но все же удержал равновесие, уперевшись палкой в землю. Взгляд его затравленно метался, глаза потеряли свою гипнотизирующую силу, превратившись в две блеклые пуговицы. Он быстро, боком, как хромой краб, заковылял в сторону. Добрался до магической светящейся преграды – Лека затаила дыхание, ожидая, что запретная линия перережет Ирокеза пополам или на худой конец отбросит назад. Но Ираклий, казалось, и не заметил луча. Он проскочил преграду безо всякого вреда для себя и с треском вломился в кусты.

– Стой, скотина! – Лека стряхнула с себя оцепенение. – Стой, Табунщик! Демид, ну что же ты?..

– Не надо. – Демид схватил ее за рукав. – Оставь его. Я же сказал тебе – это НЕ ТО.

– Как же так! Ради чего все это затевалось? Ты что, хочешь сказать, что он – не тот, за кем мы охотились?

– Не совсем так... Подожди, Лека, не мельтеши... Я, кажется, начинаю...

– Конечно, не ОН, – сказала собака. – Ты обознался немножко, Дема. Как обычно. ОН – это Я!

* * *

Лека взвизгнула и подскочила на месте. Пес поднялся на лапы, довольный произведенным эффектом. Демид медленно завел руку за голову и взялся за рукоять меча, висевшего у него за спиной.

– Ну, ну, ну! И сразу – за оружие! – Пес выглядел очень доброжелательно. Не было в его облике ничего дьявольского, даже мистического. Низкий, приятный баритон напоминал голос Табунщика. И шел он не из пасти животного – челюсти его даже не двигались, а откуда-то извне. – Ираклий, конечно, тоже не ангел! Но только извини, сладкий мой Защитничек, сценарий все же мой. И Сила моя. И игра моя, и идеологическая разработка тоже моя. Ты должен оценить изящество моих теогностических построений, Демид! Ты всегда интересовался этим. Дух Тьмы в теле собаки – это же не ново! Это старый, жалкий трюк, которым можно обмануть только такого простака, как ты. Но Армия Добра!.. Вот работа, достойная истинного Творца! Посмотри на этих ребятишек! Это не твоя одна-единственная ученица, жалкая в своей неучености. Мои солдаты – как муравьи! Пусть каждый из них в отдельности безмозгл, приучен выполнять только какую-то определенную задачу, но все вместе они составляют отлаженный механизм, сверхсущество, супермозг, с которым не справится ни один человек на свете. И центр этого существа – я! Ты опоздал, Мятежник. Не думай, что, если моих солдат разобьют здесь эти идиоты в кожаных куртках, моей Армии наступит конец. Стоит мне лишь пожелать – и весь город, за исключением двух-трех десятков скрытых паранормов, не поддающихся гипнозу, станет моей АРМИЕЙ! Знаешь что? Убей-ка Ираклия – доведи свое дело до конца. Я дарю его тебе. Отведи душу. Снеси ему голову – сплеча, по-молодецки! Может быть, мне действительно пора освежиться – подыскать себе новое тело?

– Пошлый болтун, – буркнул Демид. – Теперь я узнаю тебя. По словесному поносу. Ладно, времени нет. Обсуждай свои достижения с братцами Духами в своем аду.

Он выхватил меч из ножен. Собака с воем метнулась в сторону, но было поздно. Серебряная радуга разрезала мрак и вдавила шею пса в землю. Собачья голова покатилась по снегу, беззвучно разинув пасть, а рыжее лохматое тело забилось в агонии. Леку замутило, она отвернулась и сорвала тряпку с лица. Игорь, бледный и мокрый от пота, схватился за живот, и его стошнило. Один только Влад, казалось, был доволен представлением.

– Ловко ты ей башку оттяпал, – одобрил он. – Слушай, я – не я, если я что-нибудь понимаю. Это правда она разговаривала? Или это очередной ирокезовский прикол?

– Сейчас увидим. Нервы у тебя крепкие? – Защитник извлек из-за спины деревянный кол, заточенный как копье.

– Ты что, шашлык из нее будешь делать? – Владу было очень весело. – Как китайцы, да? Они собак только так жрут. Я сам видел.

– Заткни фонтан. – Демид ногой отвел лапу пса и с размаху всадил кол туда, где у собак должно было находиться сердце. Сгусток буреюшей крови выплеснулся из обрубка шеи. Задние лапы в последний раз лягнули воздух. И все.

– И все? – пробормотал Демид. – И это – все?!

– А чё ты хотел? – полюбопытствовал Влад. – Чтоб она танец станцевала? Не, шизнутые вы тут все. Ладно, кончай садизм. И так уж все блюют. – Он показал на Игоря, который стоял на коленях. – Пойду я, пожалуй. Смываться надо. Ментов сейчас здесь будет – выше крыши.

– Подожди, подожди, – встрепенулся Демид. – Кажется, я понимаю. Иди-ка сюда, парень.

– Не пойду я к тебе! – Влад отступил на два шага. – Иди ты к черту! Потроха мне еще порежешь, псих! Вон у тебя ножичек какой! – Меч пульсировал в темноте холодным светом. – У него что, лампочка там внутри, что ли? Чё он горит-то?

– В самом деле? Что это он... Своих закладывать? – Демид сделал неожиданный выпад мечом. Он проткнул бы Влада насквозь, но тот ушел в сторону с немыслимой скоростью, выхватив из-за пояса невидимое оружие. Шанцин-цзянь ударился о пустоту со звоном и высек из нее сноп искр.

– Табунщик!!! – заорала Лека. – Это он!!!

Она лихорадочно искала в карманах мехового комбинезона цепочку и не могла найти. Владислав уже опомнился – он орудовал мечом-невидимкой, нанося удар за ударом. Демид медленно отступал, лаконично, без лишних движений, парируя атаки Врага.

Владислав-Абаси разошелся не на шутку. Он перемещался так быстро, что силуэт его потерял четкость и превратился в туманную фигуру, ежесекундно появлявшуюся то справа, то слева, то сзади от Защитника. Звон стоял как в кузнице, искры сыпались во все стороны. Демид, однако, выглядел совершенно спокойным. Клинок его уже пару раз дотронулся до тела суетливого Врага, и первая кровь оросила снег.

Демид нырнул в сторону, заставив противника промахнуться, и резко ударил его кулаком в ухо – хотя мог бы спокойно отрубить голову. Владислав вскрикнул от боли, пошатнулся, потеряв темп, но удержался на ногах. Он снова бросился вперед, но Защитник ударил своим оружием плашмя по клинку. Удар был так силен, что Абаси согнулся, едва удержав меч в руках. Демид подпрыгнул в воздух и оглушительным ударом ноги в голову снес Влада на землю. Парень покатился по земле. Череп его треснул, но выбить жизнь из носителя Духа Тьмы было не так-то просто.

Демид медленно шел к Врагу. Влад, моргая от крови, залившей его глаза, отползал от него на спине, извиваясь как червь. Невидимый клинок свой он выставил перед собой.

Звон серебра – и меч-невидимка вылетел из рук Абаси. Еще мгновение – и новый удар ногой в лицо. Влад выгнулся дугой, уперевшись затылком в землю, перевернулся несколько раз и затих.

«Все, – подумала Лека. – Он уже не встанет».

Влад застонал. Зашевелил руками и ногами. С третьей попытки встал на четвереньки. И пополз к Защитнику. Правая нога его волочилась, как неживая, руки подкашивались, он то и дело падал в снег лицом, превратившимся в сплошной синяк. Демид молча стоял и смотрел на него. Владислав обнял его за ногу, пытаясь подняться. Кровь из его разбитого лица текла по мохнатым унтам Демида.

– Ты прекрасен, Мятежник, – прошептал демон. – О, дьявол, как ты великолепен! Ты – просто воплощенное божество!

– Встань, Абаси. – Демид дернул ногой. – Меня уже тошнит от твоих спектаклей.

– Нет. Нет. Я не осмелюсь! Как можно стоять в присутствии такого великого воина...

– Демид, я больше не могу! – Лека почувствовала, что отвращение к этой лицемерной нежити сейчас разорвет ее на клочки. – Кончай его!

– Да, да! – снова захрипел демон. – Кончай, Дема. Отруби мне голову. Выпей мою кровь. Проткни сердце мое...

– Заткнись. Слушай, тварь! Скажи мне только одно – почему ты поддался мне?

– Потому что хочу, чтоб ты убил меня! Пожалуйста, пожалуйста, Великий! Мне так больно! Прекрати мои мучения! Погибнуть от твоей руки – что может быть лучше?

– Пошел вон! – Демид наклонился, схватил Абаси за грудки и кинул в сугроб. – Катись отсюда, чучело, мудак дешевый! Козел! Комедиант! Все твои великие умопостроения – дерьмо! Они не стоят и минуты жизни человека! Придумаешь что-нибудь получше – тогда и приходи. Может быть, я достаточно зауважаю тебя, чтоб испачкать об тебя руки!..

Владислав побежал на всех четырех конечностях, вскидывая задом, взвизгивая и хихикая, оставляя на сугробах кровавые пятна.

– Клоун... – пробормотал Демид. – Я тебя достану, паршивец. Не думай, что я – полный идиот...

– Демид, он же уйдет! – Лека уже ничего не понимала. – Надо добить его! Демид!!!

Демид не слышал ее.

Глава 17.

Чернота вокруг него не была однородной. Глаза ничего не могли сообщить ему, но внутреннее зрение его вспомнило, и он увидел, как плиты Ничего, субстанции, из которой состоит Нечто, мерно смещаются, скользят по прослойкам времени в ритме, определенном законами, неподвластными человеку. Homo Sapiens, в нынешней своей рациональности, вооруженный физикой и всеохватывающей теорией Эйнштейна, видел в этой черноте только космос, Ничто, пространство, не содержащее атомов. Он был слишком Sapiens, чтобы увидеть Нечто. Нечто не менее разумное, чем сам человек, бесчувственное по его понятиям, но в тысячу раз более чувствительное, чем он. Не знающее, что такое любопытство, но пожирающее информацию, как хлеб. Нечто обитало здесь, Нечто обитало везде. Оно знало о присутствии Демида – более того, оно знало все, чем был Демид в прошлом, что станет с ним в будущем, слизывало его мысли естественно и непринужденно, как масло с бутерброда, и отдавало их, не исказив, но добавив свой оттенок – едва уловимый, сладковатый, как аромат цветочных духов.

Оно не было радо появлению человека, как не было и расстроено. Оно было просто вежливо – избрав это человеческое чувство из десятков человеческих чувств и создав некий эквивалент, подобный ему. Демид был знаком с ним и узнал его. Как узнавал всегда – и год, и сто, и тысячу лет назад, – каждый раз это было впервые, и каждый раз у него перехватывало дыхание и сердце испуганно вздрагивало, когда он понимал, что нет у него ни сердца, ни дыхания. Есть только чернота – такая осмысленная и наполненная, что ткнуть в нее пальцами – все равно что ткнуть в чьи-то глаза.

– Ты здесь? – послал Демид свой мысленный вопрос.

– Да. – Голос, ответивший ему, был слишком политональным, чтобы принадлежать человеку. В нем отсутствовали эмоции, пожалуй, его можно было бы назвать механическим, если бы не это фантасмагорическое смешение обертонов, переплетение музыкального и хаотического начал, превращающее простое «Да» в целую Вселенную. Это звучало так, как если бы «Да» сказали одновременно миллион граммофонов, играющих на разных скоростях.

– Я рад, что ты вернулся. Правда рад. Я тут чертовски запутался. – Демид подумал, что его речь звучит слишком жалостно для человека, владеющего Силой, но это действительно было так. – Ты бросил меня в самый неподходящий момент, и теперь я уже сам не знаю, что происходит. Я надеюсь только на свою интуицию, но она меня все время подводит.

– Потому что это – интуиция человека.

– Чем она плоха?

– Дух думает по-другому. Есть Знание и есть Чувство. Ты доверяешь своему чувству там, где необходимо настоящее Знание. И строишь сложную систему анализа там, где нужно лишь почувствовать.

– Почему ты бросил меня? Это было нечестно с твоей стороны.

«Подло, – подумал Демид. – Это было просто подло. Наверное, правду говорил Табунщик, и ты – такая же бездушная скотина, как и все прочие Духи Тьмы».

– Ты не убил сейчас. Ты отпустил его. Почему? – Собеседник Демида проигнорировал его вопрос. Это было не слишком вежливо, но кто знает – может быть, одно то, что Дух разговаривал с ним, было уже проявлением вежливости, сравнимым с самыми щедрыми дарами мира?

– Мне надоело. Сколько я могу убивать людей?

– Он не был человеком.

– Был! Все они человеки – и Яна, и Эдвард, и Ираклий. Пусть их личное «Я» было скручено, связано, изгнано в самый дальний угол сознания, но они не были мертвы! Их можно было спасти, и я сделал это!

– Ты не спас их. Они отравлены навсегда.

– Нет. Ты лжешь.

– Ложь – это человеческая категория.

– Даже машина может лгать. Правда и ложь – это как единица и ноль. Либо есть достоверная информация, либо ее нет.

– В тонких мирах все не так.

– Но я живу в обычном мире! Да и здесь все неоднозначно! Если одного человека пятьдесят человек назовут козлом, а пятьдесят – воплощенным божеством, кто из них прав? Но когда человек умирает, и душа его покидает тело, и тело его разлагается, и ты уже никогда не сможешь поговорить с ним – разве только во сне – это уже СМЕРТЬ. И она однозначна, как ноль. Как бублик, в котором есть дыра, ведущая на тот свет. Может быть, душа его попадет куда-то еще. В Ад, или Рай, или Чистилище. Но он уже не вернется сюда таким, каким был, и не посмотрит тебе в глаза.

– Какое дело тебе до смерти, Демид? Ты неподвластен ей. Пока я с тобой.

– Зато ей подвластны другие. И я не хочу убивать людей – пускай даже тела их захвачены Духом.

– Чего же ты хочешь?

– Я? Я хочу того же, что и ты! Уничтожить твоего братца – Духа Тьмы. И не пускать больше Абаси на Землю. Может быть, попытаться закрыть Врата навсегда.

– Да, ты хочешь этого. Но ты хочешь этого по-другому. Ты хочешь этого как человек.

– Но я же Человек! Я не могу иначе!

– Как человек – не можешь. Но у тебя есть путь, чтобы изменить это.

– Нет. Нет. Я хочу остаться человеком.

– Ты доволен тем, как обошелся с тобой Абаси?

– Он унизил меня. Ублюдок! С каким удовольствием я плюнул бы ему в душу! Он смеется надо мной, он играет со мной, как кот с полупарализованной мышью, он получает удовольствие от всех моих жалких попыток изменить хоть что-нибудь. Но что я могу сделать? Как я могу унизить Духа? Я могу сделать что угодно с его телесной оболочкой, могу изуродовать ее, могу даже убить. Но урон этим я нанесу только своей душе. А это дерьмо будет только хихикать и потирать свои бестелесные ручки. Слушай, как можно унизить Абаси? Как пнуть его в яйца? Может быть, ты знаешь, как это сделать?

– Это очень просто. Стань Духом, и ты поймешь.

– Опять лжешь, Мятежник. Я старался. Я из кожи вон лез, чтобы соответствовать ноше, которую ты так бесцеремонно взвалил на мои плечи. Я принял твои условия, я стал твоим слугой, я переступил через свою гордость и мироощущение, чтобы стать машиной для убийства Духов!

– Ты? Ты сопротивлялся, как мог. Единственное, о чем ты заботился, – чтобы остаться самим собой. Да, ты научился мелким магическим фокусам, ты овладел в полной мере своим человеческим телом, измененным моим присутствием. Ты изучал книги в попытке получить Знание. Ты стал достаточно сильным, чтобы счесть себя выше любого человека из ныне живущих. Но всего этого недостаточно, чтобы нанести хотя бы незначительную царапину Духу Тьмы. Ты вел двойную игру – тебе просто понравилось быть сверхчеловеком, признайся? Почему же ты недоволен, что Абаси унизил тебя? Он мог бы содрать с тебя шкуру живьем. И наверно, скоро он сделает это, забавляясь мучениями человека, искалеченного самым невероятным способом, но неспособного умереть.

– А ты? Разве твое поведение можно назвать последовательным? Почему ты заставил забыть меня Имя? Почему ты отобрал у меня Нуклеус и серебряный Крест? Почему ты снял защиту, когда Лека выстрелила мне в голову? Я вышел из строя надолго, я едва не стал жертвой оборотня. Только чудо спасло меня. И тебя вместе со мной!

– Это было необходимо. Ты просто вылупился из яйца.

– Что?!

– Когда ты получил зачатки силы от Алексея, ты был как эмбрион. Зародыш, туго свернувшийся в своей полости, который мучается от тесноты и своей бессильности. Существование его можно назвать полубессознательным. Потом ты подрос, разорвал свои оболочки и обнаружил, что являешься птенцом – пушистым, уверенным в себе и в том, что белая скорлупа, которая окружает тебя со всех сторон, и есть весь мир – конечный, как любая сфера, теплый и вполне удобный для проживания. Но мир твой треснул, разлетелся вдребезги, как скорлупа под ботинком, и ты понял, что существует холодный воздух, которым надо дышать, еда, за которую надо драться с другими птенцами, враги, от которых нужно спасаться. А кроме того, существуют создания, стоящие над тобой, которые решают – жить тебе дальше или вариться в супе.

– И что же, великий Хозяин? Как ты решишь мою судьбу?

– Ты сам решишь ее. К сожалению, я не могу быть твоим хозяином, полностью уничтожив твое сознание и завладев твоей телесной оболочкой.

– Ты бы хотел этого?

– Да. – Мятежника нельзя было упрекнуть в неоткровенности. – Это решило бы многие проблемы. Наверное, я уже навсегда закрыл бы Врата и остался бы жить навечно в обличье человека, меняя тела раз в несколько сот лет. Но удар Нокки-Тексатля, Первого Из Пожирателей, убил во мне такую способность. И теперь я способен только дать тебе выбор.

– Ты не спрашивал моего согласия, когда отнял у меня Имя и Атрибуты!

– Ты сам отнял их у себя. И Имя, и Крест, и Нуклеус – вещи, не подчиняющиеся законам материального Мира. Они могут только создать видимость материальности. Но суть их – магия.

– Что такое магия? Каждый волен толковать это слово по собственному разумению.

– Магия – это то, что рождается на стыке. Цветной Мир лишен собственной магии, электроны вращаются здесь вокруг ядер, атомы составляют молекулы, самая огромная гора на планете состоит из того же вещества, что и ничтожный камень у тебя под ногами. Люди уже достаточно хорошо познали законы Цветного Мира, описали его в безошибочных формулах физики и математических тождествах. Здесь нет места чудесам и любое волшебство можно распотрошить, разложить по полочкам и повторить в качестве научного эксперимента. Но бывает, что призрачная мембрана, отделяющая Тонкие Миры от Цветного, рвется. И тогда на свет Божий рождаются артефакты – предметы, находящиеся сразу в двух Вселенных и подчиняющиеся законам то одного, то другого мира в зависимости от желания существа, управляющего ими. И тогда еле заметный выдох может превратиться в ураган, заставляющий моря выплескиваться из своих берегов, а слово, сказанное в нужный час, оденет тело человека в броню и сделает его неуязвимым.

– И эти артефакты ушли обратно в Мир Тьмы?

– Нет. Просто ты изгнал из себя способность воспринимать их – внутренне ты решил, что Имя, Крест, Нуклеус – твои враги. Вспомни, что ты сделал с Ядром?

– Выкинул в окно. Но я... Мне кажется, что я был доброжелательно настроен к Нуклеусу. Я думал, что он вернется ко мне. Почему же тогда не пропали Меч, Тинснейк, серебряные зеркала и кольца?

– Это артефакты низшего порядка. Они не обладают разумом в общедоступном понимании этого слова – только Силой. И они легко могут потерять Силу, если взявший их попытается применить их против назначения.

– Вот, значит, как... – пробормотал Демид. – Снова я все дело испортил. Слушай, Мятежник, почему ты вернулся? Если я настолько безнадежен и упрям как осел, зачем тебе терять время со мной?

– Потому что только ты можешь... Я знаю тебя достаточно, чтобы смириться с твоим упрямством, и не напрасно столетия ждал твоего нового прихода. Наступило время. Пора. Перелом в тебе произошел.

– Какой перелом? – Вопрос повис в воздухе, но Демид сам знал ответ на него. Да, он изменился. Он переступил через порог жестокости. Враг Мятежника стал теперь и его Врагом! Он заложил бы свою душу – хоть Дьяволу, хоть Мятежнику, лишь бы только узнать способ, как добраться до настоящей субстанции Абаси и запустить свои зубы в его нежную, не защищенную человеческой плотью шею. Он хотел растоптать Врага, унизить его собственной беспомощностью и убить, вкусив полную сладость триумфа.

– Пора, – сказал Мятежник. – Надо доделать то, что ты не доделал в Пекине. Теперь Ключ Судьи в твоих руках, и ты имеешь шанс. Отбрось сомнения. Вытяни руку.

– Подожди... – Светлое пятно появилось посреди мрака и ослепило Демида, превратив в пылающий огонь его сетчатку. – Подожди! Что ты сказал? Что я не доделал? Я не мог...

– Вытяни руку. – Голос стал намного слабее, он удалялся, растворяясь в бесконечном пространстве. – Вытяни руку. Ты готов...

Демид не мог пошевелить и пальцем. Но он захотел. Где-то там, в Цветном Мире, на Земле, в Волчьем Логе, тело его протянуло руку и разжало пальцы. Оно тянулось рукою через тысячелетия войн и примирений, через миллионы километров дорог, замешенных жидкой грязью, оно пронзало тысячи сознаний, надежд, вожделений и скрытых надежд в ожидании Дара.

И камень лег на эту ладонь. Теплый, несмотря на лютый мороз.

Демид открыл глаза. Нуклеус лежал в его руке.

Глава 18.

Демид уехал со своим китайцем, а Леку оставил в городе – следить за событиями. Ерундой это было, конечно. «Следить за событиями!» Причину нашел, чтобы отвязаться.

Демид сильно изменился после той ночи, когда разгромили Ираклия. И раньше на него находили периоды суровости, но он быстро отходил, снова начинал улыбаться и отпускать свои непревзойденные шуточки, за которые Лека могла простить ему все, что угодно. Теперь же началось настоящее великое оледенение. Наверное, меховой костюм все же не спас Демида от холода той ночью, душа его замерзла и никак не могла оттаять. Пожалуй, так было даже лучше – Дик уехал, и Леке не нужно было глядеть в его неподвижные глаза. Она могла сидеть на диване, свернувшись калачиком, и вспоминать того Демку, которого она любила. Умного, взрывоопасного. И очень доброго, несмотря на напускную суровость.

– Демка, Демка... – Лека взяла в руки фотографию, сделанную на «Полароиде». Там, на снимке, Демид хохотал во все горло, облапив Леку, одетую в костюм Жозефины. Сам Демид был облачен в клетчатое трико Арлекина, шутовской колпак с бубенчиками сполз ему на ухо. Снимок этот был сделан в Венеции. Шпиль средневекового собора подпирал небо, площадь Сан-Марко была вымощена каменными плитами, и белые голуби ходили по ней, собирая хлебные крошки. Лека вздохнула. – Демка. Я потеряю тебя, да? Навсегда? Я не вписалась в твою игру? Не оправдала надежд... Да, да, да. – Она аккуратно поставила фотографию на стол. На глаза ее навернулись слезы. – Но ты ведь любишь меня, да, Демид? Ты всегда возвращался ко мне после своих свинских похождений. Ты хороший, Демка, не притворяйся, что ты – плохой. Просто ты бережешь меня. Только какой в этом толк? Если ты погибнешь, что за жизнь у меня будет?

Она уже копалась в ящиках стола и обнаружила завещание, составленное Демидом и заверенное нотариусом. Там говорилось, что эта квартира и вся собственность в случае смерти Демида Коробова переходит в собственность Прохоровой Елены Николаевны. Это можно было рассматривать как проявление преданности Демида, но Лека проплакала полдня над этим злосчастным завещанием. Она никогда не задумывалась о таких вещах. Смерть всегда бродила рядом – уродливая сестра жизни, такая же естественная и неизбежная, как и сама жизнь. Не раз проносилась она мимо Леки – не подкрадывалась тихо, но топала подкованными сапожищами так, что каждый шаг ее отдавался провалом в сердце. Она задевала девушку своим грубым плащом, сотканным из волос самоубийц, она обдавала ее смрадом могильных ям, она бросала на нее косой равнодушный взгляд. И забирала кого-то другого. Лека пока не значилась в ее списке.

Демид говорил, что стал временно бессмертным. Странно это, правда? Бессмертный – и временно. Он небрежно отпихнул смерть, но и жизнь отодвинулась вместе с нею. Он встал над ними – и душа его все менее напоминала душу живого человека. Он не был высокомерен, он не стремился к славе и богатству. Для людей, которые знали его не так хорошо, как Лека, он почти не переменился. Но она знала его. И ей было больно видеть, как его замечательная душа – чувствительная и ранимая – покрывается броней, выкованной из бесцветной, но непроницаемой субстанции, названия которой человеческий разум не знал.

Лека подошла к вороху изрезанных газет на столе. Она следила за событиями в городе. Не будь она полностью погружена в собственные переживания, она нашла бы немало интересного в том водовороте, который гулял сейчас по городу, затягивая в свою бурлящую воронку людей, причастных к Армии Добра, уголовников, милицейских и гражданских чиновников. Вездесущие и всезнающие журналисты, которые еще недавно пели осанну отцу Ираклию – грозе криминального мира, с удовольствием копались в нагромождениях грязнейшего мусора, выплывшего на поверхность. Знатоки сверхъестественного бродили по месту последнего сражения с биоэнергетическими рамками. Рамки послушно вращались в их руках, неопровержимо показывая следы пребывания летающих тарелок, инопланетян, необузданных полтергейстов и темных сил. Отец Ираклий, снова ставший Александром Бондаревым, сидел в следственном изоляторе и обвинялся в создании полуфашистской религиозной секты, в убийствах, хищении значительных денежных средств и подкупе должностных лиц. Мальчики и девочки, еще недавно бывшие грозными ардами, разбрелись по домам, многие из них нуждались в психиатрической помощи. Мафия медленно восстанавливала утраченный контроль в своем теневом царстве и делила опустевшие участки.

– Надо прогуляться! – бодро сказала Лека. – Хватит киснуть! Ничего изменить все равно я не смогу. Буду топать по хрустящему снегу – вся такая румяная, красотулечка! Пойду к друзьям – они всегда рады меня видеть. И напьюсь, к свиньям собачьим!

Вместо этого она пошла к холодильнику, достала оттуда четыре полузасохших эклера и жевала их, пока ее не начало тошнить. А потом села у окна и уставилась на снег, бессмысленно мелькающий за стеклом.

Глава 19.

Господин Лю Дэань был чудесным образом спасен из пламени пожара монастыря Лотосовой Сутры. И сделал это не кто иной, как сам Ван Дунгун, старик даос, бывший некогда наставником Лю. Теперь Ван был не один, а путешествовал с ним отрок, фамилия которого была Бо, а монашеское имя – Цзюэ-ин, что значило «Просвещенность и разум». Надобно сказать, что Лю был весьма рад видеть своего старого учителя и отнесся к нему с должным почтением, несмотря на их размолвку в прошлом. Господин Лю был немало удивлен увидеть пожилого наставника, потому что считал, что Ван давно уже, так сказать, стал былью среди живущих и занял свое место на небесах среди прочих небесных блаженных. Но Ван сказал, что все эти годы он втайне наблюдал за жизнью господина Лю в тревоге и не в силах его оставить. Таково было предначертание Вана – он был Хранителем Школы Великого Земного Бессмертного и, как бы того ни желал, не мог далеко уйти от Тай Ди Сяня.

Господин Лю показал Вану спасенный им обрывок «Каменной Книги». Сам Лю не мог прочитать его, потому что он был написан так давно, что иероглифы имели начертание совершенно ему неизвестное. Они больше походили на рисунки. Однако Ван, к удивлению доктора, прочел эту рукопись без труда. Он сказал, что там указано местонахождение горы «Глаз Дьявола», где, по преданию, Великий Земной Бессмертный запечатал Демонов Тьмы в бездонном каменном колодце.

Лю Дэань был весьма обрадован таким знанием и хотел немедленно выступить в поход к волшебной горе. Но Ван сказал, что это вряд ли возможно сейчас. Лю со вздохом сожаления был вынужден согласиться. В самом деле – многие тысячи ли отделяли их от северных гор, где находился Колодец Черного Глаза. И земли, что предстояло им пройти, были под властью манчжуров и монголов – исконных врагов обитателей Поднебесной. Только с хорошо вооруженным отрядом и имея большие богатства для выкупа можно было рискнуть совершить такое путешествие. Потому господин Лю смирился с отсрочкой похода, но все же оставил мысль о нем в тайнике своей души.

Наставник Ван сказал, что все силы нужно употребить теперь на борьбу с Врагом. Лю и сам знал это, потому что Тай Ди Сянь не раз призывал его к этому. Лю знал теперь, что Ди Жэнь – это Демон Тьмы, сумевший покинуть свою узницу и принявший человеческое обличье. Более того, знал он, что человек, под именем которого скрывается Враг, служит сейчас тысячником в войске манчжурского императора Абахая. А потому Лю снова изменил свою внешность, став воином, и подался на службу к бунтовщику Ли Цзы-чену, объявившему себя новым владыкой Поднебесной. Он надеялся встретиться в бою с Врагом и поразить того в честном поединке.

Лю Дэань был храбрым воином и в ратном искусстве не знал себе равных. А потому он быстро продвинулся по службе и стал десятником, а потом и сотником. И всюду его сопровождал новый ученик – Бо Цзюэ-ин. Отрок Бо был очень способным, сильным и умным не по годам. Кроме того, он мог читать мысли, и потому противнику было очень трудно поразить его мечом – Бо упреждал каждое движение того, кто на него нападал, и смело отрубал ему голову своей острой секирой.

Но судьбе господина Лю, втайне стремившегося к спокойствию и созерцанию, так и не суждено было обрести постоянство. Не зря Учитель Кун-Цзы говорил: «Добиваться для народа справедливости, чтить демонов и духов, но к ним не приближаться – это и может называться знанием». Лю Дэань слишком приблизился к демонам – и путь его был обречен на беспокойство и тревоги. Он, как и прежде, хотел бы избавиться от Тай Ди Сяня в своей обители разума, но знал, что можно сделать это только вместе со своей смертью.

Тем не менее он уже достаточно поднаторел во всяких колдовских чудесах и совершенно не боялся встречи с Ди Жэнем, надеясь превзойти того своим магическим умением.

Небеса сурово наказали бунтовщика Ли Цзы-чена за то, что он поднял руку на самого Императора Китая, облеченного, как известно, на власть самим Небом. К тому же самозваный император успел рассориться с генералом У Сань-гуем из-за любимой наложницы этого полководца. У Сань-гуй вступил в переговоры с манчжурами. А потому армия манчжуров без особого труда вступила в Пекин – столицу Поднебесной. Они посадили на трон малолетнего правителя Шунь-чжи и объявили начало новой династии Цин...

* * *

– Уф-ф... – Демид озадаченно посмотрел на изгрызенный карандаш. – Кто же знал, что быть писателем – такая трудная работа? У меня уже какой-то учебник истории получается. Ли Цзы-чен, У Сань-гуй, Шунь-чжи... Плевать на всех! Так мне и десяти лет не хватит, чтобы описать историю господина Лю!

* * *

... Не будем говорить о том, сколько злоключений пришлось вынести Лю Дэаню в многочисленных битвах и сражениях под разными знаменами. Пять лет уже шел он по пути Воина. Не раз встречался он с Врагом, и как-то раз даже сумел убить его. Но что толку – умерло только тело Ди Жэня, дух же его отыскал себе новое вместилище и продолжал свои козни с удвоенной силой.

Убедился господин Лю – ему не удастся победить Врага, пока он не узнает его Имени. Но как открыть Имя, он не знал. И стало быть, находился в затруднительном положении.

И тогда Лю Дэань окончательно утвердился в своем решении. Он решил совершить тайное путешествие к горе «Глаз Дьявола» и запечатать Врата Тьмы навсегда.

Но он не успел сделать этого. Потому что, когда он поведал о своем намерении ученику своему, молодому воину Бо, между ними разгорелся горячий спор. Цзюэ-ин доказывал, что Врата нужно оставить в покое, а время употребить на открытие Имени Врага. Лю Дэань настаивал на своем решении. В конце концов молодой Бо настолько разгорячился, что выхватил свою смертоносную секиру и набросился на Лю Дэаня.

Воин Лю не имел себе равных в фехтовании. Но он не учел того, что большую часть его силы и умения давал ему Тай Ди Сянь. А без него господин Лю оказался бы обычным человеком средних лет, довольно полным и рыхлым.

Дух Великого Земного Бессмертного неожиданно выпорхнул из головы господина Лю и без особых затруднений вселился в ратника Бо Цзюэ-ина.

И господин Лю сразу же почувствовал великую слабость. Он даже не в силах был держать меч.

Бо Цзюэ-ин сразу же бросил свое грозное оружие и подхватил на руки учителя Лю. Но дни господина Лю были сочтены. Он впал в тяжелую лихорадку, не в силах перенести ухода Тай Ди Сяня. Всю жизнь Лю Дэань мечтал, чтобы Дух Великого Земного Бессмертного покинул его. Но теперь, когда он снова стал обычным человеком, все болезни и раны, что накопились в теле его за эти годы, набросились на него разом и подвергли мучительному уничтожению, как стая одичавших псов разрывает отбившуюся от стада овцу.

Господин Лю Дэань, сорока одного года от роду, скончался на следующий день и был похоронен своим скорбящим учеником с соблюдением всех ритуалов.

А господин Бо Цзюэ-ин совершил еще немало славных подвигов и убил Ди Жэня. Но новый Демон Тьмы покинул свой колодец и начал свое существование под Небесами. Ибо история эта повторяется бесконечно. Но об этом сейчас мы говорить не будем.

* * *

– Так-то вот! – объявил Демид сам себе. – Здесь мы поставим большую жирную точку. Тай Ди Сянь покинул тело Лю Дэаня и переселился в новую, молодую, не испорченную самолюбием и лишними мыслями телесную оболочку. Выводы напрашиваются сами собой. Не очень-то веселые выводы, надо сказать. Но путь мне остается только один. Introibo ad altare diaboli* [Иду к жертвеннику Диавола (лат.)].

Глава 20.

«Удивительно, – подумал Демид, – как интеллектуальный, образованнейший человек может создать впечатление олигофрена, если говорит на языке, который плохо знает». Имел он в виду, конечно, Вана Вэя. Китаец все еще порывался говорить на русском («Мине нужен прэктис, я ошен быстро учусь»), но серьезность дел, которые они обсуждали, заставила перейти их на китайский. Это также было довольно затруднительно – Лю Дэань, у которого Демид почерпнул свой лексикон, понятия не имел о многих вещах, которые казались совершенно естественными в конце двадцатого века. Но дело двигалось – зародыш плана появился в голове Демида и набирал вес медленно, но неумолимо.

Ван Вэй не соврал Леке – он действительно был магистром наук, уникальным специалистом в области истории, восточной философии, лингвистики и многих других наук. Но Демида больше интересовали не те знания, которые доктор Вэй вбивал в головы своих английских студентов. Хранитель знал то, что не выложил бы человеку, не посвященному в существование Великого Земного Бессмертного, даже под страхом пыток. Он нес Знание, накопленное тысячами лет существования своей закрытой Школы. Ни один иероглиф не доверил бумаге тайн борьбы Тай Ди Сяня с Духами Тьмы за тысячи лет. Истории эти, повествующие о периодическом появлении Тай Ди Сяня в Поднебесной, и отголоски жития его за пределами Империи, передавались членами семейного клана из уст в уста, и Ван Вэй знал их наизусть. Удивительно, как много смогло уместиться в этой маленькой лысой голове. Информацию оттуда можно было черпать томами – как из энциклопедии. Но все это было не столь значительным в сравнении с личностью самого Вана. Только теперь Демид понял, что значит шифу – китайский наставник. Можно было прочесть тысячи книг, изучить десятки языков и потратить многие годы в попытках разгадать загадки, преподносимые жизнью. Но в маленьких коричневых глазках учителя можно было прочитать ответ на любой вопрос. Для этого не нужно было знание, но лишь озарение и понимание.

– Мир стар, – говорил Ван. Он сидел на тахте скрестив ноги. Дема оседлал стул, повернув его спинкой вперед, и внимательно смотрел на китайца. – Мир очень стар. История повторяла себя уже не тысячи – миллионы раз. Все загадки разрешены, но каждый человек, который задумается над Истиной, снова ставит их для себя. Вы, европейцы, слишком лелеете свою индивидуальность. Каждый из вас хочет найти все разгадки сам, тешит себя надеждами, что придумает что-то новое и его Путь будет оригинальным, отличным от других. Годы проходят в бесплодных поисках – и что? Повторив бесконечные ошибки прошлых поколений, приходит этот человек к результату, который уже тысячи раз повторялся другими, шедшими по Пути до него.

– Согласен, – кивнул Демид. – У нас слишком мало времени, чтобы отвергать опыт шедших до нас и пытаться нащупать свою тропу. Но где он, этот опыт? Где книга, в которой написано, как вычислить Имя Врага? Где карта, на которой крестиком помечено нахождение Врат? Где рецепт, как заткнуть эти Врата? Я думаю, что если бы Тай Ди Сянь знал ответы на эти вопросы, он бы уже давно закрыл проход из Мира Тьмы окончательно.

– Не спеши. – Ван огладил руками свою бородку. – Если существуют это Имя, и Врата, и способ, как остановить истечение вредоносных демонов, то существует и ответ на твои вопросы. Ты задал их, Демид, и позволь мне теперь обратиться к Пустоте. Может быть, просветление придет ко мне и продвинет нас еще на шаг в познании Дао.

Старик положил руки на колени ладонями вверх и закрыл глаза. Демид знал, что беспокоить его сейчас бесполезно. Вэй был сейчас бездумен и безжизнен, как сухое дерево. Дыхание его едва различалось. Демид, с его паранормальным зрением, увидел, как из точки Цзы Цяо за межбровьем Хранителя вышел тонкий луч желтого света. Он протянулся в воздухе на длину ладони и замер, торча изо лба даоса, как карандаш. Из солнечного сплетения вылетел небольшой оранжевый шарик и расщепился на три дуги, которые вращались в воздухе все быстрее, пока не превратились в сплошную окружность, сияющую алым кровавым светом. Кольцо это поднялось до уровня головы Вана и слилось со светом, исходящим изо лба его, в единый круг – ровный и белый. Демид знал, что видит «сущностную природу» даоса: то, что христиане называют душой, отделилось от его тела и вошло в тонкий мир, окружающий любого из нас всегда и везде. Демид вспомнил слова Вана – другого Вана, который был наставником Лю и являлся предком Вана нынешнего:

«Без тела нельзя достичь Дао.

Но с телом никогда нельзя осуществить Истину».

Они находились на даче, доставшейся Демиду в наследство от Алексея. В комнате, служившей Алексею лабораторией. Здесь, на столе, некогда стоял компьютер. Демид считал его тогда гениальным творением Алексея, но на деле электронный Внутренний Мир оказался лишь игрушкой, созданной Нуклеусом по прихоти Защитника – управляемым отражением мыслей разумного кристалла, и ничем более.

Комната эта и поныне сохраняла таинственную ауру прежнего своего обитателя. Приборы и аппараты в большинстве своем были размонтированы и перенесены Демидом в его городскую квартиру. Сейфы, помеченные непонятными знаками (Демид так и не сумел расшифровать их), были пусты. И лишь несколько картин по-прежнему висело на стенах. В лаборатории они казались неуместными, но теперь, когда комната освободилась от переплетения проводов и нагромождения мониторов, посылающих тревожные импульсы, картины эти оказались магнитами, привлекающими внимание.

Демид встал и пошел вдоль стен. Все картины принадлежали кисти одного и того же человека и были выполнены в манере, которую можно было назвать гиперреализмом. Демиду приходилось видеть подобные картины. Такая техника живописи процветала с начала семидесятых годов и считалась одним из ответвлений постмодернизма. Однако эти рисунки, судя по состоянию краски, были выполнены не менее века назад – еще одна загадка в череде бесчисленных тайн, оставленных Алексеем. Кто рисовал это? Кто накладывал мазок за мазком столь тщательно, что картина теряла фактуру и превращалась в подобие фотографии? Реализм фотографии не шел ни в какое сравнение с невероятным, фантастическим реализмом этих холстов. Каждая черточка жила здесь своей жизнью – казалось, Демид просто смотрит сквозь тончайшую пленку на предметы, существующие в реальности. Портрет Иисуса Христа выглядел так, словно художник писал его с натуры. Фрукты и виноград на натюрморте были столь живыми и аппетитными, что рот Демида заполнился слюной. Два пейзажа представляли собой изображение одного и того же места днем и ночью. При свете солнца все здесь лучилось радостью и чистотой – деревья редкого леса, умытое небо, горы, выглядывающие из-под шапок облаков. Ночью же все было покрыто мраком – настолько густым, что, лишь внимательно вглядевшись, можно было рассмотреть очертания кустов и деревьев. Зато звезды сияли во всем своем великолепии. Орел все так же гнался за Лебедем по дымке Млечного Пути, как и миллионы лет назад. Стрелец натягивал лук, а Близнецы танцевали свой, только им понятный танец.

* * *

Демид не верил своим глазам. Звезды в нарисованном небе раздвинулись, и в россыпи светлых точек появился черный провал, напоминающий по очертаниям человеческую голову. Демид протянул руку и дотронулся до матовой поверхности картины. Рывок – и рука его ушла в провал – что-то там, в пустоте, дернуло его за пальцы, позвало к себе. Дыры как таковой не было – просто рука Демида заканчивалась сейчас на уровне локтя, там, где начинался холст.

Демид сделал шаг назад и извлек руку обратно. Кисть его стала полупрозрачной, словно была сделана из матового зеленоватого стекла. Ни сосудов, ни костей не было видно – только пульсация холодного потустороннего света. Огненные червячки электрических разрядов пробегали между пальцами и покусывали кожу. Свечение медленно распространялось вверх – к локтю – к плечу – перешло на грудь и волной покатилось вверх и вниз. Ноги Демида оторвались от пола, и он медленно поднялся в воздух.

«Куда идти? – Он еще не сделал выбор. – Какое время дня предпочтительнее?» Солнечный пейзаж манил его – где-то в его подсознании он олицетворял место, в котором он мог почувствовать себя счастливым. Демид наклонил голову и ступил на траву, приветливо подавшуюся к нему под действием летнего ветерка. Легкий щелчок – невидимая пленка, ограничивающая Средний Мир, пропустила его и разошлась радужными пятнами.

* * *

Демид сидел на пригорке. Ядро он поставил перед собой на пенек. Впервые он общался с Ядром вот так – сохраняя видимость реального существования, а не будучи выдран с корнями из собственного тела и размазан сознанием в чуждой ему разумной Пустоте. Нуклеус изменился внешне – камень напоминал теперь формой человеческую голову с несколько оттопыренными ушами (точная копия черной дыры на соседней картине), с едва обозначенными ямками глаз и рта.

– Привет, Нуклеус! Никак, соскучился? Куда это ты меня затащил?

– Мы – в мире, где Враг не сможет нас услышать.

– Другой мир? И что он собой представляет?

– Это картина. И ничего более. Картина, созданная художником Иваном Яузой.

– Яуза? Никогда не слышал о таком.

– Он не стремился к известности. Живописец – лишь одна из многочисленных ипостасей этой многосторонней и необычной личности.

– Расскажи о нем.

– Нет. О нем позже. У нас слишком мало времени. Нам нужно закончить разговор. Я хочу рассказать тебе кое-что. Это может навести тебя на след в твоих поисках. Но сперва я должен увериться в окончательности твоего выбора.

– Я же сказал тебе – я согласен. Хотя, видит Бог, только под давлением чрезвычайных обстоятельств иду я на такой шаг...

– Упрямые вы, христиане. – Недовольства не слышалось в голосе Ядра, лишенном интонаций. Он просто констатировал факт. – С христианами всегда возникало много проблем. Лучшими Защитниками всегда были китайцы. Они привыкли подчиняться. Они не задают лишних вопросов. Они спокойно воспринимают доминирование высшего сознания над их человеческой личностью.

– А Лю? Лю Дэань? Помнишь такого? По-моему, он не очень-то спешил прийти в объятия великого Духа Мятежного? Он сопротивлялся, как мог.

– Это неудивительно. Ваши характеры почти идентичны. Потому что Лю Дэань и ты, Демид, – в сущности, один и тот же человек.

– Вот как?! – Демид покачал головой. – Значит, реинкарнация душ все же существует?

– Иногда – да.

– Иногда? В каком смысле?

– Большинство духов, дающих человеку сознание, тех духов, что вы называете человеческими душами, слишком слабы и недолговечны. Они рождаются вместе с человеком, проходят вместе с ним земную фазу существования, а после его смерти отправляются в тонкие миры. Они непригодны для многократного использования – переходы из тонких миров в Средний Мир и обратно разрушают их нежную субстанцию. Но существуют особо стойкие души – отмеченные, как выразился бы ты, печатью Бога. Они живут миллионы лет – со времени появления первых людей. Они умирают вместе с телами и возрождаются снова – в новых людях. И люди такие необычны, по человеческим понятиям. Дух их стоек и мало подвержен земным влияниям. Кроме того, они обладают способностями, которые ты называешь паранормальными. У тебя – такая душа, Демид. Прочная.

– Защитники... Они были в основном такими людьми?

– Да. Безусловно, все. Таким человеком был и твой отец – Петр Зиновьев. Он же – Иван Яуза. Он же – отшельник Никодим. Защитник, ставший наставником и вдохновителем Алексея, твоего предшественника.

– Что?! – Демид вскочил. – Я считал... Я думал, что Петр – ученик Алексея! Он же был таким молоденьким, этот Петя Зиновьев! Ты путаешь меня, Нуклеус! Не могло быть так!

– Отец Никодим прожил на свете сто пятьдесят два года. И все это время он выглядел так молодо – на те двадцать три года, когда он получил дар Защитника. Иногда он напоминал старца, потому что борода его доставала до колен. Иногда он носил эспаньолку и синий бархатный берет, вращаясь среди богемы, погрязшей в декадентстве. Он нес людям учение Божие и изнурял тело аскезой, он писал стихи и картины, сводящие с ума, он очаровывал дам высшего света и дрался на дуэлях с их разгневанными мужьями. Он сражался в рядах Белой Армии и шел на дно в барже, затопленной большевиками, вместе с сотнями других пленных офицеров. Он сидел в лагерях. И был убит Агеем, так и не увидев твоего появления на свет.

– Он надоел тебе?

– Мне не может надоесть кто-либо. Я не человек и не испытываю никаких эмоций, сходных с человеческими. Его просто убил Гоор-Гот.

– ПРОСТО?.. Просто так не бывает. Ты ПОЗВОЛИЛ Гоор-Готу убить его! Так же, как ПОЗВОЛИЛ убить Алексея, когда нашел для своих игрищ более подходящую кандидатуру – меня.

– Демид... – Голос Ядра зазвенел, отразившись бесчисленным эхом в пространстве мира-картины. – Я никогда не давил на тебя, Демид. Я предоставил тебе возможности для собственного развития. Согласись, никогда бы ты не познал столько нового, будучи обычным человеком. Точно так же существовали и остальные Защитники. Я давал им все, что было в моих силах. Будь моя воля, я не позволил бы им умереть никогда. Но есть Судьба, Демид. Я не всесилен. Я не в состоянии замедлить колесо судьбы и придать ему обратный ход. Есть силы, стоящие выше меня. А потому поговорим о живых. О тебе, Демид. Ты считаешь свою карму осуществленной? Ты собрался умереть? Погибнуть от руки Духа Тьмы?

– Нет...

– В таком случае ты должен направить основные свои силы на победу над ним. Над Духом Тьмы. Над тем, кого ты называешь Табунщиком. Он оказался намного сильнее, чем мог я предположить вначале. Его проделки с Армией Добра – тому свидетельством.

– Почему же эта Армия так легко развалилась?

– Это была лишь разминка. Проба пера. Для Духа Тьмы даже сотня лет – это краткий миг. Он не будет спешить. Он набирает силы и продумывает свою игру.

– В чьем же теле все-таки присутствовал Абаси? Ираклия? Владислава? Или в теле этой дурной собаки?

– Во всех этих телах одновременно. Ты забыл добавить к этому списку еще три сотни тел ардов. Все они контролировались частицами Духа Тьмы. Искусство расчленять свой дух на сотню и более частей присуще не каждому Абаси. Более того, это явление – очень редкое, и наводит меня на мысль, что мы имеем дело с одним из рода Баал – князей Мира Тьмы.

– Баал-Зебул, Баал-Пеор, Баал-Иал и прочая?

– Да.

– Но это значит, что мы знаем первую половинку Имени Духа?

– Возможно. Но можем и ошибиться. А ошибаться нельзя. Заклинание, изгоняющее Духа, можно произнести только один раз.

– Каково это заклинание?

– Ты слышал его. И не забудешь уже никогда. Оно очень просто. Нужно лишь вставить в него Имя твоего Врага. Он не уйдет сразу, но станет уязвим. И как его убить окончательно, ты уже знаешь...

Земля дрогнула, гулкий звук ударил по ушам и растворился в небе. Облака тревожно заметались, принимая оттенок сырого мяса.

– Нужно уходить отсюда, – засуетился Нуклеус. – Этот Мир закроется через несколько минут. Навсегда.

– И что тогда случится с нами?

– Об этом лучше не думать.

– Но ты еще не сказал мне ничего существенного.

– Я сказал тебе много больше, чем собирался сказать. Пройдет еще немало времени, прежде чем ты сумеешь осмыслить мои слова. Но самое главное: ты сохранил Цинн?

– Что?!

– Цинн. Это серебряный знак, похожий на половинку брошки. Его дал тебе Судья Острова Правосудия. Это артефакт высшего порядка.

– Да. Он здесь.

– Покажи его Вану, когда он выйдет из своего транса.

– Врата... Слушай, Нуклеус, что ты знаешь о местонахождении Врат?

– Ничего.

Из облаков, с хлюпающим звуком сталкивающихся в небе, упали первые капли алого цвета. Демид поднес к лицу руку, на которой шевелилась теплая клякса.

– Кровь?..

– Немедленно уходи! – В голосе Ядра появился оттенок ужаса. – Смерть – не самое худшее, что бывает в таких мирах...

– Скажи мне про Врата! Ты должен знать что-то...

– Уходи, безумец! – Рев, пришедший из-за гор, казавшийся только что далеким, как вчерашнее эхо, вдруг надвинулся сплошной стеной, сдавил грудную клетку так, что вздох застрял в горле колючим ежом. Кровавый дождь хлынул как из ведра. Деревья на пути существа, несущегося к Защитнику со скоростью поезда, ломались, как хворост. Демид не мог видеть его – лишь кровавый ливень, стекая по спине этого, грубо обрисовывал очертания зверя. Демид уже видел, как закрываются тонкие миры, – он вспомнил разрушение Внутреннего Мира. Поэтому он не стал откладывать. Он схватил Ядро липкими пальцами и прыгнул в светлый квадрат, мерцавший за его спиной.

* * *

На руках Демида была кровь. Впрочем, это была его собственная кровь, которую он стер с лица, расцарапанного при падении. И это было единственным последствием поспешного бегства из мира картины, если не считать того, что солнечного пейзажа больше не было. Оба пейзажа стали ночными – абсолютно одинаковыми.

«Мир закрылся, – подумал Дема. – А что будет, если начнет закрываться картина, на которой изображен Христос? Иисус превратится в Дьявола? В чешуйчатого демона, истекающего вонючей слизью? Господи, прости меня за нечестивые мысли».

Ван открыл глаза.

– Демид, – сказал он. – В скитаниях моих мне открылось множество необычных знаний. Они слишком сложны, чтобы истолковать их однозначно. Мне нужен ключ.

– Вот он. – Демид расстегнул ворот рубашки, достал мешочек из кожи, висевший у него на шее, и извлек из него серебряную безделушку. – Это что-нибудь говорит тебе, шифу Ван?

– Это китайская брошь. Цинн. Ее сделал хороший мастер. Я никогда не видел такой тонкой работы. – Ван держал Цинн на вытянутой ладони. – Сплетение серебряных нитей изображает гору. Но в узоре этом я могу различить несколько иероглифов.

– Это ключ от Имени Врага, насколько я понимаю. Во всяком случае, мне его вручили в качестве медали, когда я обыграл Табунщика в соревнованиях, которые назывались «Бега кроликов по Высшим Моральным Принципам».

– Это иероглифы «Сянь», «Дао», «Мынь», «Шэнь». Возможно, в отломленной верхушке броши были еще какие-то знаки... Если сложить их в определенном порядке, то получится «Дух ворот, охраняющих Опасный Путь».

– Непонятно, какое отношение китайские иероглифы могут иметь к Острову Правосудия?

– Такое же, как и все, что связано с Именем Духа Мятежного. История говорит, что большая часть событий, произошедших с ним, и большая часть его земных воплощений имели место на священной земле Поднебесной. Может быть, тебя уязвляет такой синоцентризм, но поверь мне, что это так...

– Я знаю, что это так. И даже знаю, почему Тай Ди Сянь так любит китайцев. – Демид улыбнулся. – Вернемся к нашим догадкам. Что это за «Опасный Путь»?

– Сянь Дао. Путь, ведущий умерших в Преисподнюю. В подземное Царство Тьмы, что находится в руках владыки Янь-вана* [Янь-ван (Яньло) – князь Преисподней в китайской мифологии.].

– Ого! – Демид удовлетворенно покачал головой. – Тебе это ничего не напоминает? А Дух ворот... Может быть, назовем его Духом Врат? Врат в Мир Тьмы?

– Может быть. Но, честно говоря, Мыньшэни – духи-стражи ворот, вряд ли имеют отношение непосредственно к нашему Врагу. Это традиционная мифология. Любой мальчишка из китайской деревни скажет тебе, что такое Мыньшэнь. И даже покажет. Это лишь два обожествленных полководца, Цинь-Шу-бао и Ху Цзин-дэ, которых рисуют в Китае на створках дверей и ворот с незапамятных времен. По преданиям, императору Тай-цзуну династии Тан сильно досаждали бесы. И эти два бесстрашных воина встали у ворот его в полном вооружении...

Демид слушал Вана, который обратился к излюбленному своему преподаванию истории и, кажется, забыл о нынешней роли Хранителя. Слушал и не слышал его. Он держал в мыслях словечко «Сяньдаомыньшень». Поворачивал его по-всякому, гладил, подкидывал и рассматривал со всех сторон. Но как ни крути, на Имя Духа оно похоже не было. Ни по фонетике, ни по чрезмерной свой длине, ни по ощущениям, которое вызывало истинное Имя где-то в глубине сознания Демида.

– Слушай. – Демид не очень-то вежливо прервал лекцию доктора Вана. – Что собой могут представлять Врата? Может быть, они вообще нематериальны? Они же ведут в тонкий мир! Как же можно их увидеть? Ведь нельзя увидеть вход в Рай или в Ад? Хотя я думаю, что души умерших людей не испытывают особых проблем с обнаружением такого входа – ведь они подчиняются уже законам духа, а не материи!

Ван Вэй замолчал надолго, и Демид подумал, не слишком ли сильно он оскорбил старого китайца невниманием к его речи. Но когда-учитель Ван заговорил, ни малейшего намека на обиду не промелькнуло в его словах:

– Ты можешь увидеть Врата так же легко, как видишь эти картины.

– Картины? – Демид оглянулся. Откуда старик мог узнать, что рисунки эти имеют отношение к другим мирам?

– Может быть. Врата эти действительно нематериальны – со стороны, обращенной к Миру Тьмы. Но та сторона их, которая повернута к материальному миру, в котором мы имеем счастье пребывать, должна быть вполне подвластной нашим органам чувств. Трудно сказать, как именно будут они выглядеть. Но это не так важно, если мы будем знать, что это – именно те Врата, и будем знать, как их закрыть.

– Учитель... А может быть, эти Врата тоже находятся в Китае, если уж так тесно все с ним связано? В каком-нибудь храме? Например, в Тибете? Там же, если я не ошибаюсь, центр всяких магических сил?

– Нет. Только не в Тибете. – Похоже, предположение Демида не доставило Вану никакого удовольствия.

– Почему?

– Тибет – это средоточие светлых сил.

– Ну и что? Для кого-то это свет, а для кого-то – и тьма. Добро и зло всегда ходят рука об руку, разве ты забыл?

– Это отражение диалектического анализа в твоем мышлении, Демид. Оно не поможет тебе расставить явления мира по своим местам. – Старик недовольно взглянул на Защитника. – Но в мысли твоей все же есть зерно истины. Столь малое, что лишь зрелый ум способен уловить эту малую частицу в нагромождении ложного.

– Ты имеешь в виду свой ум, конечно?

– Да. – Это не было проявлением нескромности китайца. Просто он действительно так думал. – При надлежащем уходе зерно твое прорастет и даст свои всходы.

– А поконкретнее, пожалуйста?

– Я должен посоветоваться со своим коллегой, доктором философии Робертом Цзяо.

– Что, еще один приверженец великого Дао?

– Нет. Он буддист, и один из лучших специалистов в мире в области учения Прозревшего. Никто не знает историю Тибета лучше его.

– Он что, из одной китайской тюрьмы с тобой бежал?

– Нет. Роберт никогда не был в Китае.

– Ага. Понятно. Монах-заочник! Состоит с Буддой в личной переписке.

– Не вкладывай зла в свои шутки. – Ван посмотрел на Демида, и едва заметная улыбка приподняла его брови. – Потому что зло может само подшутить над тобой. Недаром сказано: «Добрые слова находят ответ за тысячу ли, дурные слова встречают отпор за тысячу ли».

– Не сердись, шифу Ван. – Демид и не подозревал, что до старика доходят его подколки. – Как можно связаться с твоим доктором Цзяо?

– Очень просто. Мы вернемся домой и позвоним ему по телефону. Я думаю, он будет счастлив оказать мне эту маленькую услугу. Думаю, на следующий день он перезвонит нам и удовлетворит мое любопытство.

– Замечательно. И где же живет этот почтенный доктор?

– О, это не имеет значения! Чаще всего он бывает в Сиднее или Лиме. Иногда – в Сиэтле. Думаю – два-три звонка, и мы найдем его.

– Однако!.. – Демиду осталось только развести руками. – Я дам тебе подсказку. «Каменная Книга» – «Пен-тоу Шу». Ты никогда не слыхал о такой?

– Нет.

– Пускай твой Цзяо попробует найти то, что от нее осталось. Если у него получится, у нас появится шанс. Единственный шанс, я думаю.

Глава 21.

– ДЕМИД, ГОТОВ ЛИ ТЫ?! – Голос Нуклеуса гремел, как тысяча медных валторн – оркестр музыкантов, никогда не знавших нот.

– Да. Я готов.

– ТЫ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ВЫЗОВЕТ ТВОЙ ШАГ...

– Я знаю, Нуклеус.

– ТЫ ДОЛЖЕН ПРИНЯТЬ МЕНЯ. ПРИНЯТЬ БЕЗОГОВОРОЧНО, БЕЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ В ДУШЕ.

– Да, да.

– Я ДОЛЖЕН ВОЙТИ В ТВОЕ СЕРДЦЕ. ВЕСЬ, БЕЗ ОСТАТКА.

– Я знаю, как это сделать.

– ТОГДА НЕ БУДЕМ ТЕРЯТЬ ВРЕМЕРШ!

* * *

Ключ повернулся в замке. Лека уже знала, кто это. Дом тихо вздохнул, приветствуя хозяина. Как долго отсутствовал он? Год? Месяц? Неделю? Наверное, всего несколько дней. Но Леке они показались тысячелетием – тягучим и бессмысленным, как ожидание без надежды.

– Демид... – Лека выскочила в прихожую, где Демид и его молчаливый желтолицый спутник отряхивали от снега одежду. – Демид, милый! Как я соскучилась!

– Да. – Лицо Демида исказилось в попытке изобразить улыбку. – Да.

– Дема... Ты поздороваешься со мной?

– Да. Здравствуй. – Последнее слово Демид почти прошептал. Лека наконец поняла, почему ее бьет дрожь. Холод, который заполнил квартиру, шел не через открытую дверь. Источником этой жуткой, пробирающей до костей стужи был Демид. А может быть, и то, что она продолжала считать Демидом, не в силах поверить в самое страшное.

– Дема... Что с тобой? – Лека сделала шаг и дотронулась до лица его. Кожа его была ледяной. Безжизненно ледяной. Она почувствовала, как тепло жизни улетучивается из ее пальцев, жадно впитываясь сквозь телесную оболочку Защитника.

– Да. Да. Замерз. Холодно на улице. – Демид деликатно, но настойчиво отодвинул ее и прошел в комнату. Снег, припорошивший его лицо, не таял.

– Дем, чаю поставить? Горячего! – Лека бросилась вслед ему.

– Нет. Не надо. – Демид небрежно смахнул со стола кипу газетных вырезок, которую так тщательно собирала Лека – для него! Лека закусила губу. Она была слишком ошарашена, чтобы заплакать сейчас. Она знала, конечно знала, что это произойдет – будущее было открыто для нее. Но все существо ее протестовало против этого знания. Она не помнила будущего, как люди забывают прошлое, несущее тяжелые воспоминания. Тяжелый крест – знать, когда умрет твой любимый человек, и быть не в силах помешать этому.

Девушка оглянулась. Китаец смотрел на нее с печалью. Он тоже был виновником этого, и она прочитала в его глазах: «Прости».

– Это просто Судьба, и ничего более, – сказал Ван.

– Леккка... – Девушка вздрогнула – так этот бесцветный голос напомнил ей хриплое шипение Демида тогда, в ту предновогоднюю ночь, когда она прострелила ему голову. Чуть меньше года прошло с тех пор. Ощущение несчастья, так нескоро выветрившееся из ее души, снова пронизало ее с головы до ног. – Лекка. Ты должна... уйти.

– Куда? Почему ты гонишь меня?

– Я делаю эт-то ради тебя.

– Все, что я хочу, – быть рядом с тобой. Ты не можешь отнять все, что у меня есть, ради меня самой! Демид! Это противоречит...

– Я все равно уйду. Орел догнал Лебедя. И С-судья дал мне... Дал мне Цинннн. Луч-чник... пустил сстрелу. Близнецы должны бытть разлучены. Быть разлучены. Раз-лученнны...

– Демид, не притворяйся сумасшедшим! Ты все равно не выгонишь меня!

– Ладно. Оссставайся. Хоття. Это. Не доста... Доста-витт... – Демид пытался еще что-то сказать, но язык окончательно перестал его слушаться. Он махнул рукой.

Ван побежал на его зов, как послушный пес. «Может быть, потому я и выпала из игры, – подумала Лека. – Я никогда не умела быть такой покорной. Я хотела бы стать рабыней, но у меня не получилось. Жаль. Правда жаль. Я хотела бы служить этому существу, но умею лишь драться за него».

Старик суетливо открыл чемоданчик и достал сверток из желтой рисовой бумаги, испещренной красными иероглифами. Он встал на колени, склонив голову почти до пола, и протянул сверток Защитнику.

– Ссамм. – Демид отвел его руку.

Китаец зашуршал бумагой, извлекая содержимое. Восемь черных фигурок бережно поставил он на пол. Восемь маленьких пузатых человечков с закрытыми глазами. Восемь Небесных Достопочтенных – Ба Сянь* [Ба Сянь – восемь Бессмертных даосской мифологии, которые покровительствуют разным ремеслам, чудесам и магии.]. Лека сразу узнала их. Они сидели в позе медитации – со скрещенными ногами, с ладонями, обращенными вверх. И у каждого из головы, из черной аккуратной шапочки, торчал маленький фитиль.

Демид схватился за восьмигранную столешницу из черного дерева – Лека так любила этот аккуратный столик – и с треском отломал ножки. Китаец тем временем чертил на полу восковыми красками круг. Он провел внутри окружности волнистую линию и разделил ее на две половины. Инь и Ян – Лека узнала этот рисунок. Две фигуры уместились в круге – темное и светлое начала, женское и мужское. Потом Ван приступил к изображению Багуа – триграмм* [Восемь триграмм – восемь различных комбинаций сплошных и прерывистых горизонтальных линий, отражающих древнекитайское видение устройства мира.]. Он рисовал их разными цветами, соблюдая традиционное расположение соответственно сторонам света. «Ли, Кунь, Дуй, Цянь, Кань, Гэнь...» – бормотал старик. Разноцветные полоски возникали под его руками – как лепестки круга, заключавшего смысл всего сущего во Вселенной. Демид положил черную восьмиугольную доску в центр круга. Лека даже не заметила, когда он успел переодеться. Теперь на нем были полотняные бурые штаны и длинная рубаха, желтый пояс, на ногах – синие китайские тапочки с белыми подошвами. Голову его венчала даосская шапка – низкий цилиндр с укрепленной поперечно черной деревянной дощечкой. Защитник достал из чемодана серебряные пластинки, столь знакомые Леке, и выложил из них на круге серебряный ромб. А потом поднял голову и уставился на девушку. – Дай мне Аттрибутт, – прошипел он.

– Какой атрибут? – Лека прекрасно догадывалась, о чем говорит Защитник. Но ей так не хотелось расставаться с этой цепочкой – хоть ее мог оставить Демид на память о себе!

– Дай. Мне нужны всссе Аттрибуты. Верни. – Он встал и пошел к Леке. Глаза его светились в полумраке ледяным пламенем.

– Нет!

Демид поднял руку и зашевелил пальцами, словно скручивал нить. Тинснейк вдруг ожил. Он вытянул из кармана свое змеистое тело и прыгнул на ладонь Защитника – Лека не успела даже моргнуть.

– Этто мое... – Демид заковылял обратно к кругу. Китаец уже закончил расставлять свечи-фигурки на триграммах. Демид схватился за кольца Тинснейка и вытянул его в руках. Лека вскрикнула, и вопль ее слился с визгом боли и ужаса живой серебряной цепочки. Кольца оторвались со звуком лопнувшей струны, и Демид кинул их в круг. Силой Бога нужно было обладать, чтобы разорвать эту магическую цепь, неподвластную законам земли. Но Леку волновало сейчас не это. Демид только что убил ее друга – убил, не задумавшись ни на секунду.

– Он не можетт быть другом, – просипел Демид, не оглядываясь. – Это просто артттефаккт. Этто не убийство. Вссего лишь cuppositio materialis* [Подмена предмета (лат.)].

Лека молча глотала слезы. Что она могла возразить этому существу?

Демид встал на колени и начал раскладывать кольца цепочки на серебряном четырехугольнике, тщательно восстанавливая орнамент Ромба Защитника. Сумерки сожрали остатки света за окном, и Хранитель зажег свечи. Нервное пламя свечей не придало уюта комнате. Тени бродили по стенам, метались, не находя себе приюта. Облачка пара, выдыхаемые людьми, не растворялись в воздухе, а медленно опускались на пол и жались к ногам. Лека никогда не думала, что это будет так страшно. Дух Мятежный столько раз заверял их, что является носителем добра и света. Откуда же эта могильная стужа, высасывающая остатки тепла из ее ослабевшего тела?

Демид закончил свою работу. Серебряная, мерцающая в свете огней имитация Ромба поражала своим великолепием. И несовершенством – без креста в средней части она выглядела плоско и беззащитно.

– Пора. – Демид извлек из ножен, висевших у него за спиной, меч. – Аттрибуты должны занятть... занятть ссвое мессто. – Он отрезал прядь волос со лба и положил его в центр ромба. А потом быстрым движением провел ладонью по лезвию меча.

Кровь зашипела и отскочила от белого металла. Она упала на серебро ромба и впиталась в него – вся, без остатка.

И тогда.

Через зеркальные пластины, приподняв их.

Приподняв серебряные звенья цепи.

Разрезав узор но не разрушив его сделав его еще совершеннее.

Устремившись концами своими на север юг восток запад.

На знаки Кань Ли Чжень Дуй.

Собрав в центре своем силу четырех сторон света.

Объединив в себе отрицательную природу-жизненность и положительную жизнь-жизненность.

Слив в один поток лунный свет и золотое сияние.

Появился крест.

КРЕСТ.

– Ккресстт, – прошипел Демид.

– Крест, – как эхо отозвался Хранитель.

– Крест... – изумленно прошептала девушка. Она никогда не видела этот чудесный талисман, но Демид рассказывал ей о его силе, и защитных свойствах, и о непонятном исчезновении. Из всех магических Атрибутов, что передавались от одного Защитника к другому, этот был самым главным.

Демид бережно взял Крест в руки и поднял перед собой в вытянутых ладонях.

– ... Должны соединиться... – Губы его шевелились, издавая едва слышные звуки. – ... Соединиться... – Он опустил руки, но серебряный Крест так и остался висеть в воздухе, медленно поворачиваясь вдоль оси.

– Сю ли цзянь* [Название китайского короткого прямого кинжала.]? – спросил старик. Демид беззвучно кивнул.

Китаец вынул из рукава некий предмет, встал на колени и протянул его Демиду, склонив голову. Это был кинжал из древней бронзы – потемневшей, покрытой зелеными пятнами патины. Короткое треугольное лезвие его имело две грани разной длины – одна из них была проточена только на половину клинка.

Демид развязал пояс, сделал движение плечами, и рубаха его упала на пол. Потом он взял кинжал, медленно поднес к груди, преодолевая невидимое сопротивление, и вонзил клинок себе в грудь, прямо в центр Ромба.

Первое, что пришло в голову Леке: «Нельзя. Нельзя резать себя. Резать таким грязным, нестерильным ножом. Может быть заражение крови». Она мотнула головой, отгоняя дурацкую мысль, и продолжала смотреть, как Защитник ведет кинжалом вдоль Креста на коже.

Крови почти не было. Только разрез – ровный и даже красивый. Демид положил нож на пол, взял серебряный Крест и приложил его к ране. Крест медленно втянулся в разрез и исчез. Тело Демида поглотило его – как будто того никогда и не было.

Демид вытянул руку вверх ладонью, и на ней появился камень – словно выкристаллизовался из воздуха. Ядро. Демид упоминал о нем лишь невзначай, но девушка сразу узнала его. Защитник сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Минута тянулась за минутой.

* * *

– Нуклеус... – Тело Демида разрывалось от боли, но он не спешил закончить с церемонией и положить конец своим мукам. – Ты доволен, Нуклеус?

– Я жду, Человек. Ты не закончил дело.

– Ты должен сказать мне... Ты должен сказать еще одно.

– Когда мы станем едины, ты узнаешь все. Поспеши.

– Имя. Я хочу знать твое Имя.

– АН-ТИРИТА. – Имя это влилось в сознание Демида просто и естественно, заняло там место, всегда для него предназначавшееся. Но голод, терзавший Защитника, не стал меньше.

– Нет! Этого мне мало. Я хочу знать твое прежнее Имя. Которое ты носил до того, как изменил Миру Тьмы.

– Я же говорил тебе. Кергши. Меня звали Кергши.

– Это только половина правды. Это вторая половина твоего прежнего имени. Какова была первая?

– Я не помню.

– Лжешь! Ты лжешь, Мятежник. Скажи мне, или я прерву инициацию. Я найду в себе силы!

* * *

Что-то происходило не так. Что-то нарушило ход церемонии. Демид по-прежнему не произносил ни слова, но Лека видела, что в нем происходит внутренняя борьба. Лицо его исказилось от боли, пальцы дрожали, словно камень жег ему руку, но он не мог избавиться от него.

* * *

– Ну, называй! У моего терпения тоже есть предел!

– КИИГ. Это имя рода, к которому я некогда принадлежал.

– Кииг?

– Да.

– Надеюсь, ты не солгал. Ты слишком много лжешь мне, Мятежник. Это не делает тебе чести.

Глаза Демида открылись. Он посмотрел на Ядро, и в первый раз в его глазах появилось нечто, похожее на раздумье.

– Демид, не делай этого, – проговорила Лека скороговоркой. – Не убивай себя. Плевать ему на тебя. Вспомни слова Табунщика!

– Поздно, – сказал Демид. – Слишком поздно.

Камень сам сорвался с его руки. Он ударил в грудь Демида как пушечное ядро, так, что кровь выплеснулась фонтаном. Он жадно вгрызся в плоть человека, работая своими каменными выступами-ушами, как буравом. И утонул. Бесследно исчез, не оставив ни пятнышка на коже.

Лека ожидала, что произойдет нечто ужасное. Что Демид превратится в камень. Или в какое-нибудь отвратительное чудовище. Но ничего не случилось. Напротив, кожа Демида, до этого фосфорически бледная, постепенно приобретала живой, розовый оттенок. В комнате стало заметно теплее. Свечи-фигурки догорали одна за другой. Демид потянулся так, что захрустели все суставы. И поднялся на ноги.

– Конец первого акта, – объявил он. – Ван, включи свет, пожалуйста. – Голос его был ровным, все еще тихим, но уже без змеиного свиста. Глаза его подернулись поволокой легкого кайфа – облегчения после долгой муки. Леке было знакомо такое. Демид выглядел как наркоман, который пустил по вене дозу.

– Теперь тебе хорошо, Демид?

– Да.

– Или ты уже не Демид? Ты только притворяешься Демидом, Мятежный Дух или как тебя там? Что ты сделал с моим Демой? Упаковал для длительного хранения? Или просто убил?

– Ничего со мной не случилось. Перестань нервничать, Лека. Я просто немного перестроился.

– Немного?! Ничего себе! Ты что, забыл, что я вижу тебя насквозь? Я вижу твои мысли, твою ауру, твою душу, твое сердце. От прежнего Демида там остались только жалкие следы! – Лека сжимала кулаки, она готова была наброситься на Демида.

– Это не так. Но у меня нет времени и желания разубеждать тебя, глупая девчонка. – В голосе Демида (Демида!) появился налет высокомерия. – Можешь думать, как тебе заблагорассудится. В любом случае, дела наши здесь закончены. Ван, нам пора! Не забудь взять все то, что я тебе перечислил.

– Демид, – взмолилась Лека, – возьми меня с собой! Ну пожалуйста! Тебе трудно будет без моей помощи!

– Лека... – Многовековая, нечеловеческая усталость проступила в глазах Защитника. – Мне очень жаль. Помнишь, мы говорили о том, что мы лишь актеры в чужой игре? В этом спектакле есть место только для двух исполнителей. И я хочу доиграть его до конца. Я слишком долго ждал финала, чтобы испортить его непредусмотренными репликами. Кроме того, я хочу, чтобы ты осталась жива. Я еще рассчитываю, что мы с тобой увидим много хороших дней... Ты нужна мне, Лека. Но не там, а здесь.

– Подожди... – Лека торопилась – китаец уже заканчивал упаковывать вещи в два огромных баула, каждый из которых был сравним по размерам с самим Ваном. – Демид, дело даже не во мне! Дело в Силе, которой я обладаю! Ты забыл о ней? Без меня ты станешь вдвое слабее.

– Сила? – Властный взгляд Защитника придавил Леку. – У тебя не будет больше Силы. Я заберу ее.

– Что?! Что за чушь ты несешь, Дик?

– Я заберу твою Силу, – повторил Защитник. – Ты станешь обычным человеком – ты ведь всегда этого хотела? Впрочем, твои желания особого значения не имеют. Я заберу Силу и у своей матери – Сила ее огромна, но она не умеет пользоваться ею. Я заберу Силу у всех людей, которые ею обладают. Они потеряют свои способности паранормов. Они станут просто людьми. Они не знают о том, что когда-то были бессмертными духами. И теперь, может быть, не узнают никогда. Сила их послужит мне – пора отдавать долги!

– Значит, на земле больше не будет чудес? – Лека почему-то поверила, что Демид может сделать это.

– Будут. Все это временно. Я заберу Силу людей лишь на время. Мое человеческое тело слишком жалко и немощно, чтобы долго удерживать такую ношу. И когда наступит развязка, все встанет на свои места. – Демид горько усмехнулся. – Те, кто наделен Силой, снова смогут использовать ее, чтобы дурачить людей, показывать магические фокусы и насылать порчу.

– Развязка... Ты ведь справишься с ним, Демид?

– Не исключен и такой вариант.

Демид прошелся по комнате. Мощь, которая от него исходила, заставляла стулья испуганно отпрыгивать в сторону. Дом притих в ожидании, не узнавая своего хозяина.

– Ван, ты готов?

– Да, Тай... Демид.

– Ну что же, мне кажется, прощание затянулось.

– И это ты называешь прощанием? – горько вздохнула Лека. – Вспомни, сколько раз мы говорили о том, что будет, когда все это кончится...

– А чего бы ты хотела? Слез? Горячих объятий? Последнего прости при тревожном свете луны?

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? – выпалила Лека. – На Германа! На Табунщика.

– Ты ошибаешься, – сказал Демид. И улыбнулся.

Улыбка его больше не была кривой.

Глава 22.

– Ван, ты дозвонился до своего коллеги Цзяо? – спросил Демид.

– Да. Я нашел его в Бомбее.

– И сколько же звонков пришлось сделать?

– Сейчас уточню. – Даос извлек из кармана бумажку, испещренную аккуратными стенографическими знаками. – Всего девять звонков. Не так много...

– Да... – Демид поскреб пятерней затылок. – Ладно, не будем о грустном. Ты узнал что-нибудь?

– Да.

– «Пентоу Шу»?

– Да.

– Невероятно! – Демид привскочил на месте. – Это просто невероятно! Сотни лет люди искали эту книгу, совершали мистические обряды, чтобы божества были благосклонны и позволили им прочитать ее. А теперь – несколько дней, несколько звонков – и все готово!..

– Теперь эта книга – лишь обрывок обгоревшего шелка. Она хранится в запасниках Национального музея в Сиэтле, и содержимое ее занесено в компьютерную память. Так что ты можешь узнать ее содержимое по модему, и никакие духи тебе в том не помешают.

– И что же там?

– Там все, что нам нужно. Все, что мы хотели знать. ЭТО находится на Алтае.

– Это я знаю и без тебя. Не стоило тратить такие огромные деньги, чтобы...

– Тебе жалко денег, Демид? – Китаец удивленно покачал головой. – Это не похоже на тебя. Я оплачу эти расходы.

– Послушай, Ван, давай не будем терять время на мелочные разборки. Ты что, собираешься облазить все горы Алтая, заглядывая в каждую мало-мальски стоящую дыру? Я уже битый час пытаюсь выудить из тебя что-нибудь стоящее. Что сообщил тебе Роберт Цзяо?

– Вот. – Ван открыл чемоданчик и достал длинный лист бумаги. Черные значки выстроились на нем вертикальными столбцами. – Это пришло по факсу. Хочешь прочитать?

– Читай сам. – Демид изумленно уставился на листок. – Это что за чертовщина такая? Это даже на иероглифы не похоже! Рисунки детские какие-то! Твой приятель Цзяо что, китайского не знает?

– Это древнекитайская письменность. Этот документ написан за сотни лет до нашей эры. Но понять его не так уж сложно. Вот смотри, графема «рен». Она обозначает «человек» и изображает стоящую фигурку. Вот знак «ши» – «воин». Он не слишком отличается от теперешнего...

– Перестань терять время, Ван! Читай быстрее!

Ван нацепил на нос очки и, водя пальцем по бумаге, монотонно забубнил:

«... И говорил он: «Можно ли познать неведомое, но я познал! Прошел по следам Духа и увидел следы его». И увидеть следы его можно было лишь с Горы Девятого неба, что выше всех пяти вершин. И каждый шаг Духа был три ли длиною, и сделал он всего тысячу шагов. И избрал он место то в старых северных горах, ибо противоположность тому месту опускалась в Южное Море. И заточил братьев своих. Спросил Полководец Бессмертного: «Повинны ли те духи?» Бессмертный ответил: «Повинны, ибо хотели всего и не довольствовались малым». Тогда и Полководец сказал: «Повинны». Сел он на облако и поднялся во Дворец, где засвидетельствовал почтение Духу Полярной звезды, четырем небесным правителям, духам девяти планет, зенита и восьми стран света, двадцати восьми созвездий и остальным обитателям звезд и Небесной Реки...».

– Хватит. – Демид встал и положил руку на бумагу. – Хватит пока. Мифология, конечно, интересная, но меня интересует только цифра. Три тысячи ли. Сколько это будет километров?

– Две тысячи триста четыре километра, – сказал Ван, подсчитав столбиком на бумажке. – Приблизительно, конечно.

– Что такое Гора Девятого неба?

– Я думаю, что имеется в виду гора, достигающая самых высоких небесных сфер. Может быть, это – Чо-молунгма?

– Джомолунгма? Я тоже так думаю. Но почему Алтай?

– Я не собираюсь искать ответ на этот вопрос, – сказал Ван. – Я просто воспринимаю факт как данность. У тебя еще будет время обдумать это. Если останешься в живых.

– Ну хорошо, хорошо! – нетерпеливо прервал его Демид. Он вынул из «дипломата» подробную геодезическую карту. – Давай циркуль, Ван. Конечно, не самое удачное решение – лезть в начале зимы в Алтайские горы. Будем уповать на везение.

Глава 23.

– Вот мы и на месте, – сказал Демид.

Это были первые его слова за сегодняшний день. Первые слова с тех пор, как они вышли из расщелины, заметенной снегом, в которой им пришлось спать этой ночью. Вернее, пытаться заснуть, потому что буран резвился над горами – то разгонялся до скорости самолета и скидывал глыбы с вершин, то ломал вековые деревья, как прошлогодний хворост, то вздымал в воздух тонны снега и обрушивал их на лагерь закоченевших до костей путников, засыпая их костерок, и без того совсем не дающий тепла.

К утру ураган неожиданно стих. Демид поднялся и молча стал надевать лыжи, хотя тучи еще не развеялись и свет едва пробивался сквозь свинцовую завесу неба. Старик Ван выглядел так, словно целиком превратился в ледяную глыбу. Бородка его покрылась прозрачной коростой, усы торчали неподвижными сосульками. Демид уже решил, что китайца придется поливать кипящей водой из чайника, чтобы разморозить, но тот зашевелился, заморгал и, шатаясь, встал на ноги. Сил разговаривать у них не было. Дема показал Вану плоскую бутылку со спиртом. Китаец помотал головой, борясь задубевшими пальцами с застежками лыжных креплений. Демид пожал плечами и сделал два больших глотка из горлышка.

Наверное, нужно было позавтракать. Но Демид спешил. Он знал – только движение может спасти их после такой ночи. Разогреть, разогнать кровь по обмороженным конечностям. Старик тоже знал это. Поэтому он взвалил на спину рюкзак, уменьшивший свой объем в два раза за последние пять дней, и побрел за Защитником.

Пять дней назад они в последний раз ночевали в человеческом жилище. В зимовье старого охотника Кайши. Кайша был так же стар, как Ван, и походил на него своим желтым скуластым лицом и невыразительными узкими глазами. Он принял нежданных гостей без удивления, только покачал головой, когда они ввалились в дверь – обмороженные, едва живые, похожие на медведей-шатунов в своих косматых полярных комбинезонах.

– Однако, не время сейчас по горам идти, – заметил он, когда Ван и Демид переоделись, согрели у огня ноги и сели за стол. – Шибко плохой время, однако. Бурхан злой нынче. Зачем идешь?

– Вот. – Демид достал измятую фотографию из-за пазухи и ткнул почерневшим пальцем в темное пятно на скале: – Сюда идем.

– Плохой место. – Кайша сворачивал козью ножку. Руки его дрожали, и махра бурыми крошками сыпалась на стол. – Шибко плохой. Не ходи, дурак. Сдохнешь.

– Ты знаешь это место?

– Все его знают. «Шайтанов глаз». Умный человек туда не ходит. Дурак ходит. И мрет. Пять человек мерло прошлый лето. Дурак-ки... – Охотник выпустил клуб сладковатого дыма. – А зимой? Не знаю, чтоб кто ходил. Зимой там и зверь не бывает.

– И все-таки один человек туда прошел, – настаивал Демид. – Месяц назад. Он не заходил к тебе?

– Нет. Никто не шел. – В глазах Кайши появился страх. – Зачем так говоришь? Никто туда не ходит.

– Врешь! – Демид перевесился через стол и схватил старика за грудки. – Ты охотник, Кайша? Я – тоже охотник! И не люблю, когда от меня скрывают мою добычу! Говори, или я из тебя дух вышибу!

– Не бей! – забормотал старик. – Не бей, парень! Я все скажу. Я тебе правда говорил, что не человек! Это не человек был!

– А кто же?

– Шайтан... Сам шайтан! – Лицо охотника скривилось от ужаса. – Он не велел мне говорить!

– Ты уже сказал! Как он выглядел?

– Как мертвяк. Он как мертвяк был...

– Как труп?

– Да! Он замерз совсем. Как лед. На нем одежда был совсем мало. Как летом. Штаны и рубашка. И туфли. Шапка – нет! Варежка – нет! Шуба – нет! А он смеялся. Много смеялся...

– Да, далеко наш Владик забрался, – сказал Демид. – Он сказал тебе, как его зовут?

– Нет. Он совсем недолго был. Он не хотел отмерзнуть. Он, когда у печки сел, портиться начал.

– Как?

– Ну, как мясо морозят? В снег кладешь, чтоб не портилось. А как отмерзать начнет, кушать надо. А то спортится. Он у печки сел, со мной говорил. Из него вода пошла. А потом рука отпала. Совсем.

– Рука отвалилась?

– Да. Вот тута. – Кайша показал на кисть. – На пол рука упала. Он смеялся только. Скоро, говорил, весь развалюсь. Ноги только не потерять. Идти надо. Говорю тебе, это мертвяк был.

– Да, веселенькие дела. – Демид сделал большой глоток красного чая и закашлялся. – Ван, давай спать ложиться. Нам отдохнуть надо. И согреться. А то, пока дойдем, сами в мертвяков превратимся...

– Парень! – В глазах Кайши неожиданно появилось нечто, напоминающее сочувствие. – Через перевал пойдешь, узел на веревке завяжи. Бурхану.

– Кто такой Бурхан?

– Бурхан, он там... – Охотник показал пальцем вверх. – Завяжи, а то не пропустит.

* * *

За пять дней, что последовали за этим, граница между жизнью и смертью и вправду перестала существовать для Вана. Демиду было легче. Наверное, если бы он заледенел и превратился в живой труп, наподобие Влада, он все равно так же упорно прокладывал бы лыжню к своей цели. Тай Ди Сянь, который сидел в нем, справился бы и с мертвым телом. Но Демид вовсе не собирался умирать. Он действовал как существо, полностью покорившееся Духу Мятежному, но Ван чувствовал, что где-то в глубине души Демид сохранил каплю человеческого. Он все еще любил свое тело и собирался вернуться домой. Ван не говорил с ним об этом, но надеялся, что это так. Потому что только это давало небольшой шанс выжить и ему, человеку Вану Вэю.

Демид неплохо подготовился к экспедиции. Вопреки ожиданиям Вана, они не сразу бросились в погоню за Абаси. Демид почти неделю колесил по Москве, закупая то, что считал нужным. С таким снаряжением можно было бы дойти и до Северного полюса. Но судьба играла против них. А может быть, это могущественный Абаси вредил им, с усмешкой наблюдал за сотни километров за их жалким барахтаньем в снегу и наслаждался своей растущей силой. Казалось, сама природа восстала против них. Температура редко поднималась выше тридцати пяти градусов мороза, пурга зачастую переходила в настоящий ураган, лишь чудом не скидывая их в пропасть, коварные трещины, заметенные снегом, разверстывались под их ногами. Самонадувающаяся палатка, призванная спасать их от холода, не выдержала и трех дней. Ткань ее расползлась, изъеденная морозом, как молью. Демид, чертыхаясь, бросил ее в лесу. Из батарей электроподогревателей спальных мешков потекла едкая кислота, и им едва удалось спасти сами мешки, ставшие с тех пор слишком холодными для алтайских ночей. Консервы – самые лучшие консервы, на которые Демид не пожалел денег, оказывались омерзительной тухлятиной. Ван переносил беды молча. Было бы удивительно, если бы они бодрым шагом, сытые и согретые, преодолели этот путь. Путь к Вратам.

– Путь... – сказал однажды Демид, с отвращением понюхав содержимое очередной банки и запустив ею в сугроб. – Раньше он казался мне великим и триумфальным. Тысячи лет прошли, прежде чем человек смог расшифровать путь к Вратам. Тысячи людей сложили свои головы, хоть на маленький шаг приблизившись к этой разгадке. Мы сумели определить местонахождение Врат. Мы с тобой – великие люди, Ван, хотя никто и не догадывается об этом. А теперь... Ты знаешь, пожалуй, я назову его «Тухлый путь». Мне уже кажется, что весь воздух пропитан смрадом разлагающегося мяса. И чем ближе мы с тобой подходим, тем эта вонь сильнее. Мы с тобой бредем по колено в снегу. Но я все время ловлю себя на мысли, что мы – по колено в дерьме!

Мысли Вана были совсем другими. Он вообще сомневался, что на таком морозе можно почувствовать какой-нибудь запах. Может быть, Демид, с его собачьим обонянием, и чувствовал что-то. Старик Ван брел по белой пустыне, безразлично переставляя ноги, и вспоминал прошлое.

Два дня назад Демид торжественно извлек из рюкзака бутылку замерзшего шампанского и сунул ее отогреваться к костру.

– Праздник, – объявил он. – Сегодня у меня праздник. Сегодня мне стукнуло тридцать. Черт возьми, никогда не думал, что буду отмечать свой тридцатник в таких условиях. Прошлый день рождения встретил в больничной постели, с пробитой башкой. Теперь вот – коченеем, как жмурики. Держу пари, что и шампанское будет иметь вкус козлиной мочи. Ладно, хоть спирт здесь не портится. Слушай, Ван, а тебе сколько лет?

– Семьдесят, – сказал Ван.

– Ого! – Дема присвистнул. – А день рождения когда?

– Сегодня.

* * *

Ван Вэй и Демид Коробов родились в один день. Только Ван – на сорок лет раньше. И вот уже почти двадцать восемь лет прошло с тех пор, как он покинул свою родину. Ван Вэй, как истинный китаец, любил конкретность. Он прекрасно помнил даты – когда родился, когда стал учеником Школы, когда в первый раз влюбился (даосам, в отличие от буддистов, любовь не была противопоказана), когда стал главой Школы после ранней смерти отца. И когда пришли коммунисты.

Это было в 1949-м. Тогда ему было двадцать четыре года. Он был далеко не юнец, хотя для даоса этот возраст означает лишь пору начала самопознания. Вэя не волновала политика. Южная провинция Гуандун, где жил его род многие века, видела уже не одну смену власти. Одна династия сменяла другую – маньчжуры, англичане, снова манчжуры, французы, гоминьдановцы, японцы, снова гоминьдановцы – много было всяких правителей. Но в жизни рода Ван мало что менялось. Род его был достаточно могуществен, чтобы не зависеть от правителей, и достаточно богат, чтобы не участвовать в очередном восстании голодной черни за «Пин» – справедливость и равенство. Род Ван издревле владел секретами средств, увеличивающих мужскую силу, и это было залогом их спокойного существования. Когда пришли эти, называющие себя Освободительной Армией, Ван Вэй отнесся к ним спокойно. Коммунисты тоже могут потерять мужскую силу. Тогда они придут к Ванам и будут уважать их. И все останется как прежде.

Ван Вэй ошибся. И ошибка эта дорого стоила. Он остался последним из рода Ван. Последним Хранителем Школы. Он выжил только потому, что сумел убежать из Китая. Остальных Ванов убили. Затравили и убили. Потому что Ванов отмечало одно отвратительное качество, начисто закрывающее им дорогу в коммунистическое завтра. Они не умели перевоспитываться.

«Последний из Ванов... – подумал Ван. – Может ли статься так, что и Коробов станет последним из Защитников? Что он сможет закрыть Врата? Или нам суждено погибнуть обоим? И открыть дорогу для Демонов Тьмы?».

Вначале все шло неплохо. Власть в уезде сменилась, но люди остались прежними. Они так же выращивали рис, пекли лепешки, ловили рыбу, женились, рожали детей, болели и умирали. Вера в хорошего правителя, без которой не мог жить обитатель Поднебесной, была восстановлена. Войны кончились. Исчез, правда, и Император, но за последние десятилетия китайцы привыкли и к этому. Появилось нечто, называвшееся КПК* [КПК – Коммунистическая Партия Китая.], оно находилось далеко в Пекине и пока не вмешивалось в жизнь южан. Появился и новый местный правитель. Он носил новый титул – «ганьбу», звали его товарищ Чжан, и он регулярно заходил в лавку Ванов за снадобьями. А Ван Вэй изучал книги и готовился к поступлению в университет. Он был очень умен – этот молодой Ван. Он должен был продолжить дело Хранителей – превзойти науки, произвести на свет сына-наследника и, может быть, если к тому будут благосклонны Небеса, встретиться с самим Тай Ди Сянем и помочь ему в борьбе с извечным Врагом.

Но однажды товарищ Чжан пришел не один. Он привел с собой десять молодых людей, которых Ван знал не с самой лучшей стороны и которые теперь были активистами КПК. Чжан сказал, что Ваны являются вредными элементами. Что они несут в массы ядовитые семена религии Дао и тем препятствуют движению народа к светлому коммунистическому будущему согласно великому учению Ленина-Сталина, продолженному великим Мао с учетом китайской специфики. Ван Вэй никогда не читал таких философов. Он был образованным человеком, он наизусть знал книги великих китайских мыслителей. Он был достаточно хорошо знаком с трудами философов Запада – современными и даже античными. Но никто из них не говорил, что вера – это яд.

«Со времен императора У-ди конфуцианство, даосизм и буддизм существуют одновременно, и на протяжении веков народ чтит их, – сказал тогда Ван. – Еще в древности говорили, что нет ничего выше, чем эти три религии. Их нельзя ни уничтожить, ни забыть». Это были не его слова, и Ван думал, что Чжан склонится перед мудростью тысячелетий. Но Чжан только презрительно хмыкнул и арестовал Вана.

Его отпустили через неделю, и Ван счел этот инцидент проявлением неприязни Чжана к нему лично. А потому он не стал откладывать и уехал в Гуанчжоу. Он считал, что в главном городе провинции должны руководить умные люди.

Скоро он убедился, что это не так. Правда, если у власти встали люди, имевшие странные, непонятные Вану понятия о порядочности и добродетели (позже он узнал, что это называется «коммунистической моралью»), то в университете все же преобладали люди умные. Ван поступил в университет и стал заниматься китайской филологией, стараясь не обращать внимания на вызывающие изумление новшества, которые потрясали Китай до самого основания.

Когда Ван Вэй закончил университет, он был одним из лучших молодых ученых Китая в своей области. И к нему намертво приклеились ярлыки «буржуазного уклониста» и «религиозного реставратора», не дававшие ему ни возможности продолжать занятия наукой, ни даже получить работу. Седой профессор Ши Сяньян, который учил еще его отца, вызвал Вана к себе в кабинет.

«Товарищ Ван, – сказал он грустно. – Я высоко оцениваю ваши способности и стремление к познаниям. Я был бы рад помочь вам, но что я могу сделать? Вы знаете, что, по постановлению ЦК КПК, начата решительная борьба с «правыми уклонистами». И не далее как вчера я сам был подвергнут бескомпромиссной чистке и назван «мелкобуржуазным прихвостнем». Я не знаю, что это такое, – наверное, слишком стар, чтобы усвоить новые термины, тем более если они меняются с каждым днем. Но я хочу дать вам совет. Уезжайте. Уезжайте как можно дальше. Потому что здесь будет все хуже и хуже. Не надейтесь на разум. Его больше нет...».

И молодой ученый Ван, знавший историю Поднебесной в тысячу раз лучше, чем все ЦК КПК, вместе взятое, записался в бригаду лесорубов. Она уезжала в СССР. «Большому Брату» требовалась рабочая сила. Руки Вана могли делать любую работу. Он был невероятно вынослив – как и любой, прошедший Школу. Он слыхал, что в СССР произошли перемены. Умер великий Сталин, и говорили, что дышать там стало легче. И он поехал валить лес в Сибирь.

Пожалуй, это действительно было лучше, чем жить в Китае с красным цитатником Мао у сердца. В бригаде обнаружилось немало умных и достойных людей. Конечно, и здесь имелся свой «ганьбу» – следивший, как сторожевой пес, чтобы великое учение не выветрилось из мозгов работяг. Но что такое было выучить сотню цитат «Бородавочника»* [«Бородавочник» – цитатник Мао Цзэдуна (жарг.)] по сравнению с безбрежной мудростью канонов, что носил Ван в своей голове? Конечно, работа была нечеловечески тяжелой, кормили плохо, денег не платили вовсе. Но Небеса были открыты и здесь – не слишком отличаясь от Небес Китая. Даос Ван мог совершенствовать свой дух – по ночам, когда все спали. И он с радостью убеждался, что дух его крепнет с каждым месяцем. И Истины открывались ему в просветлении. Он мог назвать то голодное время счастливым – и так было на самом деле.

Вести с Родины приходили все более удручающие. Великий Кормчий решил воплотить в жизнь новую идею, перед гениальностью которой меркли и Луна, и Солнце. Она называлась «Большой Скачок» и была призвана позволить Китаю незамедлительно обогнать все остальные страны, не познавшие сути ослепительного учения Мао. Результаты «скачка» проявились довольно быстро. Товарищи Вана рассказывали ему на ухо, что люди в Поднебесной умирают от голода прямо на улицах, что лучшие умы отправлены на перевоспитание – копать канавы и выплавлять железо в печах, наспех построенных во дворах. Сердце Вана сжималось от таких слов. Он не узнавал свою Родину и боялся возвращения.

Но вернуться пришлось. Отношения КНР и СССР быстро портились. Даже видавший виды Советский Союз недовольно качал головой, наблюдая неописуемые эксперименты Мао Цзэдуна. И однажды ночью всю бригаду спешно погрузили в вагон и отправили домой.

Ван Вэй проехал через весь Китай и добрался до своей провинции. И тут, к неописуемому для себя удивлению, получил работу. Его вызвали к высокому чиновнику и без обиняков назначили руководителем кафедры в родном университете. На место профессора Ши, недавно усопшего (в процессе перевоспитания). Впрочем, радоваться тут было нечему. В университете просто некому было работать. Первый этап «Четырех чисток» вымел всех преподавателей, определив их как «праволевацких перерожденцев». Не успел Ван начать работу, как грянул и второй этап. Тут он не понаслышке узнал, что такое «Четыре чистки» в полном объеме – политическая, идеологическая, экономическая и организационная. «Самокритикой» он занимался без должного усердия, и был отправлен в деревню – на перевоспитание трудящимся массам. К немалому своему облегчению.

Еще не раз он путешествовал между вымирающей от голода деревней и городом – Партия то возвращала его в университет, то снова отправляла в исправительные лагеря для кадровых работников. Самая страшная беда в его жизни застала его на должности декана факультета. И называлась эта беда «Великая Пролетарская Культурная Революция». Он хорошо помнил и эту дату. Май 1966 года.

Наверное, Ван Вэй все же был действительно хорошим ученым, если власти не могли обойтись без его преподавательского таланта. Его не выгоняли из университета, но жизнь его превратилась в настоящий кошмар. Теперь он назывался «каппутистом» (то есть «идущим по капиталистическому пути»). Цзаофани – молодые стервецы, именующие себя «революционными бунтарями», били стекла в его кабинете, а во всех коридорах были развешаны погромные дацзыбао – полоски бумаги, которые гласили: «Пусть Ван Вэй полностью признается в своем преступлении против Партии!», «Пусть убийца Ван Вэй раскроет свое черное, антипартийное сердце и расскажет о своих гнусных планах по религиозному отравлению трудящихся масс!». Хунвэйбины (эти ничем не отличались от цзаофаней, но назывались почему-то по-другому) однажды ночью выволокли его из дома, избили до полусмерти и бросили в тюремную камеру. Ван мог бы без труда перебить весь этот отряд обезумевших мальчишек, но он боялся изменить Дао. Он все еще надеялся на лучшее.

Надежда умерла в его сердце в тюрьме. Когда в камеру, куда и так согнали столько народу, что невозможно было даже сесть, втолкнули Даху – его соседа из деревни. Даху рассказал Вану, что оба его младших брата застрелены. При попытке сопротивления революционным массам.

Тогда Вэй заплакал в первый и в последний раз в жизни. Он понял, что остался последним из Хранителей. И что ему придется переступить через убийство, чтобы сохранить Школу. А Школа была для него превыше всего.

Он ушел той же ночью. Он без труда сломал хлипкую стену тюрьмы-времянки, сделанную из сырцового кирпича. Мало кто последовал за ним. Люди знали, что им негде скрыться от недремлющего ока Великой Партии. Но Ван верил, что сумеет уйти. Он сделал свой выбор. И это было самым трудным. Остальное мало занимало его мысли.

Он не задумывался, сколько человек и сторожевых псов убил той ночью. Он просто прокладывал себе путь. Он мог быть невидимым, как пустота, бесшумным, как тень, быстрым, как змея. Через неделю он уже был в Гонконге. Печаль навсегда поселилась в его глазах, но сердце так и не стало каменным.

Потому что он остался даосом.

* * *

– Ван, ты еще не умер? – Демид тряс его за плечи. – Оторвись от своих заоблачных блужданий! Мы пришли. Это – «Глаз Дьявола!» Ты понял?

– Да, – сказал Ван. – Это отверстие ведет ко Вратам.

– Дальше я пойду один. Ты можешь возвращаться, Ван.

Ван стоял молча. Он не спрашивал, зачем Защитнику нужно было тащить его сюда, на край света. Он думал о том, что Тай Ди Сянь оказался совсем не таким, как представлял его себе Ван долгими бессонными ночами. Служение Великому Земному Бессмертному – ничего не было выше этого. Но что дал Великий Земной Бессмертный Вану? Ничего. Ничего, что он мог бы поместить в сокровищницу своей души и сказать: «Вот это является добродетелью – такой, какой не может обладать смертный человек». Может быть, Тай Ди Сянь являлся благим началом, подвластным одним Небесам. Но он не был человеком, хотя и прятался в человеческом обличье. Он был Духом – холодным и бесстрастным, как камень. Мог ли Ван назвать это разочарованием? Нет. Все было так, как только и могло быть, и Ван не в силах был изменить что-либо. И ему оставалось только болезненно щуриться на ледяном ветру и думать о пути домой – еще более трудном, чем путь сюда.

– Я подожду, – сказал Ван.

– Я могу не вернуться.

– Я знаю.

– Сколько ты будешь ждать меня? Неделю? Месяц? Ты замерзнешь, Хранитель. Кто знает, может быть, мое место – там, в этой пещере, рядом с Вратами? Может быть, там мне легче будет контролировать моих злобных братьев Духов? И я проведу там тысячелетия?

– Ты можешь оставаться там хоть навечно, Тай Ди Сянь, – сказал Ван. – Я буду ждать не тебя. Я буду ждать Демида.

– Дело твое... – Защитник равнодушно взглянул на старика и бросил рюкзак в снег.

Глава 24.

Скала была высотой около полусотни метров. Серая поверхность ее, почти вертикальная, была изъедена трещинами. Но Демид не собирался, как альпинист, карабкаться по ней, вбивая клинья в неподатливый камень. Он размотал конец длинной веревки, которую принес с собой. С пятой попытки ему удалось зацепиться крюком-«кошкой» за край круглого отверстия, находившегося на высоте десяти метров. Он подергал веревку, проверяя ее прочность, и полез вверх, упираясь ногами в скалу.

Путь его близился к концу. Новые ощущения захлестывали Демида. Но они не были новыми для того, кто сидел внутри его. Тот, кто командовал теперь Демидом, бывал здесь тысячи раз. Он вспоминал каждый выступ, каждую трещину на скале. С каждым шагом приближался он к дому. К дому, который давно стал для него ненавистным и который он предпочел бы забыть раз и навсегда. К осиному гнезду, обитатели которого жалили его раз за разом – порою почти до смерти. Он страшился этого пути. Он не знал, почему снова идет туда. Все его существо протестовало против этого. Но он упорно перебирал руками своей телесной оболочки и переставлял ноги – шаг за шагом.

Демид уцепился руками за каменный выступ, подтянулся и перевалил все тело на площадку, с которой начинался путь внутри горы. Теперь он лежал и отдыхал.

Здесь было тепло. Демид переоделся еще там, внизу. Он снял свою меховую одежду и надел куртку и штаны из бурой холстины, что были на нем во время обряда инициации. Он не знал, почему сделал это, он просто знал, что так нужно сделать. Желтый пояс оказался таким длинным, что Демид обернул его вокруг талии пять раз. За поясом сзади висели бамбуковые ножны с серебряным мечом. Больше Демид не взял ничего.

Может быть, это и не было еще другим миром, но это уже не было и тем миром, откуда пришел Демид. Словно невидимый занавес задернулся за Защитником, когда он проник в отверстие горы. Здесь все было не так, как снаружи. Здесь не было зимы. Здесь не было света и тьмы – только ровный полумрак, не утомляющий глаз. Пространство тоже вело себя здесь как-то странно – Демид видел равнину, извилистую дорогу, вымощенную неровными каменными плитами, и неясный силуэт исполинского сооружения вдали. Он знал, что все это не могло уместиться в относительно небольшой скале. Он уже видел подобное в призрачных мирах, с которыми ему приходилось сталкиваться.

«Что, уже Мир Тьмы? – подумал Демид. – Нет, вряд ли. – Он просто не мог представить себе Мир Тьмы как что-то материальное – это жуткое, разъеденное тоской место. – Если бы я очутился там, торжествующие, голодные, вопящие Духи уже налетели бы на меня и разорвали на миллион частей».

Демид встал, стряхнул с одежды остатки снега, которые быстро таяли в душном тепле пещеры, и пошел вперед.

То, что неясно маячило в серой полудреме далекого тумана, постепенно обретало очертания. Это был замок. Огромная крепость из камня, имеющего цвет тысячелетней седины. Демид сразу вспомнил Башню Сновидений. Демид ничего не смог бы сказать об архитектуре этого сооружения – как ничего нельзя сказать об архитектуре утесов, причудливо изгрызенных ветрами и превращенных ими в базальтовое кружево. Замок этот не был создан природой, но человеческая рука также не участвовала в его создании. Только Дух мог придумать такое сооружение – вычурное, величественное и нагоняющее смертную тоску.

Надсадное, однообразное позвякивание Демид услышал еще издалека. Источником звуков оказалось четвероногое существо, копошившееся у входа и прикованное к стене длинной ржавой цепью. Когда Демид подошел совсем близко, существо оставило свои попытки выдернуть цепь из стены, встало в полный рост и повернулось к Демиду.

Это была Яна.

– Привет, Яна, – поздоровался Демид.

– Да, – сказала Яна. – Это ты. Ты сильно изменился. Но все же это ты, Демид.

– Ты тоже изменилась. – Прежний Демид, наверное, закричал бы от ужаса. Но этот стоял и спокойно смотрел на Яну. Яна походила на четвероногого паука. Голова ее осталась головой Яны – красивая, милая, даже не обезображенная ведьминскими чертами. Но голова эта сидела на круглом черном туловище, покрытом редкими жесткими волосами. Руки и ноги еще сохраняли человекоподобность, но были безобразно расставлены в стороны, так что брюхо почти лежало на земле.

– Кто это над тобой так потрудился?

– Потрудился?! – В глазах Яны полыхнул гнев. – Всегда ты подберешь подходящее словечко! Тебя бы так изуродовали!

– Кто это сделал?

– Это ОН. Хозяин. – Яна сделала несколько неуклюжих шагов, и цепь зазвенела. – Господи! Я думала, что все уже кончилось! Я забыла все как страшный сон. И вот теперь снова... Зачем, зачем ему понадобилось делать это?

– Это намек, – сообщил Демид. – Вполне выдержанный в стиле Духа Тьмы.

– Что – намек?

– Намек – это ты. Думаю, Абаси решил показать мне, какое я ничтожество. Что все, что я сделал для тебя, можно уничтожить в считанные минуты.

– Так это все из-за тебя? Из-за тебя эти мучения? Из-за тебя я должна узнать, что такое ад, еще не умерев?! – Яна орала, брызгая слюней, и прекрасная головка ее, изуродованная гневом, качалась на членистой шее.

– Прекрати, Яна. Я не просил его сделать это.

– Извини. – Голос Яны стал вкрадчивым. – Теперь ты пришел, и это – самое главное. Демочка, милый, ты ведь освободишь меня?

– Не сейчас. – Демид потер лоб. Что-то ему все это напоминало, но он никак не мог понять что. – Потом, потом, Яна. Надо разобраться с существенным.

– Так я для тебя – несущественное?!! – Яна снова вопила так, что у Защитника заложило уши. – Негодяй!!! Немедленно сними меня с цепи!!! Скотина!!! Тебе плевать на меня, да?! Стой, куда ты уходишь?

Демид повернулся и пошел ко входу. Он слышал, как существо рванулось вперед и натянуло цепь, пытаясь добраться до него, но не оглянулся.

– Будь ты проклят!!! – прозвучало ему вслед. – Ты – не Демид! Демид не мог бы так поступить! Ты – дешевая подделка!..

* * *

Внутренность замка представляла собой анфиладу чередующихся залов – таких высоких, что потолки терялись в слабо светящемся тумане. Демид шел вперед, и эхо шагов было его единственным спутником. Он ожидал, что все залы будут похожи на гроты. Но ошибся. Каждое помещение было отделано в собственном, неповторимом стиле. Великолепие всех дворцов человечества переместилось в этот замок. Мраморные коринфские колонны и бассейн с золотым дном римской термы сменялись стрельчатыми арками, витражами и деревянными статуями католических святых, которые надменно выглядывали из ниш. Один из залов в точности повторял храм Лунь-мэнь – статуи, колонны и барельефы были высечены прямо в скале. Демид шел быстро, равнодушным взглядом скользя по стенам, украшенным картинами лучших художников. Здесь не было человека, и это делало бессмысленным всю роскошь и великолепие – бессмысленным, как грим на лице покойника.

Звуки появились откуда-то издали, они дробились балконами и выступами стен, они гасли в коврах, устилающих пол, и разлетались в бесконечном пространстве залов. Но Демид шел вперед, и мелодия, исполняемая огромным хором, звучала все яснее, триумфально заполняя замок. «Ода к радости, – подумал Демид. – Бетховен посвятил ее Наполеону. Нетрудно догадаться, какому Наполеону она посвящена сейчас».

Зал, в котором его поджидал Абаси, был совсем небольшим. Камин играл здесь языками пламени, и факелы горели на стенах, давая спокойный, уютный свет. На стенах висели гобелены с изображением псовой охоты. Длинный дубовый стол был накрыт – яствами здесь не потчевали изысканными, в основном жареной дичью, но рот Демида сразу заполнился слюной. В конце стола сидел человек, держа в руке золотой кубок.

– Приветствую тебя, мой мятежный собрат! – Человек поднял чашу, и багровое вино плеснулось из нее на скатерть. – Можешь поверить, я скучал по тебе! С возвращением домой тебя, Мятежник! Поздравляю! Я вижу, тебе в первый раз удалось полностью взять под контроль свою телесную оболочку? Это прогресс, несомненный прогресс!

– Привет, Табунщик, – откликнулся Защитник. Он мог предположить, что Абаси снова сменит тело – мерзлый труп Владислава вряд ли мог удовлетворить эстетическим запросам Духа Тьмы. Но он никак не ожидал увидеть Табунщика – тело Германа Филинова давно лежало в земле, и его грызли черви.

– Как ты сделал это? – Демид похлопал себя рукой по груди. – Неплохое туловище. Ты всегда любил его. Как тебе удалось вернуть его?

– О, это пустячок! – Табунщик улыбнулся, и зубы его блеснули ровным рядом. – Я научу тебя. Конечно, если ты не будешь делать глупостей. Когда-то ты умел вытворять фокусы и поинтереснее, Кергши. Жаль, что ты не помнишь того славного времени. Времени до Мятежа. Знаешь, я не ожидал, что ты отважишься на такую опасную штуку, как Мятеж. Идея давно носилась в воздухе – я думаю, что многие Духи Тьмы, гораздо сильнее тебя, хотели бы этого – закрыть Врата для остальных своих собратьев и остаться единоличными игроками на земле. Но никто, кроме тебя, не додумался до такого приема – СМЕНИТЬ ИМЯ. Только это сделало тебя неуязвимым для остальных Абаси. Может быть, ты научишь меня, как сделать это? Тогда мы сможем остаться здесь вдвоем. Тебе будет не так скучно, и вдвоем мы станем сильны невероятно. Никто больше не сможет вырваться из Врат и помешать нам развлекаться.

– Вот как? – Защитник склонил голову набок и задумчиво посмотрел на Табунщика. – Ты знаешь, это очень дорогой товар – смена Имени. Что ты можешь предложить взамен?

– Ты прекрасно знаешь что. Память твоя повреждена. Когда ты сражался с великим Нокки-Тексатлем, Первым Из Пожирателей, пытаясь изгнать его в Мир Тьмы, он вышиб из тебя самые существенные знания об Абаси. С тех пор ты стал неполноценным Духом, Кергши. Каким-то образом ты частично восстановил свою память, хотя все мы считали, что ты станешь полным идиотом после удара Молотом Забвения.

– Не зови меня Кергши. У меня есть другое Имя. Все было очень просто, Табунщик. Я подстраховался. Я создал артефакт высшего порядка, в который вложил основную информацию. Он переживает мои телесные оболочки, и новые тела, снизведенные до уровня «идиота», как ты изволил выразиться, быстро восстанавливают знания и набирают Силу, когда входят с ним в контакт. Да, я лишен всеобщей памяти. Но мне это и не нужно. Я перехитрил вас.

– Зачем ты рассказываешь мне это, Мятежник?

– Я думаю, со временем сам поймешь почему. Ты, конечно, догадываешься, что каждый из Абаси, когда я припирал его к стенке, предлагал мне дружбу, и сотрудничество, и любовь, и все, что угодно. Сотни раз я уже слышал эти лживые соблазнения, но до сих пор не услышал ничего, что убедило бы меня не отрубить врагу голову и не отправить Дух обратно в гнилой Мир Тьмы. Что еще ты можешь предложить мне?

– Во-первых, ты не сможешь отправить меня в Мир Тьмы. Ты еще не знаешь моего Имени. Но у тебя есть шанс когда-нибудь узнать его, а поэтому я предпочитаю договориться с тобой сейчас, пока ты еще не имеешь козырей на руках. Как видишь, я тоже откровенен с тобой. Я не являюсь поборником Мира Тьмы. Он надоел мне, я не собираюсь возвращаться туда никогда, гори он в Аду! Ты был прав, когда запер ублюдков Абаси в этом черном мешке – большего они не заслуживают. Но я-то не таков, Мятежник! Я не хочу разрушать Цветной Мир! Я уже говорил тебе об этом...

– Я помню! Все еще пытаешься доказать, что ты – мальчик-паинька? Я уже достаточно насмотрелся на твои художества, чтобы понять, что ты собой представляешь. Это все, что ты мне хочешь сказать?

– ВРАТА. – Табунщик вцепился в баранью лопатку, и жир потек по его рукам. – Врата, – повторил он с чавканьем. – Я покажу тебе, где Врата, и ты закроешь их окончательно. Разве это слабый аргумент?

– Я и так знаю, где Врата. – Демид почувствовал, что пальцы его предательски дрожат. – Я ведь неспроста пришел сюда, Табунщик. Я проделал большую работу, чтобы определить их местонахождение.

– Дерьмо это, а не работа. – Герман продолжал поглощать еду так жадно, словно не ел неделю. – Где они, твои Врата? Ты понятия не имеешь, как они выглядят. Может быть, они находятся в ночном горшке под моей кроватью? Или в анальном отверстии статуи бога Кепенопфу? Или в клюве вот этой куропатки, которую я сейчас сожру? Ищи, Мятежник, если тебе не лень. Я могу выдать тебе тонну золотой парчи, чтобы затыкать ей любую дырку, которая покажется тебе подозрительной. Но можешь быть уверен, что Врат ты не найдешь. Об этом я позабочусь.

– Я подумаю, – сказал Защитник. – Время у меня есть.

– Думай, думай. Только не помри от голода. Не хочешь разделить со мной трапезу? Я гостеприимен нынче.

Демид сел на стул и откинулся на высокую спинку.

– Давай, – согласился он. – Кто прислуживает тебе за столом? Может быть, ты сам готовил все это?

– Почему же? – Табунщик вытер свои холеные руки об одежду и хлопнул в ладоши. – Сейчас я познакомлю тебя со своим слугой. Очень исполнительный раб, смею заметить!

Человек, который немедленно появился у стола и захлопотал, сметая огрызки, был знаком Демиду.

Алексей. Это был он. Алексей Петрович Куваев.

* * *

– Ну, каков? – Табунщик подмигнул Демиду. – Не думай, что это – копия. Это он и есть. Твой учитель Алексей Куваев. Ты же знаешь, дух его не умер. Так что никакого труда не составило вернуть его на землю и восстановить телесную оболочку. Он, конечно, был очень строптив. Поначалу. Пришлось много поработать, пока он не понял, кто здесь Хозяин.

Демид увидел свежие рубцы и кровоподтеки, избороздившие лицо Алексея. Да, без сомнения, это был он. Петрович прятал глаза, стараясь не смотреть в лицо бывшему своему ученику.

– Алексей... – Гнев захлестнул душу Демида. Он едва удерживался, чтобы не запустить в Алексея тяжелым металлическим блюдом. – Как ты смог опуститься до такого? Ты, на которого я едва не молился? Ты, который не захотел стать рабом даже Духа Мятежного? Теперь ты вылизываешь тарелки за этой нежитью?

– Можешь говорить, Петрович, – милостиво махнул рукой Табунщик. – Объясни ему, как ничтожен человек, лишившийся поддержки Духа Тьмы. Может быть, тогда он почувствует себя в твоей шкуре?

– Я ничего не мог сделать, – глухо произнес Алексей. – Я ненавижу его. Но он дал мне новую жизнь. Он ничуть не лучше и не хуже Духа Мятежного. По крайней мере, он еще не предавал меня так, как ты, Мятежник. Тебя я ненавижу больше.

– Я – такая же жертва Мятежника, как и ты, Алексей. Ты что, забыл, как я сопротивлялся тому, чтобы стать Защитником?

– Ты – не Демид! – Алексей резко повернулся к Защитнику, и глаза его сверкнули. – Я любил Демида, но ты – не он! Ты – Кергши, или как там теперь тебя зовут. Ты убил Демида. Так же, как убил тысячи людей до него. Ты обманул их, поманив иллюзией всевластия и бессмертия. И выкинул на помойку их души, когда настал черед найти себе новое тело!

Алексей набросился на Защитника, как разъяренный медведь. Он раздавил бы его в своих железных тисках, но Демид змеей вильнул в сторону и наотмашь ударил Алексея по голове блюдом. Петрович свалился на пол и затих.

– Вот видишь, каковы они, старые друзья? – Герман флегматично ковырял зубочисткой во рту. – Убить готовы, если заподозрят, что ты получил выгоду большую, чем они. Я предлагаю тебе свою дружбу бескорыстно, ибо то, что ты можешь дать мне, в тысячу раз меньше того, чем обладаю я. Ты уже перестал быть человеком. Так что оставь свои атавистические эмоции и подумай о деле.

Алексей поднялся и, приложив руки к разбитой голове, медленно поплелся прочь.

– Каков наглец! – заметил Табунщик. – У меня их тут целая коллекция – твоих бывших друзей и недругов. И все они обладают отвратительным характером. Все пытаются сохранить свои идеалы – бессмысленные и ненужные до отвращения. Иногда я жалею, что связался с ними. Но до твоего прихода я решил их сохранить. Все же ты любил когда-то многих из них. А будешь себя неправильно вести – снова убью. Это удивительно, но все эти оживленные твари удивительно цепко держатся за свое жалкое существование. Они вовсе не хотят снова умирать!

Глава 25.

Первым, кого встретил Демид в своих блужданиях по замку, был Олег. Он выглядел так же, как всегда, – маленький человечек с мокрыми руками и сломанным носом, в глазах которого застыло неукротимое желание немедленно напиться.

– Олег, ты? Что ты делаешь здесь? Ты разве умер?

– Да. – Олег шмыгнул носом. – ТАМ я сдох, слава Богу. Жизнь там превратилась в полное дерьмо, и во многом благодаря тебе.

– Это я убил тебя?

– Нет. К сожалению. Если бы ты пристукнул меня тогда, я хоть имел бы полные доказательства, что ты – сволочь последняя. А так... Я просто упился, заснул под забором, и меня пырнули ножом, чтобы снять дешевые часы. Идиотская смерть.

– Ты все еще считаешь меня виновным во всем?

– Конечно! Единственное положительное влияние, которое ты оказал на мою судьбу, – это то, что из-за тебя я загремел после смерти в этот вот охренительно помпезный сарай. По крайней мере, жратвы и выпивки здесь – навалом. И никакого похмелья – пей литрами, пока башка не отключится. Хозяин – мужик хороший, в отличие от тебя. Только вот никак не выпрошу у него для себя Ирку. «Не померла она еще, – говорит. – Не могу живого человека сюда перетащить». Скорей бы она сдохла, что ли! Скучно одному квасить.

– А что, ты здесь один? Твой Хозяин сказал, что здесь, кроме тебя, должно быть еще полно народу.

– Не знаю. Никого пока не встречал. Скучища смертная.

«Сразу две неувязки, – подумал Демид. – Ладно, возьмем пока на заметку».

* * *

Следующим был профессор Подольский. Естественно, он находился в библиотеке. Сидел там, обложенный фолиантами по макушку, и ловил кайф от общения с книгами. Он явно меньше страдал от отсутствия людей, чем Олег.

– Господи, Демид! – всплеснул он руками. – Значит, вы тоже... Мягко выражаясь, почили в бозе. Какая жалость! Вам бы еще жить да жить...

– Виктор Сергеевич, вы что, хотите сказать, что я умер?

– Ну да. Разумеется. Если вы оказались здесь, в Раю, значит, ваше тело прекратило, так сказать, свое бренное существование.

– И ЭТО вы называете Раем? – Демид обвел рукой огромное помещение, заставленное бесконечными шкафами с книгами.

– Да. А почему бы и нет? Знаете, Демид, наверное, Рай – для каждого человека свой. Люди ведь созданы по-разному. А Рай – это место, где должны осуществляться самые потаенные, самые несбыточные желания. Для кого-то это – море вина, для кого-то – толпы красивых, жаждущих любви женщин, для кого-то – серафимы в белых хламидах, поющие религиозные псалмы. А для меня Рай – вот такой! Я долго не мог понять, куда я попал. Я бродил по этому загадочному замку, пока не встретил Хозяина и не изложил ему свои сокровенные мечты. Он был так добр – это обаятельное и совершенное божество. Он – просто воплощение Бога! Все мы находимся в плену стереотипов. Мы уже не можем представить себе Бога не так, как нам предписано господствующей религией. Но в самом деле, почему мой Бог должен выглядеть стариком в длинном белом балахоне, с седой бородой до пояса и сияющим венцом над головой? Если я попадаю, мягко выражаясь, на тот свет и встречаю там красивого молодого человека с хорошими манерами, который выслушивает меня с любовью и пониманием, почему я должен убеждать себя, что он – не Бог, по той лишь причине, что он не соответствует стереотипам? Я счастлив, Демид! Я – откровенно счастлив! Здесь, в этой библиотеке, находятся все сокровища, которые созданы человеческим гением! Тома, разрушенные временем, погибшие в пламени Александрийской библиотеки, похороненные в земле и уничтоженные святой инквизицией мрачного средневековья! Здесь я могу найти все, что бы ни пожелал! Более того, я могу прочитать книгу, написанную на любом языке, даже если я не знал его никогда дотоле! Докажите мне, что это – не Рай...

«Пожалуй, я не буду говорить ему, что его Бог – то же существо, что лишило его жизни, – подумал Демид. – Его иллюзии оказались для него Раем. Зачем я буду разрушать их? Я не нужен ему. Он нашел свое место. Интересно, найду ли я здесь человека, которому был бы нужен?».

– Виктор Сергеевич, позвольте задать вам вопрос.

– Да-да, конечно!

– Скажите, куда вы попали, когда... когда умерли? Вы помните что-нибудь?

– Нет. Я сразу попал сюда, в это место. – Голос профессора был совершенно уверенным.

«Еще одна неувязка. И это очень похоже на... Впрочем, рано пока делать выводы». Демид повернулся и вышел из библиотеки.

* * *

«Кого я встречу следующим? Пожалуй, Крота. Он надлежащим образом мертв, и он многого не успел сказать мне при жизни. Эй, Табунщик, я готов! Давай Крота!».

Помещение, в котором обитал Крот, было превращено в огромный спортзал. Даже запах здесь стоял обычный для спортзала – резины и пота. Крот, в одних трусах, молотил кулачищами боксерскую грушу. Демид отметил, что выглядит Кротов замечательно. От раны в животе остался лишь маленький белый рубец. Крот подтянулся, мышцы так и перекатывались под его кожей.

– Ого, Динамит! – Крот так и подпрыгнул на месте. – Вот ни хрена себе! Значит, теперь и ты на него работаешь? Здорово! А то я уж с тоски сам с собой разговаривать начал! Слушай, ты не в курсе, когда мы отсюда двинем?

– Ты надеешься покинуть это место?

– Верняк! Я вроде оклемался достаточно. Пора делом заняться.

– Каким делом?

– А что, Хозяин тебе не говорил? – Крот посмотрел на Демида с подозрением. – Дело он большое затевает. Поначалу, может, поснимать кой-кого придется, но потом башли большие пойдут. Не дрейфь, Дема! Я всегда говорил, что мы с тобой сработаемся. Ираклия ты расчебранил на кусочки, я знаю! За это ты молодец!

– Откуда ты знаешь про Ираклия?

– Ну, он мне сказал. Хозяин. Говорил, башку ты Ирокезу оттяпал. И все сделал, как надо. Так что нам в самый раз вернуться и порядок навести. Там небось братву мою без меня совсем прижали. Ты не в курсе?

– Прижали, прижали, – подтвердил Демид. – Значит, живой ты, Степаныч? И не умирал совсем?

– А как же? – Крот шлепнул себя по животу. – Вот видишь, какую дыру Бача мне нарисовал? До кишок меня раскатил. Только я живучий, Дема. Уж думал, совсем душа на тот свет отъехала. Да нет! Очухиваюсь – а я тут, в этом месте. И дыра в пузе уже затянулась. Это он меня спас, Хозяин. Я на него работать буду. Пока. Нравится мне он. Он с понятием мужик. Понимает, что такие, как я, на дороге не валяются!

– Ага, – кивнул Демид. Он вспомнил окровавленный, скрючившийся на снегу труп Крота. Вспомнил похороны Крота, на которые съехалось полгорода бывших друзей и прихлебателей. ЭТОТ Кротов не знал, что он мертв. Не знал он, что Хозяин, так великодушно вытянувший его с того света, и ненавистный Ирокез – лишь разные обличья одного и того же существа. Демид не стал растолковывать Кроту, что к чему. В этом не было ни малейшего смысла.

* * *

Замок и в самом деле был полон людей. Но каждый из них являлся только поодиночке. У Демида уже кружилась голова от разговоров. Жильцы замка, словно выуженные из закоулков его памяти – давно умершие, забытые, любимые, ненавистные и почти незнакомые, появлялись из полумрака, хватали за одежду, если он молча пытался пройти мимо. Они жаждали разговора с ним. Они признавались ему в любви и бросали в лицо обвинения – страшные в своей правдивости. Демид шел под каменным градом давно похороненных воспоминаний, он разгребал проклятия ногами, как осеннюю листву. Никогда не думал он, что причинил столько горя людям, которые верили в него. Когда-то он любил их, но теперь они были для него только ожившими тенями. Все они боготворили Хозяина, давшего им новую жизнь. «Хозяин, Хозяин, Хозяин...» – звучало в его ушах. Не было в мире существа добрее и человечнее Хозяина. Защитник встряхивал головой, отгонял наваждение и мрачно брел вперед. Он знал, что ему было нужно. Но тот, кого он искал, никак не попадался на пути. Только он мог разрешить его сомнения. Потому что только он бывал в том месте, которое напоминало замок Табунщика как отражение в кривом зеркале.

– Алексей, – бормотал Защитник. – Где ты? Что решил ты для себя?

Он нашел Алексея в кухне. Петрович и вправду подвизался у Табунщика в должности повара. Он стоял в клубах пара, окруженный шипящими от жира сковородами, и ловко орудовал огромным ножом, разрубая на доске тушки куропаток.

– Ну как тебе новое амплуа? – Защитник скрестил руки на груди и прислонился к стене. – Так и будешь кромсать дичь? Или присоединишься к Табунщику в его новом крестовом походе?

– А почему бы и нет? – Алексей воткнул нож в доску и вытер руки о фартук. – Не думай, что у меня совсем нет выбора. Снова умереть – не такая уж плохая развязка для игры, где я проиграл по всем статьям. Не вижу смысла снова отправляться на тот свет. Я еще многое сумею сделать для людей.

– Под командой Табунщика? – Защитник усмехнулся. Чего же стоила твоя борьба? Ради чего столько лет ты охотился за Духом Тьмы? Чтобы поднять лапки?

– Я охотился за другим Абаси, – пробурчал Алексей. – За Гоор-Готом. Сычом чертовым. И в конце концов выкинул его из Среднего Мира. С Табунщиком я не воевал никогда. Это уже твоя работа. Мятежник. Меня Табунщик устраивает.

– Почему?

– Он не так уж плох, этот Табунщик. Он не хуже тебя, Мятежник. А может быть, в чем-то и лучше. Почему ты присвоил себе право быть единственным Духом Тьмы на земле? Табунщик – такой же, как ты. Вы похожи друг на друга, как братья. Вы оба – лживые твари, готовые предать любого, кто не вписывается в ваши грандиозные планы. Вы оба относитесь к людям, как к живым игрушкам, не имеющим права на собственную жизнь. Но у обоих вас есть одно качество, которое позволяет мне примириться с вами. Вы умны. Вы дьявольски умны. Вы достаточно умны, чтобы понять, что маленькая игра может доставить удовольствие, а большая игра может уничтожить все игрушки и оставить вас без любимого развлечения. А потому я уверен, что вред для человечества, который вы несете, можно свести к минимуму. Лучше, если вас будет двое. Вы будете делать вид, будто сотрудничаете и даже дружите, но все ваше время будет уходить на мелкие интриги и козни друг против друга. Вы не позволите другим Абаси выйти из Мира Тьмы и вмешаться в ваши авантюры. И чаши уравновесятся. Как бы то ни было, чаши должны быть уравновешены. Равновесие Добра и Зла – где каждый из вас будет и Добром, и Злом. Потому что один лишь Бог сможет отделить здесь козлищ от агнцев.

– Ты прав, – сказал Защитник. – Да, ты безусловно прав. Спасибо тебе, Алексей.

* * *

– Ну что, Мятежник? Не принял еще решение? – Табунщик сидел и грел ноги у камина. – Конечно, спешить нам некуда, но мне все же жаль терять время. Столько удовольствий ждет нас в мире! Какой смысл сидеть в этом мрачном замке и оттягивать то, что неизбежно?

– Чего ты хочешь от меня, Абаси?

– Я хочу, чтобы ты стал моим союзником. Разве разговоры с воскресшими не убедили тебя? Разве не уверился ты, как просто стать Богом в этом мире, жаждущем увидеть Бога воочию?

– В разговорах я нашел мало удовольствия. Я никогда не стремился стать Богом.

– Ты стремился к этому всегда, Дух Мятежный. И ты стал Богом! Разве Тай Ди Сянь – не божество? Пускай он являлся предметом поклонения лишь для малой, избранной части людей, но он имел все приметы высшего существа. Теперь тебе не будет нужды скрывать свое божественное начало. Позволь себе стать тем, кем ты являешься на самом деле, и ты убедишься – только такое существование является естественным для тебя. Я не тщеславен, Мятежник. Я даже не претендую на роль младшего божества. Я еще не насладился теми прелестями, которые дает существование в обличье обычного человека. Но ты... Когда я верну тебе память, ты сможешь познать все, что может предоставить тебе Вселенная. Бессмертие – опасная штука, Мятежник. Оно станет твоим проклятием, если ты замкнешься в фазе мелочного человеческого существования. Пройдут десятки, сотни лет, и ты обнаружишь, что твое человеческое тело, которое ты пока еще так любишь, стало для тебя тюрьмой. Свифтовский струльдбург покажется беззаботным юнцом-оптимистом в сравнении с тобой. Ты будешь пытаться вырваться из этого круга, но выхода не найдешь. Потому что для Духа, лишенного памяти, есть только один выход – смерть. И ты снова будешь умирать с каждым своим телом, и терять с ним всю свою накопленную силу, и снова возрождаться в новой телесной оболочке – медленно и мучительно. И в тот момент, когда ты будешь беззащитен, Мятежник, я найду и убью тебя. Убью за одно то, что ты отверг величайший дар Памяти. Слабым нет места в этом мире. Ты предпочитаешь остаться слабым? Что ж, это твое дело. Но помни – в этом случае я буду беспощаден.

– Абаси... – Защитник говорил медленно, голос его был искажен сомнением. – Подожди, Абаси. Не подстегивай меня. Я уже принял решение. Но чтобы убедиться в его правильности, мне нужно увидеть еще одного человека. Сколько времени тебе понадобится, чтобы оживить его? Он умер давно. Еще до моего рождения. И я никогда не видел его. Сумеешь ли ты...

– Не беспокойся. – Губы Табунщика растянулись в дружелюбно-снисходительной усмешке. – Я знал, что ты захочешь увидеть его. И заранее побеспокоился о том, чтобы вернуть его с того света. Пусть это будет моим подарком тебе – в знак самых благих моих намерений. Он – действительно интересный человек. И теперь он – мой лучший друг, смею заметить! Только помни – большие надежды приводят к большим разочарованиям!

Табунщик вышел из зала и помчался по коридорам своим легким шагом. Демид едва успевал за ним. «Это будет мастерская, – подумал он. – Мастерская художника начала века. А обитатель этой мастерской будет одет в синий бархатный балахон, на шее его будет черный галстук, а на носу – пенсне без шнурка. И если все так и будет, то я – прав в своих выводах!».

– Иван Дмитриевич, к вам гость! – провозгласил Табунщик, входя в большую мастерскую. Стены ее были увешаны незаконченными картинами, на полу в живописном беспорядке валялись раздавленные тюбики краски и высохшие кисти. Колонны, увитые гипсовыми листьями, овоидные арки и асимметричные, причудливые ниши стен выглядели кричащими образцами русского модерна. Человек стоял за огромным мольбертом, и Демид мог видеть только ноги его в полосатых брюках, почти закрытые длинным балахоном из синего бархата.

– Да-да, Герман Феоктистович, проходите! Всегда рад вас видеть! Кого привели вы на этот раз? Живописную цыганку? Борца французского стиля? Обитателя ночлежки с Большой Рождественской? – Художник сделал шаг из-за своего укрытия, и Демид увидел молодого человека в пенсне и с маленькой светлой бородкой. Он был красив. Очень красив! Демид понял, почему женщины высшего света отдавались ему с такой страстью. Длинные светлые волосы художника падали на плечи, фигура поражала изяществом и внутренней силой.

– Добрый день... – произнес художник растерянно. Глубоко посаженные серые глаза вцепились в Демида так, что тот не выдержал и опустил взгляд. – С кем имею честь?..

– Я думаю, представление излишне. – Табунщик стоял, сложив руки на груди, и явно наслаждался сценой. – Отец и сын! Трогательная встреча через тридцать с лишним лет после смерти первого и через месяц после метаморфозы последнего!

– Отец, ты? – Демид не слышал слов Табунщика. Он осторожно дотронулся до руки Яузы. – Отец... Я даже не знаю, что тебе сказать. Я так хотел увидеть тебя...

– Я тоже хотел увидеть тебя. – В молодых глазах Яузы жила привычная древняя боль. – Увы... Боюсь, что я опоздал.

– Опоздал?! Что ты хочешь этим сказать? Я же Демид, твой сын. Вот он – я! Стою перед тобой! Почему ты смотришь на меня как на покойника?

– Я скорблю, – отозвался Яуза. – Я скорблю по своему сыну. Ты сожрал его, Мятежник! Ты отдал меня Гоор-Готу, когда убедился, что я уже не способен создавать картины-миры. Я слишком долго засиделся на этом свете. Я был плохо приспособлен для этого века – суматошного и неромантичного. И ты позволил Агею убить меня, а сам перебрался в Алексея. А теперь ты сожрал моего сына, ты смотришь на меня его глазами и пытаешься вызвать во мне любовь к тебе? Я любил тебя, Мятежник! Но теперь мне нет дела до тебя. У меня теперь новый Хозяин. И он вернул мне мой чудесный дар! С ним вдвоем мы сможем сделать то, что никогда бы не сделали с тобой. Ты был слишком скрытен, ты не доверял самому себе. Ты пытался переиграть себя самого. А это всегда приводит к поражению...

– Что же делать мне сейчас?! – Защитник перебил Яузу. Голос его стал высок и резок, казалось, еще мгновение – и он набросится на художника с кулаками. – Все вы обвиняете меня! Я так много сделал для вас! А сейчас вы плюете мне в лицо и заявляете, что я вас предал! Скажи тогда, что мне делать?!!

– Согласись с Германом. Стань его союзником. То, что он предлагает, – единственный выход для тебя! – Демид краем глаза заметил, как шевелятся губы Табунщика. Он шептал слова, и Иван Яуза повторял их, как марионетка. – Открой ему свой секрет, и он поможет возродиться тебе во всей своей силе...

«Вот наконец-то и свершилось, – подумал Демид. – Я поймал тебя за яйца, Табунщик! Ты еще об этом не знаешь, но скоро завизжишь, как кастрированный боров! Ты будешь вторым в моей коллекции. Вторым после Агея. Вторым, но не последним!».

– Подожди, подожди, Иван. – Голос Защитника неожиданно стал мягким и вкрадчивым. – В каком году ты родился?

– Какое это имеет значение? – Яуза явно был смущен. – Много лет прошло с тех пор. Это было... Это было в тысяча восемьсот пятнадцатом году.

– Неправда! Ты появился на свет в тысяча восемьсот двенадцатом, в год начала Отечественной войны. Ты всегда помнил эту дату, ты не мог ее забыть!

– К чему это? – Яуза устало махнул рукой. – Ты просто пытаешься сгладить горечь поражения, Мятежник. Твои булавочные уколы...

– Не спеши, Абаси. – Демид резко повернулся к Табунщику: – Если твой Яуза и вправду человек, то пусть сам отвечает на вопросы. – Он зашагал по мастерской, расшвыривая попадающиеся под ноги кисти. Художник провожал его недоуменным взглядом. – Скажи, Иван, ты и вправду гениальный живописец?

– Гениальность – понятие относительное. Во всяком случае, я достиг немалого искусства...

– В изображении живых и неживых предметов? – Демид язвительно засмеялся. – Ты никогда не рисовал ящериц, Яуза?

– Не помню. Возможно, рисовал. К чему эти вопросы?

– У меня был один приятель, Альфредо. Тоже гениальный художник. Он здорово рисовал ящериц. Представляешь, они бегали, как живые!

«ЗАМОЛЧИ!!! – завопил голос внутри Демида. – ЗАЧЕМ ТЫ ВЫДАЕШЬ МОИ СЕКРЕТЫ?!».

«Заткнись, Мятежник. По-моему, у вас с Табунщиком секреты одинаковые. Наверное, ему будет интересно кое-что узнать про тебя».

«ТЫ СОШЕЛ С УМА! ЭТО НЕПОПРАВИМАЯ ОШИБКА.».

«Заткнись. Ты уже сделал свои ошибки. Теперь – моя очередь».

– Как-то раз мне удалось побывать в одном месте, Табунщик, – сказал Защитник. – Очень интересном месте! Оно называлось Внутренний Мир.

«ЗАМОЛЧИ, ПРЕДАТЕЛЬ! – снова взорвался внутренний голос. – Я СОТРУ ТЕБЯ В ПОРОШОК!».

«Уймись, Ан-Тирита, – подумал Демид. – Иначе Табунщик немедленно узнает твое Имя. Я произнесу его вслух. И ты отправишься в Мир Тьмы. Просто, правда?».

Внутренний голос затих.

– Итак, Табунщик, я очутился во Внутреннем Мире. Поистине, это место можно было назвать раем! Все самые потаенные желания, которые мог иметь человек, осуществлялись там с необыкновенной легкостью. Мир этот был населен различными созданиями – людьми и фантастическими монстрами. Они охотно общались со мной. Они были очень разговорчивы. И знаешь, Табунщик, какая у них была характерная особенность? Они могли встречаться со мной только поодиночке! Они не могли видеть друг друга. И у меня сложилось впечатление, что все это – продукты создания одного и того же думающего существа. Один и тот же человек, только обряженный в маски разных персонажей. Тебе это что-нибудь напоминает?

– Свои догадки я оставлю на потом. – Табунщик невозмутимо стоял, глядя на Демида из-под полуприкрытых век. – Продолжай. Я давно не слышал сказок.

– Этот Внутренний Мир находился в компьютере. Обычной на вид персоналке. Там была куча приспособлений, подобных тем, что применяются в современных, самых совершенных компьютерных играх. Ты знаешь, что такое виртуальная реальность?

– Знаю, – раздраженно бросил Табунщик. – Видел я такие игрушки.

– Я был потрясен! Самые лучшие компьютеры мира в подметки не годились этой электронной коробке. Он был устроен как-то необычно, но я не вдавался в технические подробности. Я просто наслаждался тем, что мог дать мне этот фантастический мир. Ощущения, которые он создавал, были совершенно реальными! Я боготворил гениального программиста, который создал это чудо. И программистом этим, как я считал, был Алексей...

Одна из колонн дрогнула и начала оплывать, как свеча. За ней другая – и потолок медленно потек вниз, не покрываясь трещинами, как следовало бы ожидать от камня, а становясь аморфным и полупрозрачным. Табунщик щелкнул пальцами, пробормотал несколько слов, и зал немедленно вернулся в свое первоначальное состояние.

– Держись, Абаси, – посоветовал Демид. – Не теряй контроля над этим замком. Я еще не все рассказал. – Он иронично посмотрел на потолок и покачал головой. – Я был в недоумении. Как мог Алексей, не имеющий какого-либо образования, тем более технического, создать такую совершенную машину? Я проследил становление его как программиста, я даже нашел человека, который учил его азам компьютерного дела. Я блуждал по Внутреннему Миру, пытаясь найти ключ к загадкам, которые Алексей разбросал во множестве на моем пути. И в конце концов я расставил все по своим местам. Я совершенно уверился в том, что именно Алексей сумел создать это чудо – Внутренний Мир. В конце концов, почему бы Алексею – человеку, природные способности которого были тысячекратно усилены поселившимся в нем Духом Тьмы, не справиться с такой сверхзадачей? Но я обманулся, жестоко обманулся! И это едва не стоило мне жизни. Ты догадываешься почему, Табунщик?

– Нет. И у меня нет ни малейшего желания догадываться...

– Внутренний Мир не был компьютерной системой! И Алексей не имел к его созданию почти никакого отношения! Внутренний Мир был ловушкой! Такой же ловушкой для Алексея, как и для меня! Он был тем, что вы, Абаси, называете тонким миром! Знаешь, что случилось с этим тонким мирком в один прекрасный момент?

– Он закрылся, – сказал Яуза.

– Конечно! Тогда я еще не знал свойств искусственно созданных тонких миров. Тех миров, что созданы не Творцом, а Духами. Не знал, как они непрочны и как легко могут самоуничтожиться при малейшем выведении из равновесия. Я грубо расшатал сами основы Внутреннего Мира. И он лопнул, взорвался ко всем чертям! Едва не похоронив мою душу под своими обломками. Яуза, если ты имеешь хоть малейшее представление о том, какие картины создавал твой реальный прототип, ты должен знать, какие жуткие монстры появляются в таких мирах перед их разрушением...

– Сон разума рождает чудовищ, – пробормотал Художник.

– Все, все! – Табунщик ударил по столу кулаком. – Хватит, Мятежник! Я устал выслушивать твои бредни! Я понял лишь одно – ты по-прежнему собираешься оставаться моим злейшим врагом. Что ж, я начинаю войну! И первым, что я сделаю, будет смерть всех людей, воскрешенных мною здесь. Я вижу, ты еще не оставил своих пережиточных человеческих чувств – любви, привязанности, тупой веры в благие деяния. Я убью этих людей! Пускай они умрут перед тобой один за другим в страшных мучениях! И ты не в силах будешь помешать мне!

– Фу! – Демид сморщил брезгливую физиономию. – Опять твоя тяга к дешевой патетике, Табунщик! Ты что, фильмов ужасов насмотрелся? Пожалуйста, я не против! Давай устраивай утро стрелецкой казни! Уничтожай своих кукол-фантомов! Вешай их, сжигай, проворачивай в мясорубке. К настоящим людям они имеют не больше отношения, чем отражения в осколке старого зеркала. Я давно уже понял, что представляет собой этот захламленный замок. Тонкий мирок, созданный тобой – и ничего более! Помпезные, безвкусные декорации. Неприкаянные, дебильные фантомы, жалкие в своей схематичности. И этим ты пытаешься соблазнить меня?

– Демид. – В глазах Ивана Яузы отразился ужас. – Что ты говоришь такое? Я же отец твой?! Отец!!! Как ты можешь так бездушно бросить меня в пасть этому негодяю?..

– Ага. Только недавно ты заявлял, что я – не твой сын, а Табунщик – надежный и хороший друг. Теперь снова все поменялось местами? Знаешь что, Абаси? – Демид повернулся к Табунщику. – Я не вижу ни малейшей причины, по которой мог бы оттягивать твое изгнание в Мир Тьмы. Ты мне просто неинтересен! Ты плохой режиссер. И бездарный актер. От Духа Тьмы можно было ожидать и большего!

– А ты – плохой игрок в покер, Мятежник! – Табунщик улыбнулся так самодовольно, что Демиду захотелось засветить ему в глаз – как простому наглецу. – У тебя на руках шваль, но ты делаешь вид, что держишь «флэш-ройял»! Ну, где там твои короли и дамы? Выкладывай их!

– У меня на руках один туз, – признался Демид. – Но его вполне достаточно, чтобы ты поставил на кон свою голову. Потому что это – ТВОЕ ИМЯ!

– Блеф! – Абаси плюнул под ноги. – Тухлый блеф! Может, согласимся на пересдачу? Или останемся при своих?

– Вот. – Демид бережно развязал матерчатый мешочек, висевший у него на груди, и достал серебряную брошку. – Это тебе ни о чем не говорит?

– Цинн! – Глаза Табунщика полезли из орбит! – Настоящий Цинн! Откуда он у тебя?

– Мне дал его Паук-судья. Ты, правда, уже не мог видеть этого, потому что вылетел с Острова Правосудия. Но ты ведь проиграл тогда, Абаси! Такие вещи безнаказанно не проходят.

– Подумаешь, Паук! – Абаси попытался скорчить презрительную физиономию, но серебряный блеск Цинна рождал ужас в его глазах. – Выкинь эту безделушку. Что здесь? Иероглифы какие-то?

– «Сяньдао мынылень», – прочитал Защитник. – Такое вот китайское словечко. Оно не имело бы особого значения, если бы я не знал языка обитателей Тьмы. Но теперь я слился с Духом Мятежным. И я снова знаю этот язык. Я перевел это слово. И оно звучит как АМИКАА-ТЕМЬЯ.

Демид произнес это слово негромко. Но ИМЯ это разорвалось в замке Табунщика, как водородная бомба, разом разрушив основу, которая придавала этому иллюзорному миру видимость существования. Все в замке пришло в движение. Ураганный ветер с воем заметался по залам, срывая со стен ковры и картины, сметая мебель, статуи, обломки колонн в кучи мусора. Каменные глыбы величиной с трехэтажный дом рушились с заоблачного потолка, падали на голову Демида с ревом реактивных снарядов. Странные твари с паническими воплями проносились мимо него и гибли под рушащимися стенами. Демид стоял спокойно и наблюдал, как сворачивается Замок Иллюзий. Бежать из этого гибнущего мира ему было некуда.

* * *

«ЧЕЛОВЕК, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! – Голос Мятежника снова прорезался в сознании Защитника. ТЫ, МАЛЕНЬКОЕ БЕЗМОЗГЛОЕ СУЩЕСТВО, КАК ПОСМЕЛ ТЫ?!».

«Извини, Ан-Тирита, не вижу причин для твоего недовольства! Я действую планомерно и хладнокровно. Я собираюсь выкинуть Абаси из нашего мира к чертовой матери. Разве ты не стремишься к тому же?».

«НЕТ! ВОВСЕ НЕТ! Я ИЗГНАЛ ТЫСЯЧИ АБАСИ ИЗ ЦВЕТНОГО МИРА. НО ЭТОГО Я СОБИРАЛСЯ ПОЩАДИТЬ. ТЫ ВМЕШАЛСЯ В МОИ ПЛАНЫ, МУРАВЕЙ. НО ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО. Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ!».

«Что, решил пожалеть своего братца? Соскучился по нему? Ни хрена ты не исправишь! Поцелуй его в последний раз!».

«Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЧЕЛОВЕЧИШКА! Я ВЫЖГУ ТВОЙ МОЗГ ДОТЛА...».

«Не-а, – лениво подумал Демид. – Ничего у тебя не получится».

«ЖАЛКАЯ КОЗЯВКА! ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?».

«Попробуй, и убедишься. – Демид передернул плечами. Снова становилось холодно. – Мы еще побеседуем с тобой, Кергши. За тобой должок, и не один. Но сперва я вышибу мозги из твоего ублюдочного братца».

Что-то завозилось в груди и в голове Демида – не очень-то приятно, но слишком слабо, чтобы нанести ему вред. Защитник осенил себя крестным знамением и сделал шаг вперед.

Глава 26.

– Ба, кого я вижу! Владик! Не слишком-то много от тебя осталось! Говорят, твоими запчастями усыпан весь путь сюда? Вот к чему приводит поспешность!

Замок исчез. Исчез начисто. Впрочем, исчезло и все колоссальное внутреннее пространство пещеры. Теперь она больше напоминала кубический грот с неровными стенами, и каждая сторона куба была не более пяти метров. Пожалуй, здесь было бы трудно устроить хорошее сражение на мечах без риска вывалиться наружу через «Глаз Шайтана». Но Дема вовсе не собирался драться с той кучей мерзлого мяса, которую представлял собой Владислав. Удивительно, почему Абаси не подобрал на своем пути какое-нибудь более подходящее тело, а предпочитал оживлять этот труп? Кисть правой руки была оторвана, и из обрубка (обломка?) предплечья неряшливо торчали желтые кости. Кожа половины лица болталась лоскутом, скрутившимся от холода в трубку. Дыра внушительных размеров проходила через грудную клетку – ребра были вмяты в давно остановившееся сердце чудовищным ударом. Казалось, еще пара шагов, и труп этот развалится на составные части.

– Фу! – Даже привычного ко всякой мерзости Демида замутило. – Я-то думал, ты – эстет, Амикаа-темья. А ты некрофил и неряха! Как ты умудрился так запустить это туловище? Тебе впору подыскивать подходящий гроб!

– Медведь! – Закостеневшие губы Влада не шевелились, но голос был достаточно отчетливым. – На меня напал медведь! У меня уже не было времени искать новое тело. Ты приближался.

– Вот и все. Я приблизился вполне достаточно. Знаешь, Абаси, как долго я мечтал об этом! Как я хотел плюнуть в твою настоящую, нечеловеческую физиономию! Я мечтал растоптать тебя, увидеть настоящее твое унижение. Но теперь мне все равно. Я устал, Амикаа-темья. Поэтому я просто произнесу заклинание.

– Ты не сможешь составить его. – Труп попытался отстраниться от Защитника, при этом пара пальцев отвалилась и со стуком упала на лед. – Амикаатемья – это не все. Ты не знаешь родового имени.

– Почему же? Знаю? Такое же, как у твоего братца. Он пытался обмануть меня, утверждая, что ты – Баал. Но я-то знаю, что ты – Обманщик! Такой же Обманщик, как и твой братец Кергши. А Обманщик звучит как КНИГ! Таково название вашего рода, братья-иллюзионисты?

Неподвижное лицо мертвеца не могло выразить никаких эмоций. Но где-то в глубине помутневших немигающих глаз Демид сумел прочитать обреченность. Смертный приговор был подписан, и у Амикаатемьи не было сил сопротивляться ему.

– ДЕН ГААР ДЕН, ТЭЭН ВАЛАС! – продекламировал Демид. Каждое слово его отражалось эхом от стен пещеры и носилось маленькой торпедой, пока не попадало прямо в заледеневшее сердце Врага. – КНИГ АМИКААТЕМЬЯ ВИЙЕРУСТА!!!

Полная тишина. Защитник стоял, ожидая от Абаси хоть каких-то действий. Но тот, казалось, уже покинул свое тело. Демид извлек из ножен меч и снес голову Абаси. Тот свалился неподвижной ледяной глыбой, как статуя, сброшенная с пьедестала. Демид достал из-за спины бамбуковые ножны и заострил их мечом на манер кола. Он ожидал, что пробуравить замерзшую грудную клетку будет стоить больших усилий. Но дерево вошло в дыру, услужливо подготовленную неизвестным медведем, как в масло. Метаморфозы начали происходить с телом, но Демид смотрел на них без особого интереса. Он уже видел такое. Еще одно дело ожидало его, и он не был уверен в его успехе.

«Увижу ли я отражение Духа? – Демид вытер испарину со лба. – Только это даст мне шанс!».

И он увидел. Серый дымок, в который превратилось тело ящера, неожиданно изменил направление и втянулся в каменную воронку – обычное углубление в стене. Меч Шанцин-цзянь, решив, очевидно, закончить земные труды, также превращался в облачко серебристого пара и втягивался во Врата. Близость Тьмы разрушительно действовала на артефакты, созданные Духами.

Демид достал кусок мела и шагнул к стене.

* * *

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ЧЕЛОВЕК? – Ан-Тирита безмолвствовал все то время, пока Демид расправлялся с его братом. Теперь в его голосе, обычно лишенном модуляций, появились какие-то новые оттенки – то ли панического ужаса, то ли крайнего гнева.

– Украшаю ваш улей. – Демид сосредоточенно рисовал пентаграмму* [Пентаграмма – один из главных знаков европейской оккультной мистики.] вокруг Врат. Он пользовался при этом рулеткой, тщательно измеряя каждую грань. Он знал – неправильно нарисованная пентаграмма может принести больше вреда, чем пользы. – Когда-то ты выпархивал из этого улья, Кергши, пчелка моя разлюбезная, в поисках добычи. И остальные пчелки выпархивали вместе с тобой. Но если ты обратил внимание, на улице – уже зима! И пчелкам пора спать!

– ЧТО ТЫ РИСУЕШЬ?

– Это пентаграмма. Хитрая такая штуковина для запечатывания демонов. Тебе нравится? По-моему, красиво! – Демид отступил на шаг и довольно кивнул. – Умница я! – похвалил он себя. – Просто настоящий живописец! Папа Никодим был бы мною доволен. Жаль, что нам не пришлось встретиться по-настоящему.

– ТЫ ХОЧЕШЬ ЗАКРЫТЬ ВРАТА?!

– Ты удивительно догадлив, Ан-Тирита. Я просто потрясен твоими умственными способностями! Скажи, существовал ли хоть один Защитник, который не мечтал бы сделать это?

– ОДНОЙ МЕЧТЫ МАЛО. НУЖНО ЗНАТЬ, ГДЕ НАХОДЯТСЯ ВРАТА.

– Думаю, что я – не первый Защитник, который вычислил их местонахождение. Я уверен, что и Яуза, и Алексей успели сделать это. Они были здесь, они видели «Глаз Шайтана» собственными глазами. И Лю Дэань знал! Он прочитал «Каменную Книгу»! Но ты не дал им сделать это. Ты не был заинтересован в том, чтобы заткнуть эту дыру! Не был!!! Ты менял Защитников, когда они начинали понимать твои намерения слишком хорошо.

– ДА, ЭТО ТАК. НО ТЫ ТОЖЕ НЕ СУМЕЕШЬ ЗАКРЫТЬ ВРАТА. НУЖНО ЗНАТЬ, КАК СДЕЛАТЬ ЭТО. ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПРИМЕНИТЬ ДРЕВНЕЕ ЗАКЛИНАНИЕ ДЛЯ ЗАПЕЧАТЫВАНИЯ ДЕМОНОВ? ЭТО ПРОСТО СМЕШНО!

– Я знаю, как сделать это, – сказал Демид. – Это очень просто. Я заткну дыру Нуклеусом.

– НЕТ!!! – Дух завопил в голове Демид а так громко, что мозги его сплющились ударной волной и размазались по стенкам черепа. – НЕТ!!! ЭТО НЕВЕРНО!!!

– Слушай, Ан-Тирита... – Голова Демида раскалывалась от боли, горячая змейка крови поползла из уха. – Если ты еще раз так заорешь, ты позавидуешь своему братцу-Табунщику. Я знаю, как доставить тебе боль в тысячу раз более сильную. Потрудись разговаривать со мной вежливо.

– Демид... – Голос стих почти до шепота. – Я объясню, в чем твоя ошибка. Нуклеус – это всего лишь артефакт. Он слишком слаб, чтобы удержать Духов Тьмы. И спустя совсем непродолжительное время они вырвутся на свободу. Все! Все разом! Ты представляешь, что это будет означать для людей?

– Знаю. – Демид все еще морщился. – Без тебя Ядро – простой булыжник. Поэтому тебе придется отправиться вместе с ним. Я вовсе не собираюсь таскать тебя в своей бедной башке всю жизнь. Пускай эта жизнь будет простой, не бессмертной, но все же это будет моя жизнь. По-моему, здесь, во Вратах, тебе самое подходящее место, Ан-Тирита. Я заткну Врата не Нуклеусом. Я заткну их тобой.

– Нет. Так не будет. – Ан-Тирита, казалось, совсем успокоился. – Я не хотел связываться с тобой, Демид. Дух твой слишком непокорен. С каждым воплощением он становится все более своенравным. Твой предшественник, китаец Лю, едва не поставил под угрозу все мое существование. Тогда я пообещал себе больше не связываться с тобой. Но обстоятельства сложились не в мою пользу. Мне понадобились сильные тело и дух. По-настоящему сильные. И я снова обратился к тебе. Ты сделал свое дело, Демид. Но ты переступил черту, дальше которой я не могу позволить тебе идти. Пришло время исправлять ошибки. Сейчас я покину тебя, Демид. Я перейду в китайца Вана. Он неподалеку, он все еще ждет. А ты... Извини, Демид, ты умрешь. Я сожалею, правда.

– Сожалеет он... – пробормотал Дема. – Нет, вы видели таких изуверов? Таких наглых, самоуверенных Духов? Тупых настолько, что никак не могут отказаться от иллюзии собственного всесилия?

Он, насвистывая, принялся обводить свою пентаграмму фосфоресцирующей краской. Что-то вязко шебуршилось в его черепе, как мозговой паразит, добравшийся до центральных извилин. Но Демида мало беспокоила эта возня. Его бедная, продырявленная пулей голова видала и не такое.

Врата вели себя беспокойно. Звуки, которые оттуда доносились, не нравились Демиду. Сперва это было просто тихим царапаньем, потом гулкие далекие удары сотрясли камень. Кто-то пытался вырваться на свободу. Демид не знал, сколько времени должно пройти, прежде чем очередной Дух протиснется сквозь узкое отверстие в глубине воронки, но надеялся, что он успеет закупорить эту дыру до наступления настоящих неприятностей. Пока это было лишь дырой. Дырой в конце небольшого углубления. Демид мог при желании достать до отверстия рукой. Но у него не было такого желания. Дыра была опасной. Она была не черной, как того можно было бы ожидать от простого отверстия в конце темного туннеля. Она была слепой. Такое впечатление, что кто-то вырезал кусочек картинки из поля зрения Демида – в том месте, где находилось отверстие. Там было что-то, что он просто не мог увидеть своими человеческими глазами. Что-то, стоящее по ту сторону понимания, по ту сторону бытия. По ту сторону света.

– Что ты сделал, человек? – Голос Мятежника звучал глухо и растерянно. – Почему мне не удается ничего сделать с тобой?

– Все очень просто, – ответил Демид. – Просто я сильнее.

– Сильнее? Как так может быть?

– Понятия не имею. – Демид уже заканчивал свою работу. – Но это так. Научный факт. Наверное, ты слишком стар, Мятежник. Ты слишком давно мотаешься здесь, в Цветном Мире, вдалеке от своей родной Тьмы. Ты растерял всю свою энергию и силу. У тебя нет определенной цели. К тому же этот удар Молотом Забвения... Знаешь, старые черепно-мозговые травмы даром не проходят. Я думаю, это тихое местечко тебе вполне подойдет.

– Перестань шутить, Демид! Дело слишком серьезно! Неужели ты хочешь вернуться к простому человеческому существованию после того, что я тебе дал? Мы можем остаться друзьями. Союзниками, в конце концов! Я изготовлю другой Нуклеус – в миллион раз сильнее этого! Мы закроем Врата Тьмы. Ты только мельком увидел все те чудеса, которые может предоставить тебе дружба со мной. Теперь ты познаешь их полностью!

– Знаешь, кто ты, Ан-Тирита? Ты обманщик! Все, кто знал тебя близко, отзывались о тебе исключительно нехорошо! И я не имею основания им не доверять. Ты сменил Имя, но как был обманщиком, так им и остался. Знаешь, пожалуй, в чем я тебе благодарен? Ты рассказал, что душа моя бессмертна. Пускай я состарюсь, как обычный человек. Но когда я буду умирать, мне приятно будет думать, что после меня останется нечто. И когда это нечто возродится в другом человеке, пусть даже через несколько столетий, он будет таким же непутевым разгильдяем, как и я!

Отверстие Врат стало видимым на долю секунды. Оно проявилось, как пятно бледного молочного оттенка. И снова исчезло. Из Врат вылетел небольшой смерч. Он поднял пыль, но она не осела на землю, а осталась висеть в воздухе в виде небольшого продолговатого щупальца. Пылинки и маленькие камешки плясали в нем, смещались в беспорядочно-осмысленном движении. Щупальце-протуберанец медленно двигалось вперед, нащупывая путь и вбирая в себя весь мусор, что попадался на пути.

«Пора, – подумал Демид. – Действительно пора. Пресвятая Богородица, не хотелось бы мне, чтобы этот червяк дотронулся до меня!».

Он достал из-за пояса перочинный нож, острый как бритва, и провел по груди ладонью.

Нуклеус был здесь, недалеко – твердый желвак прямо под расплывшимся красным Ромбом. Демид, стиснув зубы, стараясь не закричать от боли, воткнул нож в кожу и услышал хруст лезвия по камню. Нуклеус, весь в крови, выпал в его ладонь. Ядро родилось в муках из человеческого тела. В очередной, в бесчисленный раз. И в последний.

– Все, Ан-Тирита. Пора. Займи место в этом камне. К сожалению, я не знаю подходящего заклинания, чтобы красиво обставить твой уход. Но сам понимаешь, сейчас не до церемоний. – Демид кивнул на черные протуберанцы, которые все активнее выплескивались из Врат, поднимая в воздух камни уже величиной с кулак. – Если хочешь, я поставлю свечку за твое здравие. Когда выберусь отсюда.

– Ты дурак, человечек. – Голос Духа стал совсем неровным, он шипел, булькал и захлебывался. – Да, ты стал сильнее меня. Но ничто не заставит меня покинуть твое сознание. Ты не сможешь причинить мне вред, не уничтожив при этом самого себя! Немедленно убираемся отсюда! Через пять минут вся эта пещера будет заполнена летающими камнями!

– Ах ты, наглец! – Демид подбросил Ядро на ладони. – Я, можно сказать, облагодетельствовал его. Нашел ему тихую, спокойную работу сторожем, а он еще брыкается! Ну ладно, Ан-Тирита. Слушай, что я сделаю, если ты не образумишься сейчас же. Я отправлю тебя прямиком в Ад!!!

– ЧТО?

– Да-да! Ты забыл, что я знаю заклинание, изгоняющее Абаси? Ты забыл, что я знаю твое истинное Имя? Я просто соединю их и произнесу вслух. Думаю, что этого хватит, чтобы ты вернулся в свое первоначальное бестелесное состояние и эта адская дыра засосала тебя, как пылесос. Удивляюсь, почему это не пришло в голову никому раньше?!

Щупальце Мрака уже ползло по полу и почти дотянулось до Демида. Он отступил на шаг назад и размахнулся, вытянув руку с Нуклеусом.

– НЕТ!!! – Визг в голове достиг невыносимой высоты. – НЕТ!!! ТЫ НЕ СДЕЛАЕШЬ ЭТОГО!!! Я НЕ ХОЧУ ТУДА!!!

– ДЕН ГААР ДЕН! – произнес Демид. Маленькая бомба разорвалась в его голове. Бесплотное создание, уютно жившее в его сознании полтора года, соскальзывало с поверхности его мозга, визжало и барахталось в попытке уцепиться. Острые когти прочертили по извилинам надкорки Демида, оставляя кровавые полосы. Демид захрипел, свалился на колени и схватился рукой за голову. Глаза его залило кровью – там, изнутри сознания. Он едва различал контуры Врат и думал только об одном – не выпустить из рук Нуклеус!

– ТЭЭН ВАЛАС! – Невидимые нити, соединявшие два разума – человека и Духа – натянулись до предела. Демид вдруг понял – еще мгновение, и дьявольское существо, как на буксире, вытянет сквозь лопнувший череп его мозги, и глаза, и спинной мозг вместе с позвоночником, вывернет его наизнанку фонтаном окровавленных внутренностей. Ядро в руке разогрелось, как камень из жаровни.

– АН... – Демид едва шевельнул губами. Нити лопнули. Нечеловеческий вопль достиг предела и оборвался на самой высокой ноте. Ан-Тирита, кувыркаясь в своей мерцающей ауре, вылетел из тела человека – сразу из всех пор его кожи, и ввинтился штопором в маленький камень, который был зажат в руке. Нуклеус стал невероятно тяжелым. Демид уловил запах горелого мяса – он уже не чувствовал боли в ладони, но Ядро раскалилось докрасна. Бешеные вихри вокруг Врат размахивали двухметровыми щупальцами, языки пламени вырывались, как из жерла маленького вулкана. Стук с той стороны превратился в бешеные удары исполинского молота. Трещина расколола стену сверху донизу. Демид последним усилием поднялся во весь рост и швырнул Ядро в топку.

– Голодный Дух стоит ниже человека, – произнес Демид. – И обязан подчиняться ему. Так предопределено Небом.

Ядро вонзилось в дыру и плотно заткнуло его. Оно словно было создано для этого отверстия. Оно вжалось в него, уцепилось ушками своими за выступы в камне и замерло. И наступила тишина. Неправдоподобная тишина.

– На месте, – удовлетворенно проговорил Демид. – Теперь ты – на месте, ТВАРЬ.

* * *

Пустота царила внутри его. Большая часть того, чем он был последние полтора года, вылетела из него вместе с этим камнем. Он понял, как мало и жалко его собственное человеческое существо. Как медленно текут мысли, как тусклы и размыты краски окружающего мира, как болит тело, перемолотое тисками недель без отдыха. Он снова слышал, видел, осязал и обонял как человек. И ему показалось, что он ослеп и оглох. Руки его дрожали, ноги подкашивались. Демид медленно опустился на пол и прислонился к стене. Он хватал воздух судорожными глотками, сердце бухало медленно, но каждый его удар заставлял болезненно вздрагивать все тело.

– Ван! – крикнул Демид. Сила покинула его голос, но криком назвать это все же можно было. – Иди сюда! Ван!

«Вот, значит, как это бывает, – подумал он. – Я вернулся. Я вернулся».

* * *

– Ван! – На этот раз получилось совсем тихо. «Еще двадцать минут, – подумал Демид. – Еще двадцать минут, и я засну. Жаль, спирта с собой не взял. Так и не успею напиться в честь осуществления...».

* * *

– Демид! – Кто-то тормошил его за плечо. Дема открыл глаза и вяло посмотрел на китайца.

– Ван... – выдохнул он. – Привет, Ван. А я вернулся! Представляешь? Спирт есть?

– Демид! – залопотал Ван. – Ты живой! Там Кайша пришель. Люди пришель. Помогать будут. Я решил смотреть... Они ждут там...

– Спирт у тебя есть?! – захрипел Демид. – Спирт! – Он схватил китайца за грудки. – Наливай, Ваня! Я вернулся! Ты понял, Я ВЕРНУЛСЯ! Эт я! Демид!

Китаец усмехнулся, стащил мохнатую рукавицу и вытащил из-за пазухи плоскую бутылку.

– Русски пьяннаца, – сказал он. – Я знал, что ты вернешься!