Глава 7.

– Ну, ты просто писатель. – Лека отложила тетрадь с историями про Лю Дэаня. – Здорово у тебя получается. И Лю этот мне нравится. Такой же упрямый, как ты. Это ты с себя написал?

– Нет. С него.

– В самом деле, Дем, давай издадим твою книжку? Написать только более современным языком. С комментариями на каждой странице. Чтобы понять хоть что-то можно было. Пойдет за милую душу.

– Ага, обязательно издам, – пообещал Демид. – Под псевдонимом Тай Ди Сянь Коробов. Никто и не догадается, что это – я.

– Ну а если серьезно? Тебе в самом деле все это снится?

– Снится? Да не снится мне! Просто я живу другой жизнью. Хотя, может быть, и не хотел бы этого.

– И какие выводы ты можешь сделать из этого? Ты же говорил, что это должно подвести тебя к разгадке?

– Пока никаких. Может быть, дальше что-то прояснится? Это не просто сны, Лека. Однажды я в самом деле стал мастером Лю. Наяву. Когда дрался с Табунщиком. Это спасло мне жизнь. Знаешь, иногда мне хочется в самом деле встретиться с господином Лю и задать ему вопросы – те, что так мучают меня. Но увы – он давно умер. Все, что мне осталось, – это наблюдать за его давно прошедшей жизнью и пытаться хоть что-нибудь понять.

* * *

Лека разглядывала фотографии в семейном альбоме Демида, а сам «хозяин семьи» что-то увлеченно паял, наполняя комнату вонючим дымом жженой канифоли.

– Дем, а вот это что?

– Не знаю.

– Ну Демочка! Милый мой, любимый мужчина! Оторви свою попочку от стула! Успеешь еще доломать свои приборы. Вот, посмотри, что это за фотография такая? Красиво очень.

– Это? – Демка прищурился. – Пейзаж какой-то. Этим фотографиям сто лет в обед. Их моя мама делала, когда меня еще на свете не было. Она туристкой была. Активисткой и фотографом-любителем. Всю страну объездила. Романтика шестидесятых! В космос Терешкову запускают. А здесь, на земле, – палатки, дым костра, «солнышко лесное». Физики и лирики. Ты представь, ведь она тогда была моложе, чем я сейчас! Тогда, наверное, будущее виделось кристально светлым... Коммунизм на горизонте! Знаешь, какая у меня классная мама была! Мы с ней были друзьями. Да, настоящими друзьями! Никто не понимал меня так, как она. Но это все так... воспоминания детства. Теперь она сильно изменилась. Сама понимаешь, болезнь.

– А где она? В больнице? В приюте каком-нибудь?

– Ну что ты! – Демид скривился. – Неужели ты думаешь, что я – такая скотина, чтобы отправить свою маму жить в психбольницу? Она с теткой моей живет, сестрой своей. Собственно говоря, и я там вырос. Эту-то квартиру я только два года назад купил. Представляешь, какая классная семейка у нас была – я, мамаша-одиночка и тетка, которая никогда замужем не была. И обе – педагоги.

– Кошмар... Наверное, доставали тебя со страшной силой?

– Да нет... Говорю же тебе, мама всегда хорошо меня понимала. Вот тетка – да. Временами переносила на меня свои непомерные амбиции. Представляешь, даже в балет меня отдала. Полтора года я там промучился. Музыке пробовали учить, языкам всяким – английскому, испанскому. Отовсюду я сбегал. Пока не занялся спортом. Тут-то я наконец понял, что это – мое. Хотя тетя Паша была недовольна. Она считала, что спорт, особенно борьба – это занятие для мужланов. Аристократкой, понимаешь ли, себя считала.

– Тетя Паша? – Лека хихикнула.

– Ну да. Павлина Ивановна. Классное имечко? Я, когда злился, так и называл ее – Павлина. Или просто Павлин. Представляешь, как человека припечатали? Говорят, имя, данное человеку, во многом определяет его характер. Тут это совпадало на сто процентов. Павлиниха была самая натуральная. Хвост веером и голос как у курицы. Любила меня, правда, до безумия. По-своему. За это многое прощается.

– Да... И что же, мужиков совсем у вас не было в семье?

– Были. У меня ведь три отчима было. Неплохие люди, между прочим. Одного я очень любил. Он погиб, когда мне шесть лет было. В горах. Идиотская смерть, правда? Не понимаю я такой романтики. Может быть, я слишком прагматичен. Но если у меня когда-нибудь дети будут, я буду беречь свою жизнь как зеницу ока. Не ради себя – ради детей. Ведь им так плохо без отца расти! Нужно, чтоб папка был. Я ведь его папкой звал – не знал, что он не родной мне. А потом были еще «папы», но я и привыкнуть к ним не успевал – они уже уходили. Может быть, Павлина им не нравилась. А может, не могли смириться с тем, что для матери на первом месте всегда был я. Такие вот дела...

– Забавный ты человек, Демид. Ты и в самом деле в меру прагматичен, немного консервативен, очень осторожен. Не знай я тебя, по разговорам твоим подумала бы, что твой удел – сидеть дома и не высовываться. Жениться на какой-нибудь толстой бабе, шаркать по дому в мягких тапочках и выпивать рюмку водки перед ужином. А ты – носишься на машине под сто сорок, дерешься с кем не лень, лазишь по стенам, как лунатик, танцуешь, как Фред Астор, копаешься в каких-то книгах, которые нормальные люди не читают. Ты не можешь сидеть спокойно, у тебя шило в заднице. Ты великий притворщик, Дик, но меня ты не обманешь! Я прекрасно знаю, что в следующую секунду ты опять взбрыкнешь и помчишься куда-нибудь сломя голову. И меня потащишь за собою.

– Это судьба такая, Леночка. На самом деле я именно такой, как ты описывала. В тапочках... Когда вся эта карусель кончится, я переберусь в свой домик в деревне, буду днем собирать колорадских жуков с картошки, а вечером бессмысленно таращиться в телевизор, меланхолически вздыхать и вспоминать тебя, милая. Потому что ты не сможешь жить с таким скучным человеком, как я, и уйдешь к какому-нибудь веселому, красивому и молодому. А мое сердце будет навек разбито, потому что я люблю только тебя...

– Ой, ой, старикашка какой нашелся! – Лека бросила альбом на диван – фотографии веером рассыпались по покрывалу, приподняла юбочку и шлепнулась Демиду на колени, едва не свалив его со стула. – Дем, я тебя тоже люблю! Правда-правда! Я тебя не брошу, ты только не выгоняй меня. Я, конечно, противная и привязчивая, но я без тебя жить не смогу.

Демид положил руки на гладкие бедра девушки и рывком придвинул ее на себя, так, что голова Леки откинулась назад. Лека закинула руки за спину и стащила через голову оранжевую маечку.

– Дем, а за что ты меня любишь?

– За то, что дезодорантами не пользуешься.

– И все?! – Лека гневно нахмурила брови. – И это – все, за что меня можно любить? Я немедленно бегу в магазин и покупаю литр духов. Буду в них купаться!

– Не обижайся. Это не шутка. Это действительно замечательное твое качество. Ты просто любишь быть чистенькой. И пахнет ТОБОЙ – так вкусно-вкусно, что я сразу завожусь. Ты же знаешь, какое у меня обоняние – как у собаки. Может быть, для собаки это – естественное состояние, но для меня это беда. Потная, три дня не мытая тетка польет себя тремя сортами дезодорантов, двумя сортами французских духов и каким-нибудь супердорогим лосьоном и считает, что все балдеют от ее ароматов. А по-моему, тащит от нее, как от мыловаренной фабрики. Войдет в комнату – хоть топор вешай! Да еще и пытается понравиться мне – попой вертит, глазки строит. Попробуй скажи такой, что ты на самом деле о ней думаешь... В обморок упадет, пожалуй. А ты еще удивляешься, милая, почему я шарахаюсь от большинства женщин. Именно поэтому! Я себе девушек всегда по запаху находил.

– Извращенец! – Лека провела острым кончиком груди по лицу Демида, он попытался поймать его губами, но она быстро отодвинулась. – Я всегда говорила, что ты – из-вра-ще-нец!!! Слушай, а от Янки твоей как пахло? Ты же в любился в нее по уши?

– У нее было два запаха. Свой – слабый, еле различимый, такой нежно-цветочный. Он вызывал у меня не огненную страсть, а доброе, нежное желание погладить по светленькой, такой аккуратной головушке, прижаться к теплым мягким губам, провести щекой по животу, перевернуть вверх попкой и оттянуть резиночку трусиков...

– Демочка, сладкий мой, заткнись, а? Издеваешься, что ли?

– Сама спросила. Но был у нее и другой запах. Чужой. Очень страшный. Какой-то животный, нечеловеческий. Он появлялся, когда в нее вселялся Гоор-Гот. Когда она превращалась в отвратительную ведьму. И когда я вижу Яну теперь, я сразу вспоминаю этот визжащий аромат козлиного мускуса. Я знаю, что передо мною стоит милая, замечательная девушка, искренне верующая в Бога, добрая, ни в чем не виновная. Но я ничего не могу поделать с собой! Мне хочется зажать голову руками и бежать – бежать куда глаза глядят. Это подсознательные ассоциации, Лека. Обоняние – это ведь более глубинное, неосознаваемое чувство, чем, например, зрение. И это воспоминание запахов действует где-то там, в подкорке, оно сводит меня с ума, приводя в панику. Так что не переживай, Лека. Яна для меня – запретный плод. Я боюсь ее.

– Вот еще. Больно надо переживать! – Глаза Леки повлажнели. – Демик. Демик. Демик... – Она закусила губу. – Хорошо же тебе досталось, если ТЫ начал бояться кого-то! Милый мой! Не бойся никого, ладно? Я тебя вытащу, что бы с тобой ни случилось. – Она потянулась губами к лицу Демида.

– Подожди, подожди! – Демка рывком вскочил со стула, едва не сбросив девчонку на пол. – Это что такое?

– Ты что, с ума сошел? – Лека уже привыкла к дурацким взбрыкиваниям Дика, но сейчас она боролась с искушением дать ему затрещину. – Что еще случилось?

– Вот это... – бормотал Демид, роясь в фотографиях на диване. – Я видел ее... Вот, вот она!

– Кто – она?

– Фотография. – Демид впился в пожелтевший снимок глазами. – Что это такое?

– Ты что, ослеп? Деревья какие-то, горы. Да тут тонна таких пейзажей.

– Хоть что-нибудь тут написано? – Дема перевернул снимок обратной стороной, там выцветшими лиловыми чернилами было нацарапано одно слово – «Алтай». – И это все? – Демид обследовал фотографию со всех сторон, даже посмотрел на свет, словно там скрывалась карта неведомого клада. – Алтай... А какая часть Алтая? По-моему, он довольно большой...

– Да что ты привязался к этой фотке? – Лека начинала выходить из себя. Была у Демида такая дурная черта – он мог по часу заниматься мысленными умозаключениями, бормоча при этом совершенно бессмысленные обрывки фраз и не обращая внимания на бедную Леку, которая лопалась от любопытства. – Что ты нашел тут такого? Сосны, что ли, в какой-то знак складываются?

– Нет. Вот это! – Дик ткнул пальцем в черную точку. Она угнездилась на скале, а скала занимала задний план обычного пейзажа осенних гор. При желании можно было рассмотреть в снимке что-то необычное, вызывающее неосознанную тревогу. Ломаные линии ветвей, изогнувшиеся в невысказанной муке, мрачные клубящиеся облака, сгорбившиеся усталые горы, сглаженные тысячелетними ветрами. Но обратить внимание на эту дурацкую точку?! Тем более, что снимок был некачественным, плохо промытым, и желтые пятна фиксажа разъели его некогда глянцевую поверхность. Лека фыркнула:

– Слушай, поскобли это пятнышко ногтем, а? Может, это муха нагадила?

– Сама ты нагадила! Это вход в пещеру!

– Ага... – Лека ядовито улыбнулась. – А там – со-кровиш-ша! Драгоценности! Кучами лежат! Алмазы! Брульянты!!! Под ногами валяются!!! Видеомагнитофоны, лазерные проигрыватели, компьютеры «Макинтош»! Их спрятал туда великий пират Флинт в пятнадцатом веке! – Лека ходила по комнате, горланила и размахивала руками. – Специально для таких великих сыщиков, как мы с тобой!

– Ай-ай-ай, девушка, как некрасиво! – Демид укоризненно покачал головой. – Ходите голая по квартире, без лифчиков, можно сказать. Кричите что попало. Старым умным людям не верите. Ну и ладно! Не хочете – и не надо. А я делом занят!

Он повернулся к Леке спиной, взял паяльник и начал задумчиво тыкать им в свои микросхемы. Снимок он поставил перед собой. Временами он бросал инструмент, таращился на фотографию, чесал в затылке и издавал невнятное бормотание:

– Ну да... То самое?.. Нет. Нет? А если... Но почему Алтай?.. Я-то думал... Надвинулись шершавыми боками... Алтай... Ладно, плюнь... Ну уж хрен вам, господа... Ладно, ладно, разберемся...

Лека не выдержала и ушла на кухню – готовить обед. Жрать этот мыслитель требовал регулярно.

* * *

– Знаешь, Лека, я хочу съездить кое-куда. – Демид стоял посреди комнаты и охапками укладывал фотографии в «дипломат». – Вернусь поздно.

– Куда это ты намылился?

– К маме. К маме я хочу съездить, понимаешь?

– А меня возьмешь?

– Тебя? – Дема озадаченно посмотрел на Леку.

– Ну да. Почему бы мне не познакомиться с твоей мамой?

– Я думал, что ты не горишь желанием общаться с чьими-либо родителями.

– Я хочу увидеть твою маму! Я хочу понравиться ей!

– Ты хочешь понравиться? Как же? Разобьешь окно? Наговоришь кучу гадостей?

– Глупости какие! Ты же понравился моим родителям. А чем я хуже? Я хорошо буду себя вести, честное слово.

– Ладно. – Демид покрутил на пальце ключи. – Я – в машине. Уезжаю через десять минут. Прособираешься дольше – пеняй на себя. И не напяливай на себя ничего вызывающего. Платьице какое-нибудь простое есть у тебя?

– Я – пулей! – Лека уже рылась в шкафу, и блузки, топы, трусики и рубашки вылетали оттуда, размахивая пестрыми крылышками. – Я мигом, Демка!

* * *

Дема нажал кнопку звонка, и Лека снова удивилась сама себе. Она ужасно волновалась. К тому же это дурацкое платье... Руки как-то неловко торчали из него, оборки на воротнике кололи шею, а ножки, ее гладкие загорелые ножки были прикрыты подолом ниже колена. А Демиду, похоже, наряд Леки понравился. Он восхищенно причмокнул губами, когда она выпорхнула из подъезда, как воздушное создание, в шубке, из-под которой выглядывало атласное голубое платьице, украшенное кружевами и затянутое шнурками сзади на талии, с какими-то немыслимыми рюшечками и воланчиками. Он даже не высказал всего, что думал по поводу ее получасовой задержки. Он даже выскочил из машины, даже открыл дверцу, даже поддержал ее за руку, когда она садилась на переднее сиденье, и поцеловал в раскрасневшуюся щечку. Ради такого стоило вытерпеть любые муки.

В подъезде воняло кошачьей мочой, штукатурка облупилась, а просторные лестничные клетки были забиты старым деревянным хламом. Дверь, в которую они позвонили, единственная выглядела здесь аккуратной – с добротной узорной филенкой, со звонком, не висящим на проводах, с чистым ковриком под ногами. «Наверное, Дема бывает здесь достаточно часто, – подумала Лека. – Вот уж не думала, что он такой заботливый сын... Интересно, как выглядит его мамочка?» Она представила морщинистую седую старуху, в инвалидной коляске, с безумным взглядом. «Зачем в гости напросилась? О чем я буду с ней разговаривать? Дура я, дура».

Дверной глазок на секунду затемнился.

– Демочка, ты? – Пожилая женщина довольно высокого роста, в очках с толстыми стеклами, придававшими ей ученый и отстраненный вид, выглянула из двери. Волосы, подкрашенные в неестественный оттенок и взбитые до невероятной пышности, парили над головой голубым ореолом. Женщина улыбнулась, и вся ее мнимая величественность утонула в доброй застенчивой улыбке. – Ой, и девушка с тобой! Это Леночка, да? Проходите, проходите. – Она подала Леке руку для крепкого, почти мужского рукопожатия. – Паола Ивановна. (Паола?!) Так вот вы какая, Леночка! Демид нам много рассказывал про вас, какая вы красивая и замечательная. (Лека открыла рот от изумления.) Очень, очень рада видеть вас! И платье у вас модное, очень, очень красивое! Вы где-то его покупали или шили на заказ? («В Венеции, в магазине второсортных товаров», – едва не ляпнула Лека.) Вы уж извините, Леночка, у нас тут беспорядок. Соседи сверху опять пролили. – Она погрозила кому-то сухим кулачком. – Дема, хоть ты поговорил бы с этими пьяницами. Ведь это же совершенное безобразие! Они пьют водку, а за трубами не следят. Ведь нельзя же так!..

– Хорошо, хорошо, тетя Паша. – Демид выглядел озабоченным. – Поговорю. Мама-то как?

– В последнее время хорошо. – Тетя Паша-Паола-Павлина перешла на громкий шепот: – Ведь когда ты уезжал тогда надолго, она беспокоилась очень. Спрашивала тебя все время, искала каждый день по всем комнатам. Телефон наберет и разговаривает вроде бы с тобой по часу. Соседи по блокиратору уж и жалобу писали в домоуправление, телефон грозили отключить. Ну да я уж рассказывала тебе! Я тогда Захара Моисеевича прямо на дом вызывала. Он сказал – депрэссия, обострение, увеличил дозу анафренила. Ты уж не пропадай надолго, Демочка, не может она без тебя. Вот как ты приехал, сразу улучшение наступило. Просто, можно сказать, совершенно нормальный человек.

– Все я знаю, тетя Паша. Ну что же я могу поделать? – Демид устало вздохнул. – Дела у меня, дела.

– Ну, я пойду, маме скажу. – Тетка засеменила по длинному коридору.

Лека с любопытством осматривалась. Да, квартирка была хоть куда! Не меньше, чем у покойного профессора Подольского. Высокие потолки, большие двустворчатые двери, ведущие в три отдельные комнаты и кухню. Особой роскоши здесь не наблюдалось, но аккуратность и чистота царили во всем. Что удивило Леку больше всего – то, что в квартире легко дышалось: Здесь совсем не чувствовалось кислого старушечьего запаха, который заполняет годами непроветриваемые помещения. Сквозняк гулял по квартире свободно, и никто не боялся его, никто не пытался удавить его плотно закрытыми форточками.

– Пошли. – Демид взял Леку за руку и повел ее к материнской комнате. – Все будет хорошо – сама увидишь.

– Дема, Дема! Демочка! Сынок мой пришел! – Мама Демида сидела в большом плетеном кресле у раскрытой балконной двери. Лека сразу узнала ее – одно лицо с Демидом. Очень стройная женщина, и совсем не старая – с виду даже моложе своей сестрицы. Аккуратная светлая прическа, приятные черты некогда красивого лица, серые глаза – вполне нормальные, не такие пронзительные, как у Дика. Вот только голова ее слегка тряслась и пальцы, украшенные несколькими старинными серебряными перстнями, совершали непроизвольные движения, непослушно теребя клубок черного шелкового шнура. – Здравствуй, милый! Ну, иди сюда. Что-то мне тяжело вставать сегодня. Очевидно, космос снова начинает воздействовать...

– Привет, мам. – Демид наклонился к матери, и она поцеловала его в щеку. – Ты замечательно выглядишь. Погода сегодня отличная. Бабье лето. Может быть, погулять хочешь?

– Нет, нет... Сейчас нежелательно выходить на улицу. Ты же знаешь, Демид... Это прямое солнце, лучи его не должны попадать на кожу.

– Ну какое солнце, мам? Осень на улице.

– Солнце – это Золото! Его открытая энергия губительна для меня. Сила его яркая, кипучая, жадная, она переполняет мое существо, и я чувствую, что во мне уже не хватает места для собственной души. Тонкие нити, соединяющие душу с телом, так непрочны, сыночек! Они могут оборваться... Лучше уж Луна – Серебро. Тихий, спокойный свет ее целителен, он изгоняет из душ демонов вожделения, и сам Бог глядит на нас с Луны. Ты же помнишь, когда астронавты летали на Луну, они разговаривали с Богом. И когда Луна царит в небе, не закрытая тучами, я выхожу на балкон, читаю магическое заклинание и взлетаю в воздух... Я брожу по крышам вместе с кошками, этими самовлюбленными прислужницами лунного света, я так легка, что могу проходить даже по бельевым веревкам, не потревожив их своим весом. И дышится легко и свободно, даже когда туман выползает из низин. А лунники, эти маленькие озорники, высовываются из своих норок в кирпичных стенах и машут мне тонкими белыми пальчиками.

«Ничего сумасшедшего нет в ее словах, – подумала Лека. – Так говорят чудаки, верящие в волшебство, добрые феи в сказках. И она живет в этом сказочном, придуманном ею мире. Мир этот красив, добр и призрачен. Она ушла в него, она спасается в нем от того, что не принимает ее душа. Но кто знает, что является настоящим – наш мир, реальный и страшный в своем безобразии, или мир, созданный ее фантазией? Попробуй мы рассказать кому-нибудь про наши злоключения с Абаси и Мятежником, про Мир Тьмы, нас бы тоже приняли за сумасшедших...».

Прямой солнечный свет действительно не попадал в комнату, хотя на окнах не было ни плотных штор, нет тяжелых занавесей. Зато было очень много растений. Рассаженные в высоких вазах и плетеных кашпо разной высоты, они ползли вдоль окна вверх, сплетались зелеными стеблями, спускались вниз до пола, приветливо шевеля листьями при каждом дуновении ветерка. Гроздья мелких цветов, в основном белых, издавали слабый жасминный аромат. Лека подумала, что никогда еще не видела комнаты, столь похожей на жилище феи. Это, конечно, Демка с его своеобразным вкусом и стремлению к приглушенности красок обустроил здесь все. Стены были светлыми, казалось, легкое сияние исходит от белых обоев с большими бледно-сиреневыми цветами. Потолок, очень высокий, был отделан по фризу простой геометрической лепниной – прямыми линиями, и только розетка люстры из молочного воздушного стекла, которая висела довольно низко на длинном шнуре, была выполнена в виде античных листьев.

Вся мебель в комнате, кроме громоздкого дубового шифоньера, была плетеной. Кресло, два высоких стула, круглый небольшой стол, даже подлокотники пузатенького мягкого дивана. Вдобавок не было ни одного зеркала – Лека сразу отметила это как оттенок, естественный для этого мистического места. Небольшая икона в серебряном окладе, ручной работы, но вполне современного вида, висела на стене, окруженная не иконостасом и лампадами, а все теми же свисающими растениями. Она изображала Богоматерь с младенцем Иисусом.

А на стене, противоположной иконе, расположилась большая фотография Демида. Наверное, мама сама сделала ее, когда была еще в добром здравии, потому что Демке там было лет семь. Забавная, беззаботная и довольно круглая мордашка. Одет он был в клетчатый пижонский пиджачок с широченными лацканами, белую рубашку и галстучек с толстым узлом. Нет, никто не нашел бы в глазах этого маленького Демида ни малейшего намека на то, кем станет он в будущем. Стоит себе толстый человечек в клетчатом костюмчике, держит в кулачке флажок с надписью «МИР-ТРУД-МАЙ!» и вполне доволен жизнью.

Лека словно заглянула в замочную скважину – а там человек, казалось бы, знакомый ей до мозга костей, сбросил свою кожу и оказался совсем другим. Волна грустной нежности накатила на девушку. Ей казалось, что Демид всегда был таким, как сейчас, – то серьезным, то насмешливым, то спокойным, как лед, то готовым взорваться, то заумным, то изображающим полного идиота, но неизменно становящимся твердым как гранит при приближении малейшей опасности. Ей казалось, что с самого детства он был необыкновенным ребенком, выделяющимся в толпе детей своим пугающе серьезным, недетским взглядом. И вот пожалуйста: Демка – обычный первоклассник, и на щеках у него румянец, и на носу – царапина, и глазки – как две пуговки.

– Ты не один пришел, Дема? – Мария Ивановна прервала свои рассуждения и близоруко направила взгляд в сторону Леки, словно та стояла не в комнате, а в едва различимой дали. – Это – та девочка, Демид? Это – Лека?

– Да.

Лека медленно пошла к окну. Ей казалось, будто она плывет по воздуху, едва касаясь пола ногами. Голова ее кружилась. Она встала на колени и поцеловала морщинистую руку женщины.

– Здравствуй, здравствуй, милая... Вот ты какая! Сильная и красивая девочка. Почему ты не приходила ко мне раньше? Я так хотела видеть тебя!

– Это – Лена. – Демид, похоже, растерялся и не знал, что сказать.

Девушка положила голову на колени старой фее, и та гладила ее по голове, перебирала ее темные шелковистые волосы дрожащими пальцами.

– Нет, Демид. Елена – это не ее имя. Ее зовут Лека. Имя человека не случайно. Ты знаешь, что такое «Лека», милая? Это имя дриады, белого лесного существа, хранительницы берез. Она живет в лесу, в древней березовой роще. И иногда она является заблудившимся путникам в виде белой девушки. Перебегает от дерева к дереву и выводит их из чащобы. Ты твердый человек, Лека, но можешь быть и гибкой, как ветвь березы. Душа твоя светла, хотя и испещрена темными пятнами. Такова твоя судьба – характер твой двойствен, но не несет явного зла. Ты не боишься серебра? Хочешь, я научу тебя летать?

– Хочу... – Лека закрыла глаза. Ей казалось, что какая-то пустота, существовавшая в душе ее много лет, заполнилась. Эта пожилая женщина манила ее, звала в свой мир, и Леке не хотелось возвращаться обратно.

– Тогда я испытаю тебя. Встань, я хочу видеть тебя такой, какая ты есть. – Лека медленно поднялась. – Отвечай на вопросы, только не раздумывай. Белое или желтое?

– Белое.

– Горячее или холодное?

– Теплое.

– Берилл или аметист?

– Аметист.

– Гранит или яшма?

– Гранит.

– Земля или воздух?

– Земля.

– Молоко или мед?

– Вода!

– Дракон или лисица?

– Лиса.

– Ты не сможешь летать, Лека. – Женщина грустно покачала головой. – Ты не сможешь, ибо стихия твоя земная, а не небесная. Демид мог бы летать, потому что ему подвластны все стихии. Но он не хочет этого. Демид, ты не хочешь летать?

– Нет, мам. – Демид выглядел устало и не очень-то довольно. Очевидно, слышал все причуды своей матери тысячи раз и ее мистическое обаяние не действовало на него. – Мам, я кое-что принес. И хочу спросить тебя...

– Что, сынок?

– Вот. – Демид открыл кейс и вынул оттуда десяток фотографий. – Вот об этом. Что ты можешь сказать?

– Снимки какие-то... Это фотографии, Демочка.

– Я прекрасно знаю, что это фотографии. Но ты же сама их делала, мама! В каком месте ты снимала? Где-то на Алтае...

– Я?.. – Мария Ивановна выглядела растерянной. – Я совсем не помню, сыночек. Я умела фотографировать? – Она вглядывалась в снимки, как будто видела их в первый раз. Пальцы ее тряслись сильнее, чем обычно. Вдруг она вскрикнула, словно обожглась, бросила фотографию на пол и закрыла лицо рукой. Лека побледнела – это был тот самый злополучный снимок, который привлек внимание Демида.

– Мама, что с тобой? Ты что-то почувствовала?

– Боже мой, какое страшное место... – Мария Ивановна неожиданно встала из кресла и сделала несколько шагов к дивану, пытаясь уйти подальше от напугавшей ее фотографии. Демид подхватил мать под руки.

– Мама, мама, успокойся. – Ноги Марии Ивановны заплетались, вся она как-то резко обмякла и постарела лет на десять. – Это же просто снимок, мама! Что там такое на нем?

– Зачем ты принес ЭТО в мой дом, Демид? – Мария Ивановна присела на диван, неловко поджав ноги. Она говорила с трудом, словно ей не хватало воздуха. – Я не хочу, я не могу видетъ ЭТОГО! Зачем ты впутываешь меня в свои дела, Демид? Я стала слишком слаба...

– Мама, я не требую от тебя ничего. Успокойся. Скажи только, что ты видишь на этой фотографии. Что ты имеешь в виду?

– Я не могу сказать... – Мария Ивановна смотрела на Демида с ужасом. – ОНИ придут тогда и схватят... Они узнают! Как я могу произнести такое? ОНИ ведь слышат все! Дема, как мог ты связаться с ЭТИМ? Боже мой! Я же призывала тебя к осторожности! Я же просила, чтобы ты никому не открывал своих способностей...

– Ладно, ладно. – Демид сел в кресло и скрестил руки на груди. – Скажи только одно, мама! Где и когда ты сделала этот снимок? Это просто гора – где-то на Алтае. Гора, а в ней маленькая дырка. Вход в какую-то пещеру?

– Зачем ты спрашиваешь, Демид? Ты же был там! Ты сам был в той пещере!

– Я?! Как я мог быть там?

– Не знаю. Прошлым летом. С тобой произошло что-то страшное. Ты убил волка, но и сам изменился. Ты вдруг почувствовал, что летишь! И тогда ты увидел это страшное место. Вспомни, Демид!

– Мама! – Демид вскочил на ноги, глаза его источали голубой огонь. – Откуда ты знаешь это, мама?! Я же никогда тебе не говорил...

– Ты – мой сын... Ты – мое продолжение, у тебя даже отца никогда не было. И я всегда чувствую все, что бы с тобой ни происходило! Я не могу понимать этого, все это слишком сложно для меня, но я вижу тебя всегда! Я не могу избавиться от этого, это сводит меня с ума! Но я вижу... Демид. милый мой сыночек! Я бы так хотела помочь тебе... Но сила моя кончилась. – Она тихо заплакала, и слезы побежали по ее состарившемуся лицу. – Я солгала тебе, Лека, прости меня, ради Бога. Я даже не могу летать сейчас. Не могу... Я могу только сидеть в этой комнате и пить таблетки, которые оглушают меня, отнимают мой разум. Я уже почти не слышу Космос. И лунники больше не приходят ко мне. Они боятся меня. Они ведь такие маленькие...

* * *

Демид, Лека и тетя Паша сидели на кухне. В чашки был разлит чай, на блюде лежали пирожные, которые принес Демка. Но никто не прикасался к угощению. Напряженная тишина повисла в воздухе.

Маму напоили реланиумом, тетя Паша успокаивала ее битый час и в конце концов уложила спать. Теперь тетя Паша сидела с чопорным видом, поджав губы, и старалась не глядеть на Демида. Лека чувствовала себя ужасно неловко, словно она была виновницей всего, что случилось.

– Ну ладно, теть Паш... – Демид заискивающе посмотрел на Павлину. – Ну такая вот я сволочь! Откуда ж я знал, что так выйдет? Ты уж прости нас, теть Паш...

Он взял теткину руку и нежно потерся об нее щекой. Павлина пыталась сохранить строгий вид, но холодность сползала с нее, словно со снеговика, попавшего под июльское солнышко.

– Дема, Дема... – Она погладила его по голове. – Когда ты исправишься? Женишься когда?

– Скоро, скоро, тетя...

– И на ком же?! – Лека уязвленно вскинула брови.

– Увидим... Трудно нынче найти хорошую жену! Избалованы все! Ой, да ты что пинаешься-то, дьяволенок? Больно же!

Лека с размаху пихнула Дика коленом под столом. Трепач чертов! Позорит ее перед теткой!

– Вот, тетя, не даст мне она жениться! Ведь всех невест моих разогнала! Глаза любой выколет, стоит только в мою сторону посмотреть!

– Демид, перестань издеваться над девушкой! – Глаза Павлины смотрели строго, увеличенные очками. – Леночка – очень хорошая девушка! Чем тебе не жена? Я внуков хочу, Дема!

Лека скромно опустила глазки.

– Да она же бандитка, теть Паш! Не смотри, что она овечкой прикидывается. И внуки будут такими же бандитами! Хулиганами и безобразниками!

– Нет, в самом деле... Может быть, тесно вам в одной комнате? Переезжайте к нам, у нас места много. Или даже разменяем эту квартиру, если с нами жить не хотите...

– Потом, все потом... – Демид посерьезнел. – Нам с Лекой дело одно закончить надо. А потом уж – свадьбы, разводы и прочие приятные занятия. Вот ты лучше ответь мне на один вопрос, тетушка...

– Какой?

– Нет, ты пообещай, что ответишь.

– Ну как я могу, я же не знаю, о чем ты спросишь?

– Ну тогда и спрашивать не буду.

– Ладно... Обещаю. – Тетку замучило любопытство. – Спрашивай.

– Теть Паш, ты ведь знала моего отца? Настоящего отца? Вы с мамой мне про него никогда не рассказывали.

– Знала. – Тетушка вздохнула. – Это был Петя. Петр Зиновьев.

– Ты знала! Правда? – Демид даже привскочил. – Кто он такой был, этот Петя? Космонавт? Герой Советского Союза? Или просто бомж?

– Я даже не знаю, Демид. Не знаю. Так много лет прошло. – Павлина вынула кружевной платочек и промокнула пот со лба. – Я плохо помню его, Дема. Да и видела его я всего несколько раз. Это был очень приятный молодой человек. Он создавал впечатление хорошего человека. Очень, очень хорошего. А твоя мама... Ты же знаешь, она была очень красивой девушкой. И влюбчивой. Меня это иногда пугало...

– Ну-ну, рассказывай. – Демид возил ногой по полу, издавая шелестящие звуки, и Лека знала – это признак крайнего его нетерпения.

– Мама познакомилась с ними где-то в Сибири. Да, я припоминаю! На Алтае, они ходили в горы с туристской группой. И вот эти двое стали иногда заходить к нам в гости. У них работа была какая-то... Наверное, они шоферами работали. По всей стране ездили. Хотя Петя не был похож на шофера. Он был очень интеллигентным человеком. Всегда в галстуке приходил, с цветами. Очки у него были очень красивые – в золотой оправе, с темными стеклами. Он стихи сам писал, посвящал их твоей маме. И рисовал очень хорошо. Просто как художник.

– Так он что, не один был, этот Петр?

– Да. Он с приятелем чаще всего приходил. Огромный такой мужчина, бородатый и веселый. Мы его все Геологом звали. На гитаре очень хорошо играл. Он на артиста Петренко похож был. Ну просто настоящий артист! Очень весело с ними было!

– Слушай, а как звали этого бородатого? Ты не припомнишь?

– Его? Кажется, Алеша. Да, да, именно так.

– Алексей Куваев? – Голос Демида осип, и он минуту кашлял, прежде чем смог выдавить из себя эти слова.

– Да, точно! А откуда ты знаешь его, Дема?

– Да так, приходилось встречаться... – Лека уже не узнавала Демида. Он всегда великолепно контролировал себя. А сейчас – словно горсть блох ему за шиворот высыпали: дергал плечами, шаркал ногами по полу. Лицо его покрылось неровными красными пятнами. – Тетя, у тебя валерьянка есть?

– Есть. Что случилось, Демочка?

– Дай. И ничего не спрашивай, ладно? Я тебе потом все расскажу. Потом... – Демид налил полную столовую ложку валерьянки, выпил, сморщился и вытер рот рукавом. Потом плюхнулся на табуретку и вытаращился на тетку. – Дальше!

– Что «дальше»?

– Ну неужели ты не понимаешь? Что с отцом случилось?

– Ой, Демочка... – Павлина вздохнула. – Такая беда случилась... Настоящая трагедия. Убили его! – Она снова полезла за платком. – Прямо около нашего дома убили. Они только ушли, поздно вечером, и вдруг Алексей прибегает. Весь в крови. И говорит: «Милицию надо вызывать!» Мама заплакала тут же. Алеша не хотел маму пускать. Туда, к Пете. Говорит: «Тебе лучше не смотреть». Но она вырвалась и побежала. Она как сумасшедшая стала. Мы – за ней. А там такое... – Тетя Паша закрыла глаза рукой, голос ее стал совсем тихим. – Его прямо пополам перерубили, прости Господи. Как так можно? От плеча... Как будто мечом... А Маша как увидела его... Она так закричала! И упала прямо на него, и обнимает, и пытается кровь стереть. И очки разбитые ему надевает, говорит что-то ему ласково, по волосам гладит. А он мертвый уж совсем... Надо бы поднять ее... А Алексей оцепенел, стоит бледный весь и сделать ничего не может. А потом я услышала, что он Богу молится. Я в первый раз тогда услышала, как Богу молятся. Мы ведь все атеистками были. Комсомолками. Боже мой, Боже мой... Ведь Машенька так его любила, так любила...

Тетушка уткнулась лицом в платок. Демид мрачно молчал. Лека поняла, что ей отчаянно хочется курить. Она бросила курить после встречи с Демой, но сейчас с удовольствием затянулась бы – хоть «Беломором». Демид налил себе остывшего чая, но не пил, уставившись на собственное изображение в чашке. Потом сделал маленький глоток и прокашлялся.

– Тетя Паша... Нашли убийцу?

– Нет, конечно. Бандитское нападение. Никого не нашли. Петю похоронили. Но это – уже без Маши. Она сразу в больницу попала. Нервное потрясение. Скоро она вышла, поправилась. Она забыла Петю. Понимаешь, Дема, совсем забыла. И Алексея забыла. Словно стерлось из памяти все это. А потом оказалось, что она беременна. Но она не помнила Петю, и я не решилась ей напоминать. Потом уже Маша придумала какую-то сказку, что, мол, апостол Петр к ней приходил. Отчество дала тебе Петрович. Верующей она стала. И странной немножко. А я... Я не напоминала ей об этом. Решила, что так к лучшему. И тебе ничего не рассказывала. Машенька родила тебя. А через год и замуж вышла. Я думала, что все наладилось в жизни. Да вот как все получилось. Тогда, видать, разум ее и повредился...

– Да... – Демид поднялся. – Извини, тетя Паша. Разбередили мы твою душу. Спасибо тебе. Мы пойдем, пожалуй?

– Знаешь, что единственное утешает меня в этой истории? – спросил Демид. Они сидели в машине, и Лека положила голову на его плечо.

– Что?

– Я боялся, что моим отцом окажется Алексей. Я почему-то думал, что он – мой отец... Я чувствовал, что между нами есть что-то родственное.

– А Петр? Отец твой? Ты понял, кем он был?

– Да. Он был помощником Алексея. Учеником Защитника. Как и ты, Лека. А убил его Агей. Конечно, Агей! Колдун сволочной! Я знаю, что Алексей очень переживал эту смерть. И больше уже не находил учеников. Он страшно рисковал, работая в одиночку. Но он больше не хотел видеть, как гибнут люди, затянутые им в эту смертельную игру.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Демид. Не бойся, я не дам себя убить! Я не погибну!

– Дай Бог, дай Бог...

– Демид... Агея ведь убил ты? Получается, ты отомстил за своего отца?

– Получается, так. Но за тебя мне мстить не хочется. Я хочу видеть тебя живой. Милая моя! – Демид неожиданно повернулся к Леке, нежно провел рукой по ее лицу и посмотрел прямо в глаза. – Будь очень осторожна, солнышко! Если ты умрешь, я тоже сойду с ума...