Глава 5.

…Открыв глаза, я некоторое время смотрел в потолок и пытался сообразить, где я нахожусь. Даже при скудном освещении было заметно, что потолок запылен до чрезвычайности, и это еще мягко сказано: местами с него свисали прямо-таки серые гирлянды, возле вентиляционных решеток колыхалась мочалоподобная бахрома, на стыках плит росли волосатые сталактиты, бугристые наросты пыли покрывали ошметки отслоившегося антикоррозийного покрытия, так что за всем этим запустением с трудом различался рисунок рифления – старомодный, но я такие видел. На Третьем контрольном в моем узилище был точно такой же.

Типичный боцманский кубрик. Тесно, но не так, чтобы очень. Узковатая, но отдельная койка. Здесь не спят на механизмах и друг на друге.

Стены выглядели не лучше потолка. Оглушенный сном, я несколько минут тщился понять, откуда здесь столько пыли. Ну, конечно: «сыплется» пластикат переборок, отшелушивается краска, «стареют» и рассыпаются полимерные уплотнители, а больше всего пыли дает, понятно, человек и его одежда: мертвые чешуйки кожи, выпавшие волосы, обрывки тканевых волокон с одежды… Значит, люди есть. Сколько же надо времени, чтобы так запустить помещение? Ясно одно: матросов-первогодков здесь нет и давно не было.

И тут я вспомнил, где нахожусь, и рывком сел.

– Выспался? – спросил старик. – Или еще поспать хочешь?

Я мотнул головой и посмотрел на него. Был он такой же, каким я его запомнил вчера (или позавчера?): маленький, как гном, и вдобавок сутулый, совершенно лысый, с изжелта-бледной кожей на голом черепе. Признаться, капитана Сонной субмарины я представлял себе иначе: этакий Ван Страатен с богатырским разворотом плеч, рыжей, пропахшей табаком бородищей и безумно вытаращенными глазами.

У этого были глаза, как у сушеной воблы, с выцветшей, едва заметной краснотой. Может быть, в свое время он считался альбиносом, а может быть – просто больные глаза. Плохое освещение да пыль…

Я содрогнулся, представив себе, как от случайного движения воздуха в кубрике геологические пласты пыли мягко отделяются от потолка, парашютируя мне на голову, и дал себе слово двигаться плавно.

– Здоров ты храпеть, – сказал старик. – А поспать дурак: двадцать два часа всего-навсего. Суток пять не дрых, наверное?

– Чуть меньше.

– Хорошо, что я тебя не застрелил, когда ты брякнулся, – любезно сообщил старик. – Думал, хитришь от большого ума, а ты просто заснул под прицелом! брык – пятки вместе, носки врозь… Уж извини за это помещение: тащить тебя в приличное место мне уже не по возрасту. И еще извини: я тебя обыскал. Сам понимаешь, пришлось.

– А, – сказал я. – Чего тут извиняться. Ну и каковы результаты?

Старик улыбнулся.

– Удовлетворительные. Чист, аки ангел небесный. Штрафник, как я понимаю?

Я кивнул. Несколько секунд старик ждал более развернутого ответа и, не дождавшись, примирился.

– Ладно, расскажешь, если захочешь. Не клещами же из тебя тянуть. – Он вздохнул. – Иди приведи себя в порядок. Гальюн налево по коридору, умывальник рядом. Потом приходи в ходовую рубку, она палубой выше, в…

– Я знаю.

– Ну? – Старик явно удивился. – Откуда?

– Это ведь лодка типа «Анаконда», верно? Ударный крейсер? Мы такие проходили, правда, вскользь. Необязательный курс истории матчасти, на всякий случай.

– Вот оно что, – протянул старик. – Тогда понятно. Давно с Земли?

– Год.

– Ну-ну. Потом расскажешь, как там теперь живут. А теперь иди. И учти: это не какая-то там лодка типа «Анаконда», это сама «Анаконда» и есть…

К моему удивлению, гальюн содержался в относительном порядке, зря я себе навоображал невесть что. Мыла, конечно, не нашлось, зато горячей воды было в достатке, хоть душ принимай, тем более что душ тут имелся, самый настоящий. Поколебавшись, я отложил это дело.

В ходовой рубке тоже оказалось прибрано. Скользнув взглядом по старику, явно меня ждущему (подождет!), я впился в экран допотопного монитора. Глубина погружения восемнадцать тысяч четыреста, курс 310, скорость всего-навсего одиннадцать узлов.

– Глубинника сразу видно, – прокомментировал старик. Горевший вполнакала матовый плафон отсвечивал на голом черепе. – Если тебе интересно знать, дополню: мы еще в Гольфстриме. Да ты к экрану не кидайся – ишь, рефлекс развил… Бояться нам нечего: у «Анаконды» постановщик помех такой, что и на «Черном Баклане» позавидовали бы, притом специально для Гольфстрима немного доработанный… Меня торпеды в Гольфстриме за своего держат, – старик хихикнул, – а штрафники, вроде тебя, не связываются с парной целью… Ладно, садись тут. Открываем час вопросов и ответов. Твое имя?

– Филипп.

– А полностью?

Я сказал полностью. Старик сморщился и комически замахал руками, отгоняя наваждение.

– Пусть будет просто Филипп Альвело. Латинос?

– Сам не знаю. Вроде того. А вы кто?

– Зови меня просто капитаном. Кстати, можно и на «ты». За что в штрафники угодил?

Ишь какой… Вынь ему ответ да положь на блюдечко. Вроде безвреден, но пока я не понял, как к нему относиться – обойдется.

– Пукнул при Адмиралиссимусе, – ответил я, вспомнив Богданова.

Старик фыркнул и посмотрел на меня укоризненно.

– Каждый второй так говорит. Ну, не хочешь, как хочешь…

Он был огорчен, это я ясно видел. И тогда – хотите верьте, хотите нет – я рассказал ему все, до корки. Незнакомому человеку и почти наверняка дезертиру! Лысому гному, капитану мифической Сонной субмарины!

Моему спасителю, правда… Этого не отнять, не забыть. Спас. Вряд ли без него я был бы еще жив.

– Угу, – сказал он, выслушав меня без всяких эмоций. – Забыл спросить: ты, может, есть хочешь?

– Хочу.

– Так я и думал. На вот… – Он протянул мне коробочку и пододвинул кружку. – Я тут, пока ты мылся, на камбуз зашел. Стерилизованный криль с фитопланктоном, противно, но не помрешь. Пищевой конвейер еще работает. Ложку вот возьми. А вода, извини, дистиллят.

Я набросился на еду так, что запищало за ушами. Какая уж еда штрафнику в Гольфстриме, это старик верно понимал. Во время работы она в горло не лезет, думать о ней не хочется. Лучше нажить себе язву, чем сгореть сытому в плазменном пузыре. К тому же последние сутки в капсуле я не ел сознательно, чтобы не свалиться в сон.

Я с трудом удержался от того, чтобы вылизать коробочку. По-моему, старик ругал еду зря: оказалось совсем неплохо, чуть пряно и солоновато. Конечно, если есть такое изо дня в день, из года в год, света невзвидишь… А что до дистиллята, то где, спрашивается, на Капле пьют не дистиллят? При солоноватой еде можно пить и без соли, хотя удовольствие от такого питья, понятно, посредственное.

И сейчас же, подтверждая мои мысли, старик спросил:

– У тебя случайно сухпайков не осталось?

Я кивнул.

– Три штуки есть, кажется.

– Верно, три, – рассмеялся старик и потер сухие ручки. – Я твою посудину осмотрел, пока ты спал, ты уж не обижайся. Брать не стал… а поделишься – спасибо скажу. Сделаешь старику приятное.

– Бери все, – сказал я и добавил: – Конечно, бери, капитан…

– Может, сам сходишь?

Возражать я не стал. Кое-какие вопросы следовало разрешить незамедлительно, и притом самому, пусть даже не обманывает меня ощущение, что старик скажет правду… но тем не менее.

Пожалуй, капитан мне даже нравился. Немного сумасшедший, как видно, но сумасшедший, если можно так сказать, здравомыслящий: не рискнул оставить спасенного чужака одного в рубке, обыскал сонного на предмет оружия, а у самого под рукой наверняка лучевик или еще чего похуже…

Если на одной палубе с ним я осторожничал, то, спустившись вниз, повел себя смелее: совал любопытный нос в незапертые двери и люки, тщетно дергал задраенные. На обратном пути, прижимая к животу пакеты с сухими пайками, я дал крюк через нижнюю палубу – с тем же результатом. У прохода в камбуз в нос ударил гнусный запах – что-то вроде прокисшей барды с отдушиной йода.

Капитан ждал меня с усмешечкой на губах.

– Ну как, нашел кого-нибудь? А то погуляй, поищи еще. Я бы тоже не отказался найти.

Я брякнул перед ним пакеты.

– Мы одни? – Я уже понимал, что одни, и почему-то это не казалось мне странным.

Он ответил кивком – был занят пакетом. Надо было видеть, как он ел! Полпакета улетело в момент. Со второй половиной сухпайка он расправлялся не торопясь, со смаком, причмокивая, блаженно закатывая глаза и, похоже, борясь с собой, чтобы не заглотнуть все мигом. Даже в глазах сушеной воблы появилась некая осмысленность.

Однако, подумал я. Легенда о Сонной субмарине – очень старая легенда, ей не то двадцать, не то тридцать лет. Ладно, пусть всего-навсего двадцать… И все это время старик сидел на криле и дистилляте?

И опять, словно услышав мои мысли (или я лицом не владею?), старик чему-то улыбнулся, крякнул и сказал:

– Криль и планктон, в основном. Если ты и впрямь помнишь необязательный курс, «Анаконда» рассчитывалась на пятилетнюю автономность. Само собой, выдвижные сетки, тралы… а что до однообразия, так на то и военная служба. Это уж последующие лодки этой серии модернизировали специально для войны на Капле: автономность поменьше, боевая мощь побольше… После Экваториального разгрома «Анаконду» и вовсе сделали вспомогательным судном, грузы лодка возила…

Покончив с сухпайком, старик блаженно откинулся в кресле, сыто отрыгнул в кулак и облизал пальцы.

– Еще водоросли ловлю, – сообщил он и икнул. – Понятно, не хищные – их есть невозможно, – а фиолетовые микрофиты. Гадость хуже криля, зато углеводов в них хоть отбавляй. Дело полезное… Ты уж угоди старику, сходи на камбуз. Там сразу увидишь.

– Что увижу?

– Лекарство, – хмыкнул старик. – Счастье, которое принимают вовнутрь. Не будь идиотом, иди и неси. Да не разлей.

Так… По крайней мере, запашок из камбуза прояснился. Я сходил и нашел то, что ожидал найти: примитивную перегонную установку грубого кустарного производства. В пластиковую фляжку, снабженную надписью «Ядовито! Изопропиловый спирт. Только для протирки контактов», из обрезка гнутой латунной трубы размеренно и неторопливо – кап! кап! – падали мутные капли.

Зажавши нос, я забрал фляжку, подставив вместо нее первую попавшуюся на глаза кастрюлю, и покинул камбуз так быстро, как только мог. Отдышавшись, рискнул понюхать продукт.

Н-да… Такой гадости я и в трюме Поплавка не нюхал и не пил. Очень возможно, что фиолетовые микрофиты действительно содержат массу углеводов – не знаю, я не биолог, – но нос ясно указывал на то, что иной и притом дурнопахнущей органики в них вряд ли меньше. Зато стало, пожалуй, понятно, почему старик за столько лет не превратился в законченного алкоголика…

Когда я вернулся, перед стариком прямо на пульте стояли две пластмассовые кружки.

– Наливай. И себе тоже.

Я налил ему полную, а себе на донышко.

– Твое здоровье, капитан.

– За твою жизнь, парень. За долгую жизнь. Пей!

Содрогнувшись, я выплеснул в себя маслянистую жидкость и после минутной борьбы с рвотными позывами сумел удержать ее в желудке. Старик одобрительно кивнул.

– Молодец, налей еще… А теперь я вот о чем спрошу тебя, парень… Почему не долбанул меня? Одна антиторпеда у тебя еще была.

– Думал, что свой.

Старик погрозил мне коричневым пальцем.

– Врешь. Это ты себе внушил, уж поверь моему опыту. Я таких, как ты, с десяток видел: поначалу все врут и даже не замечают. Наверное, очень выжить хочется?

Ну вот… Я с ужасом посмотрел на фляжку, наполненную более чем на две трети. Только доверительных разговоров под жуткое пойло мне сейчас не хватало. Может, он тоже из этих… из русских? Как Морж?

– На Земле мне однажды дали совет: не позволять убить себя ради чужих игр.

Старик крякнул.

– Любопытный совет. И ты ему следуешь?

Я пожал плечами.

– Когда как.

– Не скажешь по секрету, кто тебе его дал?

Можно подумать, он знает все население Земли…

– Морж дал… то есть вице-адмирал Могильный. Он у нас в Центре на Сумбаве читал тактику.

– Вот как, – с неясной интонацией сказал старик и вдруг, разом опрокинув в рот кружку, глубоко задышал. – Понятно… Грехи замаливает. До вице-адмирала, значит, дослужился… При мне кавторангом был, а после той истории с лагерем его разжаловали в капитан-лейтенанты – и пинком под зад в действующий флот, искупать вину. Выслужился, собака…

Сдержался я. А может, не успел разогреться. Уж слишком неожиданно это прозвучало.

– Ты не путай, капитан. Морж никогда не плавал вне метрополии, он сам говорил.

Лысый гном неприятно засмеялся:

– Так-таки сам и говорил? За какие же заслуги он получил свои награды и чин? Или в озере Виктория всплыла лодка Лиги?

Я не нашелся с ответом. Может быть, старик специально ждал момента моей растерянности, чтобы налить мне полную кружку.

– Выпей, парень. Такие разговоры на трезвую голову не идут. За центральный пост не беспокойся, автоматика справится. Выпей залпом – и полегчает. За всех, кто в Капле: за тех, кто не всплыл, и за тех, кому пока везет… До дна!

– Удачных всплытий, – пробормотал я, с содроганием разглядывая мутную жидкость в кружке.

– Кхм. Ты что, издеваешься?

– Нет… Ах да, прости…

– Соображать надо! – проскрипел старик и, выдув кружку единым махом, потянулся к второму пакету с сухпайком. – Черт, хотел на завтра оставить… А, ладно!.. Пей!

Не знаю, притупилось ли мое обоняние, жидкость ли обладала такими свойствами, только со второй попытки пошло много лучше. Организм перестал бороться, как бы говоря: «Давай дерзай, я тебя предупредил, а что с тобой завтра будет – не моя забота».

Ну и ладно.

– Ты что, вообще не всплываешь? – поинтересовался я, усердно заедая пойло крилем.

– Только под шнорхель, раз в полгода. Ну, понятно, в перископ на океан поглядишь, пока воздухом закачиваешься…

– И все время в Гольфстриме?

– Ну да. Двадцать второй год пошел. Тебя это удивляет?

Еще бы меня это не удивляло! Хотя, конечно, ударный крейсер – это не какая-то там капсула и против полудохлых торпед он что кит против сельди. Даже без доработанного постановщика помех, без антиторпед, одним лазерным гарпуном, буравящим толщу воды штреком раскаленного газа… Звено таких лодок могло бы полностью вычистить Гольфстрим за год-два.

Но чем бы тогда занимались штрафники?

В военное время – понятно чем. А в мирное? С риском для жизни устранять повреждения после желтых приливов? Сколь ни разнообразны природные пакости Капли, их на всех не хватит.

– Все хочу спросить, – сказал старик. – Командование обо мне что-нибудь знает?

Я пожал плечами. Нашел у кого спрашивать!

– В приказах, кажется не было. Так, слухи ходят… легенды. Мол, с той войны ходит где-то Сонная субмарина со свихнувшимся… – я поперхнулся – капитаном и экипажем лунатиков… Извини, капитан, не я это придумал.

Старый гном заперхал. Я не сразу понял, что он смеется.

– Знаю, не ты. Меня эта байка не первый год забавляет. Думаешь, я тебя одного пожалел? Как умер Витус, мне поговорить стало не с кем, вот иногда и вылавливаю бедствующих штрафников: человеку – спасение, мне – разнообразие… – Он помолчал. – Может, согласишься остаться?

Я отвел глаза. Не люблю рушить чужие надежды. Старик вздохнул.

– Понятно. Тогда поживи здесь хоть неделю. Те, кто был до тебя, обычно соглашались. Только один буйным оказался, за горло меня взял, ну и пришлось его… сам понимаешь.

– А потом?

– А потом я их отпускал вне Гольфстрима. Кто не соглашался, того отпускал сразу. Правда, в Гольфстриме.

– И не брал слово молчать?

Старик опять заперхал.

– Плохо ты соображаешь, как я погляжу. Вот ты, штрафник, доложишь обо мне начальству? Нет? Так я и думал. Контакт с изменником, сам понимаешь, срока давности за измену нет… хотя я никому не изменял. Да и не поверит тебе никто. А засечь меня в Гольфстриме не так-то просто.

Он взболтал жидкость во фляге, посмотрел на свет, одобрительно хмыкнул и снова наполнил кружки. Как раз хватило по полной. Пьяным он не выглядел, скорее чуть-чуть сумасшедшим. Неудивительно…

– Война за Воссоединение, ха! – сказал он с желчью. – Правда, северяне почему-то называли ее войной за Независимость. Ну да не мне их судить, особенно теперь. Сколько людей утонуло, сколько лодок… Девять лет войны! Обычно чаще мы их били, чем они нас, но однажды Федерации туго пришлось. Тогда целый флот сдался… вернее, то, что северяне от него оставили. Об Экваториальном побоище слыхал небось? – Старик сердито пошмыгал. – Сказать вернее, об Экваториальном разгроме. Адмирал Штиттен, мать… До сих пор вспоминать больно. Ну, дальше лагерь военнопленных на плоту, понятное дело… для тех, кто не согласился Лиге служить. А через полгода вышло перемирие и обмен пленными. Обрадовались, дураки… А нас – за жабры! Трибунал: почему, мол, сдались? Нижние чины на офицеров кивают, офицеры – на командиров кораблей, а те на адмирала Штиттена: был, мол, приказ… А адмирал не то потонул со всем штабом, не то тоже сдался и скрывается Лигой – помню, насчет этого контрразведка особенно допытывалась. Ту логику сейчас понять трудно… Короче говоря, дали нижним чинам по пять лет лагеря, а офицерам по десять – до ловли торпед в Гольфстриме тогда еще не додумались…

Старик надолго присосался к сивушной кружке, а когда оторвался, воспаленные веки его, с сеточкой красных жилок, дрожали. Рукавом смахнул слезу:

– Не обращай внимания…

– Не хватит ли пить? – спросил я.

– Что ты понимаешь, молокосос? – возмутился старик. – Ты слушай! Знаешь, где они устроили лагерь? На Южной шапке, в десяти градусах от полюса! Лагер-коменданта не знаю, просто сволочь какая-то, а начальником охраны под ним был кавторанг Борис Могильный, Морж твой. Я с ним когда-то учился, он на курс старше был, шпынял меня, салагу… Боевой офицер – пошел в тюремщики, каково! Ну да это еще не все, слушай дальше. Бараки у нас были надувные, один на сто человек, мы своим теплом их и грели. Кое-кто и замерзал, не без этого… Лето холодное выдалось. Льдина голая, ветра такие, что на ногах не устоишь, один барак просто сдуло вместе с людьми, говорят, так и не нашли его. Всей работы нам – снег отгребать да ветрозащитные стенки наращивать. Сами и проволоку вокруг лагеря тянули, в один ряд, больше для виду. Бежать все равно некуда – везде лед, смерть, полярная ночь, а если и доберешься чудом до края льдины – что дальше? Капля… В общем, пока лето держалось, никто ни о чем таком и не заикался, а осенью начали замечать у охраны чемоданное настроение… Понял? Нам-то вкручивали, что, мол, для нашего размещения освобождается специальный плот, а оказалось намного проще: нас собирались просто бросить! Зимой Южная шапка тает полностью, а верхом на надувном бараке много не наплаваешь…

Я содрогнулся.

– На самом деле мы перемерли бы раньше, – продолжал старик. – Кто бы нам в военное время запасы оставил? До полярной базы две тысячи километров, да и встретили бы нас там… понятно как. А был слух о том, что, мол, километрах в трехстах от нас, почти у края поля, вмерзла в лед вот эта самая «Анаконда». Почти никто в это всерьез не верил – а все же надежда. Ты человеку лучик света впереди покажи – он за ним на край света пойдет, не то что на край льдины. Говоря короче, не стали мы ждать, покуда нас бросят, начали сами. До сих пор жалею, что не до всех охранников добрались, утек кое-кто… Летающую платформу нам тоже отбить не удалось. Ну и пошли… Полторы тысячи человек. Не мне одному приходило в голову, что «Анаконда» вместит едва ли одного из десятерых да поди еще ее отбей – а куда деваться? Слабых бросали… это теперь я понимаю, что некоторые из них смогли бы дойти, а тогда и сильные не очень-то надеялись – триста километров по льдам, без одежды с подогревом, почти без пищи. В похвалу людям скажу: до трупоедства дело дошло очень не сразу…

Старик отхлебнул сивухи, сморщился и вдруг захохотал:

– Флайдарты! Ты оцени честь: на нас бросили не только боевые платформы и геликоптеры – истребительную авиацию! Вреда нам от нее, правда, было чуть, а вот платформы… – Старик выругался. – После первого налета от нас едва половина осталась. Висит над головой такая сволочь, лупит на выбор, а достать ее теми пукалками, что мы у охраны поотбирали, руки коротки. Если бы не пурга да не торосы, никто бы не дошел. Разбежались… Чуть что – прятаться. Пурга, я скажу, нас тоже не жалела, на ходу люди замерзали. В моей группе семнадцать человек было, а до лодки дошло одиннадцать. Повезло, считай… Ты чего не пьешь?

– Пью. – Я сделал глоток и, когда дыхание восстановилось, спросил: – А дальше?

– А дальше сразу вышли как надо. Тоже чудо, конечно, но мы тогда даже не удивились. Пурга стихла, и картина как во сне: белым-бело, впереди во льду лодка припорошенная, а у горизонта – море… Сутки мы ждали, готовились, боялись страшно, что лодка уйдет, а дальше… сам сообрази. Пока могли, резали их без звука, поодиночке. Потом пальба пошла. Трое нас живых осталось да двое тяжелораненых, оба умерли на следующий день, зато лодка – наша, и уж тут времени не теряй… Ты пей, пей, не стесняйся.

– Я пью.

– Может, кроме нашей, на льдине еще какие-то группки остались, но мы их ждать не стали. Да и они не стали бы нас ждать, если бы не нам повезло, а им. Правильнее сказать, мы не стали дожидаться, когда нам на рубку свалится тактическая ракета. Кое-как выломались из льдины, она уже и сама трескалась, – и на глубину, под лед, под шапку. Ищи нас…

– Неужели не пытались выследить? – поразился я.

– Конечно, пытались, да не очень долго. К тому времени перемирие давно кончилось, так что командованию было не до нас. А нам – куда податься? Стали держать совет. Подальше от мест боевых действий – это раз. Зоны Лиги и Унии сразу отпали: никто бы не поверил, что мы не смертники с гигатонным зарядом на борту, утопили бы сразу по обнаружении. Притом не хотелось чувствовать себя предателями, бродил в нас еще кое-какой идеализм… Пошли было к Независимым, они тогда с нами вроде в союзе были, однако ж не настолько тесном, чтобы перебежчиков выдавать… на то мы и надеялись. Потом сообразили, что Независимым лодка была нужна, не мы. Ну и решили выждать…

– Чего, кэп? – легкомысленно спросил я. – Окончания войны и всеобщей амнистии?

С минуту старик сверлил меня бешеным взглядом – мне даже показалось, что он готов швырнуть свою кружку мне в лицо. Но обошлось, и опять на меня уставились глаза сушеной воблы.

– Ты, парень, больше так не шути, ладно? Вижу, что брякнул по недомыслию, потому и прощаю. Сам не знаю, чего мы ждали… может быть, шанса улететь с Капли – куда угодно, с какого угодно терминала. Одно время нам казалось, что такой шанс непременно будет, стоит только дождаться… Да и просто пожить лишние несколько лет – разве плохо?

Отшвырнув пустую кружку – с пластмассовым стуком отскочив от переборки, она запрыгала по полу, – старик подцепил фляжку сморщенной лапкой и вытряс себе в горло последние капли. Почему-то его голос сразу осип.

Уже порядком опьянев, я слушал молча, пытаясь представить себе, как это было – давно, больше двадцати лет назад: захват субмарины горсткой отчаявшихся людей, волчья атака на отару, вопли захваченных врасплох, суматошная стрельба, дикие рукопашные схватки на ножах, осада задраенных отсеков… А потом – долгие годы в титановой сигаре, обросшей корой морских репьев толщиной в метр, годы без права безбоязненно всплыть, затем сомнительное убежище в Гольфстриме и угасающая надежда…

Не позавидовали ли выжившие погибшим?

– Вадим через полгода умер от гангрены, еще на льдине поморозил ноги, не дал нам резать… А Витус шесть лет назад, он, когда все начиналось, среди нас самый старший был, под пятьдесят. От старости и умер, а больше от тоски.

* * *

Сон – провал – чернота – пробуждение – свет. Так правильно, так должно быть. Почему со мной не так? Почему я живу во сне чужой жизнью и боюсь уснуть? Неужели надо не спать пять суток и смертельно вымотаться, чтобы не видеть снов, где я – не я?

– Ты опять кричал, – ухмыляется старик. – Приснилось что-нибудь?

Молча киваю, не вдаваясь в подробности. Не хватало еще излагать вслух сны, словно на сеансе психоанализа. Как бы скучно ни было кэпу – обойдется.

Как вчера и как третьего дня, сажусь рывком, отшвыривая ветхое одеяло, сбрасываю ноги с койки, встаю, одеваюсь, а в голове один вопрос: что делать дальше?

Четыре дня на Сонной субмарине… Старик не надоел, нет, но иногда пугал. Как, например, вчера, когда, вглядываясь в пустой экран дальнего обнаружения, вдруг ни с того ни с сего завыл тихим тоскливым воем. Ну точно, начинающий сумасшедший. Двое сумасшедших на полудохлой лодке – один страдает раздвоением личности, у второго личность мало-помалу корродирует вместе с субмариной…

Надо выбираться отсюда. Старик говорил о неделе – значит, истекло уже больше, чем осталось. Дотерпеть, потешить старика разговорами – заслужил! – и вернуться на Третий контрольный пост, получить новый «Нырок», закончить работу «уколами» – хватит «рейдов»! Выскочить из Гольфстрима в область нормального хаоса течений, запросить помощь… Можно надеяться, что при семи торпедах на личном счету меня не станут запирать в камере, словно преступника, позволят ходить где вздумается, а на косые взгляды я плевать хотел. Глубинники поймут – со всяким такое может случиться, – а остальные пусть смотрят как хотят, мне-то что.

Трое суток – не срок. Не двадцать два года.

К управлению лодкой старик меня не подпускал. Иногда управлял сам, и это чувствовалось по рысканью на курсе – чаще доверял автопилоту. Один раз взвыл сигнал тревоги, но торпеда, словно бы и не заметив нас, чинно прошла мимо на расстоянии двадцати миль и удалилась своим курсом. Старик и ухом не повел.

– Старая знакомая…

Больше мы не пьянствовали. В свободное от разговоров время я бродил по лодке, знакомясь с ней, как с живым ископаемым. Ходовая и боевая рубки… зря старик ревниво их оберегает, здесь я ни к чему не притронусь: дал слово – и сдержу. Ракетный бункер – с пустыми шахтами… Грузовые отсеки – также пустые, и не узнать мне, какие грузы субмарина возила на полярную шапку. Тесная, чуть побольше кубрика, кают-компания с потеками на переборках. Приборный отсек, контроль состояния обшивки… Непонятно: либо «Анаконде» чудовищно везет, либо справочники врут и в Гольфстриме почти не бывает желтых приливов… Торпедный отсек, и в аппаратах – исправные торпеды!

С ума сойти.

В судовой библиотеке пыли было немногим меньше, чем в заброшенных кубриках, и в ней, к моему удивлению, оказался прекрасный отдел современной беллетристики. Я долго ходил, разглядывая надписи на торцах вкладышей: Манфред О’Нил, Островерхов, Мисикава, Квалунгма, Барух… Последняя фамилия показалась мне знакомой, и я сунул вкладыш в старинную, смешного дизайна книгу. Без всякого, впрочем, толку.

Много захотел. Сколько циклов подзарядки выдержала книжная батарейка за двадцать лет? Скорее всего она давно и необратимо деструктурировалась, равно как и батарейки в других книгах, так что пытаться зарядить ее было, пожалуй, бесполезно. Ясно, отчего в библиотеке наросла пыль, почти как в кубриках. Да и в видеотеке не лучше.

Неясно другое: почему старик до сих пор окончательно не подвинулся умом? Неделя общения с очередным бедолагой-штрафником – потом целый год воспоминаний о том, как славно беседовали по душам… Я бы на его месте свихнулся раньше, чем облысел, точно. Перебрал бы балласта, чтобы нырнуть без возврата к Вихревому поясу… или отключил постановщик помех. А вернее всего, сдался бы своим при первых симптомах, если не раньше. Да что там говорить, наверняка раньше! Кто не помнит своего долга перед Федерацией, что бы ни случилось с ним, тот не глубинник – отброс, вшивое дерьмо, хуже пораженцев, которых мы гоняли в Новом Ньюпорте. Мне о них и думать противно.

Вчера я пытался поднять эту тему – и в первый раз капитан не пожелал со мной разговаривать, лишь буркнул: «Не должник я – кредитор», тем разговор и кончился.

Да кто я такой, чтобы его судить?

Может быть, и есть у меня на это право, но я не хочу. Потому что судили меня. Судили за то, что не пожелал принять смерть от своих, вздумал возражать. И осудили – спасибо, что лишь за буйство, а не за убийство Глиста-Андерса.

И странно, и глупо. Какая-то несуразная служба на Капле у меня получается. Ну почему я из всех глупостей непременно выбираю наибольшую?

Разделаться с Лейфом можно было и без посторонних глаз, выждать момент, заставить выложить все – и столкнуть за борт, хорошо бы в желтый прилив. Умный человек поступил бы именно так и непременно нашел бы оправдание в том, что прервать жизнь подлеца – не подлость, а благо.

Вот и утрись тем, что ты не подлец, а просто дурак и, как видно, им останешься. Невероятно утешительная мысль.

А тут еще эти сны…

– Чем кричать по ночам, ты бы лучше снотворное жрал, – советует старик. – У здешнего медика были роскошные запасы, кое-что еще осталось. А на срок хранения плюнь: я глотал – и жив. Будешь спать как бревно, без всяких кошмаров.

Медленно качаю головой в ответ. Не хочу быть как бревно, пусть даже я бревно и есть – тупое и гулкое, как строевая лесина. Плевать. Мои сны не касаются старика никаким боком.

– Оделся? Пошли в боевую рубку, хочу, чтобы ты сам увидел. Интересные дела творятся на Капле и тебя прямо касаются…

– Что еще за дела? – спрашиваю без интереса. Не до дел мне сейчас.

– Там увидишь.

Сине-зеленый, чуть сплюснутый шар – условное голографическое изображение Капли – висит в воздухе посреди боевой рубки, сразу притягивая взгляд. Это что-то необычное. Крайне редко возникает необходимость вызвать на терминал глобус, чтобы оценить общепланетную обстановку, – мне такого не приходилось ни делать, ни видеть.

И точки. Множество красных точек преимущественно в Северном полушарии, различные по яркости и, на первый взгляд, разбросанные хаотично, а на деле с тенденцией к объединению в кучки. Вот возникла еще одна, очень яркая…

«Мозг» субмарины работает. Сила и направление поверхностной сейсмической волны и волны, отраженной от Вихревого слоя, индивидуальные характеристики каждой волны, сложная картина интерференции, учет перемещения акустических каналов в толще океана, учет помех от желтых приливов и естественных сейсмов… В хаосе разбегающихся волн можно достаточно точно вычислить и местонахождение эпицентра, и эквивалент.

Началось.

И ведь – тишина! Лишь скрип занесенных в Гольфстрим облаков криля нарушает покой Сонной субмарины. Слишком далеко от нее вскипают и превращаются в газ кубокилометры океана, слишком далеко глубинники в цереброшлемах ХОТЯТ опустошить стволы ракетных шахт и при каждом старте испытывают короткий укол блаженства, слишком далеко веселье и ярость боя.

Началось…

А я?

– Более пятисот подводных взрывов в северных зонах, и некоторые очень мощные, – поясняет старик, будто у меня самого глаз нет. – И это всего лишь за последний час. В зоне Федерации пока всего-навсего шесть эпицентров. Лихо начали.

Молчаливо соглашаюсь: да, начали пожалуй, неплохо. Даже хорошо. Судя по россыпям точек на глобусе, массированному удару одновременно подверглись все три северные зоны, и, судя по слабому ответу, удар удалось осуществить неожиданно для противника!

Красная точка, довольно тусклая, вдруг возникает в Южном полушарии – поверхностный или даже надводный взрыв. Прицельно или наугад? Интересно знать, как у северян с целенаведением? Я бы первым делом пожег их спутники, что болтаются на орбитах, будто так и надо. Ну да командование не глупее меня.

Еще одна точка на юге, восьмая! И – словно в ответ – сразу десяток ярких точек у северян. Не хотел бы я быть сейчас на их месте…

А на своем нынешнем месте – хочешь быть?!

Это только начало, я знаю. Я пропустил лишь первый аккорд симфонии – жаль, но и на мою долю хватит. Даже если основные силы врага уже выбиты, зачистка всей акватории Капли растянется на месяцы – недобитые подлодки и целые группы субмарин и капсул еще долго смогут сопротивляться и даже угрожать Поплавку, вовсе не беззащитному, но все же уязвимому.

Знаю одно: сейчас мое место там. В Северном полушарии, в бою за то, что важнее всего на свете: за единство человечества! Десятки ударных крейсеров, сотни капсул, авиация… Там Лейф, с которым я еще разберусь – но потом, не сейчас! Всему свое время. Даже Хмырь Бенни, наверное, там – не спрячется, трус, понюхает войны. Там люди делают то, что должны делать, к чему их готовили всю их жизнь, – а что, спрашивается, делаю я?

Я должен быть с ними. С теми, кто без пощады гвоздит отступников-северян, кто сгорает в плазме ответных ударов, но смывает – смывает! – с Федерации тридцатилетний позор! Я должен быть с ними, и я с ними буду…

Оказывается, я говорю и сам не слышу своих слов. Капитан, маленький лысый гном, переспрашивает, будто не понял:

– Ты в самом деле просишь вывезти тебя из Гольфстрима?

Киваю: да! да!

Кривится старый гном:

– Тебе-то, штрафнику, это на что?

Он не поймет. Незачем и отвечать.

– Ты хорошо подумал? Парень, ты не знаешь, что такое большая война. Спроси у тех, кто знает.

– А ты не хочешь заслужить прощение, кэп? Пошли вместе!

Он смеется очень неприятным смехом.

– Кто кого должен прощать? Я что-то не понял, поясни.

– Как хочешь. – Я не собираюсь спорить с ним. – Тогда отпусти одного меня.

Он перестает смеяться.

– Ты дурак, парень. Таких, как ты, ваше же командование называет оболванцами, ты это знаешь? Расходуемый материал. Ну, вывезу я тебя из Гольфстрима и выпущу на волю – дальше что? О тебе, возможно, уже забыли. Всплывешь и будешь вопить о помощи на весь эфир – вот и готовая мишень. Оставайся. Не насовсем – насовсем, если по-честному, мне не надо, мне бы на несколько дней… Ты пойми: двадцать лет! До сегодняшнего дня я мог бы, наверно, сдаться любой зоне и попытаться улететь отсюда… а куда? Везде одно и то же, везде люди, везде они одинаковы. Не хочу. Одиночество – оно только для одного, двоих ему не выдержать. И Витуса на самом деле я убил… да-да! Отравил, потому что с ним творилось то же самое, потому что видел: еще немного – и он убьет меня…

Он еще что-то говорит – я не слушаю. Слова, слова… Ненужные. Никчемное сотрясание спертого воздуха в рубке «Анаконды».

– Ты меня отпустишь?

– Потерпи еще несколько дней.

Он не приказывает – он просит, и выцветшие глаза глядят на меня умоляюще.

– Не наигрался еще мною? Я не погремушка для тебя! Я солдат!

– Хотя бы сутки!

– Отпусти меня! – кричу я старику в лицо и иду на него, а он пятится. – Не держи! Или уж тогда лучше убей, как своего Витуса. На колени мне встать перед тобой? Так я встану, только отпусти меня! Отпусти, старик, пока прошу по-хорошему!..