Глава 2.

Тридцатая годовщина основания Порт-Бьюно, помимо закладки тоннеля, гибели Хромца Гийома и скоротечной пограничной войны с княжеством Хинаго, совпала с давно ожидаемым событием общепланетного масштаба: развивающаяся планета Прокна была принята в ассоциированные члены Лиги Свободных Миров. Формальных предпосылок было достаточно: большинство государств планеты давно и прочно вошли в Содружество, которое Менигон, и не он один, иронизируя, называл Полудружеством; наличествовал и некий намек на единое правительство в лице администрации Межзоны – традиционного посредника в территориальных и торговых вопросах. Наконец, и это было главным, минеральные богатства Прокны впечатляли, а эмбриональная экономика, слабо развившаяся за несколько десятилетий Третьего Нашествия, устраивала Лигу ничуть не меньше, чем Земную Федерацию. Редких металлов не хватало везде. Пуповина, связывающая Прокну с Землей, еще не порвалась, но сделалась тоньше.

В этом году объединенный космофлот Лиги демонстративно провел свои ежегодные маневры в совершенно никчемной точке ровно на полпути между Землей и Прокной. На Прокне злорадно молчали. Земля молчала тоже, однако с признанием независимости своего старого сырьевого придатка там не спешили. Прибывший точно в срок «Юкон» привез не только закупленное оборудование, но и группу контрактников, совсем как в старые добрые времена. Кульминация конфликта откладывалась, сгустившиеся тучи были задержаны чьей-то умелой рукой и, погромыхивая в отдалении, изнывали под бременем избыточной влаги. Мир, населенный людьми, работая и веселясь, творя и разрушая, в очередной раз завис в неустойчивом равновесии. Он к этому привык.

Вскоре после торжеств, посвященных присоединению к Лиге и повсеместно шумно отмеченных, Менигон обнаружил очередную пропажу. На этот раз с вездехода, припаркованного, как обычно, в подошве Порт-Бьюно, исчез не только аварийный НЗ – кто-то снял и, очевидно, украл всю систему воздухоочистки, от лучевого обеззараживателя до последней прокладки включительно. Пока Шабан, бегая от Позднякова к снабженцам, добывал новый очиститель, а Менигон бил морду диспетчеру вездеходного парка, по Порт-Бьюно прокатилась новость: две пары разведчиков отказались выехать на маршрут. Несмотря на то что все четверо работали в Редуте далеко не первый год, мотивировка их решения оказалась по-детски смехотворной: истечение срока контракта. У старожилов это вызвало лишь саркастические усмешки: большинство из них давно уже видело Землю разве что в розовых снах. Зато почти все разведчики были в сборе, и вольтерьянцы получили немедленную и шумную поддержку. Порт-Бьюно бурлил. Ни с того ни с сего возникали потасовки, шепотом обсуждались шансы саботажников на ренатурализацию; чаще всего высказывалось мнение, что шансы эти ничтожны и что бунтарям, подобно всем нормальным людям, придется удовлетвориться полуторным окладом и не вводить старожилов в соблазн. «Ишь, чего захотели! А если вот каждый так, а? Хотя, – многозначительно качали головой, – разведчики – это ребята, я тебе скажу, о-го-го! Не сахар ребята, да еще при оружии, да еще их человек пятьдесят… Я думаю, Живоглоту с ними так просто не справиться, верно?.. Молчу, молчу…».

Пока что шла торговля. Ни охранники Живоглота, ни желтые каски правительственной охраны не мозолили глаза сверх необходимого. Шли переговоры. Разведка временно приостановилась. Правительственный Совет счел необходимым посвятить проблеме специальное заседание.

Кому не сиделось на месте, так это Менигону. Будто его донимал зуд. Как потом выяснилось, прослонявшись без дела один день, крепко выпив и повздорив до потасовки с кем-то из бунтарей, он явился к Позднякову и заявил, что готов выехать на маршрут хоть сейчас, какие будут распоряжения? В Большой каньон? Годится. И на неделю? Прекрасно, только вот напарник мой, малыш этот… да-да, Шабан, именно Шабан – пусть он останется, зачем ему неприятности? Разведчики – люди грубые… Договорились?.. Поздняков едва не прослезился и, как уверял Менигон, даже удержался от высоких напутственных слов, только с чувством пожал на прощанье руку – здорово, видно, допекли человека.

– Вот еще, – сказал Шабан, выслушав. – Я с тобой. Мало тебе, что в прошлый раз один ездил?

– Мне-то не мало, – буркнул Менигон. – Тебе много будет. Если только побьют за штрейкбрехерство, считай, дешево отделался. Сиди тут и не очень высовывайся. Уяснил?

– Уяснил. – Шабан провел рукой по волосам, стряхнул с пальцев прилипший клок. – Вот черт, опять лезут… Отчего это, а?

– От натурализации, наверно, – объяснил Менигон. – Легенду знаешь?

– Это насчет того, что на Прокне лысеют лишь хорошие люди?

– Ее, родную. Веришь?

Шабан вздохнул.

– Приходится…

– А я не верю: видишь – не лысею никак.

– И неудивительно… А может, все-таки не от натурализации, а?

Менигон пожал плечами.

– Ну тогда от пыли. Или от сырости.

– Или от зубной пасты, – сказал Шабан. – Так когда мы едем?

Менигон посмотрел на него с интересом.

– Решил, значит?

– Решил.

– И не передумаешь?

Шабан помотал головой. Сзади подошла Лиза, молча прильнула, обняв за шею. Она уже умела немного говорить, но при Менигоне боялась даже дышать, если только не чувствовала кожей тепло своего бога и господина. Шабан блаженно закрыл глаза. Ехать ему уже никуда не хотелось.

– Собирайся, – хмуро сказал Менигон. – Смотри, не пожалей потом.

…Хижина была широкая и низкая, с просевшими от времени углами. Она стояла на краю неширокой долины в густой тени крутой и как-то особенно нахально выпирающей скалы; ее крыша была крыта гнутой рифленой жестью, в которой легко угадывалась наружная обшивка стандартных ангаров под флайдарты, только жесть давно уже не сияла, а была крашена в какой-то особенно тусклый цвет. Мало того, на крыше хижины неведомые хозяева зачем-то терпели землю и россыпь булыжников, уже изрядно затянутых рыжим лишайником. «Почему они не уберут эту дрянь?» – с недоумением подумал Шабан и вдруг понял, почему, и одобрительно хмыкнул. Он представил себя смотрящим вниз со стандартной высоты полета патрульной платформы – хм, даже с минимально возможной высоты полета над горным рельефом хижина выглядела бы не хижиной и не ангаром, а просто ничем – бугорком, на котором не остановится взгляд. Чтобы увидеть, нужно сесть, а сесть тут негде: вокруг какие-то развалины, растрескавшиеся фундаменты, бренные руины времен Второго Нашествия, если не Первого. Археология.

Шабан был рад и этому. Они шли уже второй день – без пищи, без связи, без сигнального буя, без сна. Без батарей «ишаков», вычерпанных до дна на перевалах, без отдыха, с единственной надеждой: выйти на равнину и ждать, что их рано или поздно заметят с воздуха. Или не заметят. А может быть, заметят слишком поздно: равнина не горы, и в отработанных дыхательных фильтрах недолго ждать пятнистой горячки.

Нельзя было оставлять сигнальный буй в вездеходе. Равно как и нельзя было оставлять вездеход в Большом каньоне, зря Менигон не послушал. Непростительная беспечность. Ищи теперь этот вездеход на равнине под наносами: судя по гулу и ошметкам грязи на скалах, первый вал селя был высотой едва ли не в половину стены Порт-Бьюно.

И ведь знали, что в Большом каньоне селеопасно! И ведь не без оснований предполагали, что в горах недавно прошел аммиачный дождь!

– Хозяев, кажется, нет, – сказал Менигон, сопя обмороженным носом. – Подождем, спешить некуда.

– Мистика какая-то, – сказал Шабан, оглядываясь. – Никогда бы не подумал, что в Редуте кто-то живет вне Порт-Бьюно и поселков. Я бы так не смог. Кто эти отшельники?

– Хорошие люди. А насчет «не смог бы» – не зарекайся.

Пока Шабан раздумывал, как это понимать, Менигон уже стучал в дверь – три удара, потом еще четыре. Ответа не было. Внутри оказалось темно, и пока глаза привыкали к сумраку, Шабан чувствовал себя неуверенно. Он мысленно сравнил себя с зондом, просунутым в неведомый и чуждый человеку организм, и нашел сравнение довольно точным.

Знать бы еще, кого Менигон называет хорошими людьми? Кроме себя, естественно…

Судя по всему, хижина была покинута недавно. Несомненно, она была человеческим жилищем, а не пристанищем убегунов, и пахло в ней так, как пахнет только во временном жилище: холодным запустением, пылью и плесенью, откровенным нежеланием заниматься приведением хижины хоть к какому-то подобию уюта. Здесь занимались совсем другим, и Шабан, привыкнув к темноте, заметил невдалеке от малюсенького, похожего на бойницу окошка колченогий стол и два ящика вместо стульев, нехитрую спартанскую утварь, развешенную по стенам, пару грубых топчанов, крышку люка в полу, ведущего, очевидно, в подвал, и в самом дальнем углу – нечто громоздкое, похожее на гигантскую дровяную печь, способную согреть десяток таких хижин, но эту печь пришлось бы топить бревнами.

Он слишком устал, чтобы удивляться, но, вглядевшись и узнав до тошноты знакомые всей Прокне очертания, все же удивился. «Печь» оказалась серийной натурализационной камерой устаревшей модели, а вокруг нее – на ящиках, на полу и друг на друге – громоздились десятки приборов, соединенных дебрями кабелей и толстых шлангов. Назначения некоторых из них Шабан не знал, другие были ему знакомы. Например, вот этот кристаллизатор выдыхаемого циана, модель ЮИ-200, точно такой же установлен на каждом развед-вездеходе. Шабан вспомнил, как недавно Менигон вытребовал со склада новый ЮИ-200, нахально заявив, что старый выбросил из-за утечки. И уж совсем по-родному выглядела система воздухоочистки – та самая. Только теперь в ее пропаже не было ничего необъяснимого, не зря же Менигон последнее время рвался в одиночную разведку. Шабан покачал головой. Ловко…

– У этих твоих хороших людей, надеюсь, все в порядке с законом? – с подозрением спросил он.

Менигон зевнул – во всю пасть.

– Ты мне сначала скажи, что такое закон, – буркнул он, валясь на топчан, и заворочался, – и тогда я подумаю, как ответить.

Резонно, подумал Шабан. А в самом деле, что такое закон в Редуте? И существует ли он вообще? Вопрос из вопросов. Нет, есть, конечно, установления Правительственного Совета, сохранились остатки кодекса первопоселенцев, а это уже кое-что. Наконец, четверо из пяти новых граждан Редута прибывают с Земли, привозя полезную привычку жить по ее законам, устоявшимся в течение веков, – и это тоже неплохо. Но все-таки нет закона как такового, нет незыблемого монолита, основы всякого государства, и, что самое странное, нет ощущения, что место закона вдруг заняла неопределенная страшноватая пустота. Да и откуда взяться ощущению? Оно появится лишь тогда, когда распоряжения Правительственного Совета войдут в очевидное и резкое противоречие с устоявшимся укладом жизни, а этого, к счастью, пока нет. Мы сами знаем, что хорошо и что плохо, а о том, что мы не знаем, расскажет Поздняков. Хорошо, например, беречь вверенное государственное имущество, а не беречь, напротив, плохо, и Менигон, конечно, сам понимает, что занимается словоблудием. Вот загремит на год на северный шельф – там ему быстро расхочется развивать тему: есть ли закон, нет ли закона…

Менигон спал, развалившись на топчане, похрапывал во сне и иногда резко дергал лицом. Поколебавшись, Шабан лег на другой топчан, положил под голову свернутое одеяло и стал размышлять. Раздражал храп, и Шабан, покосившись на спящего, вполголоса ругнулся. Вот кто умеет озадачить неожиданной проблемой и тут же уйти в кусты. Завел в гости к каким-то подозрительным отшельникам, ничего не объяснил и знай себе храпит, как будто так и надо. Ну и черт с ним, пусть спит. С ним можно поспорить о многом, но уже разговор о мыслительных способностях убегунов или, например, моделей не поддерживается им принципиально. Для него разум – не более чем набивка черепной коробки, более ценная у себя, чем у всяких прочих, и иного подхода он знать не хочет. В этом его беда и его счастье, но он не видит беды и счастья тоже не видит. Может быть, он прав и в этом.

…Он открыл глаза от движения воздуха и, подняв голову, отметил, что вход в хижину распахнут настежь. В рубленый прямоугольник дверного проема тек воздух и лезли колючие потоки света, а в середине прямоугольника – Шабан заморгал – неподвижно застыл резко очерченный силуэт однорукого человека. Он стоял молча, как монолит, расставив гранитные ноги, и его голова упиралась в притолоку. Экая глыба… Геракл.

Шабан потянулся и сел на топчане, рассматривая однорукого. Он не был убежден, что это не сон.

– Лежать, – негромко приказал однорукий. – Не двигаться.

– Вы кто? – с неудовольствием спросил Шабан. – И позвольте уточнить: с какой стати мне не двигаться?

Силуэт в дверном проеме качнулся вперед, человек вошел в хижину, и здесь выяснилось, что с руками у него все в порядке, но Шабана это нисколько не обрадовало. Недостающая силуэту правая рука была направлена точно на него и, как водится, не пустовала.

– Не двигаться, – повторил человек. – Буду стрелять.

Теперь он был совсем рядом, громадный и ловкий в движениях, с торсом античного бога, прикрытым драной выцветшей курткой. Этакий юный бог в рабочей одежде, спустившийся в юный мир и точно знающий, какие недоделки в этом мире он должен исправить. Одновременно в нем чувствовалась некоторая неуверенность, словно бог, не окончив работы, забыл, что нужно делать дальше. Забыл, взял пистолет и пошел искать виноватых…

Плохо дело, подумал Шабан, рассматривая оружие анфас. Со сна было вовсе не страшно.

– Семьдесят третий калибр, если не ошибаюсь? – спросил он. – И конечно, гранато-пули? Я бы на вашем месте не стоял так близко – достанется и вам. И вообще снесет полхижины.

– У меня обычные пули, – хмуро сказал гигант. – Разрывные. Рекомендую вам не двигаться и отвечать на вопросы. Кто вы такой? Откуда? Кто ваш приятель? Отвечайте быстро. – Он отошел на шаг и принял напряженную позу. Было ясно, что он выстрелит. – Даю пять секунд.

– Не дури, Доминик, – ожил на своем топчане Менигон. – Это я, Винсент. Здесь все свои. Искандер, это Доминик Вальде, бывший инженер по телекоммуникациям, а ныне затворник, ассистент и добровольный подопытный кролик доктора Рау, а также местный викинг в горном варианте. Доминик, это Александр Шабан, тоже разведчик и мой друг. Он надежный.

Гигант виновато улыбнулся, развел руками и убрал пистолет за спину.

– Это хорошо, – сказал он Шабану. – А я, честно признаться, всерьез думал, что придется стрелять. Мне бы очень не хотелось.

– Мне бы тоже, – признался Шабан, косясь на ухмыляющегося Менигона.

Он чувствовал сильное раздражение. Вот тебе и друг-наставник, вот тебе и «говори дяде правду». Мог бы и предупредить, коли друг. Но он ленив на предупреждения, он предпочитает, чтобы каждый доходил до сути своим умом. Или своим горбом, что случается чаще. Или своей шкурой.

– Извините меня, – басом сказал гигант. – Я не знал, что вы теперь второй. Извините, Александр, это недоразумение. Вездехода не видно, думаю, мало ли что. Я еще с седловины заметил, что у нас гости. Гляжу в окошко – спят… Ты стал плохо ходить, Винс, – повернулся он к Менигону. – Как бегемот. Когда-нибудь ты плохо кончишь.

– Старость не радость. – Менигон махнул рукой. – Да позови ты доктора, чего он, бедный, мается снаружи?

– Я не маюсь, – донесся голос, и в хижину вошел еще один человек. Этот оказался худ и изможден, даже в полутьме сразу бросалось в глаза, что он стар, что лицо у него серое и обветренное, рассеченное коричневыми морщинами, а одежда ветха и изношена до крайней степени. Рядом с гигантом Домиником он выглядел заморышем.

– Отчего вы решили, что я маюсь? – продолжал он. – Это я вас мучаю. Сегодня лучше, чем в прошлый раз: мы повернули с семи тысяч, а остальные пошли выше. И все равно адаптивная натурализация ничего не даст, это я вам говорю. Здравствуйте, Винсент. Я искренне рад, что вы пришли, и что вы пришли не один. Этот молодой человек…

– Этот молодой человек, – перебил Шабан, – прежде всего хотел бы знать, куда он попал и почему в него тычут пистолетом. Это во-первых. А во-вторых, прошу объяснить мне, почему это я «теперь второй»? Вы кто?

Гигант и изможденный переглянулись. Шабан скосил глаза на застегнутую кобуру лучевика и мысленно выругался. Он не был уверен, что успеет первым.

– Вторым был Гийом, – сказал Менигон ленивым и нудным голосом, каким вразумляют малышей. – Потом Гийом погиб, и я остался один. Теперь нас снова двое. – Он зевнул. – Только один из нас очень уж непонятливый…

Ага, подумал Шабан, значит, и Хромец был причастен… А собственно, к чему причастен? Что здесь такое: лаборатория, перевалочная база грибного порошка? Не похоже. Прав Менигон, я действительно непонятливый. И вместо того чтобы сидеть тихо и слушать, вдруг взвился, словно петух, в которого мальчишки залепили из рогатки. Досадно, черт… Стыдно.

– Вы правда доктор? – спросил он виноватым голосом. – Простите, я не расслышал вашу фамилию.

– Рау. – Изможденный наклонил голову. – Карл Вальтер Рау, лучше – просто Карл. Биология и отчасти медицина. Точнее, физиология неавтохтонных водно-аммиачных организмов. Проще говоря, нас с вами.

– Простите, э-э… Карл, – неуверенно сказал Шабан. – Я почему-то думал, что вы историк. Знаете, есть такая толстая книга: «История Третьего Нашествия», там автор – тоже Карл Рау.

– Вы читали? – быстро спросил изможденный.

– Э-э… нет. Не нашлось, знаете ли, времени. Но хочу прочесть.

– Не читайте, – сказал доктор. – Не читайте ни в коем случае. И никогда не пишите сами, особенно на исторические темы. Историю нужно не писать, а делать, извините за банальность. Не думайте, что если вы вольно или невольно стали участником сколько-нибудь заметных событий, то вы непременно должны запечатлеть их для благодарных потомков, и равно не слушайте тех, кто вам будет это доказывать. Наши потомки, если таковые по-прежнему будут пытаться жить на Прокне, а я в этом не убежден, не испытают к нам иных чувств, кроме отвращения – за все то, что мы делаем с их планетой, вообразив, что она только наша, и им, уверяю вас, будет в высшей степени наплевать на наши мотивы. Мне даже трудно сейчас представить себе, какое это будет отвращение… Вы правы, это действительно моя книга, и она вызывает во мне лишь сожаление, как все бесполезное. Я не могу ответить вам на вопрос, зачем и для кого я ее писал. Я этого не знаю. Никогда ничего не пишите, Александр, вас не поймут. Вы разведчик, человек действия… Оставайтесь разведчиком, это лучше всего.

– Спасибо, – кисло сказал Шабан. – Может быть, у вас найдется что-нибудь перекусить? Люди действия тоже есть хотят.

Доминик и доктор снова переглянулись, зато Менигон неожиданно заперхал и раскашлялся, прикрываясь ладонью. Шабан понял, что опять брякнул что-то не то.

– Извините, ребята. – Менигон развел руками. – Сегодня я вам ничего не привез, даже еды. Так уж вышло.

– Ничего, ничего, – сказал доктор. – Мы как-нибудь. Еда у нас пока есть. Доминик, где консервы?

Через полчаса все четверо сидели на ящиках за колченогим столом, в подвале стучал движок, судя по звуку – близкий родственник машин Уатта, в хижине было тепло и даже, пожалуй, уютно. Менигон с Домиником, склонившись над протертой на сгибах картой, спорили, удастся ли обнаружить унесенный селем вездеход, а если удастся, то можно ли будет его отремонтировать. Менигон брался достать запасные части, кроме турбины. «Бросьте, Винсент, – тянул доктор. – Ну на что нам вездеход? Там, где нам придется его бросить, мы и пешком будем через сутки…» – «Вот бросим и пойдем пешком, зачем сразу выматываться…» – «В западном проходе есть одно ущелье, там можно подняться на вездеходе тысяч до шести». – «А дальше?» – «А дальше до гребня пешком суток четверо. Затем спуск». – «Дойдем?» – «Нет». – «Я дойду». – «И ты не дойдешь, спроси Искандера, он знает. Кстати, Карл, вот интересный для вас человек, он недавно с той стороны…».

Еще спустя час Шабан знал все. Доктор Карл Вальтер Рау, родом из Межзоны, действительный член Академий Прокны, Тверди и Ликтора, подписал контракт на интересовавшие Редут исследования в области преодоления нежелательных побочных последствий ускоренной натурализации. По истечении срока контракта он передал наработанные материалы и рекомендации в отдел Науки и Развития при Правительственном Совете и с чистой совестью стал ждать отправки в Межзону. Через три дня он счел уместным напомнить о себе начальнику отдела Внешних Связей. Через неделю выяснилось, что тот не получал никаких указаний. Взбешенный таким оборотом дела, доктор пробовал обратиться непосредственно в Правительственный Совет – безрезультатно. В сеансе спутниковой связи с Академией ему было отказано. «Я почувствовал себя в ловушке, вы понимаете, Александр? Видите ли, до меня доходили кое-какие слухи: борьба государств за квалифицированные кадры, за прирост населения – но я даже предположить не мог, что до такой степени!» Подписать новый контракт доктор отказался категорически, несмотря на настойчивые уговоры, вследствие чего был лишен возможности работать и оставлен «дозревать».

– Знаете, Александр, один тип так прямо и сказал: зачем, мол, давить недозрелый прыщ, это больно и бесполезно, подождем, пока сам вытечет… Вы представляете?

Шабан кивал, слушая. История была в общем-то заурядная, и то, что доктору в конце концов пришлось подписать какое-то соглашение, не удивляло. Незаурядным было другое: удавшийся побег нескольких человек из Порт-Бьюно на перегруженной платформе, ведомой Домиником Вальде – коренным землянином с теми же проблемами. То, что они теперь дичь и благодарный объект для травли, понимали все: через хребет, как и следовало ожидать, перемахнуть не удалось. Оставалось последнее: найти в старых развалинах пригодную для жилья берлогу, где-нибудь подальше от нее разбить платформу о скалы, чтобы беглецов перестали искать, и, пользуясь захваченным оборудованием, жить и работать, надеясь найти способ натурализовать человеческий организм к высоте перевалов, где человек успевает замерзнуть раньше, чем задохнуться…

– А что же Академия? Вас не искали?

– А вы как думаете? – спросил доктор.

– Я думаю, должны были искать. Если официальный запрос от администрации Межзоны…

Доминик прыснул.

– Вот что, Искандер, – сказал Менигон, – встань-ка ты, парень, к двери, последи, чтобы никто не вошел. Встань, говорю, не сиди здесь…

– Винсент, – укоризненно протянул доктор. – Ну зачем вы так. Молодой человек не в курсе…

– Ладно. – Менигон махнул рукой. – На первый раз прощается. А на будущее учти, что здесь такой порядок: кто сказал глупость, тот идет караулить дверь. Ну, был запрос, и что с того? И был ответ: доктор Рау погиб в результате несчастного случая. Кремирован. Снимок обломков платформы. Соболезнования родственникам. Может быть, еще урна с прахом какого-нибудь убегуна, это мне точно не известно. В общем, все как положено, и все довольны.

– Чепуха, – убежденно сказал Шабан. – Этого не может быть.

– Вы его не слушайте, – сказал Менигон. – Это с ним бывает, он у нас человек долга и порядка, таких порядочных должников еще поискать…

– Заткнись, – оборвал Шабан. – Надоело.

– Ага! – Менигон поднял палец. – Вы слышите? Речь уже не мальчика, но мужа. Бунт против наставника. Это тост! Предлагаю съесть этот консерв за возмужание. Ну и за долг, конечно, без долга у нас никак. Доминик, почему у тебя нет выпить? Я привезу в следующий раз. Ах да, тебе теперь нельзя, ты же теперь дважды натурализованный, в аммиачном снегу спишь…

– Он правильно сказал, – буркнул Доминик. – Заткнись.

– А я бы выпил, – сказал Менигон. – Знаете, за что бы я выпил? За Живоглота. За то, что его ребятки оставили меня жить. Доминик, у тебя с ними тоже что-то такое было? Ты сколько лежал? Я – две недели. И даже, представь себе, оплатили как вынужденный простой… Искандер, ты что хотел сказать? За что? Никогда не задавай таких вопросов. Им лучше знать. Я думаю, за приоритет. За пустоту. Везде кричал, что это я открыл радиоактивный горизонт. И это, между прочим, правда. Молодой был и прыткий, а лучше бы наоборот. Такая правда, она как дурная болезнь, ее скрывать надо…

– Ну-ну, – сказал доктор. – Извините, Винсент, вы что-то не то говорите.

– Именно скрывать, и не иначе. – Менигон отправил в рот галету, захрустел. – И талант надо скрывать, и способности. А вы как думали? Вас просто не били, Карл, я имею в виду – физически. Простите, я не хотел вас задеть. Вас с Домиником пытались убить при побеге, но ведь это совсем другое дело, верно? В такие игры мы играть готовы, если заставляют, а вот чувствовать себя лягушкой на полу, да когда сапогами по голове… Я только потом понял, какая это честь. Бездарных не бьют, их просто не замечают, потому что они – фундамент. А мы так не умеем, на этом нас и взяли. Не служить скучно, а служить противно, так, Искандер?

Шабан пожал плечами. Этот разговор начинал его раздражать. Опять Менигон треплет языком, он и в Порт-Бьюно слывет за фрондера, это удобно, потому что – до определенной границы – безопасно и даже способствует продвижению по службе. Он привык, он опытен, он хорошо знает, где она лежит, эта граница. Ходит по краю, поплевывая в обе стороны, и, наверно, именно потому считается одним из самых надежных разведчиков, а сюда приезжает выпускать пар. Лучше не придумаешь.

– Тихо! – крикнул Доминик. Прислушался. Менигон не донес до рта вторую галету. Где-то вовне возник ровный низкий гул. – О черт! – Гул приближался. В окошке задребезжало стекло.

– Боевая платформа, – определил Менигон. – И довольно низко. – Шабан почувствовал, как на него уставились желтые глаза – оценивающе. Менигон хрустнул галетой. – По-моему, пройдет точно над нами. Доминик, давно это у вас было в последний раз?

– Год, не меньше. – Доминик кусал губы. – Обычно они сюда не забираются. Это вас ищут?

– Еще чего, – сказал Менигон. Он не сводил глаз с Шабана. – Просто патруль. Шесть человек экипаж, пятнадцать управляемых ракет и лучевая установка. Еще, может быть, летаргатор, если это новая модель. В общем, трепыхаться не стоит.

– Снаружи ничего заметного не оставили? – спросил Доминик.

Никто ему не ответил.

– Вы не волнуйтесь, Александр, – сказал доктор. – Вы у нас случайно, и Винсент тоже. Вы ни при чем. Вы ничего не знали, вам ничего не сделают…

Его слова утонули в реве. С потолка посыпался песок. Доминик что-то кричал – не расслышать. Разевал рот, как задыхающаяся рыба. Рев налетел, оглушил и унесся дальше – к скалам, к перевалу, за перевал. Стало слышно, как с крыши, шушра, скатываются камешки.

– Ушла, – объявил Менигон. – Так на чем мы остановились? Карл, вы не помните?

– На мне, – с раздражением сказал Шабан. – Ты мог бы не караулить меня так явно? Противно смотреть.

– Хорошо, – заверил Менигон. – Я буду тебя караулить тайно.

– Винсент, Винсент…

– А ты мне вот что скажи, – Шабан почувствовал, как у него дергается лицо, – если бы я, скажем, выбежал наружу, замахал руками, начал орать, словом, делал бы все, что полагается нормальному терпящему бедствие, – ты стал бы стрелять? Или постарался бы уложить меня без шума? – Доминик протестующе вскинул ладонь. – Нет-нет, пусть он скажет, мне просто интересно.

– Александр, – укоризненно сказал доктор, – вы что-то не то говорите…

– Нужен ты мне, – отвернулся Менигон. – Живи уж…

– Винсент!..

– Я тронут, – объявил Шабан. – Какая гуманность. Какой размах великодушия. Простите, Карл, вам не кажется, что вы доверились ненадежному человеку? Он к вам водит кого попало, а застрелить – дрожит рука. Не дело.

– А он у нас ничего, – сказал Менигон, обращаясь к потолку. – Только уж очень правильный, потому и обижается. Перед ним и извиняться нужно правильно, иначе он не поймет. Так вот, Искандер: я был неправ. Признаю. Теперь смущайся и говори: «Да что там, не стоит…», а то Доминик, я вижу, сейчас выведет кого-то из нас отсюда за ухо.

– Я знаю кого, – сказал Доминик.

– Вот видишь: он знает кого. Скорей говори «да что там».

– Да что там, – сказал Шабан, улыбаясь. Все-таки Менигону можно было простить многое. А за то, что привел сюда и познакомил с такими людьми, его просто следовало носить на руках до конца контракта. Нет, есть настоящие люди и в стенах Порт-Бьюно, вот только общения почему-то не получается, давит этот куб, что ли? Неудивительно, что его создатель спился, удивительно то, что сначала достроил-таки куб – двенадцать лет строили всем Редутом, – а потом уже спился. Я бы, пожалуй, тоже…

Он наслаждался, и ему было что сказать. И было кому. С вариадонтов разговор естественным порядком перескочил на тоннель, потом на Межзону, Академию и Симо Муттика, потом почему-то на модели и политику Редута в области демографии, потом опять на вариадонтов, и Менигон встрял, заявив с присущей ему прямотой, что разговоры об их мнимой разумности тошнотворны и не стоят позавчерашнего дерьма, на что доктор Рау поинтересовался, по какой такой шкале Менигон оценивал их разумность, а Доминик добил, невинно спросив, что такое разум вообще, – и Менигон заявил, что лучше пойдет караулить дверь. А разговор продолжался, и Шабан, ввязавшись в спор, был обложен с двух сторон и бит по частям, но почему-то вместо досады чувствовал восхищение. Прекрасные люди, думал он расстроганно. И Винсент… он тоже. Ну груб, ну озлоблен – и что с того? Кто в Порт-Бьюно не озлоблен? Их очень много, похожих друг на друга: скучных, хмурых, разнузданных до потери человекоподобия, вечно суетящихся, жалких… Государственных служащих. Нет-нет, кто я такой, чтобы их судить? Да это сейчас и не главное – главное то, что теперь я второй, а значит, все будет как-то иначе, по-другому, и как же это прекрасно, что я теперь второй…

* * *

– Не понимаю, почему тебя не убили, – сказал Шабан.

– Где? – лениво поинтересовался Менигон. – Меня убивали постоянно, и почему-то всякий раз в ином месте.

– Я говорю о Порт-Бьюно…

Отвисшее вымя набрякшего облака кончилось – выскочили на свет, под летящую в лобовое остекление морось, и надоевшая свинцовая зыбь на поверхности океана вновь зарябила в глазах. Путь от тропиков до забившегося в полярные льды Поплавка долог – транспортная платформа не космический катер и не боевой флайдарт, а потому будет ползти по воздуху не меньше суток, неспешно покрывая милю за милей курсом зюйд. Зеленые тропические воды, мгновенно чернеющие под воронкой нарождающегося урагана, ультрамариновые субтропические широты, серые, накрытые облаками умеренные с выделяющимися пятнами планктонных полей, скучные, зато почти безопасные приполярные… В сезон тайфунов рейс над теплыми водами вымотает кого угодно – теперь пилот спал, доверив управление бортовому компьютеру, отчаянно храпел за тонкой перегородкой, но не мешал разговору.

– А меня убили, – сказал Менигон. – Дыра в голове, мозги по стенам, и контрольного выстрела не надо. Очень натурально получилось.

– То есть?

Менигон вздохнул.

– Сейчас, к сожалению, не могу показать. Оснастка не та. Горячо надеюсь, что нам не придется об этом пожалеть.

– Ты бы мог их спасти, – сказал Шабан, помолчав. – Их всех. Тосихидэ, Гупту, Еву Панчева…

И Лизу, подумал он, но не назвал ее имени. Он помнил тот разговор, последний свой разговор на Прокне, и сделанное ему предложение, и свою отчаянную мольбу… И свой отказ. И то, что последовало за отказом, пока он был еще Александром Шабаном, разведчиком Редута. Должно быть, Ореол любит исправлять ошибки и не жалеет времени на их исправление.

Тогда сознание не умерло сразу – оно уходило медленно, и вместе с ним проваливался в небытие Александр Шабан, разведчик и бунтарь, тридцати трех лет от роду, разыскиваемый, приметы прилагаются… Провалился – и умер, воскреснув пятилетним мальчишкой, набитым ложной памятью, подброшенным на развалины после Андского толчка. Еще природного ли катаклизма?..

Теперь обратное перерождение Альвело в Шабана, шило на мыло… Хорошо, хоть без потери памяти, и на том спасибо Ореолу. Третья и, видимо, окончательная инициализация. Понятно, когда случилась первая: когда Глист привез меня па Поплавок и господин эксперт попался нам на пути. Тогда и начались эти сны. Вторая – когда меня заманили в трюм, и после нее сны стали ярче и мучительней.

– А если я скажу, что сделал все, что мог – поверишь? – спросил Менигон.

– Не надейся!

Менигон, совсем как прежде, прищурил желтый глаз.

– Ты еще не перебесился? Во-первых, не шуми – разбудишь этого соню. Во-вторых, я вовсе не всесилен, а в-третьих, ни Ореол, ни спецслужбы Федерации не давали мне задания защищать даже тебя. Ты просто ненормально везучий, и радуйся. В Порт-Бьюно шансов у тебя было, как у всех – один к ста.

Везучий, мрачно подумал Шабан, катая в уме глупое обтекаемое слово. Если уж ЭТО везение… За остатки веры в лучшее, за попытку изменить хоть что-то, за кровь и смерть, за последний отчаянный рывок – награда: расстрелять из лучевика толпу ни в чем не повинных убегунов! Потерять Лизу. Потом потерять двадцать лет жизни. Вернее, насильно получить паузу длиной в двадцать лет, без толку прожить чужую никчемную жизнь. Взорвать тоннель, который не нужно было взрывать, – и тем обратить на себя внимание Ореола. Оказывается, Ореолу такие и нужны, вероятно, усмотрена некая исключительность… Хотя что я могу знать об Ореоле, кто там ему нужен…

Слишком много необдуманного и истерического я позволил себе на Прокне. Винсент… Гундер прав. Непозволительно много.

Нет, все-таки не Гундер – Винсент. Мусорщик Винсент Менигон. Все-таки спасал он своего наивного напарника – спасал, как умел, по собственной инициативе и, вероятно, стесняясь. Точно так же он спас бы беглецов из Порт-Бьюно, если бы только успел… Стесняясь в душе, как взрослый дядя, которого того и гляди застанут за игрой в солдатики. Даже хуже. Забава, и только. По его, что Северный Редут, что, допустим, Срединный Люнет, что какой-нибудь Южный Бастион – все едино, пыль под ногами. Не стоящая внимания. Не стоящая даже плевка. Его дело – сгребать и сваливать мусор Ореола, не задаваясь вопросом, откуда он берется, и, пожалуй, для Ореола он даже не эпителий, а часть системы выделения, вроде фрагмента уретры. Клетка не может указывать организму, она либо работает, либо отмирает. Как просто…

– А если я снова откажусь? – спросил Шабан. – Если захочу остаться здесь?

– Ты уже не сможешь, Искандер. Подумай: разве ты – лейтенант Альвело? Да и зачем отказываться от целого ради части?

– Идет война, – не особенно уверенно проговорил Шабан, пытаясь настроить себя на волну Филиппа Альвело. – Я землянин.

Менигон иронически поднял бровь.

– Ты обогащаешь меня опытом: оказывается, человек еще глупее, чем я думал. Сначала из него делают оболванца, а он этого даже не замечает. Потом из него делают узколобого вояку и при первом удобном случае подставляют северянам, нафаршировав «липой», – и он находит этому оправдание! Спецслужбы Федерации, не дождавшись на Капле ни пресловутых щитоносцев, ни их черных кораблей, также жертвуют подопечным: выявленных «кукушат» достаточно, а Капля одна. Потом контрразведка Велича также узнает, кто он такой и от какой мамы произошел, а узнав, решает, что незачем умножать количество сущностей накануне погрома северян. Гундер Шелленграм не успевает вмешаться – вне Ореола от только человек, – и лейтенант Альвело остается жив только чудом. Он еще должен благодарить судьбу за то, что та загнала его в штрафники – все-таки отсрочка! Какое счастье! Какое спасибо человечеству за заботу! Можно продлить жизнь на месяц-другой и всякий день ощущать признательность…

– Заткнись, – выцедил Шабан сквозь зубы.

Пилот за перегородкой оглушительно всхрапнул, почмокал губами, заворочался и ровно засвистел носом.

– Ну почему этим должен заниматься мусорщик, – пробурчал Менигон. – Я ведь не умею уговаривать твердолобых, это вообще не мое дело, в прошлый раз пришлось вмешаться куратору… Да ты помнишь! Поверь, я был против! Мусорщики иногда бывают против, хотя обычно это ничего не меняет…

– Значит, ты бросил бы меня… там? – перебил Шабан.

– Да, и тебя растерзали бы, дурака. Но это был бы твой выбор.

– Спасибо и на том.

Менигон сверкнул желтым глазом. Словно хищник, готовый и прыгнуть, и отказаться от прыжка на незначительную дичь.

– Тебе дали еще один шанс. Да, насильно, и я не собираюсь извиняться. Я тебя ни к чему не принуждаю и сейчас – хочешь, распрощаемся на Поплавке?

Шабан отвернулся, смолчав. Платформа вновь нырнула в облако, густое, как кисель, и, казалось, зависла на месте, но нет – качнулась в воздушной яме, скользнула из киселя вниз, в снежную круговерть. До Поплавка еще лететь и лететь – велика Капля.

Дали шанс… Всучили еще одну жизнь – ненастоящую, фальшивую, как и первая, только еще более убогую и глупую: одумайся, мол, пойми, как стыдно и смешно быть всего лишь человеком. Конечно, не позаботились обеспечить настоящую безопасность – зачем? Опасности для Ореола не существует: если верны слова Менигона о том, что это гнездо бывших людей находится в ином пространстве, землянам до него еще долго не добраться… А потом, признав достойным войти в Ореол, поместили избранника на некую границу сред, рядом с невидимой ватерлинией: решай сам, цепляться за борт или тонуть. Странная, извращенная логика, но все-таки логика, ничего не скажешь…

– Лизу я тебе не прощу, – глухо сказал он. – Никогда. Ты запомни.

– Я знаю, – отозвался Менигон.

– А теперь объясни, чего ради мы летим на Поплавок.

– С поверхности Капли нам не уйти прямо в Ореол, – угрюмо сказал Менигон. – Говорят тебе: здесь я только человек. Нужен выход в космос, хотя бы в ближний, там нас подберут. Дернуло тебя застрять в этом твоем Гольфстриме! Ушли бы спокойно на «Роне», а теперь… не знаю, не знаю.

– Помнится, на Прокне у тебя был черный корабль.

– Просто силовой кокон старой модели, и, кстати, не всегда в моем распоряжении. Если бы сейчас… да что говорить, мой инициализатор и тот одноразовый, – обнажив запястье, Менигон показал браслет, – можно выбрасывать. Последнее время Ореол избегает вмешиваться в дела населенных планет, вот и результат… Иногда и мы делаем ошибки, но наш принцип – никому не мешать своим присутствием.

– Людям? Пыли под ногами?!

– Совершенно незачем поднимать пыль. И не кричи.

– А вариадонты?

– Переселены, успокойся. С ними работают. Возможно, когда-нибудь они станут частью Ореола… У тебя еще есть вопросы? По-моему, наш соня скоро проснется.

– Есть, – сказал Шабан. – Зачем я Ореолу?

– Тебе когда-нибудь приходилось нагибаться за уроненной монетой?

Исчерпывающе… Можно еще уточнить, что никто не полезет за монетой в коллекторный сток. Разве только особо настырный мусорщик по личной инициативе…

Слишком ничтожна мелкая монетка.

– Об одном тебя прошу, – сказал Менигон, – не считай меня врагом. Ты поймешь… потом, когда-нибудь.

Шабан сглотнул.

– Еще один вопрос… Кем я стану в Ореоле?

– Его частью.

– Понятно… Какой именно?

Менигон равнодушно пожал плечами.

– Не знаю, но могу предположить. Вероятно, мусорщиком.