Часть вторая. Ниже ватерлинии.

Глава 1.

Какой-то гад наступил мне на грудь тяжелым кованым башмаком и не давал дышать. Человек с тысячью лиц. И ног, обутых в кованые башмаки, провонявшие потом и ваксой, у него, вероятно, были тысячи – во сне я сталкивал их с себя, но с тем же успехом мог бы перебирать бархан по песчинке, они давили все сильней, я задыхался, корчась червяком, а страшный человек надо мною смеялся тысячью ртов, и я хотел закричать, но мой крик был затоптан и не родился.

Потом человек исчез, но это не принесло облегчения. Я стоял у широкого полукруглого зева в теле горы, у распахнутой в мир пасти и знал, что не посмею отступить ни на шаг, ноги мои вросли в землю, а на меня валила толпа голых людей с бессмысленными равнодушными лицами, если то, что было повернуто ко мне, сошло бы за лица, и я стрелял по этим людям, и они молча вспыхивали и падали, но накатывались на меня с неотвратимостью горного обвала, и даже горящие продолжали ползти. И еще была женщина – ее звали Лиза, она гибла и звала меня на помощь, и я знал, что должен ее спасти, я вполне мог ее спасти, мне стоило лишь выдрать ноги из камня и сделать несколько шагов, но это значило оставить проход, проклятую дыру в каменной стене, защищаемую неизвестно зачем, – и я выбрал дыру. Не женщину, любимую мною. Я даже не мог закрыть глаза, потому что должен был ловить в прицел лучевика чужие бессмысленные лица и безжалостно, размеренно, без суетливой спешки нажимать на спуск…

Я проснулся в липком ужасе. Сердце колотилось в ребра, делая ударов двести в минуту. Горел ночник на столике, и в моей каюте не было никого. Я постепенно приходил в себя.

Настенные часы показывали, что на этот раз мне удалось поспать пятьдесят восемь минут. Превосходно, мрачно подумал я, чувствуя, что без насилия над собой не сумею шевельнуть и пальцем. Поспал называется… Меньше часа.

И эта первая бытовая мысль, обыденная и примитивно-точная, заставила меня проснуться окончательно. Несколько минут я лежал неподвижно и слушал, как сердце, мало-помалу успокаиваясь, входит в штатный режим. Судя по часам, вставать было рановато. Вряд ли за ночь я проспал в общей сложности больше трех часов, и сомкнуть глаза хотелось отчаянно, но я отверг эту мысль. Разве что подремать немного? Пожалуй, не стоит: засну еще всерьез и опять увижу… можно догадаться что.

Нет, это определенно свинство какое-то. Четвертую ночь подряд один и тот же сон. Этой ночью – уже в третий раз! И сон-то откровенно дурацкий. Какая еще пальба по толпе? Какая гора? Какая Лиза?

Бред. Если так пойдет дальше, придется либо переходить на снотворное, либо серьезно лечиться. Глубинник-невротик должен выбрать одно из двух: или быть ему глубинником, или невротиком. Вместе – перебор. Друг с другом эти ипостаси не уживаются.

Я ощупью нашел полотенце в изголовье, обтер с лица пот. Моя каюта – пять шагов на два, мой дом и моя крепость – принадлежала мне, Филиппу Альвело. Не тому несчастному убийце из сна. Мой надежный металлический бокс с напыленной на стены пленкой звукопоглотителя, скверно имитирующей дерево, с крохотным санузлом, койкой, откидным столиком, складным табуретом и встроенным в стену шкафом. Обстановка более чем спартанская, но много ли надо холостому глубиннику? Вдобавок такому, который бывает в Поплавке лишь в законных перерывах между патрульными рейдами на границе, через два месяца на третий.

Ни звука. Я приложил ладонь к стене – та едва ощутимо дрожала: Поплавок двигался куда-то малым ходом, может быть, стремясь выйти из полосы нежелательного течения. Или наоборот: стараясь удержаться в полосе течения подходящего. Тихонько парил над бездной, делая узла полтора. Шесть узлов – это все, что он со своими водометами может развить в режиме «самый полный». Ну, семь, если рискнуть перегревом реактора. Тогда переборки, несмотря на звукопоглотитель, начинают тоненько ныть, а свободные от вахты матросы и прочая обслуга Поплавка, не говоря уже о пассажирах – отсчитывать минуты. Полчаса – по-видимому, сравнительно безопасно, час – очень рискованно.

Я подумал о том, что совершенно не интересуюсь, куда движется Поплавок и куда его относит течением. Мне объясняли, что в этом и заключается какая-то там по счету ступень превращения новичка в старожила. Текущее местонахождение плавучего терминала не секретно – просто не интересно никому из его обитателей, кроме тех, чья голова должна болеть об этом по должности. Любопытствуют одни лишь новички, вчерашние земляне, и пристают к занятым людям с глупыми расспросами. И то, кстати сказать, недолго. Ненужные ответы, если их удается получить, не греют и не лечат. Кому нужно знать, к каким берегам идет Поплавок, если берегов не существует?

Что действует на нервы, медленно подкрадывается к новичкам и рано или поздно берет их за горло, так это чуждость этого мира. Неприятие его, под стать неприкрытой ненависти Моржа к Сумбаве: «Жара, и местные поголовно идиоты – пельменей не понимают…» Но Сумбава все-таки Земля, относительно спокойная вулканическая твердь, а не жидкий пузырь под ногами.

Может, оттого и мои кошмарные сны? Тогда это пройдет, стоит только перетерпеть. А перетерплю ли?

Куда я денусь, в конце концов.

Дотянувшись до сенсора, я включил обзорный экран. Сейчас бы я не отказался вручную открыть иллюминатор, как на древних учебных калошах в метрополии, пригодных лишь для натаскиванья по азам. Но какие уж на Поплавке иллюминаторы. Обзорная точка соответствует истинной высоте палубы, и на том гран мерси. В общем-то все не так плохо. Общежитие для младшего офицерского состава прямых выходов на смотровые уступы, понятно, не имеет и вообще расположено в глубине Поплавка, однако же над ватерлинией, а это, согласитесь, вопрос престижа.

Над океаном занимался рассвет. Вроде бы поздновато он занимался, этот бледный чахоточный рассвет, робко просачивающийся сквозь облачную кашу, и это значило, что за сутки Поплавок здорово отнесло либо к западу, либо к югу. Скорее, все-таки к югу, ближе к полярным широтам, – дни вроде бы укорачиваются. Ничего не поделаешь, что для северян лето, то для нас зима.

Я встал, тщательно заправил койку и часа полтора бездумно убивал время. Умылся, побрился, почистил и надел китель, прочитал бюллетени со свежими новостями и последние приказы командования. Лично меня ничего не касалось. Затем заказал завтрак в каюту и, к моему удивлению, через полчаса получил. Бывают на свете такие чудеса. Иной раз у андроидов-стюардов, обслуживающих шишек, выпадают свободные минуты, и мелкая сошка может рассчитывать на человеческое к себе отношение. Андроиду все равно, куда таскать подносы.

Уничтожив тосты с кофе, я не то чтобы повеселел – скорее, пришел в относительную норму и стал думать, чем бы мне заняться. Получалось, что особенно нечем. Во всяком случае до тех пор, пока не получу новую капсулу. Вчера, правда, в точном соответствии с предсказанием Моржа из метрополии прибыло человек двести новичков, недоученных курсантиков, выпущенных мичманами, а то и гардемаринами, и их надо вводить в курс дела, сразу объяснив, о каких разделах ускоренного курса можно безболезненно забыть и какие рефлексы следует наработать для относительно долгой жизни на Капле, – но не мне же этим заниматься. С точки зрения старослужащих, меня самого еще учить и учить.

Пятый день после того памятного медосмотра – и ровным счетом ничего: живи, мол, спокойно. Следствие не назначено – стало быть, не считаюсь виновным. Тишина. Забыло начальство о лейтенанте Альвело. Надо надеяться, дражайшая Джильда не вспомнит о нем еще дней двенадцать – именно столько новичков урвал себе четвертый отряд. Жаль, что не тринадцать, хотя скверное это число.

Свое расследование я забросил на третий день и теперь только поражался своему злобному энтузиазму. Наивно было и думать что-либо вынюхать, скорее я угодил бы в категорию подозрительных, сующих куда не надо любопытный нос. И без того нетрудно было сообразить, что имела место совместная операция спецслужб Велича и погранфлотилии Монтегю, в которой мне отводилась почетная роль наживки на крючке, а в чем состоял смысл операции, того мне лучше не знать, целее буду. Разве не так?

Так.

«Ведь жив? – спросил я себя. – Ведь служишь по-прежнему?».

Жив. Служу.

Молодец. Служи дальше.

Отчего же такая тоска? Хоть вой.

Пока я таким образом содержательно беседовал со своей неврастенией, в переборке над складным столиком негромко загудело и в приемный лоток почты, шурша по-змеиному выполз еще один бумажный листок. Сказать по правде, ничего хорошего от бумаги с пометкой «личное» я не ожидал – и напрасно. Листок оказался всего-то навсего адресованным мне посланием добровольного спортивного комитета Поплавка и извещал меня о том, что ежегодные офицерские гонки на скутерах состоятся нынче в полдень, в связи с чем командование дало согласие остановить Поплавок, и что я имею честь быть запасным в команде четвертого отряда погранфлотилии. Больше ничего бумага не содержала.

Придется сходить поглазеть, подумал я, меланхолически вертя в пальцах листок. Офицерские гонки – зрелище не столь частое. Разумеется, запасной – это всего-навсего запасной, и быть мне скорее всего рядовым зрителем, а не участником.

А все-таки развлечение. Как-никак не бар, не Джильда и не надоевшие телепрограммы. И даже получше, чем эстрадные шоу заезжих трупп – кстати, давно их не было.

Минуту спустя я поймал себя на том, что нюхаю листок, согнутый желобком, делая это совершенно машинально, а поймав, скомкал бумагу и злобно запустил комок в сторону мусоропровода. Потом подберу. Нет, это уже вовсе ни на что не похоже! Словно я не один в себе, а поселился в моем теле еще кто-то, и мало того, что типичный неврастеник, так еще и наркоман. Позвольте познакомиться, очень приятно!

Шизофрения, вот что это такое. Пойти сдаться медицине? Прямо скажем, радужная перспектива.

И сны…

Я обнаружил себя валяющимся поверх заправленной койки в полной форме и тут же вскочил. Ну, хватит! От дурных снов и мыслей два лечения: либо немедленно напиться и выкинуть что-нибудь внеуставное, надеясь, что кривая вывезет мимо гауптвахты, либо спуститься в спортзал и загонять себя на снарядах до изнеможения. Есть и третий путь: пойти поискать трюмную девку почище, – но это сейчас не по мне.

Поборовшись с собой и одержав победу, первый метод лечения я также отверг и спустился в спортзал.

А поприседай-ка ты под штангой, шизофреник…

Еще на подходе я заподозрил, что иду напрасно. Так и оказалось: в спортзале было полным-полно морпехов, топот стоял такой, что гудели стены, а еще в атмосфере пряно пахло крепким мужским потом, и было жарко – это в нашем-то вечно промозглом спортзале! Небывалое, оказывается, бывает. Ну и ну.

Надышали, земноводные.

Я прислонился к стене и стал смотреть, как морская пехота воюет с мышечной дистрофией. По беговому овалу, держась в строгом кильватере, бодро галопировало не менее полуроты крепких ребятишек, а вторая полурота, схваченная за ноги потными руками, сидела у первой на плечах. Последним в кильватере ехал плотный бритоголовый сержант, то и дело покрикивающий: «Заснули? Колено выше! А ну-ка, покажите, на что вы способны! Раз-раз-раз!…» Лица бегущих однообразно лоснились, раззявленные рты зияли ямами; физиономии же едущих демонстрировали куда более обширную гамму чувств: от сибаритского наслаждения передышкой до явственного осознания недолговечности чистой радости, коей непременно суждено окончиться переменой мест слагаемых в паре «ишак-наездник».

Еще одна рота – не меньше – оккупировала центр зала, упражняясь в костоломстве. Кто-то кого-то бил под дых, а побиваемый держал удары и крякал. Кто-то размахивал ножом, а его противник уворачивался, ускользая змеей. Щуплый с виду капрал, на которого наседали сразу пятеро, демонстрировал редкий, безумно сложный в исполнении стиль «танцующий призрак» и, казалось, «танцевал» в пяти местах разом. Двое морпехов отлеживались на полу, приходя в чувство, – значит, вначале противников было семеро и самое интересное я пропустил.

Ни одного знакомого лица. По забавным эмблемам на рукавах можно было разобрать, что бегающая рота носила гордое имя собственное – «Лихие павианы». Надо думать, свежее пополнение. Что-то много военных становится в Поплавке, к чему бы? Эти, судя по оттенку загара, еще неделю-другую назад тренировались в высадке с моря где-нибудь на атоллах Тихого океана…

Значит, Морж прав? Будем воевать?

Будем так будем. Интересно, с кем? С зоной Лиги? С зоной Унии? С Независимыми? Или со всеми сразу?

Вереница морпехов с товарищами на плечах сделала полный круг по периметру зала и вновь протопотала в метре от меня. Сержант, мазнув по мне взглядом, ударом пятки притормозил тяжело дышащего под ним страдальца.

– Простите?..

Я указал на часы.

– Не хочу быть невежливым, сержант, но мне кажется, ваши люди ошиблись временем. С девяти до одиннадцати по четным числам – время погранфлотилии.

Сержант смастерил сожалеющую улыбку. В ней выразилось все: и должное почтение к старшему по званию, и удовольствие от неподчиненности ему, и легкое презрение морпеха к глубиннику, и даже то, что он возвышается над собеседником на метр. Зато взмыленный парнишка посмотрел на меня с явной благодарностью.

– Извините, лейтенант, вы не в курсе. Нам зачитан приказ командования: все спортивные сооружения и специальные тренажеры Поплавка вплоть до особого распоряжения переданы бригаде генерала Бруна. Еще со вчерашнего дня. Увы, ничем не могу вам помочь. Если имеет место недоразумение, справьтесь у менеджера зала.

Вежливый…

А чего ему лаяться? Не на его горбу ездят.

Я поискал глазами Фабрицио и нашел. Вместо того чтобы следить, как бы эти жеребцы не поломали чего из инвентаря, он смирненько сидел на скамейке у противоположной стены зала и вроде бы дремал. Ну, пусть… Я-то знал, что он не дремлет и закрыл глаза вовсе не оттого, что морпехи ему противны, как всякому флотскому. Тут случай особый, тяжелый. По статистике, у каждого шестого глубинника после десяти лет службы на Капле развивается либо агорафобия, либо, что реже, клаустрофобия. Фабрицио – редчайший случай обоих недугов сразу. Говорят, он слезно упрашивал, чтобы его не списывали, позволили дослужить срок, и командование пошло навстречу. Вот этот зал – единственное на Поплавке место подходящего для него объема. Он тут и спит на раскладной койке…

Видно, иногда ему и здесь бывает тошно, раз закрыл глаза.

Беспокоить Фабрицио я, конечно, не стал и, кивнув сержанту, побрел к выходу. За моей спиной сержант пришпорил бедолагу: «Догоняй, слабак, шевелись, маменькин сынок, не спи, павиан бесхвостый…» Дробный топот ног удалялся.

Куда деть время – вот вопрос. После Джильды в бордель все еще не тянет, да и не то время суток. Вернуться к себе и попробовать поймать по корабельной трансляции какую-нибудь развлекаловку? Обрыдло… Зайти к ребятам из Вспомогательного, понаблюдать за драками бойцовых мышей в дырчатом аквариуме, поставить несколько монет на фаворита? Лень тащиться, далеко.

Может, и вправду пойти напиться?

С этой здравой мыслью я направил стопы в пустующую по раннему времени кают-компанию четвертого отряда и чуть далее – в буфет. Бары еще закрыты, а здесь прежде адмиральского часа водки не допросишься, но пива дадут. Может быть, даже темного.

Насосаться можно и пивом. А нет – спуститься в трюм и у первого же встретившегося жучка купить бутыль контрабандного пойла.

Только один столик был занят – за ним сидел и потягивал пиво рыжий Лейф Бьернсон, являя на всем известной конопатой физиономии картину полного довольства. До сих пор мы с ним пересекались редко – разные смены патрулирования. Не случись со мной ЧП, не пересеклись бы и в этот раз. Пиво он пил из знаменитой на всю флотилию литровой серебряной кружки – позапрошлогоднего приза за победу в гонке.

Заметив меня, Лейф повернул голову.

– О! Привет, лейтенант. Участвуешь?

– В выпивке? Конечно.

– В гонках, – снисходительно пояснил Лейф. – Обещают хорошую погоду. Смотри не наберись с утра пораньше.

Приложив к папиллярному идентификатору на пустой буфетной стойке указательный палец, я уменьшил причитающееся мне жалованье на две монеты и получил в высокой кружке свой литр пива – увы, светлого.

Ладно и так. Особенно если чуть погодя дадут вторую кружку. Бывают такие чудеса.

Пиво сегодня было сносное. Я жадно всосал первый глоток и слизнул с губ пену.

– Какая разница? Я запасной.

– А ты не кисни, – посоветовал Лейф. – От нашего отряда заявлено три участника и трое запасных. Офицерские гонки, тут, сам знаешь, всякое может случиться. Положим, участвовать в индивидуальном первенстве тебя никто не заставит, не желаешь – и не надо, одним конкурентом меньше, а к командной гонке будь готов. Все может быть. Гонял ты, я помню, неплохо.

– А, – сказал я, делая второй глоток. – Когда это было. То ты, а то я. Полгода без тренировок.

– Ну, тебе решать. Гляди не пожалей потом… – Лейф сощурился. – Так что, вычеркивать тебя?

Я пожал плечами.

– Как хочешь.

– Я-то не особенно хочу, – сказал он.

– Тогда не вычеркивай…

Лейф посмотрел на меня с любопытством.

– Я слышал, тебя в рейде едва на тот свет не отправили, нет?

– Именно нет. Не отправили.

– Может, расскажешь?

Я медленно пил пиво. Рассказывать, даже в самых общих чертах, отчего-то не хотелось. Хотя, возможно, как раз Лейфу стоило рассказать все. Как-никак глубинник он опытный и вроде не болтун. Пять лет службы на Капле, скромный чин капитан-лейтенанта и три удачные дуэли с капсулами противника, не считая множества мелких эксцессов. Ходячее хладнокровие. Не Петра же мне отягощать своими проблемами, у него своих навалом.

А этот, возможно, способен дать полезный совет. Полезный и мудрый в равной степени.

Например: «Не высовывайся».

В общем-то, этот совет я и сам могу дать кому угодно.

Нет, Лейф нормальный парень, свойский и все такое. Во всяком случае вне службы. Сам не понимаю, отчего при каждой встрече с ним я чувствую легкий укол неприязни. Необъяснимо и даже как-то неловко.

Ну да мне под его началом не служить.

– Твое дело, – легко согласился Лейф, не дождавшись ответа. – Ты в доке уже был?

– Нет. А зачем?

– Тогда жди – вызовут. Я краем уха слышал, что тебе дают новую капсулу.

Я выхлебнул остаток пива одним глотком и поперхнулся.

– Точно? Кх-х… Тьфу! А какую?

– А я откуда знаю? – Лейф развел руками и снова взялся за свою знаменитую кружку. – Иди и посмотри. Семьдесят первый док, если я не напутал. Между прочим, с тебя по этому поводу выпивка.

– Само собой! – Я вскочил с места. – Кхе… Семьдесят первый, говоришь?

Получить от автомата вторую кружку пива я, понятно, даже не попытался. Какое там пиво. Бегу! Мчусь!

Лейф что-то крикнул мне вслед – я не разобрал что.

Нет для глубинника минуты приятней, чем получить новую матчасть, особенно капсулу. Подозреваю, что то же самое чувствуют пилоты-истребители ВВС по отношению к своим флайдартам. По правде сказать, служба на настоящей субмарине куда притягательней одиночного патрулирования, но первое ощущение единоличного обладания не идет ни в какое сравнение. Субмарина – на многих, капсула – на одного. В этом все дело. Второй дом, а после того как наденешь цереброшлем и прочувствуешь собой ее всю – от киля до рубки, от носа до кормы – и второе «я».

Неудивительно, что я поспешал рысцой.

Малые доки – ремонтные и сборочные – расположены по всей окружности Поплавка метров на сто ниже ватерлинии. Мысленно прикажи люкам капсулы задраиться, выжди результат, похожий на прикосновение одежды к телу, пошли запрос, получи подтверждение разрешения покинуть терминал, пройди двойной шлюз – и все, ты на свободе. Один в огромном, полном жизни просторе, который только из Поплавка кажется страшной бездной.

Может быть, оттого, что управляешь Поплавком не ты, а другие.

Может быть, оттого мои глупые ночные кошмары.

Внутренний шлюз, ведущий в док номер семьдесят один, был открыт, и в доке шла работа. Капсула оказалась того же типа «Удильщик-IV», разве что с виду казалась совершенно новой, каковой, по-видимому, и была. Надо же, их еще производят…

Разумеется, втайне я мечтал кое о чем получше. Если не о великолепном «Краббене», то хотя бы об «Скате» последних моделей. Но, честно говоря, и «Удильщик» неплох, особенно если нет ничего другого. Скорость погружения-всплытия у него вполне достаточная, легкость управления ни с чем не сравнимая… вот боевая мощь, по сегодняшним меркам, пожалуй, слабовата.

Пожилой добродушный техник, командовавший бригадой рабочих, не помешал мне трепетно провести ладонью вдоль борта капсулы – ласковое, почти живое тепло. Он лишь спросил понимающе:

– Твоя?

Я кивнул.

Бортовая обшивка кажется мягкой на ощупь и на самом деле является таковой. Мой ноготь оставляет на ней след.

Ничтожная царапина почему-то не затягивается.

– Регенеративные цепи не задействованы, – поняв, комментирует техник. – Хорошая посудина, лейтенант. Зайди попозже, опробуешь.

– Прямо сейчас нельзя? – спрашиваю я с надеждой.

– Нет, тут работы еще часа на два, на три. Ты уж, лейтенант, не мешай нам, ладно? Сделаем на совесть, не сомневайся.

Этот мудрый техник и стихийный психолог точно знает, как разговаривать с нетерпеливыми глубинниками. Даже не выказывает законного раздражения, предпочитая потерять оплаченную минуту…

Удовольствие откладывается. Глубинники и техническая обслуга никогда не жили душа в душу, и я чувствую себя вправе настаивать на своем, ругаться и даже рукосуйствовать – но это не ускорит дело, да и численный перевес не на моей стороне. Поэтому, понимающе кивнув, выхожу вон.

Навстречу мне по кольцевому транспортному туннелю скользит большегрузная платформа-антиграв с неким металлическим дикобразом размером с товарный вагон – самопроизвольно начавшим развитие зародышем глубинной капсулы неизвестного мне типа. Скорее всего брак. Малый антиграв-мотрисса, специальный скоростной снаряд для экстренных грузов, неведомо как попавший на обычный путь, тащится следом, оглушая беспрерывными сигналами. Тупоумный андроид, ведущий платформу, никак не реагирует. С противоположной стороны по пешеходной дорожке в сопровождении Хмыря Бенни, нарочито шагающего враскачку, валит толпа незнакомых молоденьких мичманов. Новички из пополнения, доставшиеся погранфлотилии. Так-так.

Морда у Бенни недовольная. Я его понимаю. Быть нянькой при молокососах – удовольствие посредственное.

Хмырь – трус, плавать не любит. Много раз пытался увильнуть от патрулирования, подставлял других, ходил с битой мордой, сиживал на гауптвахте, но так и не вылечился. Он из Южного учебного центра в Кейптауне, оттуда еще и не такие фрукты выходят. У нас на Сумбаве он не прижился бы, сколько таких вылетало пробкой не позднее второго курса – не счесть. Дрянцо, а не человек, им даже Джильда брезгует. По-моему, начальство давно плюнуло на Хмыря как на боевую единицу и не ждет от него иной пользы, кроме выполнения мелких поручений внутри Поплавка. Ленивый лакей – все равно лакей.

Сам заслужил. Нужно же кому-то поведать вновь прибывшим местные легенды – о Сонной субмарине, например, – и народные приметы, типа: «Если поверхность океана бурлит, как в кастрюле, это к близкому гидросейсму, а если при том еще и воняет, это продувают гальюн».

Новички с любопытством вертят головами. По виду, старшему из них чуть больше двадцати. Так и есть, предсказанный Моржом ускоренный выпуск: погружение-всплытие…

При виде меня Хмырь расцветает улыбкой.

– Знакомьтесь, салаги: лейтенант Альвело. Самый лихой глубинник из прошлогоднего пополнения, далеко пойдет! Вот пусть он скажет: что в нашем деле самое главное?

– Засек противника – бей первым, – автоматически отвечаю я. – И немедленно ныряй на максимальную глубину. Кстати, противник попытается сделать то же самое.

Это им известно. И лишь один спрашивает:

– А в мирное время?

– Разве я о войне говорил?

Меня засыпают вопросами. Мальчишки совершенно серые, обучены наскоро, еще далеко не глубинники, а дрессированные салажата и неумехи. Тем лучше, что в большинстве не демонстрируют дутую крутость и не стесняются обнаружить невежество. Год назад, едва прибыв на Каплю, я точно так же надоедал мало-мальски опытным профессионалам – но, кажется, мои вопросы были слегка умнее.

Эти пока что – корм для криля.

Пока я учу молодняк уму-разуму, Хмырь исчезает. Кручу головой – нет мерзавца! Сбежал, паршивый лодырь, бросил салажат на мое попечение, и его роже нынче судьба быть битой.

– Смирно, – говорю, и салаги послушно вытягиваются. Я не Морж, нет у меня призвания к педагогике. – Вопросы отставить. Учебные классы на девятой палубе, злачные места в нижних трюмах. Кому интересно, пройдитесь по докам. В полдень состоятся офицерские гонки на скутерах, советую посмотреть. Вольно. Разойдись.

Возвращаюсь в кают-компанию, но не прямым путем, а даю крюка через три лифта и служебный уступ с посадочными площадками для летающих платформ – короткий путь почему-то перекрыт нарядом полиции с автоматами наготове. В споры с копами я не вступаю – и без них предостаточно раздражающих факторов. Дыхательный фильтр забыт в каюте, и на уступе я не задерживаюсь. Все-таки можно дышать, хотя медицина утверждает, что полезного мало. В небе висит дымка не дымка, облака не облака – так, какое-то невразумительное суфле, и скрывает в себе вершину Поплавка. В воздухе прохладно и, как всегда, сыро.

Поплавок уже стоит. Гонки начнутся менее чем через час.

Надо посмотреть…

Лейфа Бьернсона в буфете уже нет. В углу коротает время за пивом компания старожилов и не обращает внимания на двух шустрых мичманов, отбившихся от стаи молодняка, – эти пытаются получить пиво, поочередно прикладывая пальцы к датчику идентификатора. Напрасное занятие: в его памяти еще нет индивидуальных параметров только вчера прибывшего пополнения.

На вид, совсем мальчишки. Не глубинники – слепые котята, которых вскоре будут топить. А им и пива не дают.

Отстранив их, я дважды тычу пальцем и – о чудо! – получаю из окошечка выдачи сразу две кружки. Третья попытка неудачна, автомат решает, что двух с меня пока хватит. Вполне приличное на вкус светлое пиво, кучерявая пена выше краев, и не сразу скажешь, что синтетика местного разлива на воде из опреснителей да еще, если не врут, с подмешанным либидоцидом – тут и Джильда бессильна что-либо изменить. Одну кружку сую мичманам.

– Угощайтесь, коллеги. Это на двоих.

Принимают с благодарностью. Подношу свою кружку к губам, дую на пену…

– Филипп!

Бьернсон. Бежит, запыхался.

Опять кому-то что-то от меня надо.

– Не увлекайся. Ты в команде.

– Это почему?

– Пит-Фитюлька выбыл. Пулевое ранение. Заменишь его.

Не понял.

– Пулевое?? – Не верю ушам.

– Ты что, выстрелов не слышал? – изумляется Лейф, а я с не меньшим удивлением качаю головой. Он тяжело дышит —наверное, в поисках меня обегал не одну палубу – и выплевывает короткие фразы. – Полиция… провела рейд. Очистка нижних трюмов… от этих… А, ерунда, почти без баталии. Подали в вентиляцию какую-то химию… они и полезли, как тараканы. Почти полтысячи душ. Теперь… начальство думает, куда девать… такую прорву. – Лейф давится коротким смешком. – Говорят… один полицейский убит, и есть раненые… Это уже наверху кто-то из трюмных рыпнулся. Пита-Фитюльку… в лазарет. В мякоть задело.

– Как его туда занесло? – поражаюсь я. Скорее Капля высохнет, нежели глубинник, да еще офицер, станет участвовать в полицейской операции, хотя бы и по приказу. Лучше гауптвахта.

– Так же, как и тебя, возле дока, только в секторе Дельта. Ты что, не слышал, как я тебе кричал?

Качаю головой.

– А что ты кричал?

– Чтобы ты варежку не разевал, понятно?

– Шишки в штабах в своем уме? – интересуюсь. – Да без баб, хоть и таких, и без водки Поплавок через неделю на уши встанет!

– А вот это не нашего с тобой ума дело, – отбривает Лейф. – Короче говоря, иди переодевайся, ты нужен.

Нечего делать, оставляю вторую кружку мичманам.

Те рады.

Я ухожу без протеста в душе – все входит в норму. И жизнь будет, и служба, а о мелкой неприятности пора забыть. Вот, в гонке поучаствую… Конечно, только в командной, не хватало мне еще осрамиться в личном первенстве.

Отчего-то мне делается смешно. Велик Поплавок и столь же мал. Не на Земле, где населения некуда девать, не в старой развитой колонии – устраивать полицейские облавы на люмпенов здесь, на практически не заселенной Капле! И выловить пятьсот никчемных душ!

Комедия абсурда. Если вообще комедия.

Абсурд – это вовсе не то, чего не бывает. Абсурд – это то, с чем разум обывателя временно не в силах смириться.

Обывателя – или оболванца?

Мерзкое словцо. Придумали его пораженцы и вообще всякие пацифисты-подцеписты – те, кого мы в Новом Ньюпорте нещадно били всякий раз, как в их куриные мозги забиралась мысль подразнить курсантов своими лозунгами. Выдумали: сдаться Лиге! Почему тогда не Унии? Им обеим на Землю – тьфу и растереть, не нужна она им, перенаселенная, с истощенными ресурсами, – им наши колонии нужны. А чего стоит Федерация без колоний? Задохнется в считаные годы.

Хочу ли я этого?

Да я горло перегрызу тому, кто захочет!

Хочу ли я войны, если ее результатом станет возвращение в Федерацию всей Капли?

А кто из нас этого не хочет?

Так чего же я, спрашивается, трепыхаюсь? Тоже мне, мститель, граф Монте-Кристо, мушкетер с бензопилой…

Ну и утихни.

Нужно впредь быть осторожнее, только и всего. Насколько это возможно, если, конечно, возможно вообще.

Я едва не прошел мимо своей каюты и несколько секунд соображал возле двери, что мне в ней понадобилось. Да, сперва переодеться… Еще, пожалуй, перед началом гонки следует осмотреть скутер. Успею, но впритык.

Быть осторожнее… Легко сказать. Это не состязание борцов, где учитываются весовые категории, и не гандикап. Откуда мне знать, как помимо меня решится судьба лейтенанта Альвело в дальнейшем и как она решается, возможно, в эту самую минуту…

* * *

…В эту самую минуту генерал-лейтенант авиации Джакомо Риенци прямо с порога давал оплеуху контр-адмиралу Джильде Риенци.

Первый блин не удался – Джильда увернулась. Зато второй пошел точно в цель.

– Шлю…ха! – рявкнул раздельно генерал-лейтенант, прослеживая ненавидящим взглядом полет сестры от двери ее личных апартаментов через половину спальни на гигантскую кровать. – Шлюха! Дешевая распутная дрянь!

Прибежавший на короткий визг контр-адмирала синевато-бледный фельдфебель-денщик просунул в дверь осторожный нос. «Вон!» – заревел Риенци, и нос моментально исчез. Генерал, катая желваки на скулах, защелкнул замок. Жуколов в кармане промолчал, не обнаружив присущих большинству стандартных «жучков» слабых электромагнитных полей, и это не удивило. Что дельного тут можно прослушать – страстные вскрики? Скрип кровати?

– Поговорим, сестрица?

Он зашагал от стены к стене, рассматривая сестру, валяющуюся бревном поперек излюбленного лежбища. Магнитом ее туда тянет… Ничего, оклемается.

– Вставай, стерва! Это только задаток.

Джильда запахнула домашний халатик. Со стоном приняв сидячее положение, начала массировать шею. Кровать под контр-адмиралом протяжно скрипнула. Расшатанная, заслуженная, многотерпеливая кровать.

– Пошел вон, братец.

Риенци молча шагнул вперед, подняв в замахе руку. Джильда, пискнув, съежилась.

– Так-то лучше.

Он усмехнулся в короткие жесткие усы, хотел было швырнуть фуражку на кровать, но от лежбища, как всегда, попахивало, и он побрезговал. С грохотом водрузив перед собой резной дубовый стул, тяжело сел верхом, пристроил фуражку на колене, дернул щекой. Потребовал:

– Рассказывай.

Джильда поджала под себя ноги. Кошечка. Нимфоманка. Стерва…

– О чем ты, братец?

– Дура! О твоем Альвело! Наша мудрая матушка забыла преподать тебе одно важное правило: трахай кого хочешь, имей хоть миллион кобелей, но думать изволь головой, а не… Если ты еще не поняла, то объясню: мы по брови в дерьме, сестрица. И вляпалась в него ты!

Джильда равнодушно повела плечом.

– Ты-то в него не вляпался… – Кулак брата опасно напрягся, и она поспешила изменить тон. – Что случилось, Джакомо, а?

– Она еще спрашивает! – рявкнул генерал-лейтенант, но уже тоном ниже. – Сука! И это ей я помогал делать карьеру! Ее тянул вверх, как мог!..

Джильда презрительно улыбнулась.

– Подумаешь, карьера! Контр-адмирал в плавающей жестянке на поганой планете… Мечта жизни! Лучше вспомни, сколько я для тебя сделала.

– Заткнись! – медленно, ненавидяще выцедил Риенци. – Говорить буду я. Примерно три… нет, четыре недели назад тебя вызвал Монтегю и приказал выбрать кого не жалко из числа твоих младших офицеров, так? Вижу, не ошибся. Вероятно, он намекнул, что речь идет о совместной операции с контрразведкой. Ты выбрала этого Альвело. Почему? Отвечай. Он был не слишком хорош в постели?

– Не лучше тебя, братец, – ядовито проворковала Джильда.

– Заткнись и слушай. Этот лейтенантишка вернулся, вместо того чтобы пропасть. Нам – плевать. Но поздравляю тебя с выбором! Он в разработке нашей контрразведки и, предположительно, спецслужб метрополии. Мало того, похоже, им очень интересовались до того, как ты его выбрала! Не спрашивай, откуда я это знаю. Велич сел в лужу, а мы с тобой – в дерьмо. Выбрала его ты – именно ты и именно его из сотни подчиненных тебе офицеров, – с какой целью? Потому что накануне он тебе не угодил? Попытайся втолковать это контрразведке, а заодно и объяснить неуспех операции. Кто виноват в том, что непригодная кандидатура не была вовремя заменена? Я не знаю и знать не хочу, что там у них не сработало, зато знаю точно: если Величу понадобится козел отпущения, ему не придется долго искать. Сказать тебе, кто им будет? А вслед за тобой посыплюсь я, и только потому, что имел несчастье родиться твоим братом! Кому, кроме меня, ты нужна, кретинка? Адмиралиссимус не глядя подмахнет приказ о собственном расстреле, не то что о чьем-то разжаловании. И это еще лучшее, на что мы можем рассчитывать!

Генерал-лейтенант Риенци смахнул носовым платком испарину, скомкал платок, швырнул на пол. Минуту, понадобившуюся контр-адмиралу Риенци на то, чтобы собраться с мыслями, он разглядывал сестру – мятое после ночи лицо, холеные ляжки, очень широкий таз, вульгарная хрипотца в голосе, хирургически увеличенные глаза выдают одновременно пресыщенность и неудовлетворенность. В метрополии не всякий портовый бордель согласился бы принять столь потасканный товар. И как это она ухитряется командовать? Пошлая тупоумная сучка… Это гены. По правде сказать, дражайшая мамочка была нисколько не лучше…

Минуту, потребовавшуюся генерал-лейтенанту Риенци на то, чтобы отдышаться, контр-адмирал Риенци исподтишка разглядывала брата – грубое, в багровых пятнах лицо, мясистая шея, след от фуражки на ежике волос. Ну-ну, братец. Пошуми, если тебе это необходимо, можешь даже снова ударить, коль невтерпеж. Ничего в тебе нет, кроме хватки, глотки и чутья, но чутьем мы с тобой равны, просто-напросто на этот раз ты унюхал опасность первым. Опасность, прямо скажем, пока гипотетическая, но чувство самосохранения примитивного дуболома вопиет, не так ли, братец? И ты уже придумал, как ее избежать, как вывернуться – я ведь знаю тебя, Джакомо. Говори, братец, говори…

– Как решим? – спросила она, потому что он ждал этого – беспомощного – вопроса.

– Как я скажу, так и решим. Прежде всего от Альвело нужно избавиться как можно скорее. Причем это должно выглядеть более чем естественно. Концы в воду – и все. Потом я решу по обстоятельствам, что нам делать, понятно? А от Альвело избавишься ты.

– Сейчас? На Поплавке? – Джильда наморщила лоб. – Хм… Может быть, позже, с началом боевых действий…

– Глупости. Мы не можем столько ждать. Кстати, тебе вовсе не обязательно убивать его. Пусть-ка твой лейтенант поохотится за старыми торпедами в Гольфстриме, как раз для него занятие. Что-то давно у тебя не было штрафников. Я слыхал, это сложный район, или я ошибаюсь?

Джильда покачала головой.

– Настолько сложный, что без трибунала это дело не обделать.

– Да? – Генерал иронически поднял бровь.

– Ну… очень сложно.

– Так-таки и очень? Он напивается? Бездельничает в служебное время? Травку курит? Не знаешь – узнай. То есть что значит: как все? Он – не все, тебе понятно?

– Да.

– Встань… Смотреть на тебя тошно.

Джильда покорно спрыгнула с кровати. Скромно одернула халатик.

– Так лучше?

– Один черт, – буркнул Риенци. – Хотел бы я знать: ради чего я тебе помогаю?

– Ты это знаешь. Утону я – утонешь ты. Или оба выплывем. Можешь отречься от меня – результат один.

– Заткнись!

– Не сердись, я все сделаю. – Она подошла, поцеловала его в потный висок с пульсирующей под коричневой кожей жилкой. – Спасибо за урок, братец.

– Не за что… тварь… сестренка…

Глава 2.

Прямо над ватерлинией на нижнем, служебном уступе сектора Альфа даже сквозь дыхательный фильтр пахло сыростью, морской солью, парами и перегаром углеводородного горючего, смазочным маслом. С уступа полого спускался в воду широченный пандус, разделенный на стартовые «гнезда» наспех приваренными невысокими барьерами, тускло блестящий, обильно покрытый густой смазкой. Пандус именовался слипом, как якобы он назывался у китобоев в Темные века, если только историки не врут и в земных океанах когда-то действительно водились киты. Радужные пятна расползались от слипа по воде, и сама свинцовая поверхность океана, медленно несущая ленивую зыбь, даже поодаль от Поплавка казалась густой и маслянистой, словно мазут. Был штиль.

Двое нижних чинов подволокли скутер к «гнезду». Филипп надел каску, сел верхом на длинное сиденье, сунул ноги в упоры и прогрел на холостом ходу двигатель. Не нравится мне этот штиль, подумал он с неясным беспокойством. Нехороший какой-то штиль, неприятный, совсем необычный для южных широт. И вода – холодная…

Он поежился и несколько секунд убеждал себя, что ему тепло, а убедив, удивился тому, что пришлось убеждать. Штормовой комбинезон греет отлично и не впитывает воду. А брызг будет… Ничего страшного, прокатимся разок, отвлечься от глупых мыслей и глупых снов будет очень полезно. Всех дел – съехать со слипа, разобраться в стартовой сутолоке, как можно быстрее объехать вокруг Поплавка, с размаха, не ошибившись номером, влететь в свое «гнездо» и пересечь финишную нить слабенького лазера. Только-то. А если улыбнется удача – будет и у меня призовая серебряная кружка, подумал он. Буду из нее пиво пить. Хотя за командную победу кружку не дают, а дают стопку. Что ж, буду пить водку. Впрочем, тут есть гонщики и посильнее, так что вряд ли. Запасной – он запасной и есть, и даже если участвует в гонке, всерьез никем не принимается. В общем-то это только к лучшему, но шанс прийти первым все равно ничтожен.

Четверть часа назад финишировал индивидуальный заезд. Лейф опять победил – сейчас он громогласно хохотал и принимал поздравления в центре кучки болельщиков, пробившихся на служебный уступ. Несколько добровольных распорядителей из числа старослужащих, с белыми повязками на рукавах, берегли глотки и пока не вмешивались, разумно давая схлынуть приливу восторженных чувств. Время пока терпело. На смотровых уступах – и в пятидесяти, и в ста метрах над ватерлинией, и выше – слитно галдели, там было черно от зрителей. Где-то там, вероятно, был и Петр, но на таком расстоянии не стоило наугад махать рукой – все равно он не разберет, кто где. Верхушка Поплавка, как обычно, скрывалась в облаках. Рейсов с утра не было, терминал бездействовал.

Сегодня на смотровые уступы высыпали все, кому не лень. Кроме, разумеется, вахтенных, проклинающих свою участь, больных, арестованных по дисциплинарным делам, неизлечимых агорафобов и наконец-то взятых в оборот трюмных крыс. Большинство зрителей толпились над слипом, гроздьями висели на поручнях, тянули шеи, стараясь не пропустить момент старта. Большие офицерские гонки бывают лишь дважды в год – в год Капли, а не земной год. Это на тренировки свободных от вахты молодых офицеров можно смотреть почти еженедельно, стоит лишь Поплавку лечь в дрейф в штилевой полосе, но в тренировках нет ничего интересного. Гонка, особенно командная, когда по океанской зыби, подпрыгивая, вылетая из воды и снова плюхаясь в фонтанах брызг, одновременно несутся полсотни скутеров и можно вдоволь насладиться зрелищем, выиграть или проиграть пари, – другое дело.

Никто уже не помнил, когда возник этот обычай и кто первым придумал устраивать гонки – на этот счет ходили разные легенды. Командование не поощряло и не запрещало рискованную забаву, в коей участвовали или мечтали участвовать почти все одуревшие от монотонности службы офицеры от мичмана до кавторанга включительно. Скутер являл собой плоскую доску, сработанную из легкого металла, снабженную сиденьем, рулевым управлением, водометным двигателем и топливным баком. Доски вырезались по стандартному шаблону из переборок старых, назначенных на слом субмарин, водометные движки, позволяющие скутеру развивать порядочную скорость, в ненужном изобилии имеющиеся на складах деталей и агрегатов, были двигателями ориентации «Нырка» – крошечной, безнадежно устаревшей капсулы, мало пригодной для Капли. При отказе двигателя скутер, потеряв скорость, сразу тонул, оставляя седока барахтаться в воде, в чем заключался элемент риска для участников и удовольствия для зрителей. При неизбежных столкновениях скутеров в стартовой сутолоке чаще всего случалось то же самое. На всякий случай штормовые комбинезоны участников непосредственно перед заездом опрыскивались из пульверизатора какой-то химией, по легенде, отпугивающей криль.

Филипп знал, что в прежние времена практиковалось поло на скутерах, особенно популярное на дальних базах, где офицерство от скуки сходило с ума, но эта забава попала в разряд запрещенных, после того как два офицера, оказавшиеся в воде, были схвачены нежданно вынырнувшей из глубины хищной водорослью. По рассказам старослужащих, получалось, что большинство офицеров Поплавка безропотно приняли решение командования, и это было понятно: погибнуть с честью на войне или в благородном спорте и быть сожранными, как бифштекс, – очень разные вещи.

По жребию ему досталось двадцать четвертое стартовое место, Лейфу – двадцатое. Третий участник команды вытянул сорок седьмое место, и было очевидно, что вся его задача в командной тактике – не особенно мудря попытаться проехать как можно лучше, если не притрут.

Ожидая указаний, Филипп смотрел не на воду – на Лейфа Бьернсона. Но Лейф, удачливый счастливчик, отделавшись от почитателей, только подмигнул ему и сделал несколько движений рукой, которые Филипп понял так: в давку не лезь, по возможности вырывайся вперед по внешнему радиусу, и если (что вряд ли случится) догонишь меня – сработаем парой. Филипп покивал в ответ, показывая, что понял.

Прокричали минуту до старта. Уступ пустел: добровольные распорядители деликатно теснили посторонних. Официальных блюстителей порядка на нижнем уступе не было видно вовсе, что не удивляло: полиция Поплавка всегда хорошо знала, где стоит вмешаться, а где, пожалуй, лучше оставить все как есть, и, как всякая умудренная опытом корабельная полиция, предпочитала держаться подальше от открытой воды.

– Мину-у-утная готовность!

Толпы зрителей на уступах слитно взревели. Филипп сместился на сиденье чуть вперед, побалансировал на краю. Теперь легкий толчок ногой – и скутер заскользит по слипу, а как только он коснется воды, надо резким качком назад сместить центровку, чтобы сразу выйти на глиссирование. Только бы не соскользнуть раньше сигнала – это считается позором…

– Три-и-идцать секунд!

Разом взвыли на холостом ходу пятьдесят двигателей. Пятьдесят пар рук легли на рулевые колонки.

– Де-е-есять секунд! Приготовились… Внимание… Старт!

С последним выкриком бабахнул выстрел из карабина – в воздух, и гонка началась. Один круг против часовой стрелки в объезд Поплавка, около трех с половиной миль кольцевой дистанции, меньше пяти минут гонки. Нормальная субмарина в кавитационном режиме ходит быстрее…

Брызги ударили в лицо, пена окатила ноги. Удачно выскочив на поверхность, Филипп только теперь почувствовал азарт. Боковым зрением он заметил, что скутер соседа справа как нырнул в воду, разогнавшись на слипе, так и не вынырнул, к вящему удовольствию флотских старшин, охотно изготовлявших спортивные суденышки на заказ под складчину офицеров. Мелькнула в воде мокрая голова. Двое слева столкнулись… Так. Еще у одного прямо на слипе отказал двигатель. Четырьмя соперниками меньше. Не-ет, в собачью свалку мы не полезем, а будем выбираться на внешний радиус, как было условлено…

Ему все-таки пришлось заложить вираж раньше, чем хотелось: справа недвусмысленно наваливался чей-то скутер, как видно, быстрее соскользнувший в воду. Он тут же пристроился справа, отжимая Филиппа ближе к Поплавку, где, как и ожидалось, царила предстартовая толчея. Филипп поднажал, и они понеслись бок о бок. Полированные днища скутеров послушно расшвыривали воду.

Кто такой? Жаль, не видно знаков различия. Наверно, из Ударного флота, там есть лихие гонщики… Мало-помалу Филипп выдвинулся вперед на полкорпуса и теперь уже сам отжимал соперника подальше от все еще продолжающегося столпотворения на внутреннем, наивыгоднейшем радиусе у самого борта Поплавка. Потом, когда они разберутся, придвинемся поближе, а пока вот так – метрах в сорока, где никто не мешает… Нет, мешают…

Чуть сбросив скорость, он отвернул влево, едва не переехав корму чьего-то скутера, невесть откуда ринувшегося наперерез. Командная тактика: ты мешаешь другим, они мешают тебе, пока лидеры рвутся к финишу. Скутер высоко подпрыгнул на кильватерной волне, и Филиппу на миг показалось, что он опрокинется. Нет, обошлось. Где Лейф?

Он поискал глазами впереди себя и быстро нашел. Должно быть, Лейфу сильно помешали на старте гонки, поскольку он не примкнул к группе лидеров, как ожидал Филипп, а скакал по зыби недалеко впереди. Очень может быть, что придется сработать парой: встать уступом и переднему гнать что есть силы в движке, а заднему подрезать конкурентов.

Слева участники гонки постепенно разбирались в кильватер; справа маячил один-единственный скутер – уже не тот, что вначале, другой – и все порывался проскочить влево под носом Филиппа, а потом отстал. Филипп взял влево и нашел свое место в гонке. По первым прикидкам, выходило неплохо, и если так пойдет дальше, можно надеяться финишировать в первой десятке. А можно постараться объехать вон того, что мешается перед самым носом, – явный новичок, излишне дергается, мешая скутеру самому найти наивыгоднейший режим глиссирования, и быть новичку в хвосте.

Привстав в упорах, он впритирку обошел новичка, затем некоторое время боролся с тем, кто шел впереди него, но тот был начеку, немедленно парировал все попытки Филиппа обойти его как по внешнему, так и по внутреннему радиусу, и Филипп на время оставил его в покое. Два раза он оглянулся, с удовлетворением отметив, что погоня отстала и никто не наступает на пятки: в первый раз объеханный новичок оказался метрах в двадцати позади, во второй раз он и вовсе скрылся за изгибом Поплавка. Поплавок был рядом, пугающе близко, больше всего он был похож на торчащий из океана вулканический конус, ежеминутно грозящий разразиться извержением. Филипп только раз мельком взглянул вверх и больше смотреть не стал. Он чувствовал себя, как на крыльях. Удалось зацепиться за хвост лидирующей группы, и это удача, правда, все решится на финише, когда перед въездом на слип нужно будет на скорости описать широкую дугу, ни в коем случае не позволяя себя подрезать, и уж подавно надо не ошибиться номером «гнезда» – иначе твое время запишут тому, в чье «гнездо» ты по ошибке влетел, и быть тебе объектом насмешек в кают-компании, покуда насмешникам не надоест насмехаться…

Впереди, сколько он мог видеть, было не то одиннадцать, не то двенадцать скутеров. Суденышко Филиппа подпрыгивало мячиком в кильватерной струе преследуемого, в лицо летели холодные брызги, а сам преследуемый точно так же умывался брызгами и подпрыгивал в кильватерной струе Лейфа Бьернсона. Жми, Лейф! Шансы высоки, и если наш третий… как его, носатого… Левон, кажется, он из инженеров… да, если он проедет хотя бы средне, можно надеяться на командную победу. Но, похоже, у Лейфа проблемы… Сбоит двигатель? Его преследователь поравнялся с ним, медленно обходит… Обошел! Жми, Лейф! Пройдено меньше половины дистанции, сделано меньше половины дела… Жми! Держи скорость!

Филипп вдруг обнаружил, что кричит во весь голос, но вряд ли Лейф слышал, а если слышал, то и сам прекрасно знал, что надо делать. Да, жаль: так хорошо шли… Филипп принял вправо, и мало-помалу задранный нос его скутера поравнялся с кормой Лейфа, а затем начал медленно выдвигаться вперед. Лейф смотрел прямо перед собой, сидел ровно и, по виду, не предпринимал никаких попыток устранить неполадку, не терзал двигатель, рывками меняя режим его работы, как непременно поступил бы Филипп на его месте, что показалось немного странным. Оно, конечно, мастеру виднее… И тут случилось совсем непонятное.

Скутер Лейфа внезапно вильнул вбок, опасно подрезав Филиппа. Нет, это не подрезка, это – столкновение… Филипп едва успел среагировать; среагировал даже не он – среагировало тело, но все же металл с коротким скрежетом задел о металл, и толчок получился чувствительный. «Идиот!» – заорал Филипп и подумал, что Лейф его, наверно, все-таки не слышит, а жаль; хотя очень может так случиться, что барахлит у него вовсе не водомет, а управление…

Он не успел додумать эту мысль, потому что скутер Лейфа вновь ринулся в атаку, и Филипп рывком сбросил скорость, пытаясь избежать нового столкновения, но было поздно. Скутер Лейфа полез на его скутер, а Лейф – Филипп это ясно видел – был озабочен лишь тем, как бы половчее завалить соперника и не опрокинуться самому. Что он делает, мы же в одной команде! Точно, свихнулся. Ненормальный. У нас же командная гонка! Да и по отношению к настоящему сопернику такие действия недопустимы, за грубость в благородном спорте с виновным перестают здороваться и можно запросто схлопотать по физиономии в кают-компании…

Хрустнуло. Скутер провалился носом, высоко задрав корму. Мелькнуло лицо Лейфа в маске дыхательного фильтра, ударил в лицо фонтан брызг, и что-то твердое, наверно, осколок доски, долбануло по каске. Перелетая кубарем через руль, еще не успев испугаться, Филипп с удивлением подумал, что внешне Лейф нисколько не похож на свихнувшегося, напротив, он собран, скуп в движениях и даже деловит, как человек, выполняющий нудную, но необходимую работу. Мозг обожгло догадкой мгновением раньше, чем тело обожгло водой. Филипп вынырнул и тут же нырнул снова. Перехватило дыхание. Вода была холодная, не выше десяти градусов, но лучше было немного померзнуть, чем быть разрезанным на куски скутерами отставшей группы. Работая руками и ногами, как лягушка, Филипп погрузился поглубже. Так, с какой стороны у нас Поплавок? Кажется, вон с той. Надо плыть под водой прочь от Поплавка, сколько хватит воздуха в легких, а потом вынырнуть и позвать на помощь…

Он вынырнул, когда в глазах заплясали огненные змеи, когда больше не стало сил задерживать дыхание и бороться с оставшимся в комбинезоне пузырем воздуха, норовящим вытолкнуть его на поверхность, и первое, что он услышал, вынырнув, был тягучий, заунывный, страшный звук, словно в океане кричало огромное раненое животное, мучимое болью и одиночеством. Казалось, звук шел отовсюду, без конца, без смысла…

Отплевываясь и откашливаясь, Филипп огляделся. Второй мокрой головы поблизости не оказалось, и это значило, что Лейф устоял при столкновении, а теперь несется к финишу, будто ничего не случилось. С Лейфом было все ясно. Подлец, осторожный убийца, специально выбрал место в середине дистанции, где на уступах мало зрителей, а может, и нет их совсем… Филипп почувствовал, как сами собой стиснулись зубы, не то от холода, не то от злости. Ему захотелось взглянуть на уступы, но он не стал этого делать, потому что на воде творилось совсем уже непонятное: хвост лидирующей группы, разогнав мелкую волну, успел скрыться за окружностью Поплавка, иные из отставших продолжали гнать вперед, а некоторые, развернувшись, во весь дух мчались обратно, только сверкали брызги, вылетая из-под днищ. И над водой по-прежнему висел, давил на уши нескончаемый, тягучий, наводящий ужас звук…

Тогда он понял, что это такое: ревела сирена тревоги высшей степени, включавшаяся лишь в случае чрезвычайной опасности, ревела и звала гонщиков как можно скорее вернуться назад, в Поплавок. В дни войны это могло означать все, что угодно, а в дни мира лишь одно: к поверхности океана поднимался желтый прилив.

В южных широтах, как, впрочем, и в северных, не бывает тайфунов. Здесь нечасты грозы, исключительно редки смерчи, совсем не бывает крупных, держащихся месяцами водоворотов и прочих тропических прелестей, на которые так расточительно щедра Капля. Вот только желтые приливы всплывают здесь ничуть не реже, чем в тропиках.

Поплавку, обладающему собственным ходом, не страшны малые приливы, а большие, пятидесятимильного диаметра и более – бывают редко. На памяти Филиппа такого еще не случалось, он знал об этом только из рассказов старослужащих. Сонары Поплавка способны увидеть вихревой кокон и точно предсказать место прилива, когда тот еще находится на стокилометровой глубине. Но прилив поднимается быстро… И если надсадно ревет испуганная сирена, если прервана гонка и нужно спешно уходить, значит, прилив ожидается большой и Поплавок находится внутри опасного круга, далеко от предсказанного приборами края пятна…

Как бы ни была дорога каждая минута, нельзя бросить в океане полсотни гонщиков – иначе офицеры Поплавка взбунтуются, – но можно, даже очень можно забыть одного во имя жизни остальных; сейчас Филипп понимал это очень хорошо. Товарищи по отряду в морском собрании обязательно сдвинут стопки за упокой души… и никто не осудит командование. Не устоял, завалился на самом неудобном отрезке трассы – виноват сам, и никто иной. Зови на помощь, не зови – никто не поможет: подобрать пловца в скутер невозможно, а посылать спасательный бот нет времени… Час или полтора, проведенные в пятне желтого прилива, нанесут Поплавку смертельную рану, несмотря на мощные регенераторы обшивки и тройной борт.

А ведь почти наверняка никто из гонщиков не видел столкновения… или, вернее – убийства. Многое ли видит гонщик? Ближайших соперников да воду перед собой…

Борт Поплавка был близок. Филипп больше не чувствовал холода воды. Скорее к борту, скорее! К обросшей всякой морской дрянью, почти не различимой глазом полосе ватерлинии. Вцепиться в наросты морских репьев, в неровности, во что угодно, попытаться вскарабкаться на нижний уступ, ведь он совсем низко над водой, во время шторма на нем невозможно находиться, всего-то метра три… Наверно, это будет непросто, и если у меня не получится, придется что есть силы звать на помощь.

Может быть, бросят шкерт…

Какая-то крупная рыбина мелькнула невнятной тенью и исчезла, лениво поплыла куда-то по своим делам, не подозревая о том, что через час-другой будет безнадежно биться в кислоте. Криля, к счастью, поблизости не было, потому что если он есть, то пловец узнает об этом очень быстро.

Ладони наконец-то коснулись борта, и пальцы сами собой судорожно вцепились в наросты морских репьев. Боли пока не чувствовалось, хотя висеть на репьях – удовольствие маленькое, и пальцы придется лечить. Так… Теперь надо отдышаться, уступ над головой совершенно пуст, и некому подать руку. Отдохнуть и выбрать место поудобнее. Но очень долго отдыхать нельзя – уходят силы.

Сирена внезапно смолкла, и это было почти мучительно: ватная тишина в воздухе и ленивый шелест лижущей борт зыби после давящего на уши рева. Наверное, гонщики уже вернулись на слип или в верхние шлюзы, матросы и андроиды причальной команды оттаскивают скутеры подальше, слип готовятся убрать, а то и сбросить в воду, аварийная вахта разбежалась по расписанию. Еще несколько минут – и громадина Поплавка начнет набирать скорость, свои жалкие семь узлов, а если выпустит вперед штатные буксиры и задействует в качестве буксиров находящиеся на борту субмарины, то, пожалуй, все восемь.

Ближайший шлюз? Кажется, метрах в ста справа. Нет, до шлюза добраться не успею, к тому же он может оказаться закрытым, надо карабкаться на уступ… Лейфу, конечно, приказали, и этот жизнерадостный киллер рассчитал правильно: если клиент не сломает себе шею при столкновении, он все равно окажется на пути преследующей группы, а если ему и тут повезет остаться невредимым, можно рассчитывать на хищную водоросль, стаю криля или банальное переохлаждение. Впрочем, этого мало. Филипп с исключительной ясностью представил себе снайпера, ждущего, когда над фальшбортом нижнего уступа покажется мокрая голова… И все-таки надо карабкаться. Желтый прилив – это им подарок, им ведь так хочется объяснить мою смерть непредвиденным несчастным случаем…

Ну, вперед!

Он не сразу понял, что с ним происходит, когда какая-то сила грубо оторвала его от наростов и, кувыркая, повлекла вниз, в черное и холодное, вытолкнула на поверхность и снова утянула под воду. Проклятый воздушный пузырь наконец выскочил из-под комбинезона, и как раз тогда, когда мог бы пригодиться. Отчаянно работая руками и ногами, Филипп вынырнул на поверхность и едва успел сделать глоток воздуха, прежде чем был снова утянут вниз. Когда он вынырнул во второй раз, то не поверил глазам: борт Поплавка темнел метрах в ста от него, а то и больше. Вода кипела, словно в гигантской кастрюле, вспучивалась гладкими пузырями, крутилась водоворотами, швыряла в глаза пену, удержаться на поверхности стоило неимоверных усилий.

Тогда Филипп понял, что это такое: Поплавок опустошал балластные цистерны. Понятно для чего: уменьшить осадку, чтобы развить скорость не восемь, а восемь с половиной узлов, может быть, даже девять… Продуть все, что можно, вплоть до гальюнов… Насосы работали на полную мощность, ежесекундно выбрасывая в океан десятки тысяч тонн воды. И на уступах – никого, все загнаны сиреной внутрь. Никого, кроме, может быть, снайпера, любующегося, как лейтенанта Альвело относит все дальше от Поплавка…

Сколько здесь можно продержаться, не замерзнув? Двадцать минут? Полчаса? Во всяком случае кислота желтого прилива разъест уже труп.

Отчаянно сопротивляясь, по-прежнему не чувствуя холода, он погружался, всплывал, молотил руками по воде и только жалел, что не надел спасжилета – пусть это считается дурным тоном, если не трусостью, наплевать, теперь не до приличий… За что? Чем я вам не угодил, гады? Я ведь лоялен, я простил вам тот случай, потому что поверил: так было надо. Я же верил вам, я же давал присягу, неужели вам этого показалось мало?

Филипп закричал, глотнул воды и закашлялся. Его несло прочь от Поплавка, но Поплавок почему-то перестал отдаляться, а еще через минуту у Филиппа гулко бухнуло сердце: Поплавок приближался! Он шел не прямо к Филиппу, а чуть наискось, и, разумеется, он приближался не для того, чтобы подобрать неудачника – он просто шел кратчайшим путем к предсказанному краю едкого пятна, не обращая внимания на оказавшуюся на его пути мелкую человеческую букашку. Он удирал, по-черепашьи набирая скорость на полной тяге своих циклопических водометов, он гнал перед собой водяной вал, гладкий спереди и бело-пенистый по бокам, и медленно-медленно – по сантиметру – рос в высоту, поднимаясь из воды.

Пока есть силы – плыть! Ни мыслей, ни чувств – только вперед! Буруны по-прежнему швыряли его и пробовали топить, но, кажется, стало поспокойнее, и водяной вал перед вставшим стеной бортом Поплавка приближался с каждым взмахом. Еще сто взмахов… Пятьдесят…

Вал отшвырнул его. Напрасно выкладывая силы, Филипп дважды пытался взобраться на этот водяной бархан и один раз – поднырнуть. Потом его повлекло куда-то вбок, с каждой секундой все быстрее, и он понял, что выкладывал силы зря. Коническая гора Поплавка медленно проплывала в двадцати шагах, отшвыривая неудачника со своего пути. Да и кому в этом мире нужны неудачники? Они всегда тонули, фигурально или буквально, и всегда будут тонуть.

Один шанс из ста? Из миллиона? Филипп не думал об этом. Он знал, что шанс есть – последний шанс, крохотный. Когда водяной вал, вспенившись, отделится от борта, нужно попытаться преодолеть его любым способом – и ждать. Все равно на большее не хватит сил. Может быть, турбулентность вынесет к борту, может быть – утопит. Это даже лучше, чем замерзнуть.

Теперь он чувствовал холод каждой клеточкой тела. Только бы не свело мышцы, подумал он. Громадина Поплавка важно шла мимо него, словно и не помышляла когда-нибудь кончиться, – еще минут десять она будет тяжело и неостановимо идти мимо, но до рывка осталось минуты две. Минута… Нет, я поспешил, вот теперь – минута. Тридцать секунд… Пора?

Пора.

Перевалившись через фальшборт, он упал и замер, и это было последнее, на что у него хватило сил. Лежать… Не шевелиться. Пусть дыхательный фильтр остался где-то там и трудно дышать… Десять лет жизни за полчаса неподвижности. Нюхнуть бы сейчас порошка… благословенный грибной порошок, прекрасное средство подстегнуть силы и разум – особенно разум, из-за чего, конечно, и запрещенное всякими Живоглотами…

Галлюцинация, подумал он и на этот раз не испугался. Сон наяву. Пусть.

Холод заставил его встать на четвереньки, а затем и на ноги. Ноги дрожали мелкой противной дрожью – им вовсе не хотелось нести на себе тело, им хотелось, чтобы их оставили в покое. Болело под ушами от долгого стискиванья зубов. На рифленом настиле уступа, там, где пришлось опереться рукой, остались красные пятна – пальцы были ободраны. Лезть по наростам репьев оказалось мучительно трудно и вдобавок очень больно, дважды нога соскальзывала, а однажды зацепка, на которой он едва не повис всей тяжестью, осталась у него в руке. Кровь шла и носом. Филипп потрогал нос и убедился, что тот не сломан, а только расквашен вдребезги и болит ужасно. Саднила правая скула – дотронувшись до нее, Филипп зашипел от боли. Это и называется везением, подумал он, вспомнив, с какой страшной силой его швырнуло о борт и как он инстинктивно хотел закрыть руками лицо, вместо того чтобы в те полсекунды, что были ему подарены удачей, найти зацепки в наростах репьев и вцепиться в них так, чтобы нельзя было оторвать его, не оторвав пальцев. К счастью, инстинкты удалось подавить… Филипп видел, что другого случая не представилось бы: под борт со стороны «кормы» был здоровенный подсос. Утопило бы, конечно.

Он припомнил, как вплавь брал вал и что чувствовал при этом, видя, как Поплавок уходит прочь – уходит! – и ему стало нехорошо. После вала были буруны, гигантские пузыри кипящей мечущейся воды, его то топило, то вышвыривало наверх, но это как-то выпало из памяти. Поднявшаяся из воды стена то удалялась прочь, то вырастала совсем рядом – вся в безобразных наростах, в усах скользких водорослей. Наверное, сразу после удара о борт он на время потерял сознание, однако руки сами сделали как надо, потому что, очнувшись, Филипп обнаружил себя висящим над бешено клокочущей водой. Его не смыло; до уступа над головой было метров пятнадцать, и Поплавок продолжал медленно вставать из океана. При всех его сверхмощных насосах и необъятных трубах-туннелях выкачать всю балластную воду, уменьшив осадку на сотню метров, – дело минимум часа, а то и двух.

Висеть на наростах неожиданно оказалось делом терпимым – на Земле с ее силой тяжести замерзший измученный пловец не провисел бы и минуты. Куда труднее было заставить себя начать карабкаться ввверх. Филипп пересилил себя лишь тогда, когда вспомнил о практике очистки от наростов – электромагнитный удар или что-то вроде. От этого шершавая кора морских репьев отваливается сразу, единым пластом, и если кто-нибудь из вахтенного начальства именно сейчас сообразит сделать это, дабы увеличить скорость Поплавка еще на одну десятую узла…

На трясущихся ногах Филипп доковылял до фальшборта и лег на него животом. Бездна, упустившая добычу, приковывала взгляд. Внизу, теперь уже метрах в сорока под уступом все так же бурлила вода. Признаков желтого прилива пока не наблюдалось. Поплавок мерно содрогался в такт бешеной работе машин, а были ли высланы буксиры, отсюда не просматривалось. Явившийся свету подводный борт выглядел совершенно отвесным, без малейших намеков на отрицательный уклон, словно от роду был цилиндром, а не полусферой. Немудрено при километровой осадке Поплавка, а все-таки удивительно. Не оторваться. Разум не постигает, какая это громада – Поплавок.

Он почувствовал саднящую боль в пальцах и увидел, что они сами собой намертво вцепились в поручень. Это правильно… Глупо было бы свалиться. Если свалюсь сейчас, ничто уже не поможет, подумал Филипп, содрогнувшись. Даже если каким-то чудом буруны снова швырнут на борт – сорока метров вертикальной стены мне не одолеть ни за что, я же не скалолаз и не птица, чтобы снизу вверх… Это летать сверху вниз каждый с рождения обучен.

Он с отвращением ободрал с локтей и колен репьи, успевшие пристать во время лазания, и швырнул их через фальшборт. Жест победителя. Усталого победителя. Можно считать, легко отделался…

А отделался ли уже?

А снайпер? Или контролер, наблюдавший за действиями Лейфа, – был ли?

Должен был быть. И очень может оказаться, что он еще не удостоверился в успехе покушения… или как там у них в контрразведке называется? Акции? Операции?

Бежать, подумал Филипп. Поднять шум. Не к Джильде – сразу к Монтегю, и плевать на субординацию! Не примет – учинить скандал и вообще наделать побольше шума, тогда они, может быть, не решатся повторить… Лучше плевать на гауптвахте в потолок, чем отплевываться кислотой в желтом приливе, тут и вопроса нет…

Интересно, открыт ли сейчас в Поплавке хотя бы один внешний шлюз?

На нижнем уступе – вряд ли.

Ближайший трап оказался рядом. Пошатываясь, Филипп пересек уступ, скользя по вечно мокрым ступеням, взобрался на следующий – этот уступ был узенький, просто-напросто внешний служебный ход как раз на полпути к широченному уступу флайдрома сектора Дельта – и здесь лег ничком. Сил не было. Проклятые мокрые ботинки с высокой шнуровкой висели на ногах гирями – просто удивительно, что не утянули на дно… Хотя где здесь дно?

Минуту спустя он понял, что успел убраться вовремя: кто-то шел по нижнему уступу слева, от сектора Гамма. Филипп высунул и тотчас убрал голову. Андерс. Один. Вот, значит, как. Сам подполковник Андерс, правая рука Велича, бледный глист… И лучевик в руке – в открытую. Решил подстраховать, проверить работу Лейфа сам, никому не доверил…

Бежать?

Не убежишь. И поздно. Заметит и срежет первым же импульсом.

Нюхнуть бы порошка… грибного. И хотя бы на несколько минут стать боевой машиной, как тот странный двойник из странных снов во сне и наяву…

Филипп приник к щели шпигата. Глист-Андерс шел не торопясь, своей знакомой вялой походочкой, словно был готов заснуть на следующем шаге. Иллюзия вялости не рассеивалась и тогда, когда он останавливался у фальшборта и, чуть перегнувшись, ленивым взглядом окидывал наружный борт. Заметит он следы крови на настиле или нет?

Заметил. Осматривается.

Как медленно непослушное тело переваливается через поручень, как неторопливо оно летит вниз…

Уже обрушиваясь сверху на Глиста, Филипп с неожиданной веселой яростью подумал, что грибной порошок вовсе не обязателен. Хватит и злости.

Лучевая вспышка оплавила уступ – Глист успел-таки выстрелить, но только один раз и наугад. Сбитый с ног рухнувшей на голову тяжестью, он обмяк совсем ненадолго, затем застонал и заворочался. Пришлось повозиться, отнимая лучевик: пальцы обеспамятевшего Глиста сошлись на рукоятке капканом. Кисть хрустнула под каблуком – Глист коротко вякнул.

Филипп сунул оружие за пояс. Никто не видел? Он оглянулся. На всякий случай посмотрел вверх. Никто, конечно… Опять надо перевалить тело через поручень… Но теперь это было чужое, вяло сопротивляющееся тело, и внизу бесновался океан.

Как видно, подполковник Андерс и в полубеспамятстве не торопился умирать. Во всяком случае его здоровая рука уцепилась за поручень фальшборта.

– Что, очухался? – крикнул, задыхаясь, Филипп. – Теперь держись и не падай.

– Сволочь, – глухо сказал Глист. – Ты мне пальцы сломал.

– Ты мне жизнь сломал, подонок! Пальцы ему!.. – Филипп подышал, унимая ярость. – Ну вот что… Не ответишь на вопросы – сломаю тебе пальцы и на другой руке. Посмотри-ка лучше себе под ноги… Сломаю, будь уверен. Мне с тобой возиться некогда. Гад ты, конечно… но если ответишь, будешь жить, ты понял?

– Дурак, – сказал Андерс, подняв голову. По болезненно-бледному лицу обитателя глубин Поплавка тек пот. – Ты уже заработал лет десять. Нападение на старшего офицера, к тому же в аварийной ситуации…

– Значит, не договорились?

– Почему, собственно? – быстро отозвался Глист. – Поговорим…

– Зачем вам понадобилось меня убить?

Вися за бортом, Андерс жутковато осклабился. Стиснув зубы от нахлынувшей ярости, Филипп ударил рукояткой лучевика рядом с его пальцами – роняя капли конденсата, поручень отозвался звоном. Андерс пробормотал ругательство. Приходилось отдать ему должное, он держался молодцом, и лишь по тому, как напряглась его рука на скользком поручне, Филипп понял: Глист боится.

– Мне повторить вопрос?

Глист покачал головой.

– Ты не поймешь… Стой, не бей! Ты действительно не поймешь… и не поверишь.

– Попытайся объяснить, – с холодной злостью процедил Филипп. – Очень тебе советую.

– Страховка от случайностей. Как по-твоему, почему тебе не дали вакансии в метрополии? Правильно сделали. Ты… не совсем человек.

– Да ну? – Это было так неожиданно, что Филипп при всей неуместности смеха едва не расхохотался. – А кто же я тогда?

– Вероятно, «кукушонок».

– Кто-о?

– Ты не родился в метрополии. Тебя подбросили извне… с какой-то целью… и с фальшпамятью.

– Не болтай чепухи, гад. Ты считаешь, что в это можно поверить?

Глист безнадежно качнул головой.

– Я же говорил… не поймешь.

– Ладно, – зло сказал Филипп, напоказ поигрывая лучевиком. – Оставим пока. А почему меня подставили во время рейда, я тоже не пойму?

Глист колебался не более секунды.

– Тебе предложили выполнить опасное задание. Ты согласился, не зная, в чем оно будет заключаться… совершенно добровольно. В случае успеха тебе было обещано производство в следующий чин. Этот кусок твоей памяти был стерт. Тогда мы еще не знали, кто ты такой… – Андерс замолчал.

– Дальше, – потребовал Филипп.

– Тебе был подсажен мнемоблок с латентной памятью о флоте Федерации на Капле. Дислокация баз, вооружение, степень готовности к войне… словом, все, что гипотетически может знать о нашей зоне любознательный лейтенант нашей же погранфлотилии. Это была хорошая работа, можешь мне поверить.

– Дезинформация?

– Конечно. Остальное ты знаешь. Операция сорвалась по-глупому, мы зря потеряли пищекомбинат и позволили диверсанту уйти. По счастью, сработал запасной вариант.

– Кто он?

– Тебя не касается. Один лейтенант из Резервного флота, его имя тебе ни о чем не скажет…

Так, подумал Филипп. Подставили не меня одного… Цель достойная, не придерешься: пожертвовать одной-двумя пешками на огромной доске, даже не пешками – песчинками… ради успеха в войне за объединение Капли, ради Федерации и светлых ее идеалов… Но как же подло!

Присягал сдохнуть за Федерацию?

Присягал. Искренне. Разумеется, как все, надеясь в душе на лучшее.

А вот этого тебе, приятель, никто не обещал…

Тебе не обещали даже того, что ты при необходимости умрешь за Федерацию от рук противника, а не своего же командования или контрразведки. Есть необходимость или нет ее – не тебе решать.

Подло. Неизбежно-подло. Необходимо. Единственный способ победить в нашем подлом мире – стать подлее его.

Получается, что и бомбили меня свои – наверняка «Черный Баклан». Беспрепятственно пропустив чужака, с предельной дистанции взяли своего в бомбовый «ящик», да так, чтобы, боже упаси, не утопить ненароком… Ювелирная работа.

Лишь одного не смогли предположить эти подлецы: что чужак с А-233 окажется не подлецом, а человеком…

– Ты же был воспитан как землянин, – кривясь от боли, хрипло сказал Глист. – Ты же должен понять…

Понять и простить?

– Заткнись!

По виду Глист честно зарабатывал себе жизнь. А ведь придется, пожалуй, его вытащить, без энтузиазма подумал Филипп. Джентльменские соглашения с ним невозможны, но, надо думать, он будет молчать, сохраняя лицо. Какое-то время. Начальство на него не надавит – это ЕГО операция.

Ох, опасно…

– Вытащи меня!

– Повиси пока. Ты сказал о мнемоблоке. Почему я этого не помню?

– Латентная память, идиот! Воображаешь, что я вру? А память о сеансе и вообще о всякой операции тебе стерли. Потом и мнемоблок был кем-то стерт…

– Что? Кем?

– Не знаю! Вытащи меня, идиот! Сейчас сорвусь!

Филипп покачал головой.

– Мы не обговорили гарантии моей безопасности.

– Я твоя гарантия! Сорвусь – ты труп, понял? Вытащишь – устрою тебе перевод… чтобы не маячил тут. На Малый Эдем хочешь? Земля тебе все равно не светит, врать не стану.

Поверить? После всего сделанного им и его прихвостнем? На одной руке Глист долго не провисит.

Филипп снова почувствовал, что замерз и еле держится на ногах. Пожалуй, еще чуть-чуть – и не хватит сил втащить…

– Я подумаю, – сказал он.

– О чем, кретин?! Тебе предлагают жизнь, «кукушонок»! Жизнь!

Вероятно, на лице Филиппа отразилось сильное сомнение на этот счет. Во всяком случае, позднее он не нашел иного объяснения тому, что произошло секунду спустя.

– Лейтенант, смирно! – неожиданно гаркнул Андерс.

Он уже подтягивался на одной левой руке, легко взбросив ноги над поручнем, от его вялости не осталось и тени, он и с раздробленными пальцами был боевой машиной, повисшей в прыжке, не сводящей с отшатнувшегося Филиппа яростно-насмешливого взгляда… И тотчас же сорвался, без вскрика мелькнул за поручнем и исчез из виду.

Филиппа качнуло к фальшборту. Секунды три Глист был еще виден, затем нелепо размахивающее руками тело без особого всплеска погрузилось в буруны и больше не показывалось.

Даже кругов не разошлось в том месте, где подполковника Андерса сглотнул океан, – да и какие круги в кипящей воде? Должно быть, Глиста сразу утащило в глубину. Никто не висел на наростах, у уреза воды, цепляясь одной рукой.

Филипп долго ждал, перегнувшись через фальшборт. Мысли прыгали, и не было сил унять дрожь. Андерс врал, это было ясно. С лопоухим лейтенантиком он и с раздробленной кистью расправился бы в секунду, тем более что тот – рефлекс! – действительно чуть было не принял стойку «смирно», а о лучевике и думать забыл…

С ЭТИМИ не договоришься. Никогда. Бессмысленно вымаливать пощаду.

Скверное это дело – знать, что обречен. Ужасно жаль себя.

Но неужели вы вообразили себе, что я не стану огрызаться?

Филипп стоял у фальшборта до тех пор, пока изменившаяся поверхность океана не указала на первые, понятные только глубиннику, признаки желтого прилива. Потом, вздрогнув и очнувшись, он сунул лучевик за пазуху и полез по трапам наверх. Скользя, цепляясь за поручни, часто останавливаясь перевести дыхание, он упрямо карабкался с уступа на уступ, надеясь, что где-нибудь отыщется незаблокированный шлюз. Он знал, что ему делать: найти Лейфа. Найти и заставить говорить. И, вероятнее всего, убить по окончании разговора.

Глава 3.

Ночь без звезд.

Черная, бесконечная. Лишь слышно, как плещет внизу океан. Лишь мигает неизвестно зачем световой маячок на вершине Поплавка да освещены посадочные площадки для боевых флайдартов и летающих платформ.

Когда в полярных водах наступает ночь, к теплой громаде Поплавка поднимаются обитатели здешних глубин – бесформенные студенистые тела размером с хорошую субмарину – и, коснувшись металла, в панике распадаются на подвижные реснитчатые клетки, уходят в глубину мутными облаками, чтобы собраться и слипнуться вновь подальше от опасной плавучей горы. Свирепые хищники, неутомимые охотники за всем, что крупнее криля и мельче полярного кракена, ищут пищу. Их не отгоняют, Поплавку они не опасны.

Мутны конусы прожекторов, погруженных в висящий над океаном туман. Океан не светится. На Капле нет светящегося планктона.

Чем дальше на юг, тем реже «окна» в толще облаков, а у летней границы льдов их не бывает совсем. Короткий мутный день мелькнет и погаснет, не успев запомниться, и снова наступает ночь без звезд. Может быть, это и хорошо, что нет «окон»; облака лгут, делая вид, будто что-то скрывают. Новички, наслышанные о полярных сияниях, задирают головы в небо в надежде увидеть просвет – но на Капле нет магнитного поля и нечему сиять над полюсами.

Кому дано увидеть незримый луч, тонкой нитью вонзающийся в небо из распахнутого иллюминатора, медленно режущий облака вслед перемещению заоблачной точки – спутника туннельной связи? Пожалуй, лишь случайная птица могла бы прервать нить на краткий миг, перед тем как с испуганным криком метнуться прочь, ощутив на себе тепловой укол. Но на Капле нет птиц.

Снежный заряд, заблудившись во тьме, ворвался в иллюминатор, суматошно закружился, попав в сквозняк. Гундер Шелленграм зябко поежился. Его собеседник, напротив, чувствовал себя вполне комфортно с расстегнутым воротом, и, наверное, его рукопожатие было бы сейчас крепким и теплым, чуть влажным, но протяни руку – и встретишь пустоту. Не человек – изображение, переданное через две тысячи двести семнадцать парсеков. Это если передача идет с Земли. Если с Новой Терры, то меньше, а если с Марции – больше.

Похоже, что все-таки с Земли: задержка сигнала в пределах долей секунды. Хороший Канал. Качество изображения не ахти: полполосы сигнала съедено защитой от перехвата.

Разговор был сух. Но будь он хоть трижды душевным и доверительным, Шелленграм не ждал от него ничего хорошего.

– Вы не представились, – сказал он.

– Извините. Не подумал, что это имеет значение. Зовите меня просто: Гость.

– Велите прикрутить у себя свет, Гость, – попросил Шелленграм. – Вы сияете на всю палубу. Здесь ночь.

Гость, покосившись куда-то вбок, неслышно пошевелил губами. Действительно, стало темнее.

– Так лучше?

– Да.

– Вы ответите на мои вопросы?

– Не сочтите за дерзость, но я предпочел бы разговаривать непосредственно с шефом, – возразил Шелленграм. – Существуют правила…

– Оставьте при себе ваши предпочтения, Гундер. Не время. Вас устраивают мои полномочия?

– Да… Гость. На какие вопросы я должен ответить?

– Ваш доклад изучен. В нем есть все, кроме одного: вашего личного отношения к событиям. Не качайте головой, это важно. Кстати, пользуюсь случаем поздравить вас… с удачей. Вам здорово повезло. Кажется, в желтый прилив такой силы Поплавок не попадал лет пятьдесят?

– Сорок семь, – уточнил Шелленграм. – Что ж… спасибо за поздравление. Спасибо, что вспомнили, где я нахожусь.

– Глубокие повреждения? – участливо спросил Гость.

– Кое-где разъело до второго борта. Но обшивка не главное – отрегенерирует в течение ближайших суток. С водометами хуже, на их полную регенерацию потребуется суток трое. Плюс серьезный износ механизмов и до сих пор не введенный в штатный режим главный реактор. Плюс Адмиралиссимус… мягко выражаясь, он не в форме из-за последствий нервного потрясения.

– Пьет?

– Не то слово. В первом приближении, доклад командования адекватен. Именно в первом приближении.

– Плюньте на Адмиралиссимуса. Уже прошло пять суток, Гундер.

– Пять да три будет всего-навсего восемь. Запас времени достаточен. Переносить час «икс» не потребуется.

– Несмотря на последствия катаклизма?

«Не понимает? – подумал Шелленграм. – Или экзаменует? Глупо…».

– Благодаря ему. Флот приведен в боевую готовность на лучшем основании, какое только можно придумать. Утрачены всего-то две субмарины, использованные в качестве буксиров, потерян один плавучий док и около шестидесяти человек. Сейчас у здешних шишек только одно опасение: что северяне начнут первыми… – Шелленграм вопросительно посмотрел на Гостя. – Между прочим, все это есть в моем докладе.

Гость помолчал, покойно откинувшись в кресле. Перистые листья какого-то комнатного растения бросали на его лицо причудливые тени.

– Там много любопытного, в этом вашем докладе, – сказал он наконец. – Ваше отношение к войне мне в общих чертах известно, но, признаться, вы, испытанный профессионал, меня удивили. Не скрываете того, что из-за личной прихоти всполошили местную контрразведку, поставили под угрозу безопасность людей…

В чьи функции, очевидно, входит недопущение послевоенного сепаратизма, договорил про себя Шелленграм. Нет нужды догадываться о том, что диктуется примитивной логикой этих людей. Бесспорно, существует глубоко законспирированная группа, нацеленная на единственную, зато важнейшую задачу. И, когда придет ее время, группа не остановится ни перед чем. Ох, не хотел бы я оказаться на месте Адмиралиссимуса… О мудрецы! О платные мыслители метрополии! Что-то кишка у вас тонка на выдумку, как я погляжу. Изобрели бы что-нибудь новое, что ли. Или это уже невозможно?

– Это была моя ошибка, шеф… то есть Гость, – сказал он.

– И не единственная. Лет восемнадцать назад на Прокне один наш сотрудник во время аналогичной разработки повел себя, мягко говоря, неадекватно… Надо продолжать? К счастью для этого сотрудника, в остальном его послужной список безупречен. Так вот. Что в вашем докладе любопытнее всего, так это попытка разумно обосновать приоритет вашей разработки над соображениями военно-стратегического характера. Попытка эта, надо сказать, достаточно тривиальна, равно как и высказанные вами соображения. Вы прекрасный оперативник, Гундер, но, увы, не аналитик. Признаться, из вашего доклада я не понял, чем по-настоящему вызвано ваше беспокойство за судьбу разработки. Чутьем профессионала?

– А если и так? – буркнул Шелленграм.

Гость с легкой улыбкой покачал головой.

– Молодец, что не отрицаете этого, Гундер. Было бы глупо. Мне говорили, что с вами непросто работать, но я ожидал худшего…

– Рад, что вы обманулись, – перебил Шелленграм. – А теперь скажите: кроме того, что вы меня тут пожурили, мой доклад будет иметь хоть какие-нибудь практические последствия?

– Никаких. Возвращайтесь в метрополию, Гундер. Ваша миссия окончена.

– Вы хотите сказать: провалена мною?

Гость шевельнул бровью.

– Я этого не сказал. Напротив, год назад я высказался в пользу вашей идеи, она казалась мне плодотворной… К сожалению, она не принесла ожидаемых результатов. Никаких потусторонних чудес, не говоря уже о появлении черных кораблей. Никаких оснований откладывать практические действия ради сомнительного ожидания неизвестно чего. Между прочим, в отличие от планет Лиги, на Земле и ее колониях черный корабль наблюдали в последний раз более пяти лет назад, и с тех пор достоверных сообщений о них не поступало… Ах, вам это известно? Тем лучше. А ведь прежде наблюдалась известная корреляция: где замечен черный корабль, там есть смысл поискать «кукушонка». На какие мысли это наводит вас, Гундер?

– Щитоносцы перестали интересоваться Федерацией? – спросил Шелленграм.

Гость зевнул, прикрыв рот ладонью, и потянулся к сифону. Наполнив стакан, не торопясь выпил. Мгновенно пот проступил на его лбу мириадами капелек. Порыв ледяного ветра со снежной крупой, ударив в лицо, заставил Шелленграма поежиться.

– Очень возможно, что и перестали, – сказал Гость, отставив стакан. – Кстати, никто еще не доказал, что они интересовались именно нами… Поднимите воротник, Гундер, вы простудитесь.

– Не беспокойтесь. А что, если щитоносцы начали использовать менее заметные способы вмешательства?

– И вы именно поэтому выпустили нашего подопечного из-под наблюдения, причем в самое неподходящее время? – парировал Гость.

Сволочь, подумал Шелленграм с внезапным раздражением. Уел меня, микроб, козявка человеческая. Спокойно… Нельзя их ненавидеть. Я – мусорщик, они – мусор…

– Я делаю только то, что в моих силах, – огрызнулся он, стараясь сохранить хладнокровие. – Я не авантюрист и, представьте себе такую странность, не господь бог. Поищите в архиве мои докладные о необеспеченности разработки. Что я сделал, то сделал, а что упустил, то упустил. Точка.

Гость протянул руку со стаканом куда-то за край поля зрения. Выглядело это так, будто руку отрезали по локоть. Очевидно, там был столик для напитков, и стук поставленного стакана подтвердил это. Достав платочек, Гость промокнул лоб.

– Совершенно нет нужды кипятиться, Гундер. В вашем случае все, что вами не сделано, не сделано к лучшему. Например, акцию местной спецслужбы в отношении объекта разработки вы откровенно проморгали, и это подтвердило предположение: никакие всемогущие щитоносцы не вмешаются, чтобы спасти жизнь нашему с вами подопечному. Он остался жив только чудом, по всей вероятности убив – из чистой самообороны – подполковника Андерса. Оставим местному командованию и дальше жевать версию о несчастном случае с подполковником… Гораздо хуже то, что наш подопечный успел наделать глупостей и даже, если не ошибаюсь, хотел убить еще кого-то, а вы не направили события по желательному руслу. Вам следовало это сделать, Гундер. В результате вашей нерасторопности Альвело угодил в штрафники и находится там, где наши – точнее, ваши – возможности слежения ограничены. Я уже не говорю о возможности активных действий.

Да, подумал Шелленграм, это правда. Только ужасно противно, когда какой-то начальствующий хлыщ выговаривает тебе за то, что ты сам можешь себе простить лишь с трудом… Словно жужжащий над ухом слепень. Словно чесотка.

– Это был мой промах, – сухо сказал он. – Но кто мог предвидеть? А насчет слежения… Может быть, вы не в курсе, что спутник туннельной ретрансляции, вообще говоря, многоцелевой?

Гость вытер платочком шею, скомкал его и отшвырнул.

– Я в курсе. Уже ясно, что спутниковое слежение нам ничего не даст. И вообще никакое слежение не даст ничего нового. Возвращайтесь, Гундер. Через восемьдесят пять часов прибудет «Рона», в челноке будет место для вас. Легенду отбытия оставляю на ваше усмотрение.

– Меня меняют?

– Нет. Разработка окончена. Возвращайтесь, это приказ.

– Подопечный?

– Зачистка вас не касается. Не хватит ли вопросов?

Изображение Гостя покрыла рябь – спутник-ретранслятор уходил за горизонт.

– Я оставляю за собой право апеллировать к вышестоящему руководству, – с ледяным бешенством сказал Шелленграм. – И прошу вас учесть, шеф, Гость, или как вас там, этим правом я воспользуюсь.

Легкая улыбка в ответ.

– Как вам будет угодно, Гундер. Впрочем, не советую.

– Времена меняются?

– Именно меняются. Повторите приказ.

– Прибыть в метрополию. Предоставить убрать подопечного кому-нибудь другому. Если, конечно, подопечный сдуру выживет в штрафниках.

Гость поморщился.

– Грубо, но по сути. Конец связи, Гундер.

Изображение исчезло. Предупреждающе пискнув, отключился защитный звуконепроницаемый кокон, протяжно скрипнула на ветру крышка иллюминатора. Мириады непонятных звуков, ежеминутно рождаемых океаном, пугающих новичков в теплых тропических водах, блуждали в зарядах снежной крупы, гасли в тумане. И если бы снежная пустота беззвездной ночи умела слушать, ей довелось бы услышать самое длинное ругательство, какое только может выдумать и произнести человек.

* * *

Даже в святая святых номер два – бункере управления, втором по значению помещении Поплавка после личных покоев Адмиралиссимуса – ощутимо попахивало дымком электросварки, неведомо как проникшим через вентиляцию. Даже здесь, правда, очень приглушенно, слышались звуки продолжающегося уже шестые сутки аврала.

Ходовая рубка – направо. Налево – «мозг» Поплавка, пропуск к которому имплантирован всего полудесятку тщательно отобранных и проверенных людей. Автоматика пропускной кабины дублирована усиленным постом внутренней гвардии.

Прямо.

– Нельзя будить! – шепотом кричал над ухом желтый от бессонницы адъютант в парадной форме и при кортике, пытаясь заслонить дверь тщедушным телом. – Господин ведущий эксперт, да поймите же, никак нельзя!

– Тогда разбуди его сам! – напирал Шелленграм. – Чего ждешь? А ну, с дороги!

Быть отодвинутым рукой адъютант не пожелал – мертвой хваткой вцепился в косяк. Не чеканил слова отказа – отвратительно шелестел, почти шептал, но стоял на своем твердо.

– Господин контр-адмирал только что лег… Четверо суток на ногах… Исключено… Приказано будить лишь в случае непосредственной угрозы Поплавку… Текущие вопросы уполномочен решать старший офицер, он вас примет…

– Драл я твоего старшего офицера, – орал Шелленграм так же, как орал когда-то на Прокне – не забылась привычка, – и тебя драл вместе с ним! Что? Корабельную полицию? Иди вызывай. Дорогу, сопляк! Где Курт?

– Кто там? – донесся из-за двери слабый голос. Адъютант позеленел. – Гундер, это вы?

– А кто еще? – с веселой яростью крикнул Шелленграм. – Я к вам по делу, Курт, а вы холуями загораживаетесь. Можно войти?

– Очень срочно? Лейтенант, кофе нам.

Желто-зеленый адъютант удалился. Шелленграм успел заметить, как выражение отчаянной решимости не пущать в заветную дверь хоть бога, хоть черта, хоть самого Адмиралиссимуса сменилось на его лице тупой усталостью, без остатка сожравшей эмоции. Вознегодует на хама он потом, а сейчас – спать, спать… Приткнуться бы ему где-нибудь. Бедняга…

Контр-адмирал Хиппель выглядел нисколько не лучше.

– Что случилось, Гундер? Простите, я в таком виде… – Он был в пижаме. – Спешное дело?

Большая овчарка, любимица контр-адмирала, вскочив с коврика в дальнем углу просторной каюты, настороженно обнюхала Шелленграма, вопросительно покосившись на хозяина. Подышав с высунутым языком, отошла, упала на лежанку животом и мордой, устремила в никуда тоскливый взгляд.

– Очень спешное, – сказал Шелленграм. – Мне нужно на Третий контрольный пост, прямо сейчас. Или на базу «Ураган», все равно. Транспортную платформу с пилотом в мое распоряжение. И общее указание о содействии.

Контр-адмирал Хиппель отчаянно зевнул.

– На какой срок?

– Думаю, на три-четыре дня. Возможно, больше.

– Сейчас вам лучше оставаться на Поплавке, Гундер. Не время нежиться в тропиках.

– Я знаю.

Контр-адмирал несколько раз моргнул, с силой сжимая веки.

– Простите… Зачем это?

– Нужно забрать там одного человека. Мы должны улететь отсюда вместе. Меня отзывают в метрополию, Курт.

– Вот как? Надеюсь, ненадолго, Гундер?

– Вероятно, навсегда.

Хиппель стал тереть ладонями виски.

– Жаль… Очень жаль расставаться с вами, Гундер. Да… о чем я хотел спросить… Что-то я не пойму: вам нужно четыре дня, чтобы слетать до Третьего контрольного и обратно?

– Не совсем так, – пояснил Шелленграм. – Этот человек – штрафник. Искать его в Гольфстриме, сами понимаете, бесполезно. Придется ждать, когда он сам выйдет на связь.

– Ничего не понимаю, – сказал Хиппель. – Зачем это вам?

– Мне нужен этот человек.

– Вот я и спрашиваю: зачем?

Явился желтый адъютант с двумя дымящимися чашками кофе на подносе. Глаза его были полузакрыты, как у совы в жаркий полдень. Адъютант спал на ходу. Сомнамбулически двигаясь, он поставил поднос на столик, покачнулся, но тут же справился с собой и вытянулся, ожидая приказаний.

– Благодарю. Вы больше не нужны. И проследите, чтобы нам не мешали.

Хиппель взял с подноса чашку, отхлебнул, обжегся и зашипел.

– Тяжко приходилось последние дни? – сочувственно спросил Шелленграм. Хиппель только взглянул в ответ. – Впрочем, извините меня, Курт, вопрос дурацкий. Сам вижу.

– Много вы там у себя в отделе видите, Гундер. Вы хотя бы представляете себе, что значит подготовить Поплавок к погружению? Он с той войны не нырял. А тут еще, как нарочно, этот желтый прилив…

– Будем нырять? – прищурился Шелленграм. – И вероятно, под лед? Так вот для чего вы притащили нас к полярному кругу, а, Курт?

– Бросьте, Гундер, – устало сказал Хиппель. – Вы же не дурак, а ведущий эксперт, вы все понимаете. Ждать недолго. Простите, мне надо выспаться… Какой у вас вопрос? Ах, да, вспомнил…

– Вы мне поможете, Курт?

– Я должен знать, кто этот человек.

– Просто штрафник. Лейтенант погранфлотилии. Никто.

– Он ваш родственник?

– Считайте, что так.

– Понятно… Простите меня, Гундер, вы попали не по адресу. Противозаконные дела – это к кому-нибудь другому. Поверьте, мне искренне жаль.

Шелленграм не торопясь отпил кофе.

– Признаться, не думал, что вам удастся удивить меня, Курт. Где это вы видели на Капле законы? Моя просьба нарушает лишь дисциплинарный устав, вам ли не понимать. Всю ответственность я беру на себя. Если произойдет шум, вы ничего не знали, мошенник эксперт обвел вас вокруг пальца, можете с негодованием валить вину на меня. Правда, скорее всего шума не будет, зато в метрополии найдется кому при случае замолвить за вас словечко. Признайтесь, что вы терпеть не можете Каплю, вам бы преподавать матчасть где-нибудь в Новом Ньюпорте или Кейптауне, а свое нынешнее руководство вы с удовольствием утопили бы в балластной цистерне. Зачем отрицать очевидное? Маленькое дружеское одолжение – это все, о чем я вас прошу, и поверьте, не даром.

Контр-адмирал качнул головой.

– Почему, Курт?

– Я не хочу даже говорить об этом.

– Зато хочу я. И знаете, мне кажется, что мы с вами все-таки поладим.

– Не лучше ли вам уйти, Гундер?

Овчарка тоскливо подскулила на своем коврике. Хиппель досадливо дернул щекой.

– Уходите, прошу вас. Я должен выспаться.

Шелленграм сделал большой мысленный вздох.

– Сейчас уйду, но прежде расскажу вам одну занятную историю. Один мой знакомый капитан – нет, не на Капле, совсем в другом месте – отличался повышенной любовью к животным, особенно к собакам. Большое судно, которым он командовал, годами не заходило в порт, и на нем действовало установленное свыше разумное, но досадное правило: любой член экипажа имел право завести домашнее животное не ранее чем через пять лет беспорочной службы, и то не крупнее кошки. Долгое время капитану удавалось правдами и неправдами обходить это правило, и несколько его подчиненных содержали крупных собак, обязательно сук. С ними мой милейший знакомый регулярно вступал в неестественные половые сношения, причем поначалу суке приходилось надевать намордник, а потом животное привыкало. В пользу капитана можно сказать, что он сам тяжко страдал от своей аномальности. Представьте себе, он был честнейший человек и, отдавая подчиненным больше половины своего жалованья на содержание собак и в уплату за молчание, ни разу не взял ни единого гроша из судовой кассы. Начальство этого капитана знало о его пороке, однако ценило служаку и закрывало глаза на его шалости до тех пор, пока могло избежать скандального расследования, подкрепленного видеозаписью. Но однажды капитан имел неосторожность отказать в пустяковой просьбе человеку, которого он без особых на то оснований называл другом… Мне продолжать?

Покрытый испариной Хиппель тяжело дышал.

– Я испортил вам сон, Курт? – участливо спросил Шелленграм. – Простите, не имел в виду. Тема для разговора, признаюсь, малоаппетитная. Тем более что вы, насколько я понимаю, не имеете к этому капитану ровно никакого отношения, не правда ли?

– Не ожидал от вас, – проскрипел Хиппель.

– А я от вас, Курт. Мы договорились? Кстати, запись действительно существует.

– Убирайтесь вон.

Шелленграм поднялся.

– Надеюсь, вы не натворите глупостей. Я буду ждать на нижнем флайдроме сектора Бета, не заставляйте меня ждать слишком долго.

Интересно, как бы повел себя адмирал Мрыш, окажись он на месте бедняги Хиппеля, подумал Шелленграм, ровным шагом покидая бункер управления. Очень может быть, что натравил бы собаку. Любомир Велич или покойный Андерс поступили бы иначе: где-нибудь тут, в узком коридоре, или, еще лучше, на безлюдном уступе в шею шантажиста могла бы впиться оперенная игла. А если нет, тогда было бы просто удивительно, если бы летающая платформа не грохнулась по пути в океан. Хиппель – другой. Не его следует бояться, а за него: как бы малодушный дурень не сотворил с собой чего в припадке отчаяния…

Несчастный человек. Того и гляди, что его, как Адмиралиссимуса, придется выводить из запоя и держать на транквилизаторах до конца войны.

Заснуть ему сегодня не удастся, это точно.

Лифт. Пробежка – и еще лифт. Слежка со стороны Хиппеля – это смешно, а если есть «хвост» от Велича, самое время от него оторваться. Кажется, нет «хвоста». По случаю ремонтных работ часть пропускных постов с идентификационными датчиками отключена, и это самое приятное, что вы, мои дорогие, могли сделать…

Разболтанный, нуждающийся в починке лифт поднял его к Руперту Маклупу. После смерти маленького картографа инспектор по правам аборигенов боялся шефа сильнее, чем лягушка ужа, молчал, переминаясь с ноги на ногу, пока Шелленграм торопливо загружал его инструкциями на время своего отъезда, – а потом, маясь от того, что не угодил начальству, показал письменный приказ о срочном отбытии в метрополию и разразился сбивчивыми извинениями.

Шелленграм вздохнул.

– Что ж, Руперт, может быть, так будет даже лучше. Поезжайте. Последний рейсовый корабль придет послезавтра. Очень советую вам на него не опоздать.

– Почему последний? – выдавил из себя Маклуп.

– Потому, – бросил Шелленграм. – Отвыкайте задавать ненужные вопросы, это вредная привычка.

– А как же… все это? – Инспектор потерянно обвел рукой свой ихтиологический музей. – Мне позволят это погрузить?

– Только личный багаж. Мне очень жаль, Руперт. Моего влияния здесь недостаточно.

В глазах инспектора по правам мелькнула отчаянность камикадзе: он решился на просьбу.

– Но я могу надеяться, что вы… присмотрите?

– По мере возможности, Руперт, – хмуро сказал Шелленграм. – Обещаю.

Дешевые, ненужные слова… С отъездом Руперта рвалась связь с его группой, равно как прежде была потеряна связь с группой Мухаммеда. Теперь только сам… Один. Резидент-одиночка стоит немного. Правда, немного и осталось: вынуть дурака из Гольфстрима, протащить его на «Рону», увезти отсюда…

Нет, на самом деле и это много, размышлял Шелленграм по пути к сектору Бета. Это даже очень много и очень непросто, коль скоро наверху принято решение бросить подопечного здесь. Кстати, почему? Признание бесперспективности дальнейшей разработки? Ой ли? Прошло не так уж много времени, чтобы ждать результатов. Передача надзора за опекуемым другой группе, о которой я ничего не знаю? Можно допустить и такое. Тогда разговор о зачистке – чепуха, зачистки не будет… Будет наблюдение ближнее, агентурное, и наблюдение периферийное: позволит Ореол «кукушонку» сгинуть в войне или вмешается, а если вмешается, то как? Будет очень странно, если в составе эскадры, что через несколько дней заблокирует подступы к Капле и выходы ближайших Каналов, не окажется судна, набитого специальной аппаратурой, предназначенной для поиска черных кораблей…

Еще вероятнее другое, о чем Гость прямо не говорил, но догадаться несложно: примат интересов сиюминутных. Неведомый Ореол далек и непонятен, эта проблема – на столетия, «кукушата» вроде бы пока не заноза в пятке, а Капля нужна Земле сейчас. Практично, разумно… Какой еще, спрашивается, логики ждать от людей? Если нос уже расплющился о стену в конце тупика – все равно ломиться вперед, не видя стены…

Может, рухнет.

А если так, то подопечному долго не жить. Элементарная страховка от случайностей, не более того. Будь на месте Альвело хоть Адмиралиссимус, хоть Мрыш, хоть Велич – и им бы не жить. И поди его отсюда вывези живым – не один такой умник вострил лыжи, прежде чем отбросить коньки.

Но оставаться здесь нельзя в любом случае. Эта война будет пострашнее предыдущей, недаром к ней готовились тридцать лет. Бессмысленно пытаться помешать логически неизбежному, можно лишь постараться не увеличить масштаб бедствия. Акт государственной измены ничего не даст: если северяне хоть сколько-нибудь изготовятся к войне, Капле конец. С туннельным оружием не шутят. Зато если сильнейшая на планете зона Федерации нанесет неожиданный и притом удачный удар, остается надежда на чудо, на то, что погибнет лишь половина населения планеты, как бы ни был мал такой шанс.

Становлюсь пацифистом, подумал Шелленграм. Или подцепистом, то есть подцепившим нечто чуждое, как на своем жаргоне говорят те, кто называет оболванцев оболванцами. Или становлюсь еще большим циником? Мало было им того, что однажды уже чуть было не вымерли? Тысячу лет после катастрофы вспоминали старые навыки, вновь учились управлять человеческими толпами без распыления аэрозолей и массового гипноза. Научились…

На нижнем флайдроме сектора Бета было людно, на что он и рассчитывал, назначая себе место ожидания. Не потому, что опасался Хиппеля, а из намертво въевшейся привычки не рисковать понапрасну. Ветра не было, в промозглом воздухе висел кисейный туман, подсвеченный прожекторами, и в тумане фигуры людей казались больше и корявее, чем на самом деле. Солидно прогудел лифт, убирая под палубу вернувшийся с патрулирования флайдарт. Возле крайней катапульты суетилась обслуга, дергалась под ногами толстая кишка топливопровода. Было слышно, как внизу сонно ворочается океан и о борт Поплавка трутся льдинки. Там, на нижнем уступе, под нависшей над стылым океаном малой грузовой стрелой тяжело поворачивалась на тросе глянцево блестящая металлическая каракатица – знаменитый глубоководный твин-скафандр лучшего водолаза зоны Федерации, только что поднятого с километровой глубины после осмотра подводной части терминала, и были слышны возбужденные голоса: «Как там?..» – «Порядок!» – «Лукьяйнен не закессонил?» – «Обошлось». – «А андроид?» – «Андроиду, кажется, хана…».

Озябнуть не хватило времени. И разумеется, Хиппель не успел устроить так, чтобы платформа упала в океан, – даже если ему пришла в голову эта мысль. По правде сказать, куда ему…

– Это вы Шелленграм? – Голос пилота ясно указывал на недовольство ночной побудкой, полетным заданием, климатом арктических вод и общей подлостью судьбы. Фильтр на лице заиндевел и похрюкивал при дыхании. Пилот зябко ежился. Непонятный дальний рейс в туман и чертов холод, а тут еще дожидайся пассажира… с ума там, наверху, посходили.

Ничего. В тропиках отогреется.

– Да, я.

– Идите за мной. Платформа ждет.

Глава 4.

Тридцатые широты Капли, как южные, так и северные, – место во всех отношениях необычное, знакомое еще по лекциям Моржа о вероятных театрах боевых действий и уже тогда заочно нелюбимое. Не то чтобы там чаще случались гидросейсмы или поднимались к поверхности океана желтые приливы – как раз нет, а что до тропических гроз, тайфунов и смерчей, то вероятность освежить знакомство с ними в узкой, всего в триста миль шириной полосе особой опасности не выше и не ниже, чем во всей громадной акватории от северных субтропиков до южных.

«Хочешь всплыть – ныряй глубже», – говорит один из перлов фольклора глубинников, и, если не возводить данное положение в абсолют, перл справедлив. Примерно о том же, только другими словами, говорят инструкции, памятки и учебники военно-морской тактики. Если позволяет состояние корпуса – ныряй! На стокилометровой глубине, еще не предельной для подлодок и капсул последних модификаций, человек чувствует себя в относительной безопасности как от природы, так и от человека. Разумеется, торпеда с ядерным двигателем и искусственным интеллектом найдет субмарину и там – если тому не помешает естественный интеллект пилота, взбодренный тренировками на тренажере. Анналы последней войны и локальных конфликтов полны историй о невероятной изобретательности и чудесных спасениях. Одним словом, в военное ли время, в мирное ли – ныряй, не сомневайся. Везде, кроме узкой полосы в тридцатых широтах.

То, что на Капле именуют кольцевым Гольфстримом, лежит именно здесь. Их два – Северный и Южный, два глубинных широтных течения, поразительных в своей стабильности. Каждый глубинник на Капле знает их координаты, каждый старается проскочить их побыстрее и, если не принужден к тому приказом, ни за что не согласится нырнуть здесь на глубину более километра – к верхней кромке течения. Как сухопутные войны оставляют после себя мины, еще долгое время убивающие и калечащие неосторожных людей, так и морская война тридцатилетней давности оставила здесь по себе память.

Лишь одна торпеда из десяти-двадцати выходит на дистанцию эффективного поражения – остальные уничтожаются антиторпедами или защитным бомбометанием, сбиваются с курса, обманувшись ложными целями, выходят из строя из-за естественных поломок, ведут себя странно по неизъяснимым капризам искусственного интеллекта. К курьезам войны можно отнести существовавшую тогда запрещенную (хотя и очень распространенную среди глубинников) теорию о торпедах-храбрецах и торпедах-трусах – однако нет смысла подробно останавливаться на том, что официально не подтвердилось.

Реактор ядерной торпеды может работать долго, очень долго. Потеряв цель, обманутая торпеда какое-то время рыщет в поисках, затем ложится в дрейф и ждет. Она слишком дорога и эффективна для того, чтобы мертво тонуть после промаха. На Земле она легла бы на дно, ожидая цели. Но Капля – не Земля.

Полуослепшие, полуоглохшие, корродирующие, медленно сжигающие топливо в приглушенных реакторах, они ждали своего звездного часа и после войны. Редкие подводные взрывы, грибообразные облака пара на поверхности океана свидетельствовали о том, что некоторые из них ждали не зря. Остальных хаотичные течения рано или поздно заносили в Гольфстрим. Для торпеды, не видящей цели, оттуда не было выхода. Только плыть по течению. Только ждать.

Иные – единицы из тысяч – сослепу атаковали друг друга, мгновенно испаряясь в миллионноградусной вспышке. Некоторых тихо давило, занося течением на запредельную глубину, или растворяло в желтом приливе. Поколения штрафников свели численность торпед в Южном Гольфстриме с тысяч до сотен. Кое-кто из пилотов с особо буйным воображением без всяких оснований уверял, что в трехсотмильной полосе образовалось нечто вроде устойчивой кибернетической экосистемы, уцелевшие обитатели которой обмениваются друг с другом сигналами, при признаках опасности занимают наивыгоднейшую позицию для коллективной обороны и сообща уничтожают источник угрозы.

Устав, Филипп выбирался из Гольфстрима. Отдыхал, отсыпался. Иногда гнал к югу до ближайшей базы и, пополнив боезапас, возвращался. Обычно штрафник считался искупившим вину после уничтожения десяти торпед. Пока что Филипп уничтожил три.

Он надевал цереброшлем и сам становился глубинной капсулой-охотником – хищной, рыщущей. Погружаясь, он ощущал давление воды на кожу, нестерпимое при приближении к предельной глубинной отметке. Сонары кругового обзора были его глазами – он видел зависшую в толще воды цель и видел, как, замечая охотника, она пытается атаковать, иногда примитивно-прямолинейно, чаще пытаясь обмануть, и тогда в глазах плясали фантомы ложных целей и начиналась настоящая работа.

И у пилота боевого флайдарта, и у водителя рейсового «челнока», и у глубинника цереброшлем один и тот же – унификация полезна. В воплощении «капсула» пуск антиторпеды напоминает пилоту его собственный плевок. Обманутое подсознание реагировало по-своему: иногда после схватки Филиппу приходилось вытирать ненужную при цереброуправлении приборную панель, ругая остолопа-конструктора, не додумавшегося поставить здесь плевательницу.

Последние два захода в Гольфстрим оказались «пустыми». Сегодня Филипп твердо решил во что бы то ни стало увеличить личный счет уничтоженных торпед. Доколе можно ходить в штрафниках?! Смущал «Нырок» – старая, скрипящая при погружении рухлядь с двадцатиузловым ходом и ничтожным запасом живучести, в лучшем случае годная лишь как тренажер для начинающих, и то не на Капле.

Впрочем, вряд ли штрафнику стоит рассчитывать на большее. Дерись тем, что дают, и радуйся своему везению.

Повезло…

Оглядываясь назад, Филипп видел, что могло быть хуже, много хуже. Обошлось. Никто не связал вольную охоту на Лейфа с исчезновением подполковника Андерса, поэтому делом о недолгой – пока опомнившиеся коллеги, накинувшись сзади, не отобрали оружие – стрельбе в кают-компании по вопящей и прячущейся под столы мишени занялась дисциплинарная комиссия, а не трибунал, – всего лишь пятно в послужном списке, репутация озлобленного неудачника и никудышного спортсмена в глазах сослуживцев да минимум шансов на повышение в чине в ближайшие год-два.

Разумеется, в мирное время. В дни скоротечной войны доля штрафника незавидна, и Гольфстрим покажется курортом. Так что работу, пожалуй, не стоит затягивать – война начнется вот-вот. С другой стороны, возвращаться на Поплавок опасно: неизвестно, было ли покушение частной инициативой Андерса, как неизвестны и связи Лейфа. Кто он: профессионал или – слаб человек! – «добровольный» помощник, взятый Глистом за жабры? По тому, как ловко он спровоцировал стрельбу, едва заметив неудавшегося «покойника», легко предположить первое. А на деле?

Кто знает.

Ходьба вслепую по минному полю. Можно размышлять о следующем шаге – но помогут ли размышления? Сомнительно. Всей информации, что – минное поле… И неизвестно, кому жаловаться. Кто вообще осуществляет верховную власть в зоне Федерации – шишкастые шпаки или Адмиралиссимус? Должно быть, Адмиралиссимус: планета-то спорная, делимая…

Десять часов Филипп вел капсулу на север, углубляясь в Гольфстрим. Он рисковал, надеясь в случае удачи довести личный счет до пяти побед и втайне мечтая о шести. Но даже четыре – уже лучше, чем три.

Обманов в подсчете не бывает. Акустика на контрольных постах и плавбазах слушает воду, самописцы чертят линии. Взрывная волна пятикилотонного эквивалента, легко отличимая от естественных сейсмов, после точного определения координат эпицентра, служит подтверждением успеха штрафника. Уже в первый день Филипп понял, что поставить антиторпеду на самоподрыв невозможно. Не отыскав цели, она тонет, самоликвидируясь без взрыва и лишая штрафника соблазна записать на свой счет несуществующую победу.

Поколения штрафников, выбивших самую легкую добычу, выработали три тактики охоты: «укол», «проскок» и «рейд». Когда-то наиболее эффективным и безопасным считался «укол» – но теперь можно было сутками кружить у края течения, не встретив ни одной цели. До сих пор Филипп практиковал «проскок» сквозь Гольфстрим. Сегодня он выбрал «рейд».

Четвертую торпеду он расстрелял на закате, спокойно, почти с предельной дистанции. Торпеда оказалась вовсе снулая – на охотника не прореагировала никак и лишь вяло двинулась на перехват одной из трех выпущенных антиторпед, вероятно, приняв ее за цель. Перед самым гидравлическим ударом Филипп снял с головы цереброшлем: дистанция была велика, но только не долеченный Каплей идиот станет рисковать собой без надобности. Можно получить легкую контузию, а можно и оглохнуть. Были случаи.

Зато когда капсулу тряхнуло, он живо водрузил шлем на голову и посмотрел, как всплывает газовый пузырь, вспухая и дробясь при подъеме. Это и издали было красиво. Можно подсчитать, на какой площади зеленые волны океана через несколько минут суматошно вскипят и покроются пеной, а раскаленного облака не будет: глубина слишком велика, а мощность заряда мала.

«Рейд» – и этим все сказано. Долгое выманивание прячущейся ржавой смерти на себя, тысяча миль в подводном положении на стрежне Южного Гольфстрима. Вода казалась субстанцией, похожей на туман, и в этом тумане висел он, Филипп Альвело. Туман обтекал его корпус, приятно щекотал лицо, завивался вихрящимися волокнами позади головы-рубки, упруго сопротивлялся гребному винту. Час шел за часом. Целей не было. Три неистраченных буя целеуказания, полтора десятка глубинных бомб и семь антиторпед в носовом отсеке – с этим хозяйством еще можно продолжать охоту.

Филипп не стал всплывать, чтобы послать на ближайшую базу сообщение об уничтоженной торпеде – это можно было сделать и потом. Он признавался себе, что не хочет видеть поверхность океана. Там штормит, там часто резвятся смерчи, ни с того ни с сего разверзаются пасти водоворотов, мечутся под грозовыми облаками шаровые молнии. Там глупые глазастые рыбы поедают хищный криль и сами поедаются им. Там душно и неспокойно. На десятимильной глубине намного лучше.

А еще лучше на твердой земле, сказал он себе, веря в свои слова. Вернусь на Землю – поселюсь там, где вода течет только из водопровода… Найду такое место, как Одиссей. Пойду пешком с веслом на плече, пока кто-нибудь не спросит, для чего несу лопату…

Капсула бестолково вильнула, и Филипп, ругнув себя, с сожалением отключил цереброуправление. В шлеме надо думать конкретно: быстрее, медленнее, дифферент, погружение, всплытие, постановка помех, залп… Реакция глупого механизма на более сложные мысли непредсказуема, задумываться же опасно не только в Гольфстриме. Правда, штрафнику всегда есть о чем подумать, на то он и штрафник, искупающий вину. И как назло, нет под рукой книги, чтобы отвлечься, – хотя бы исторического романа про маркиза де Ренси и бензопилу, изящно выхватываемую из ножен…

– Штрафник должен был раньше думать, – сказал Филипп вслух. – Что, нет?

«Да».

– Ну то-то.

Экраны по-прежнему были пусты, если не считать муара от облаков криля. Ни одной цели не появилось на них за двенадцать часов, хотя математически вычисленное среднее время ожидания – четыре с половиной часа. Филиппу это не нравилось. Конечно, байки о кибернетической экосистеме ржавых торпед – байки и есть, вроде рассказов о Сонной субмарине, местном варианте Летучего Голландца, – таких чудес не бывает. Просто-напросто трудно ожидать, чтобы цели распределялись в Гольфстриме равномерно, а не случайно: где-то погуще, где-то пореже…

И все равно Филиппу это не нравилось. Есть и другая математика, куда более наглядная: из пяти штрафников в среднем гибнут трое.

Он вывел на монитор результаты счисления, ввел поправки и поцокал языком. Помимо риска, «рейд» имеет свои неудобства: рано или поздно кончается отведенная штрафнику полоса шириной в пять градусов долготы, и приходится поворачивать назад. Торпеда, уничтоженная в чужой полосе, будет засчитана соседу. Штрафник-альтруист встречается реже, чем льдина на экваторе.

В полдень сонар кругового обзора засек впереди нечто крупнее торпеды. Через полчаса Филипп сумел различить характерные очертания «Нырка» – короткий корпус, низкая рубка, ракетный бункер отсутствует, – и сейчас же ожил гидрофон:

– Назовитесь. – Голос был басовитый, с хрипотцой.

– Лейтенант Альвело, погранфлотилия, – отозвался Филипп. – А вы?

Ответа не было с полминуты – звук и в воде не слишком торопится.

– Капитан третьего ранга Богданов, Ударный флот. Рад встрече. Я случайно не залез в вашу зону?

– Скорее уж я в вашу, – возразил Филипп. – Вы давно определялись?

Снова долгое ожидание ответа.

– Утром.

– Я тоже. Пожалуй, самое время всплыть.

Шумы в гидрофоне. Ровный фон снизу, от Вихревого пояса, и пощелкивание криля где-то высоко над головой.

– Всплывем вместе. Вы меня видите?

– Прекрасно вижу. Не надо приближаться.

Ожидание – и хрипловатый смешок:

– Само собой.

«Нырок» легко пошел вверх. Похрустывал металл, сбрасывая оковы давления. Вот так и выявляется, где истина, а где байки, размышлял Филипп. Это вам не Сонная субмарина. Прав капитан третьего ранга, не веря мне. Прав я, не веря ему. Самая простая цель – капсула чересчур доверчивого соседа, а от замены одного слагаемого форма взрывной волны не меняется. Говорят, иные рационалисты позволяют заблудившемуся соседу сперва поохотиться в своей зоне. И почему я, дурак, отказывался верить в это прежде? Человеки же. Где мерзость, там и мы. Человечность нам нужна, как Поплавку якорь…

На поверхности плясала мелкая волна. Слепила бликами. В потоке яростного света океан исходил влажным предгрозовым зноем, дрожали густые испарения, в опрокинутом небе над южным горизонтом кривлялся перевернутый мираж, и медленно копилась на севере угольная чернота грозовых туч.

Филипп оживил навигационный комплект, привычным движением нацепил на лицо намордник фильтра, выбрался на крохотную палубу и стал ждать: два шага в одну сторону, два в другую… Дышать все равно было трудно.

Флегматичная рыба-одеяло выставила из волны треугольную башку толщиной в лист бумаги, взглянула на Филиппа плоскими глазами, убоялась и затонула. Какие-то круглые темные коробочки размером с грецкий орех торопливо всплывали из глубины – вот еще одна, и еще, а вот сразу десяток… Слышно было, как они постукивают снизу по обшивке. На всякий случай Филипп отступил поближе к люку, а непонятные коробочки все всплывали, теперь уже целыми стаями, качались мячиками на низкой волне, терлись о борта капсулы и вскоре покрыли воду сплошным колышущимся ковром – наверно, тут их были миллионы. Ничего подобного Филипп никогда не видел – однако кто может сказать, что знает все о Капле? В ней в семь тысяч раз больше воды, чем в земных океанах, а о том, что находится под Вихревым поясом, вообще ничего не известно. Капля живет своей жизнью, люди лишь норовят удержаться на ее вечно меняющейся поверхности. Во время последней войны им даже не удалось загрязнить планету радионуклидами до того, чтобы на ней стало нельзя жить. Не удалось, несмотря ни на тысячи сработавших боеголовок, ни на затапливаемое ядерное топливо, отработавшее свой срок. Фон как фон, нормальный, разве что в Гольфстриме чуть повышенный. Почти нечему гореть, выбрасывая копоть, – и вовек не дождаться ядерной зимы…

Плавающие коробочки лопались с легким треском. Каждая вышвыривала в воздух с десяток крохотных, похожих на мотыльков существ. Иные мотыльки падали в волны, не успев раскрыть красные жилковатые лепестки, но большинство успевало, и уже через минуту над морем поднялась багряная метель. Бормоча: «Брачный сезон, приспичило им…» – Филипп нырнул в капсулу и задраил люк. Прильнул к перископу. Зрелище было феерическое, и он не сразу услышал гидрофонный вызов. Спохватившись, врубил радиосвязь.

– Эй, лейтенант, – ожил динамик голосом Богданова. – Спишь, что ли? Пеленги взял?

– Да, – отозвался Филипп. – Прошу прощения, я в своей зоне.

– А я в своей. Граница где-то между нами, ближе к тебе. Так что извини, если что не так. В штаны случайно не наложил?

– А ты?

Было слышно, как Богданов хмыкнул.

– Хороший вопрос, дружище. Привыкай, мы тут без чинов. Давно в «рейде»?

– Сутки разменял.

– Лови совет: больше двух суток подряд не напрягайся. Опасно, устаешь. А вообще давно охотишься?

– Тринадцать дней, четыре торпеды.

– Неплохо начал. А у меня пятьдесят два дня, девять торпед.

– И все засчитанные?

– Все как одна.

– Ого, – сказал Филипп. – Скоро можно будет поздравить?

– Поплюй, салага. На Капле недавно, наверное?

– Год.

– Оно и видно. В штрафники за что попал?

– Дебош в баре, – пояснил Филипп, не уточняя подробностей. – А ты?

– Пукнул при Адмиралиссимусе.

– Да ну?

– И еще фальшиво пел в церковном хоре. Какой вопрос – такой ответ. Ну, бывай, лейтенант, мне некогда. Может, еще встретимся.

– Э, погоди! – заторопился Филипп. – Тут у меня какие-то мотыльки летают. Это что?

– Розовые?

– Пожалуй, красные.

– Вылупляются из плавающих коробочек?

– Вовсю лезут, на палубу не выйти. Это не опасно?

– Долго жить будешь, – с завистью сказал динамик. – Есть примета: кто это увидел, с тем до самой смерти ничего не случится. Зато и крови много повидает. Повезло тебе, лейтенант. Я десятый год служу, а видеть самому не пришлось.

– Между нами полчаса ходу, – предложил Филипп. – Я тебя не трону. Обещаю.

Он живо представил себе, как там, у горизонта, капитан третьего ранга качает головой: ну, мол, и ну.

– Я верю, – сказал наконец динамик. – Но… не обижайся. Нет.

– Извини, – проговорил Филипп. – Я понимаю. Удачи тебе.

– И тебе удачи, лейтенант. Больше не дебоширь.

Связь отключилась. Хорошо бы и вправду встретиться с этим Богдановым, подумал Филипп. Выпить с ним где-нибудь на Поплавке… хотя бы пива. Чтобы можно было видеть друг друга и говорить без соблазна разрядить в собеседника торпедные аппараты, чуть только его занесет течением в твою зону…

Далек Поплавок. Барьер в пятнадцать тысяч миль и шесть нерасстрелянных торпед.

И еще неизвестно, чем встретит Поплавок. Какой-то «кукушонок», я – не я… С ума сошли.

Филипп не стал досматривать, чем кончится багряная метель. Скорее всего, мотыльки упадут в воду задолго до грозы, погибнут за дальнейшей ненадобностью, успев отложить в воду яички, и поверхность океана станет похожа на кровь. «Много крови повидает…» Хорошо бы видеть только такую кровь, да трудно поверить. Накаркал в душу капитан третьего ранга…

Развернув капсулу носом на запад, он начал погружение. Целей в поле обзора по-прежнему не наблюдалось, и молчали разбросанные впереди по курсу буи-целеуказатели. Некоторое время кормовой экран показывал удаляющееся туманное пятнышко – «Нырок» Богданова. Затем исчезло и оно.

И снова – пустота. Потрескиванье корпуса и одиночество отверженного. Семь антиторпед в носовом отсеке и семисотмильный путь до противоположной границы отведенной для охоты зоны.

А еще через час капсулу сильно встряхнуло. Словно огромный водяной кулак налетел и ударил сзади – всхлипнули, жалуясь, переборки. Филипп взглянул на монитор лишь для того, чтобы убедиться, что не ошибся в прикидочном расчете: расстояние около шестидесяти миль, мощность заряда от восьмидесяти до ста килотонн, направление на эпицентр – почти точно ост… Ошибки не было. И не было надежды на чудо. Капитан третьего ранга Богданов проиграл поединок со своей последней, десятой, торпедой.

* * *

Шаг.

Еще шаг – обратно. Поворот – и снова шаг. От стенки к стенке в тесной рубке «Нырка» не расшагаешься. Поворот не строевой, а неуклюжий, топчущийся – для строевого нет места. Ну да некому тут мной любоваться. Шаг. Можно сделать два шага, если умудриться убрать кресло пилота. Только некуда.

Сколько времени можно держаться на стимуляторах?

Сто двадцать четыре часа, если нам не врали медики в Центре на Сумбаве. Столько человеческий мозг выдерживает без сна, а потом начинает тихо съезжать с катушек, что со стимуляторами, что без них. Бодрее от таблеток станешь, а рассудительнее – никогда.

Почему-то именно сто двадцать четыре часа, ни больше, ни меньше. Быть того не может, чтобы люди были одинаковы: наверняка у кого-то верхний предел больше, у кого-то меньше, а у кого-то в точности сто двадцать четыре, минута в минуту.

В общем, пять суток с хвостиком. Интересно, когда ЭТО начнется у меня? Часов двадцать в запасе еще есть – а потом? Сойду с ума или нет? А если сойду – то временно или навсегда?

Тупая мысль, безрадостная, и ходит по кругу. Нет-нет – и тюк в темя! Как хилый цыпленок, которому вовеки не пробить чересчур толстой скорлупы.

На Капле сходят с ума по-разному. Говорят, даже андроиды этому подвержены, только сам не видел. Помню одного техника, швырявшего что ни попадя в океан с нижнего уступа и вопившего на весь Поплавок: «Поднимись! Поднимись!» Наверное, он хотел, чтобы из воды поднялся остров – не плавучий, настоящий. Помню и то, как получил от того сумасшедшего по уху, когда помогал его вязать.

Для чего помогал, спрашивается? Порядка захотел? Вояка с мечтами о мировой гармонии…

Поболтайся-ка в Гольфстриме, мечтатель. С семью победами. С ослабевшим корпусом и заглушенным котлом. С израсходованным запасом буев-целеуказателей и глубинных бомб, с последней антиторпедой в носовом отсеке.

Семь побед за пятнадцать дней – это, кажется, рекорд, да кому он нужен. Убить в одном бою сразу три торпеды – не рекорд, такое прежде бывало. Но лучше остаться в живых и вовек не ставить никаких рекордов.

Шаг. Поворот. Шаг… Пока не выбрался из трехсотмильной полосы, нельзя ни спать, ни сходить с ума. Гольфстрим.

Сонар не показывал целей уже сутки. То густо, то пусто… Оно и к лучшему, что пусто, потому что цель отныне я. Проглотить еще таблетку – и пора наверх, посмотреть, куда меня снесло.

Всплытие…

Управление, по счастью, не пострадало, чему я не очень и удивился. «Нырок» никуда не годен как боевая капсула, устаревший «Удильщик» даст ему сто очков вперед, но уж что в нем сделано на совесть, так это управление, что ручное, что церебральное, да еще пятикратно дублированная электроника защиты котла – надежней ее нет. Кажется, в морской истории еще не было случая, чтобы «Нырок» взорвался на собственном реакторе – зато оружие слабое, скорость мала, о кавитационном режиме речи вовсе нет, и давит их на глубине только так.

Всплывал я на одной Архимедовой силе – без движка одними рулями всплытию не поможешь, – и это всего-то с одиннадцатикилометровой глубины! Со сброшенным аварийным балластом! Все равно капсула поднималась медленнее, чем ей следовало – похоже, нахлебалась воды. Конечно, не через обшивку: в этом случае меня бы уже раздавило. Вероятнее всего, подтекал сальник гребного вала. Ничего, выберемся – откачаем…

Нос на зюйд, дифферент на корму. Пусть капсула, всплывая, выиграет милю или две. Медленное всплытие, неохотное: иногда кажется, что Капля, как трясина, рада засосать все, что в нее попадает, безотносительно к запасу плавучести. Всплытие, словно неспешный подъем водолаза на грани кессонной болезни.

Отпусти меня, глубина… Дай поскорее увидеть небо. Глубинники не водолазы, они не умирают от декомпрессии. Зато их иногда давит там, внизу.

Ночь сияла над океаном, яркая тропическая ночь с белыми фонарями звезд. Прошлой ночью после боя я всплыл и послал в эфир вопль о помощи. Понимал, что зря – а послал.

Нет ответа. Штрафника спасать не будут. Вне Гольфстрима, пожалуй, еще подобрали бы, а в Гольфстрим за потерявшей ход капсулой не полезут, очень им надо. На Третьем контрольном служаки искушенные и штрафников видывали во всех видах, а на базе «Ураган», что тоже ходит где-то неподалеку, тем более, да и не их это дело – штрафников выручать, пусть те выпутываются сами, как умеют.

Стук сердца отдавался в висках, пока навигационный комплект брал пеленги на стационарные спутники. Обошлось: вышло, что снесло меня к югу еще на шесть миль. Мало, конечно, но лучше, чем ничего. Пока еще я в своей зоне. И до южной границы Гольфстрима осталось миль сто…

Сто не сто – а девяносто наверняка.

Опять дрейф. Даже не на «Удильщике» – на паршивом «Нырке»! Но, как ни странно на первый взгляд, это обстоятельство давало надежду. «Нырок» капсула учебная и кроме основной маршевой установки имеет электротягу – для занятий по начальному курсу глубинного пилотирования, чтобы неопытные курсанты не наломали дров. Движок дохлый, однако узлов восемь-девять с ним развить можно, салагам и от того удовольствие.

Движок работал. Натужно, с рассерженным гулом и скрипом несмазанных шестерней вращал гребной вал. А вот с аккумуляторами электропривода мне не повезло: заряжены они были под завязку, но емкость изрядно села. Еще удивительно, что села не окончательно – за столько-то лет! Кто их менял? Зачем?

Короткий расчет и результат: миль на сорок энергии хватит. Может быть, и на пятьдесят, если повезет.

Утешительное соображение, ничего не скажешь. Особенно когда ты потерял ход почти на стрежне Гольфстрима и до ближайшего края течения ровным счетом сто тридцать миль.

Подзарядить аккумуляторы по их истощении, приоткрыв реакцию в котле? Попытаться обмануть систему защиты… Нет, ничего из этого не выйдет, бессмысленно и пытаться. Защита сделана на совесть. А кроме того, покончить счеты с жизнью можно куда проще.

Никто не подсказывал мне решение, я нашел его сам. Несколько часов дул благоприятный ветер с севера, медленно гнал воду и «Нырок» на спасительный юг. Затем ветер стих, и я ушел на глубину. Два часа дрейфа на трех километрах – всплытие. Определение координат. Два часа на пяти километрах – всплытие, определение координат…

Только на одиннадцати километрах я нашел боковой поток нужного направления – медленный, слабый, но поток. Гольфстрим – это не ленивая ламинарность воды в канале с бетонированными стенками, Гольфстрим – это перемешивание, замкнутый на себя хаос струй. Потерявшей ход капсуле из него не выскочить, и если наверху не предвидится устойчивого штормового ветра, бедолаге глубиннику остается надеяться лишь на случайный мощный водоворот, равно способный выдернуть капсулу из плена и утопить, или хороший гидросейсм.

Проще дождаться дождя в пустыне.

Можно еще застрелиться. Тоже выход.

Но зачем? Вряд ли мне удастся уцелеть при встрече даже с одной торпедой. Разве только для того, чтобы не дрожать в ужасе последние минуты, понимая, что обречен.

За полсуток я продвинулся к югу на тридцать-сорок миль. Еще миль пятьдесят или лучше уж шестьдесят для полной гарантии – и можно будет разрядить аккумуляторы на движок и, покинув Гольфстрим, воззвать о помощи. Хорошо, что отменено старое правило не спасать штрафников и до искупления ими вины не допускать замены посудины. Никакой ремонтник не станет возиться с взбесившимся реактором – этому «Нырку» прямой путь в Вихревой пояс.

Можно рискнуть и всплывать пореже, надеясь, что поток не изменит направление.

Если мне повезет, одной легендой на Капле станет больше…

Господи, как спать хочется! Помоги мне, господи, и я уверую. Сотвори чудо.

…Они кинулись на меня стаей, все сразу, когда я точно так же всплыл запастись воздухом. Так волки, почуявшие дичь, идут по следу и разом наседают на старого охромевшего лося. Так акулы набрасываются на раненого кита. Три торпеды это уже не стайка, а настоящая стая, и – хотите верьте, хотите нет – в их действиях было что-то похожее на согласованность. Уж очень синхронно они начали атаку, грамотно разошлись, качественно ставили помехи. В самую резвую из них я тут же разрядил бомбомет, высадив все, что в нем оставалось, и удачно: это действительно оказалась торпеда, а не ложная цель. Потом нырнул и спустя несколько минут маневрирования уже уходил на предельной скорости – охотник от дичи! Как ни крути, не получалось долбануть обе без того, чтобы одна из них не вышла на дистанцию эффективного поражения.

Ловко меня поймали… Не хватало, убегая, напороться еще на одну торпеду – тогда точно конец.

Слишком долго я не видел целей, необыкновенно долго для Гольфстрима. Должен был насторожиться, идиот! Обязан был не расслабляться! Самое умное, что я мог сделать, это прервать «рейд» после двух суток, как советовал покойный Богданов, и сутки отдохнуть. А потом вернуться к тактике «укол» или «проскок».

Пожалуй, на «Краббене», а то и на «Скате» я сумел бы уйти от ржавой рухляди – удрать на «Нырке» не понадеялся бы и самый глупый курсант в выпуске Центра ВМС на Сумбаве, не то что третий в выпуске. Изменить обстановку, насколько это в моих силах, повернуть к своей пользе естественную разницу скоростей целей, точно выбрать позицию и момент для нанесения удара… Я вам покажу, гады, какой я не третий, а одиннадцатый!

Обманываясь помехами и ставя помехи сам – по-моему, без всякого результата, – я достал вторую цель лишь пятым по счету «плевком». Оставались всего-навсего две антиторпеды. И тут я, пожалуй, запаниковал, так что капсула на цереброуправлении закружилась винтом. Потом выяснилось, что, лихорадочно срывая с головы шлем, я выдрал из приборной панели разъем вместе с проводами.

Последнюю торпеду надо было бить наверняка. Я подпустил ее на десять миль – почти к предельной границе, внутри которой я сам оказался бы в зоне уверенного поражения, – и ударил.

Три цели – для них Я был целью! – фронтом шли на меня, и лишь одна из них была настоящей, а две ложными. Интуиция, противная здравому смыслу, подсказывала: бей в среднюю!

Я ударил в левую, сам не понимая почему. И угадал. Пронизавшая толщу воды вспышка – значительно более яркая, чем я ожидал, – и секунды до сокрушительного удара водяного кулака, и скверное предчувствие…

Торпеда не должна была сдетонировать. Но она сдетонировала, опередив, может быть, всего лишь на миллисекунду свою почти мирную гибель в раскаленном газовом пузыре. Один случай на тысячу. Склеротический псевдоинтеллект, запертый в ржавой десятиметровой сигаре, дождался своего часа.

В цереброшлеме я бы умер. Без него, как ни странно, даже не потерял сознания, а ушибы и ссадины не в счет. Корпус капсулы – слабая титановая броня, ни композитов, ни гидравлического демпфера – не должен был выдержать такого удара, но выдержал.

Везение…

Странное мне даровано везение: загонять себя в смертельно опасные тупики, быть битому и выживать, несмотря ни на что. Всплывать к свету. И ТОМУ, ДРУГОМУ человеку во мне «везло» точно так же, с той разницей, что он был пилотом флайдарта, а не глубинником. И точно так же лысел со лба, между прочим. И был уволен в отставку из-за синдрома Клоцци, несовместимого с цереброуправлением, каким оно было лет этак двадцать, а то и тридцать назад. Теперь этот термин мало кому известен.

Это что же получается? ТОТ жил в те времена, когда я едва родился?

Раздвоение личности во всей красе, а что по большей части лишь во сне, так это пока. То ли будет. Да не простое раздвоение, а с выкрутасами, и в самом деле на шизофрению похоже, если я правильно понимаю, что это такое. Вот отчего я «рейд» выбрал. Не по умному расчету, как сам себе заливал, – боялся спать, и все тут!

Вот и болтайся посреди Гольфстрима, лови шалые потоки. Пятые сутки заставляй себя не спать.

Погружение…

Вниз, на одиннадцатикилометровую глубину «Нырок» проваливался куда быстрее, чем всплывал. Следующее всплытие я наметил через десять часов. Можно молиться, чтобы поток не изменил направление, позволил выиграть два-три десятка миль… но дойдет ли молитва до бога сквозь толщу воды? И есть ли тут бог?

Глубина-то детская. Но иссякнет поток или повернет вспять – глубже не нырнешь, не поищешь. Раздавит.

Не спать… Шаг. Поворот. Еще шаг. Принять таблетку? Да, пора.

Думать? Разрешается. Сколько угодно.

Все-таки ТОМУ человеку во мне можно позавидовать: у него была любовь. Странная любовь пополам с презрением к женщине-андроиду – но была же! А вот я так и не сподобился ни на Земле, ни на Капле. Не называть же любовью перепихиванья со случайными девочками в Корсакове и Новом Ньюпорте да кувыркание в постели с контр-адмиралом Риенци.

Стоп. Думать о другом. Об этом – табу.

О другом, однако, я подумать не успел: пискнул сонар, предупреждая о появлении цели. И тотчас же пискнул снова.

Две торпеды. Заметили… Раньше, чем я их. Обзорный экран загажен ложными целями…

Ну вот и конец… Отплавал свое, глубинник, отнырял. Откувыркался с Джильдой. Отжил свой срок. Подлец Лейф не отжил – а твое время истекает. Падают последние капли в клепсидре.

Страха не было. Только усталость и немного тоски. Мелькнула даже мысль плюнуть на все и разрешить себе отключиться, уснуть. Совсем не трудно проспать последние минуты жизни, если не позволял себе сомкнуть глаз больше ста часов.

Можно драться до последнего. Погибнуть, как Богданов, с честью, о чем все равно никто не узнает. Запустить электропривод, ползти со скоростью карася в пруду, попытаться сманеврировать так, чтобы заставить цели сблизиться и уничтожить обе одной антиторпедой, а разрядивши аккумуляторы, ждать, что спасут или что каким-нибудь чудом вынесет из Гольфстрима…

Если бывают на свете чудеса, то не такие. Нет даже одного шанса на тысячу. Нет ни тени шанса, и не будет. Во веки веков. Аминь.

Странно устроен человек: казалось бы, помереть во сне куда приятнее, чем в драке – а он выбирает драку…

Врать не буду: положим, эта мысль пришла мне в голову потом, и не сразу вспомнилось напутствие Моржа: «Никому не позволяй распоряжаться двумя вещами: твоими мыслями и твоей жизнью». А значит, ни человеку, ни полуживой жестянке с манией убийства. Сработал рефлекс, а когда я осознал, что творю, уже скрипели позади меня несмазанные шестерни, и капсула двигалась. Со скоростью карася, правда, очень спешащего.

Карась-то карась, но с зубами. Вернее, с последним зубом.

Только никакого цереброуправления…

Ткнул костяшкой пальца в клавишу «ОТСЕВ». Работа «мозгу»: анализ перемещений отметок от целей, вероятностный анализ, отсев кандидатов в ложные цели. Половину отсеет, и то хлеб. Ну, подскажет еще, какие отметки, по его машинному разумению, являются истинными целями, однако с такой неуверенностью, что лучше бы не подсказывал. Всякий нормальный глубинник в опасной ситуации молится не на «мозг» – на собственное чутье. Глубинник без чутья не глубинник – просто труп.

Взглянув на экран, я не то чтобы удивился – просто отметил нечто странное. Удивляться я был уже не способен.

ЦЕЛИ НЕ ШЛИ НА МЕНЯ!

Что за притча?

Я постучал по экрану, хотя это было и глупо. Экран кругового обзора монолитен, отпаяться там нечему. Он либо работает, либо нет, а если выходит из строя, то уж навсегда, и никогда не «дурит». И уж коль скоро он показывает, что хоровод целей не интересуется мною, значит, так оно и есть.

Эти торпеды не атаковали. Они не видели меня в упор!

Оказывается, я дрожал. И без того в рубке было нежарко, а тут еще холодный пот по спине… Ладно, живы будем – разберемся, отчего я дрожал: от холода или от страха.

Спохватившись, я застопорил движок. Так… Будем разбираться. Обрадоваться еще успею, если найдется чему.

Хоровод целей мало-помалу смещался справа налево, с юга на север. Странные дела творятся в Гольфстриме. Допустим, попалась торпеда, окончательно проржавевшая, свихнувшаяся, такие еще встречаются, несмотря на работу штрафников, сам видел. Но не две же сразу! Кибернетический псевдоинтеллект – штука маловразумительная, во всяком случае для меня. Плывут себе рядышком, мирно ставят помехи, вместо того чтобы наброситься на меня, как псы. Любовь у них, что ли?

В кают-компании расскажешь – не поверят, примут за байку. Байки еще не такие бывают.

Сканирование специмпульсами…

Обычно глубинник не тратит времени на получение максимально полной информации о целях: заниматься анализом в бою – разновидность извращенного самоубийства. Иное дело на контрольных постах и базах, да и на Поплавке тоже: сидят выдрессированные операторы-сверхсрочники, дежурят неулыбчивые офицеры принятия решения, и аппаратура у них не чета моей. Хотя и мой «мозг» кое на что способен.

Две минуты ожидания показались удвоенной вечностью. Колонки цифр, россыпь данных… Общее количество целей… Количество, превышающее заданный вероятностный предел… Так. Предполагаемое количество истинных целей: 1,58. Дробь. Гм, потом… Таблица расстояний… Векторная диаграмма скоростей… Не то. Дальше… Порядок размеров целей при типовом значении коэффициента отражения ультразвука: около 100 метров…

Что-о?!!

Полезное дело спать, доложу я вам. А не спать – вредное для ума. Мне потребовалась целая минута, чтобы прийти к единственно возможному выводу: это не торпеды! А ведь видел, что отметки от целей на экране ярче обычных. И дробь глупый «мозг» поставил не зря: намекает, что истинных целей две, но не уверен.

Правильно не уверен. Одна она! Конечно, одна.

Это даже не капсула. Подлодка с хорошим постановщиком помех. Был бы у меня такой постановщик, я бы горя не знал, да куда там…

Чья лодка – не вопрос. Северяне не забираются так далеко на юг и, как и мы, не способны на явное сумасшествие: послать на диверсию не капсулу ничтожной ценности – серьезную боевую единицу. Значит, наша. Наверно, из Ударного флота, что прошел на север как раз перед тем, как я угодил в Гольфстрим. Правда, мала скорость, и идет почему-то на глубине…

Плевать. Разберусь потом. Кто бы ты ни был – спаси!

Расчет перехвата… Ах, да, врубить движок! Снова скрежет, скрипящая песня проржавленных шестерен. Если сейчас у какой-нибудь обломится зуб…

То было холодно, а тут словно жаром всего обдало. Самое время велеть себе заткнуться. Я и заткнулся, а чтобы было не так мучительно, еще раз рассчитал перехват. Получилось, что успею, но впритык, и то если в ближайшие два часа неизвестная подлодка не изменит курс, что далеко не факт.

Древний, как спасение утопающих, SOS – на мембрану гидрофона! Пип-пип-пип… пи-ип… пи-ип… пи-ип…

Повернули ко мне цели – то есть тьфу, не цели! Спаситель мой повернул, вечный мой кредитор, пусть даже им Хмырь Бенни окажется, пусть даже Лейф Бьернсон…

Уверовать в бога я не уверовал, но, кажется, молился до тех пор, пока «Нырок» не качнуло, и тут я «ослеп» и «оглох» – неведомая субмарина приняла капсулу в шлюз. Завыли где-то насосы, забурлила вода.

Приехали…

Шлюзовая камера была не освещена, и мне пришлось нырнуть в рубку еще раз, добыть фонарик. Капсула лежала в лапах-охватах плотно и надежно, чего я меньше всего мог ожидать: под допотопные «Нырки» уже давно ничего не проектируется, и правильно. Может быть, и подлодка старая, двадцати-тридцатилетней давности постройки? Похоже, что так.

Со скрипом – именно с пронзительным скрипом, я даже вздрогнул – поползли в стороны броневые створы.

Стоит подозрению родиться, и оно окрепнет само. Небольшой, плохо освещенный отсек был совершенно пуст. Ни единой души. Разбитая вдребезги морда пульта, кучка грязного тряпья в углу, большая вмятина на потолке, странные шрамы и потеки на переборках, устоявшийся запах затхлости…

И все-таки воздух был свежее, чем в моей капсуле, это сразу почувствовалось. Странное сочетание: свежесть и затхлость.

С металлической дверью пришлось всерьез повоевать – открываться по-доброму она не желала, а когда неожиданно распахнулась, оглушив ржавым скрипом, я удивился, почему она не сорвалась с трухлявых петель и не придавила меня. Хлам, тлен, а вон там – явные следы давно затушенного пожара… Снится мне все это, что ли? Наверное, просто сплю и снится… Эй, люди!

За дверью оказался узкий прямой коридор длиной как минимум в пол-лодки. Еле-еле горело аварийное освещение, гулко отдавались шаги.

Никого. Некоторые двери, выходящие в коридор, были задраены наглухо, некоторые демонстративно распахнуты. И нигде ни единой человеческой души. Не автоматика же меня выловила, в самом деле, среагировав на SOS! Что-то я ничего не слыхал о подобной автоматике. На подлодке такого класса экипаж не может состоять меньше, чем из тридцати-сорока человек!

И вместе с тем механизмы работали, чуть-чуть вибрировал пол, и лодка куда-то шла. Слыхал я об одной такой лодке… и не верил в нее, конечно.

Пустота ощущалась в ней. Потерянность…

– Это что же, – сказал я вслух, холодея от догадки, и понизил голос до шепота, чуть только коридор ожил эхом. – Это куда я попал? На Сонную субмарину?!

Глава 5.

…Открыв глаза, я некоторое время смотрел в потолок и пытался сообразить, где я нахожусь. Даже при скудном освещении было заметно, что потолок запылен до чрезвычайности, и это еще мягко сказано: местами с него свисали прямо-таки серые гирлянды, возле вентиляционных решеток колыхалась мочалоподобная бахрома, на стыках плит росли волосатые сталактиты, бугристые наросты пыли покрывали ошметки отслоившегося антикоррозийного покрытия, так что за всем этим запустением с трудом различался рисунок рифления – старомодный, но я такие видел. На Третьем контрольном в моем узилище был точно такой же.

Типичный боцманский кубрик. Тесно, но не так, чтобы очень. Узковатая, но отдельная койка. Здесь не спят на механизмах и друг на друге.

Стены выглядели не лучше потолка. Оглушенный сном, я несколько минут тщился понять, откуда здесь столько пыли. Ну, конечно: «сыплется» пластикат переборок, отшелушивается краска, «стареют» и рассыпаются полимерные уплотнители, а больше всего пыли дает, понятно, человек и его одежда: мертвые чешуйки кожи, выпавшие волосы, обрывки тканевых волокон с одежды… Значит, люди есть. Сколько же надо времени, чтобы так запустить помещение? Ясно одно: матросов-первогодков здесь нет и давно не было.

И тут я вспомнил, где нахожусь, и рывком сел.

– Выспался? – спросил старик. – Или еще поспать хочешь?

Я мотнул головой и посмотрел на него. Был он такой же, каким я его запомнил вчера (или позавчера?): маленький, как гном, и вдобавок сутулый, совершенно лысый, с изжелта-бледной кожей на голом черепе. Признаться, капитана Сонной субмарины я представлял себе иначе: этакий Ван Страатен с богатырским разворотом плеч, рыжей, пропахшей табаком бородищей и безумно вытаращенными глазами.

У этого были глаза, как у сушеной воблы, с выцветшей, едва заметной краснотой. Может быть, в свое время он считался альбиносом, а может быть – просто больные глаза. Плохое освещение да пыль…

Я содрогнулся, представив себе, как от случайного движения воздуха в кубрике геологические пласты пыли мягко отделяются от потолка, парашютируя мне на голову, и дал себе слово двигаться плавно.

– Здоров ты храпеть, – сказал старик. – А поспать дурак: двадцать два часа всего-навсего. Суток пять не дрых, наверное?

– Чуть меньше.

– Хорошо, что я тебя не застрелил, когда ты брякнулся, – любезно сообщил старик. – Думал, хитришь от большого ума, а ты просто заснул под прицелом! брык – пятки вместе, носки врозь… Уж извини за это помещение: тащить тебя в приличное место мне уже не по возрасту. И еще извини: я тебя обыскал. Сам понимаешь, пришлось.

– А, – сказал я. – Чего тут извиняться. Ну и каковы результаты?

Старик улыбнулся.

– Удовлетворительные. Чист, аки ангел небесный. Штрафник, как я понимаю?

Я кивнул. Несколько секунд старик ждал более развернутого ответа и, не дождавшись, примирился.

– Ладно, расскажешь, если захочешь. Не клещами же из тебя тянуть. – Он вздохнул. – Иди приведи себя в порядок. Гальюн налево по коридору, умывальник рядом. Потом приходи в ходовую рубку, она палубой выше, в…

– Я знаю.

– Ну? – Старик явно удивился. – Откуда?

– Это ведь лодка типа «Анаконда», верно? Ударный крейсер? Мы такие проходили, правда, вскользь. Необязательный курс истории матчасти, на всякий случай.

– Вот оно что, – протянул старик. – Тогда понятно. Давно с Земли?

– Год.

– Ну-ну. Потом расскажешь, как там теперь живут. А теперь иди. И учти: это не какая-то там лодка типа «Анаконда», это сама «Анаконда» и есть…

К моему удивлению, гальюн содержался в относительном порядке, зря я себе навоображал невесть что. Мыла, конечно, не нашлось, зато горячей воды было в достатке, хоть душ принимай, тем более что душ тут имелся, самый настоящий. Поколебавшись, я отложил это дело.

В ходовой рубке тоже оказалось прибрано. Скользнув взглядом по старику, явно меня ждущему (подождет!), я впился в экран допотопного монитора. Глубина погружения восемнадцать тысяч четыреста, курс 310, скорость всего-навсего одиннадцать узлов.

– Глубинника сразу видно, – прокомментировал старик. Горевший вполнакала матовый плафон отсвечивал на голом черепе. – Если тебе интересно знать, дополню: мы еще в Гольфстриме. Да ты к экрану не кидайся – ишь, рефлекс развил… Бояться нам нечего: у «Анаконды» постановщик помех такой, что и на «Черном Баклане» позавидовали бы, притом специально для Гольфстрима немного доработанный… Меня торпеды в Гольфстриме за своего держат, – старик хихикнул, – а штрафники, вроде тебя, не связываются с парной целью… Ладно, садись тут. Открываем час вопросов и ответов. Твое имя?

– Филипп.

– А полностью?

Я сказал полностью. Старик сморщился и комически замахал руками, отгоняя наваждение.

– Пусть будет просто Филипп Альвело. Латинос?

– Сам не знаю. Вроде того. А вы кто?

– Зови меня просто капитаном. Кстати, можно и на «ты». За что в штрафники угодил?

Ишь какой… Вынь ему ответ да положь на блюдечко. Вроде безвреден, но пока я не понял, как к нему относиться – обойдется.

– Пукнул при Адмиралиссимусе, – ответил я, вспомнив Богданова.

Старик фыркнул и посмотрел на меня укоризненно.

– Каждый второй так говорит. Ну, не хочешь, как хочешь…

Он был огорчен, это я ясно видел. И тогда – хотите верьте, хотите нет – я рассказал ему все, до корки. Незнакомому человеку и почти наверняка дезертиру! Лысому гному, капитану мифической Сонной субмарины!

Моему спасителю, правда… Этого не отнять, не забыть. Спас. Вряд ли без него я был бы еще жив.

– Угу, – сказал он, выслушав меня без всяких эмоций. – Забыл спросить: ты, может, есть хочешь?

– Хочу.

– Так я и думал. На вот… – Он протянул мне коробочку и пододвинул кружку. – Я тут, пока ты мылся, на камбуз зашел. Стерилизованный криль с фитопланктоном, противно, но не помрешь. Пищевой конвейер еще работает. Ложку вот возьми. А вода, извини, дистиллят.

Я набросился на еду так, что запищало за ушами. Какая уж еда штрафнику в Гольфстриме, это старик верно понимал. Во время работы она в горло не лезет, думать о ней не хочется. Лучше нажить себе язву, чем сгореть сытому в плазменном пузыре. К тому же последние сутки в капсуле я не ел сознательно, чтобы не свалиться в сон.

Я с трудом удержался от того, чтобы вылизать коробочку. По-моему, старик ругал еду зря: оказалось совсем неплохо, чуть пряно и солоновато. Конечно, если есть такое изо дня в день, из года в год, света невзвидишь… А что до дистиллята, то где, спрашивается, на Капле пьют не дистиллят? При солоноватой еде можно пить и без соли, хотя удовольствие от такого питья, понятно, посредственное.

И сейчас же, подтверждая мои мысли, старик спросил:

– У тебя случайно сухпайков не осталось?

Я кивнул.

– Три штуки есть, кажется.

– Верно, три, – рассмеялся старик и потер сухие ручки. – Я твою посудину осмотрел, пока ты спал, ты уж не обижайся. Брать не стал… а поделишься – спасибо скажу. Сделаешь старику приятное.

– Бери все, – сказал я и добавил: – Конечно, бери, капитан…

– Может, сам сходишь?

Возражать я не стал. Кое-какие вопросы следовало разрешить незамедлительно, и притом самому, пусть даже не обманывает меня ощущение, что старик скажет правду… но тем не менее.

Пожалуй, капитан мне даже нравился. Немного сумасшедший, как видно, но сумасшедший, если можно так сказать, здравомыслящий: не рискнул оставить спасенного чужака одного в рубке, обыскал сонного на предмет оружия, а у самого под рукой наверняка лучевик или еще чего похуже…

Если на одной палубе с ним я осторожничал, то, спустившись вниз, повел себя смелее: совал любопытный нос в незапертые двери и люки, тщетно дергал задраенные. На обратном пути, прижимая к животу пакеты с сухими пайками, я дал крюк через нижнюю палубу – с тем же результатом. У прохода в камбуз в нос ударил гнусный запах – что-то вроде прокисшей барды с отдушиной йода.

Капитан ждал меня с усмешечкой на губах.

– Ну как, нашел кого-нибудь? А то погуляй, поищи еще. Я бы тоже не отказался найти.

Я брякнул перед ним пакеты.

– Мы одни? – Я уже понимал, что одни, и почему-то это не казалось мне странным.

Он ответил кивком – был занят пакетом. Надо было видеть, как он ел! Полпакета улетело в момент. Со второй половиной сухпайка он расправлялся не торопясь, со смаком, причмокивая, блаженно закатывая глаза и, похоже, борясь с собой, чтобы не заглотнуть все мигом. Даже в глазах сушеной воблы появилась некая осмысленность.

Однако, подумал я. Легенда о Сонной субмарине – очень старая легенда, ей не то двадцать, не то тридцать лет. Ладно, пусть всего-навсего двадцать… И все это время старик сидел на криле и дистилляте?

И опять, словно услышав мои мысли (или я лицом не владею?), старик чему-то улыбнулся, крякнул и сказал:

– Криль и планктон, в основном. Если ты и впрямь помнишь необязательный курс, «Анаконда» рассчитывалась на пятилетнюю автономность. Само собой, выдвижные сетки, тралы… а что до однообразия, так на то и военная служба. Это уж последующие лодки этой серии модернизировали специально для войны на Капле: автономность поменьше, боевая мощь побольше… После Экваториального разгрома «Анаконду» и вовсе сделали вспомогательным судном, грузы лодка возила…

Покончив с сухпайком, старик блаженно откинулся в кресле, сыто отрыгнул в кулак и облизал пальцы.

– Еще водоросли ловлю, – сообщил он и икнул. – Понятно, не хищные – их есть невозможно, – а фиолетовые микрофиты. Гадость хуже криля, зато углеводов в них хоть отбавляй. Дело полезное… Ты уж угоди старику, сходи на камбуз. Там сразу увидишь.

– Что увижу?

– Лекарство, – хмыкнул старик. – Счастье, которое принимают вовнутрь. Не будь идиотом, иди и неси. Да не разлей.

Так… По крайней мере, запашок из камбуза прояснился. Я сходил и нашел то, что ожидал найти: примитивную перегонную установку грубого кустарного производства. В пластиковую фляжку, снабженную надписью «Ядовито! Изопропиловый спирт. Только для протирки контактов», из обрезка гнутой латунной трубы размеренно и неторопливо – кап! кап! – падали мутные капли.

Зажавши нос, я забрал фляжку, подставив вместо нее первую попавшуюся на глаза кастрюлю, и покинул камбуз так быстро, как только мог. Отдышавшись, рискнул понюхать продукт.

Н-да… Такой гадости я и в трюме Поплавка не нюхал и не пил. Очень возможно, что фиолетовые микрофиты действительно содержат массу углеводов – не знаю, я не биолог, – но нос ясно указывал на то, что иной и притом дурнопахнущей органики в них вряд ли меньше. Зато стало, пожалуй, понятно, почему старик за столько лет не превратился в законченного алкоголика…

Когда я вернулся, перед стариком прямо на пульте стояли две пластмассовые кружки.

– Наливай. И себе тоже.

Я налил ему полную, а себе на донышко.

– Твое здоровье, капитан.

– За твою жизнь, парень. За долгую жизнь. Пей!

Содрогнувшись, я выплеснул в себя маслянистую жидкость и после минутной борьбы с рвотными позывами сумел удержать ее в желудке. Старик одобрительно кивнул.

– Молодец, налей еще… А теперь я вот о чем спрошу тебя, парень… Почему не долбанул меня? Одна антиторпеда у тебя еще была.

– Думал, что свой.

Старик погрозил мне коричневым пальцем.

– Врешь. Это ты себе внушил, уж поверь моему опыту. Я таких, как ты, с десяток видел: поначалу все врут и даже не замечают. Наверное, очень выжить хочется?

Ну вот… Я с ужасом посмотрел на фляжку, наполненную более чем на две трети. Только доверительных разговоров под жуткое пойло мне сейчас не хватало. Может, он тоже из этих… из русских? Как Морж?

– На Земле мне однажды дали совет: не позволять убить себя ради чужих игр.

Старик крякнул.

– Любопытный совет. И ты ему следуешь?

Я пожал плечами.

– Когда как.

– Не скажешь по секрету, кто тебе его дал?

Можно подумать, он знает все население Земли…

– Морж дал… то есть вице-адмирал Могильный. Он у нас в Центре на Сумбаве читал тактику.

– Вот как, – с неясной интонацией сказал старик и вдруг, разом опрокинув в рот кружку, глубоко задышал. – Понятно… Грехи замаливает. До вице-адмирала, значит, дослужился… При мне кавторангом был, а после той истории с лагерем его разжаловали в капитан-лейтенанты – и пинком под зад в действующий флот, искупать вину. Выслужился, собака…

Сдержался я. А может, не успел разогреться. Уж слишком неожиданно это прозвучало.

– Ты не путай, капитан. Морж никогда не плавал вне метрополии, он сам говорил.

Лысый гном неприятно засмеялся:

– Так-таки сам и говорил? За какие же заслуги он получил свои награды и чин? Или в озере Виктория всплыла лодка Лиги?

Я не нашелся с ответом. Может быть, старик специально ждал момента моей растерянности, чтобы налить мне полную кружку.

– Выпей, парень. Такие разговоры на трезвую голову не идут. За центральный пост не беспокойся, автоматика справится. Выпей залпом – и полегчает. За всех, кто в Капле: за тех, кто не всплыл, и за тех, кому пока везет… До дна!

– Удачных всплытий, – пробормотал я, с содроганием разглядывая мутную жидкость в кружке.

– Кхм. Ты что, издеваешься?

– Нет… Ах да, прости…

– Соображать надо! – проскрипел старик и, выдув кружку единым махом, потянулся к второму пакету с сухпайком. – Черт, хотел на завтра оставить… А, ладно!.. Пей!

Не знаю, притупилось ли мое обоняние, жидкость ли обладала такими свойствами, только со второй попытки пошло много лучше. Организм перестал бороться, как бы говоря: «Давай дерзай, я тебя предупредил, а что с тобой завтра будет – не моя забота».

Ну и ладно.

– Ты что, вообще не всплываешь? – поинтересовался я, усердно заедая пойло крилем.

– Только под шнорхель, раз в полгода. Ну, понятно, в перископ на океан поглядишь, пока воздухом закачиваешься…

– И все время в Гольфстриме?

– Ну да. Двадцать второй год пошел. Тебя это удивляет?

Еще бы меня это не удивляло! Хотя, конечно, ударный крейсер – это не какая-то там капсула и против полудохлых торпед он что кит против сельди. Даже без доработанного постановщика помех, без антиторпед, одним лазерным гарпуном, буравящим толщу воды штреком раскаленного газа… Звено таких лодок могло бы полностью вычистить Гольфстрим за год-два.

Но чем бы тогда занимались штрафники?

В военное время – понятно чем. А в мирное? С риском для жизни устранять повреждения после желтых приливов? Сколь ни разнообразны природные пакости Капли, их на всех не хватит.

– Все хочу спросить, – сказал старик. – Командование обо мне что-нибудь знает?

Я пожал плечами. Нашел у кого спрашивать!

– В приказах, кажется не было. Так, слухи ходят… легенды. Мол, с той войны ходит где-то Сонная субмарина со свихнувшимся… – я поперхнулся – капитаном и экипажем лунатиков… Извини, капитан, не я это придумал.

Старый гном заперхал. Я не сразу понял, что он смеется.

– Знаю, не ты. Меня эта байка не первый год забавляет. Думаешь, я тебя одного пожалел? Как умер Витус, мне поговорить стало не с кем, вот иногда и вылавливаю бедствующих штрафников: человеку – спасение, мне – разнообразие… – Он помолчал. – Может, согласишься остаться?

Я отвел глаза. Не люблю рушить чужие надежды. Старик вздохнул.

– Понятно. Тогда поживи здесь хоть неделю. Те, кто был до тебя, обычно соглашались. Только один буйным оказался, за горло меня взял, ну и пришлось его… сам понимаешь.

– А потом?

– А потом я их отпускал вне Гольфстрима. Кто не соглашался, того отпускал сразу. Правда, в Гольфстриме.

– И не брал слово молчать?

Старик опять заперхал.

– Плохо ты соображаешь, как я погляжу. Вот ты, штрафник, доложишь обо мне начальству? Нет? Так я и думал. Контакт с изменником, сам понимаешь, срока давности за измену нет… хотя я никому не изменял. Да и не поверит тебе никто. А засечь меня в Гольфстриме не так-то просто.

Он взболтал жидкость во фляге, посмотрел на свет, одобрительно хмыкнул и снова наполнил кружки. Как раз хватило по полной. Пьяным он не выглядел, скорее чуть-чуть сумасшедшим. Неудивительно…

– Война за Воссоединение, ха! – сказал он с желчью. – Правда, северяне почему-то называли ее войной за Независимость. Ну да не мне их судить, особенно теперь. Сколько людей утонуло, сколько лодок… Девять лет войны! Обычно чаще мы их били, чем они нас, но однажды Федерации туго пришлось. Тогда целый флот сдался… вернее, то, что северяне от него оставили. Об Экваториальном побоище слыхал небось? – Старик сердито пошмыгал. – Сказать вернее, об Экваториальном разгроме. Адмирал Штиттен, мать… До сих пор вспоминать больно. Ну, дальше лагерь военнопленных на плоту, понятное дело… для тех, кто не согласился Лиге служить. А через полгода вышло перемирие и обмен пленными. Обрадовались, дураки… А нас – за жабры! Трибунал: почему, мол, сдались? Нижние чины на офицеров кивают, офицеры – на командиров кораблей, а те на адмирала Штиттена: был, мол, приказ… А адмирал не то потонул со всем штабом, не то тоже сдался и скрывается Лигой – помню, насчет этого контрразведка особенно допытывалась. Ту логику сейчас понять трудно… Короче говоря, дали нижним чинам по пять лет лагеря, а офицерам по десять – до ловли торпед в Гольфстриме тогда еще не додумались…

Старик надолго присосался к сивушной кружке, а когда оторвался, воспаленные веки его, с сеточкой красных жилок, дрожали. Рукавом смахнул слезу:

– Не обращай внимания…

– Не хватит ли пить? – спросил я.

– Что ты понимаешь, молокосос? – возмутился старик. – Ты слушай! Знаешь, где они устроили лагерь? На Южной шапке, в десяти градусах от полюса! Лагер-коменданта не знаю, просто сволочь какая-то, а начальником охраны под ним был кавторанг Борис Могильный, Морж твой. Я с ним когда-то учился, он на курс старше был, шпынял меня, салагу… Боевой офицер – пошел в тюремщики, каково! Ну да это еще не все, слушай дальше. Бараки у нас были надувные, один на сто человек, мы своим теплом их и грели. Кое-кто и замерзал, не без этого… Лето холодное выдалось. Льдина голая, ветра такие, что на ногах не устоишь, один барак просто сдуло вместе с людьми, говорят, так и не нашли его. Всей работы нам – снег отгребать да ветрозащитные стенки наращивать. Сами и проволоку вокруг лагеря тянули, в один ряд, больше для виду. Бежать все равно некуда – везде лед, смерть, полярная ночь, а если и доберешься чудом до края льдины – что дальше? Капля… В общем, пока лето держалось, никто ни о чем таком и не заикался, а осенью начали замечать у охраны чемоданное настроение… Понял? Нам-то вкручивали, что, мол, для нашего размещения освобождается специальный плот, а оказалось намного проще: нас собирались просто бросить! Зимой Южная шапка тает полностью, а верхом на надувном бараке много не наплаваешь…

Я содрогнулся.

– На самом деле мы перемерли бы раньше, – продолжал старик. – Кто бы нам в военное время запасы оставил? До полярной базы две тысячи километров, да и встретили бы нас там… понятно как. А был слух о том, что, мол, километрах в трехстах от нас, почти у края поля, вмерзла в лед вот эта самая «Анаконда». Почти никто в это всерьез не верил – а все же надежда. Ты человеку лучик света впереди покажи – он за ним на край света пойдет, не то что на край льдины. Говоря короче, не стали мы ждать, покуда нас бросят, начали сами. До сих пор жалею, что не до всех охранников добрались, утек кое-кто… Летающую платформу нам тоже отбить не удалось. Ну и пошли… Полторы тысячи человек. Не мне одному приходило в голову, что «Анаконда» вместит едва ли одного из десятерых да поди еще ее отбей – а куда деваться? Слабых бросали… это теперь я понимаю, что некоторые из них смогли бы дойти, а тогда и сильные не очень-то надеялись – триста километров по льдам, без одежды с подогревом, почти без пищи. В похвалу людям скажу: до трупоедства дело дошло очень не сразу…

Старик отхлебнул сивухи, сморщился и вдруг захохотал:

– Флайдарты! Ты оцени честь: на нас бросили не только боевые платформы и геликоптеры – истребительную авиацию! Вреда нам от нее, правда, было чуть, а вот платформы… – Старик выругался. – После первого налета от нас едва половина осталась. Висит над головой такая сволочь, лупит на выбор, а достать ее теми пукалками, что мы у охраны поотбирали, руки коротки. Если бы не пурга да не торосы, никто бы не дошел. Разбежались… Чуть что – прятаться. Пурга, я скажу, нас тоже не жалела, на ходу люди замерзали. В моей группе семнадцать человек было, а до лодки дошло одиннадцать. Повезло, считай… Ты чего не пьешь?

– Пью. – Я сделал глоток и, когда дыхание восстановилось, спросил: – А дальше?

– А дальше сразу вышли как надо. Тоже чудо, конечно, но мы тогда даже не удивились. Пурга стихла, и картина как во сне: белым-бело, впереди во льду лодка припорошенная, а у горизонта – море… Сутки мы ждали, готовились, боялись страшно, что лодка уйдет, а дальше… сам сообрази. Пока могли, резали их без звука, поодиночке. Потом пальба пошла. Трое нас живых осталось да двое тяжелораненых, оба умерли на следующий день, зато лодка – наша, и уж тут времени не теряй… Ты пей, пей, не стесняйся.

– Я пью.

– Может, кроме нашей, на льдине еще какие-то группки остались, но мы их ждать не стали. Да и они не стали бы нас ждать, если бы не нам повезло, а им. Правильнее сказать, мы не стали дожидаться, когда нам на рубку свалится тактическая ракета. Кое-как выломались из льдины, она уже и сама трескалась, – и на глубину, под лед, под шапку. Ищи нас…

– Неужели не пытались выследить? – поразился я.

– Конечно, пытались, да не очень долго. К тому времени перемирие давно кончилось, так что командованию было не до нас. А нам – куда податься? Стали держать совет. Подальше от мест боевых действий – это раз. Зоны Лиги и Унии сразу отпали: никто бы не поверил, что мы не смертники с гигатонным зарядом на борту, утопили бы сразу по обнаружении. Притом не хотелось чувствовать себя предателями, бродил в нас еще кое-какой идеализм… Пошли было к Независимым, они тогда с нами вроде в союзе были, однако ж не настолько тесном, чтобы перебежчиков выдавать… на то мы и надеялись. Потом сообразили, что Независимым лодка была нужна, не мы. Ну и решили выждать…

– Чего, кэп? – легкомысленно спросил я. – Окончания войны и всеобщей амнистии?

С минуту старик сверлил меня бешеным взглядом – мне даже показалось, что он готов швырнуть свою кружку мне в лицо. Но обошлось, и опять на меня уставились глаза сушеной воблы.

– Ты, парень, больше так не шути, ладно? Вижу, что брякнул по недомыслию, потому и прощаю. Сам не знаю, чего мы ждали… может быть, шанса улететь с Капли – куда угодно, с какого угодно терминала. Одно время нам казалось, что такой шанс непременно будет, стоит только дождаться… Да и просто пожить лишние несколько лет – разве плохо?

Отшвырнув пустую кружку – с пластмассовым стуком отскочив от переборки, она запрыгала по полу, – старик подцепил фляжку сморщенной лапкой и вытряс себе в горло последние капли. Почему-то его голос сразу осип.

Уже порядком опьянев, я слушал молча, пытаясь представить себе, как это было – давно, больше двадцати лет назад: захват субмарины горсткой отчаявшихся людей, волчья атака на отару, вопли захваченных врасплох, суматошная стрельба, дикие рукопашные схватки на ножах, осада задраенных отсеков… А потом – долгие годы в титановой сигаре, обросшей корой морских репьев толщиной в метр, годы без права безбоязненно всплыть, затем сомнительное убежище в Гольфстриме и угасающая надежда…

Не позавидовали ли выжившие погибшим?

– Вадим через полгода умер от гангрены, еще на льдине поморозил ноги, не дал нам резать… А Витус шесть лет назад, он, когда все начиналось, среди нас самый старший был, под пятьдесят. От старости и умер, а больше от тоски.

* * *

Сон – провал – чернота – пробуждение – свет. Так правильно, так должно быть. Почему со мной не так? Почему я живу во сне чужой жизнью и боюсь уснуть? Неужели надо не спать пять суток и смертельно вымотаться, чтобы не видеть снов, где я – не я?

– Ты опять кричал, – ухмыляется старик. – Приснилось что-нибудь?

Молча киваю, не вдаваясь в подробности. Не хватало еще излагать вслух сны, словно на сеансе психоанализа. Как бы скучно ни было кэпу – обойдется.

Как вчера и как третьего дня, сажусь рывком, отшвыривая ветхое одеяло, сбрасываю ноги с койки, встаю, одеваюсь, а в голове один вопрос: что делать дальше?

Четыре дня на Сонной субмарине… Старик не надоел, нет, но иногда пугал. Как, например, вчера, когда, вглядываясь в пустой экран дальнего обнаружения, вдруг ни с того ни с сего завыл тихим тоскливым воем. Ну точно, начинающий сумасшедший. Двое сумасшедших на полудохлой лодке – один страдает раздвоением личности, у второго личность мало-помалу корродирует вместе с субмариной…

Надо выбираться отсюда. Старик говорил о неделе – значит, истекло уже больше, чем осталось. Дотерпеть, потешить старика разговорами – заслужил! – и вернуться на Третий контрольный пост, получить новый «Нырок», закончить работу «уколами» – хватит «рейдов»! Выскочить из Гольфстрима в область нормального хаоса течений, запросить помощь… Можно надеяться, что при семи торпедах на личном счету меня не станут запирать в камере, словно преступника, позволят ходить где вздумается, а на косые взгляды я плевать хотел. Глубинники поймут – со всяким такое может случиться, – а остальные пусть смотрят как хотят, мне-то что.

Трое суток – не срок. Не двадцать два года.

К управлению лодкой старик меня не подпускал. Иногда управлял сам, и это чувствовалось по рысканью на курсе – чаще доверял автопилоту. Один раз взвыл сигнал тревоги, но торпеда, словно бы и не заметив нас, чинно прошла мимо на расстоянии двадцати миль и удалилась своим курсом. Старик и ухом не повел.

– Старая знакомая…

Больше мы не пьянствовали. В свободное от разговоров время я бродил по лодке, знакомясь с ней, как с живым ископаемым. Ходовая и боевая рубки… зря старик ревниво их оберегает, здесь я ни к чему не притронусь: дал слово – и сдержу. Ракетный бункер – с пустыми шахтами… Грузовые отсеки – также пустые, и не узнать мне, какие грузы субмарина возила на полярную шапку. Тесная, чуть побольше кубрика, кают-компания с потеками на переборках. Приборный отсек, контроль состояния обшивки… Непонятно: либо «Анаконде» чудовищно везет, либо справочники врут и в Гольфстриме почти не бывает желтых приливов… Торпедный отсек, и в аппаратах – исправные торпеды!

С ума сойти.

В судовой библиотеке пыли было немногим меньше, чем в заброшенных кубриках, и в ней, к моему удивлению, оказался прекрасный отдел современной беллетристики. Я долго ходил, разглядывая надписи на торцах вкладышей: Манфред О’Нил, Островерхов, Мисикава, Квалунгма, Барух… Последняя фамилия показалась мне знакомой, и я сунул вкладыш в старинную, смешного дизайна книгу. Без всякого, впрочем, толку.

Много захотел. Сколько циклов подзарядки выдержала книжная батарейка за двадцать лет? Скорее всего она давно и необратимо деструктурировалась, равно как и батарейки в других книгах, так что пытаться зарядить ее было, пожалуй, бесполезно. Ясно, отчего в библиотеке наросла пыль, почти как в кубриках. Да и в видеотеке не лучше.

Неясно другое: почему старик до сих пор окончательно не подвинулся умом? Неделя общения с очередным бедолагой-штрафником – потом целый год воспоминаний о том, как славно беседовали по душам… Я бы на его месте свихнулся раньше, чем облысел, точно. Перебрал бы балласта, чтобы нырнуть без возврата к Вихревому поясу… или отключил постановщик помех. А вернее всего, сдался бы своим при первых симптомах, если не раньше. Да что там говорить, наверняка раньше! Кто не помнит своего долга перед Федерацией, что бы ни случилось с ним, тот не глубинник – отброс, вшивое дерьмо, хуже пораженцев, которых мы гоняли в Новом Ньюпорте. Мне о них и думать противно.

Вчера я пытался поднять эту тему – и в первый раз капитан не пожелал со мной разговаривать, лишь буркнул: «Не должник я – кредитор», тем разговор и кончился.

Да кто я такой, чтобы его судить?

Может быть, и есть у меня на это право, но я не хочу. Потому что судили меня. Судили за то, что не пожелал принять смерть от своих, вздумал возражать. И осудили – спасибо, что лишь за буйство, а не за убийство Глиста-Андерса.

И странно, и глупо. Какая-то несуразная служба на Капле у меня получается. Ну почему я из всех глупостей непременно выбираю наибольшую?

Разделаться с Лейфом можно было и без посторонних глаз, выждать момент, заставить выложить все – и столкнуть за борт, хорошо бы в желтый прилив. Умный человек поступил бы именно так и непременно нашел бы оправдание в том, что прервать жизнь подлеца – не подлость, а благо.

Вот и утрись тем, что ты не подлец, а просто дурак и, как видно, им останешься. Невероятно утешительная мысль.

А тут еще эти сны…

– Чем кричать по ночам, ты бы лучше снотворное жрал, – советует старик. – У здешнего медика были роскошные запасы, кое-что еще осталось. А на срок хранения плюнь: я глотал – и жив. Будешь спать как бревно, без всяких кошмаров.

Медленно качаю головой в ответ. Не хочу быть как бревно, пусть даже я бревно и есть – тупое и гулкое, как строевая лесина. Плевать. Мои сны не касаются старика никаким боком.

– Оделся? Пошли в боевую рубку, хочу, чтобы ты сам увидел. Интересные дела творятся на Капле и тебя прямо касаются…

– Что еще за дела? – спрашиваю без интереса. Не до дел мне сейчас.

– Там увидишь.

Сине-зеленый, чуть сплюснутый шар – условное голографическое изображение Капли – висит в воздухе посреди боевой рубки, сразу притягивая взгляд. Это что-то необычное. Крайне редко возникает необходимость вызвать на терминал глобус, чтобы оценить общепланетную обстановку, – мне такого не приходилось ни делать, ни видеть.

И точки. Множество красных точек преимущественно в Северном полушарии, различные по яркости и, на первый взгляд, разбросанные хаотично, а на деле с тенденцией к объединению в кучки. Вот возникла еще одна, очень яркая…

«Мозг» субмарины работает. Сила и направление поверхностной сейсмической волны и волны, отраженной от Вихревого слоя, индивидуальные характеристики каждой волны, сложная картина интерференции, учет перемещения акустических каналов в толще океана, учет помех от желтых приливов и естественных сейсмов… В хаосе разбегающихся волн можно достаточно точно вычислить и местонахождение эпицентра, и эквивалент.

Началось.

И ведь – тишина! Лишь скрип занесенных в Гольфстрим облаков криля нарушает покой Сонной субмарины. Слишком далеко от нее вскипают и превращаются в газ кубокилометры океана, слишком далеко глубинники в цереброшлемах ХОТЯТ опустошить стволы ракетных шахт и при каждом старте испытывают короткий укол блаженства, слишком далеко веселье и ярость боя.

Началось…

А я?

– Более пятисот подводных взрывов в северных зонах, и некоторые очень мощные, – поясняет старик, будто у меня самого глаз нет. – И это всего лишь за последний час. В зоне Федерации пока всего-навсего шесть эпицентров. Лихо начали.

Молчаливо соглашаюсь: да, начали пожалуй, неплохо. Даже хорошо. Судя по россыпям точек на глобусе, массированному удару одновременно подверглись все три северные зоны, и, судя по слабому ответу, удар удалось осуществить неожиданно для противника!

Красная точка, довольно тусклая, вдруг возникает в Южном полушарии – поверхностный или даже надводный взрыв. Прицельно или наугад? Интересно знать, как у северян с целенаведением? Я бы первым делом пожег их спутники, что болтаются на орбитах, будто так и надо. Ну да командование не глупее меня.

Еще одна точка на юге, восьмая! И – словно в ответ – сразу десяток ярких точек у северян. Не хотел бы я быть сейчас на их месте…

А на своем нынешнем месте – хочешь быть?!

Это только начало, я знаю. Я пропустил лишь первый аккорд симфонии – жаль, но и на мою долю хватит. Даже если основные силы врага уже выбиты, зачистка всей акватории Капли растянется на месяцы – недобитые подлодки и целые группы субмарин и капсул еще долго смогут сопротивляться и даже угрожать Поплавку, вовсе не беззащитному, но все же уязвимому.

Знаю одно: сейчас мое место там. В Северном полушарии, в бою за то, что важнее всего на свете: за единство человечества! Десятки ударных крейсеров, сотни капсул, авиация… Там Лейф, с которым я еще разберусь – но потом, не сейчас! Всему свое время. Даже Хмырь Бенни, наверное, там – не спрячется, трус, понюхает войны. Там люди делают то, что должны делать, к чему их готовили всю их жизнь, – а что, спрашивается, делаю я?

Я должен быть с ними. С теми, кто без пощады гвоздит отступников-северян, кто сгорает в плазме ответных ударов, но смывает – смывает! – с Федерации тридцатилетний позор! Я должен быть с ними, и я с ними буду…

Оказывается, я говорю и сам не слышу своих слов. Капитан, маленький лысый гном, переспрашивает, будто не понял:

– Ты в самом деле просишь вывезти тебя из Гольфстрима?

Киваю: да! да!

Кривится старый гном:

– Тебе-то, штрафнику, это на что?

Он не поймет. Незачем и отвечать.

– Ты хорошо подумал? Парень, ты не знаешь, что такое большая война. Спроси у тех, кто знает.

– А ты не хочешь заслужить прощение, кэп? Пошли вместе!

Он смеется очень неприятным смехом.

– Кто кого должен прощать? Я что-то не понял, поясни.

– Как хочешь. – Я не собираюсь спорить с ним. – Тогда отпусти одного меня.

Он перестает смеяться.

– Ты дурак, парень. Таких, как ты, ваше же командование называет оболванцами, ты это знаешь? Расходуемый материал. Ну, вывезу я тебя из Гольфстрима и выпущу на волю – дальше что? О тебе, возможно, уже забыли. Всплывешь и будешь вопить о помощи на весь эфир – вот и готовая мишень. Оставайся. Не насовсем – насовсем, если по-честному, мне не надо, мне бы на несколько дней… Ты пойми: двадцать лет! До сегодняшнего дня я мог бы, наверно, сдаться любой зоне и попытаться улететь отсюда… а куда? Везде одно и то же, везде люди, везде они одинаковы. Не хочу. Одиночество – оно только для одного, двоих ему не выдержать. И Витуса на самом деле я убил… да-да! Отравил, потому что с ним творилось то же самое, потому что видел: еще немного – и он убьет меня…

Он еще что-то говорит – я не слушаю. Слова, слова… Ненужные. Никчемное сотрясание спертого воздуха в рубке «Анаконды».

– Ты меня отпустишь?

– Потерпи еще несколько дней.

Он не приказывает – он просит, и выцветшие глаза глядят на меня умоляюще.

– Не наигрался еще мною? Я не погремушка для тебя! Я солдат!

– Хотя бы сутки!

– Отпусти меня! – кричу я старику в лицо и иду на него, а он пятится. – Не держи! Или уж тогда лучше убей, как своего Витуса. На колени мне встать перед тобой? Так я встану, только отпусти меня! Отпусти, старик, пока прошу по-хорошему!..