Вихрь преисподней.
Глава XX. Сильный парень Шошо.
Машина тронулась с места.
– Куда едем? – спросил шофер Ивана Бобылева.
– На мой адрес!
Иван Бобылев назвал улицу, расположенную недалеко от Измайловского парка.
– Зачем туда? – нервно спросил Не-Маркетинг.
– Как?! Я же сказал: передам тебе мою квартиру...
Лицо Не-Маркетинга стало ещё более напряженным, он не произнес ни слова.
Автобус ехал медленно, сильный ливень вызвал на улицах многочисленные заторы. Не-Маркетинг по-прежнему молчал. Некоторое время Иван Бобылев смотрел на сына, но тот не повернул головы в его сторону, и он принялся смотреть в окно:
– Странный Моск ва город. Город с неопределенными чертами лица: если ему на голову повязать платок, будет выглядеть точь в точь бабой – не отличишь, даже сомнения не закрадется. Если снимет платок – будет выглядеть мужиком, и все решат без сомнения, что это мужик, мужик, хотя и с бабьим лицом. Когда он улыбнется своей идиотичной улыбкой, все подумают, что он добродушный придурок. Придурок с бессмысленными глазами. Но вдруг этот придурок по-волчьи оскалится – совсем как ты. И всех проберет дрожь! «Нет, это не добродушный придурок! – подумают все. – Это злобный, агрессивный дебил, потенциальный убийца!».
Они уже были недалеко от Измайловского парка.
По сторонам было несколько старых зданий, обветшавших, давно не крашеных, их окна, в потрескавшихся, облупившихся рамах, были столь грязны, настолько завалены изнутри каким-то хламом, что трудно различить: а есть ли там какая-нибудь жизнь, или только пустые, пыльные комнаты. Виднелось и несколько пятиэтажек – они были много моложе тех, первых зданий, но тоже были какими-то слишком убогими, несовременными, унылыми. Были здесь и чахлые деревца, и редкие кустики, и авто не первой молодости, стоявшие прямо на газонах.
Не-Маркетинг отвернулся от окна:
– Зачем ты приехал?
– Ты же сам сказал, что от меня не бегаешь! Вот и решил навестить. А где я могу навестить, если даже адреса твоего не знаю – только на работе! Твой товарищ помог... Но ты же сам сказал – не бегаешь!..
– Видишь, какую ошибку я совершил, когда не сбежал! Лучше бы сбежал, тогда ты точно бы не появился! Меня теперь выгонят... С таким-то отцом!.. С самого начала было ясно: мне на фирме не продержаться! Сегодня ты стал еще серее, нет, чернее, ты стал просто черным, ты просил милостыню! Ты мерзавец, подлец!
– Гвоздик, что ты несешь, Гвоздик, мальчик мой, безумный мой мальчик! Ты же сумасшедший, это же болезнь, болезнь наследственная, ты парень талантливый, но бесконечно больной!
Не-Маркетинг, не слушая, говорил:
– Боже, бедный мой дебил, он по-прежнему там, ждет и надеется. На что?! С таким отцом, с таким мной! Он бродит где-то там между домов... Что?.. – вдруг он повернулся к отцу.
– А мне каково! Ты – как привидение. А я все один.
– И потому ты избил меня?! – проговорил Не-Маркетинг с презрением. – Это ты во всем виноват! Я помню, как бродил там, между домов... Мне кажется, я по-прежнему брожу: бедный, несчастный потерявшийся мальчик!.. И серое небо!.. И ужасное коммунистическое время! Я помню его, оно по-прежнему живет во мне, – время, когда не было информаций.
– А-а, вот ты о чем! – протянул Иван Бобылев. – Опять заладил!
– Да, заладил... Ведь ты об этом не думал!..
Иван Бобылев поморщился.
На дороге опять возникла заминка. Они ехали теперь очень медленно.
– Знаешь, в чем твоя главная, самая ужасная вина передо мной?
– Я знаю, что ты хочешь сказать! Знаю, что ты имеешь ввиду... Подросток, несчастный подросток, который так мучался в советское, коммунистическое время!
– Да, он мучался! – истерически громко воскликнул Не-Маркетинг.
– Конечно мучался! Неужели ты думаешь, что я сомневаюсь?! – саркастически проговорил Иван Бобылев. – Сейчас повсюду всевозможные информации: кругом рекламы, объявления, всевозможные различия и разницы – новые автомобили, магазины, витрины с товарами, все пестрит, мельтешит, переливается... Газетные киоски, афиши, сколько всего пестрого и разнообразного на любом лотке... Все информация, информация! А радио: из кафешек, из магазинчиков, из автомобилей! А десятки телеканалов? Раньше ничего этого не было!..
Тут Иван Бобылев язвительно улыбнулся.
– О, ты хороший актер! Ты отличный актер! – в тон ему воскликнул Не-Маркетинг. – Ты изображаешь меня... Не так: ты озвучиваешь мои мысли! Ты вышучиваешь их. Я вижу, заблуждался, когда думал – ты меня не понимаешь... Итак... Что же остановился? Давай, продолжай, рассказывай, что думал тот глупый и не заслуживавший сострадания подросток!
– Ну что ты! Он заслуживал огромного сострадания! Как он тогда мучался! Тогда, в советское время, кругом был серый унылый город, в нем не было никаких отличий, кроме самых минимальных, в нем не было множества информаций. Серое небо, серые здания, и унылый, вечно подавленный подросток бродил по серым, полностью лишенным информации улицам. Это был ужас!
– А разве не мука это, когда кругом нет никаких информаций, о которых можно поразмыслить, от которых можно оттолкнуться! Ему особенно была нужна информация: подросток, бедный подросток! Он только начинал жить! Разве можно начинать в вакууме, в пустоте, особенно, когда он точно не знал, что именно начинать?! Кругом – никаких информаций! Это был ужас! Ужас и для взрослого, но для подростка это был особенный ужас! Ты понимаешь, что я имею ввиду?!
– Да-да! Ты... То есть он... Он бродил, он страдал, поговорить о своей беде – не с кем... Я, законченный мерзавец и подлец, совершенно не помогал тебе... То есть ему... Тьфу ты!.. Да что же я! Сам начал о тебе в третьем... А кругом лишь пустые серые стены, лишь мрачность, лишь вата, в которой глохли звуки...
– Да, именно! – с жаром согласился Не-Маркетинг, словно сказанное Иваном Бобылевым не было пародией и насмешкой. – Раньше, до того, как он начал входить во взрослую жизнь, он как-то обходился без информаций... Ещё бы! У него были свои, внутренние – его фантазии, мечты! Но для взрослой жизни внутренней информации мало. Нужно что-то... Что-то, что создает предпосылку. Предпосылку взорвать, удивить, встряхнуть мир собственной информацией. Но как можно встряхнуть мир, в котором информации глохнут, в котором с самого начала информация – не жилец?! Мир, в котором нет никаких информаций... Улицы, навевавшие тоску...
– А знаешь, ведь в то время было много мальчиков, которые ходили по тем же улицам и были счастливы! – проговорил Иван Бобылев.
– Не было мальчиков!
– Были. Они ходили по улицам и были счастливы и не ждали ничего от отцов. А знаешь, почему были счастливы?..
– Я не хочу ничего слушать! Мой маленький хрупкий мальчик, мало что понимающий, брошенный на произвол судьбы... На какие муки ты обрек его!.. Серость, тишина, бессловесность, а главное – не с чего начать, даже если есть желание что-то изменить. Это жуткая, нечеловеческая, непередаваемая мука...
Иван Бобылев подскочил к сыну, схватил его за голову и повернул её к отражению на плексигласовой перегородке, что отделяла водителя от салона:
– Видишь, какая у тебя сейчас голова? – закричал он.
– ... – Не-Маркетинг пытался высвободиться и всё же дико смотрел... Смотрел на собственное отражение!
– Большая! – кричал Иван Бобылев. – А была маленькая, чуть больше грецкого ореха. Ты был дебил! Умная мысль в твою глупую голову уместиться не могла. У тех мальчиков головы были нормальные: бродили они по тем улицам с ужасными отцами и были счастливы!
– Не-ет, не-ет, почему?!
Иван Бобылев отпустил сына.
– У тебя был порок в развитии!.. У тебя слишком сильно работала какая-то железа. Она выделала гормон, угнетавший рост головы, только и всего. Тупость, проклятая тупость, дебилизм, искривление мозгов, проклятое сумасшествие... Проклятая железа, за что ты сделала моего сына таким?! – вскричал Иван Бобылев. – Ведь он же мог быть нормальным человеком!
Не-Маркетинг смотрел на отца. Тот повернулся к сыну, проговорил:
– А разве не так?! Разве не было железы, разве не было мучений?!
– Да, именно так! – тут же с горячностью согласился Не-Маркетинг. – Бедный подросток... Тот мальчик... Он потерялся, не вырвался из мрачной ваты, из тумана, взывает ко мне, вопиет, надеется на избавление. Он так и бродит там...
– Да, конечно! Он бродит... О, я начинаю вживаться в роль!.. – истерично заметил Иван Бобылев.
– Еще бы, ты – артист!.. Не надо... Не надо больше! Это ты выдумал про железу, я не был болен. Ни один врач не признал меня больным...
– Да, выдумал! Чтобы спасти: болезнь оправдывала странности... А потом поверил!.. Но моя выдумка – это единственное объяснение!..
– Хватит, хватит! Я изнурен, я устал, не хочу больше слышать! Не хочу быть собой: это бесконечная дебилья пытка!
– Ах вот: ты, наконец, осознаешь, что я вдалбливаю тебе в голову...
* * *
– То, что ты надо мной производишь – обыкновенная пытка. Без смысла, результата, у нее нет цели, она существует только, чтобы производить страдание. Ты мучаешь меня, чтобы мучить. Ты жесток... Что мне делать?! Куда мне деться? Куда бы ни сунулся – везде я из прошлого! Какую бы новую жизнь ни начал, скоро понимаю: не моя! А моя та, в которой бегает по городу ужасный несчастный подросток!
Иван Бобылев схватил его за руки:
– Постой... Хорошо, допустим: я виноват. Не помог, не разъяснил, не сделал... Но теперь – всё, со мной покончено. Ты давно сам по себе. Что, нельзя забыть?!
– Я не могу, папа! В прошлом по-прежнему кто-то живет. Как в клетке! Он – в прошлом, а там от твоей вины не деться!
– Не понимаю, не понимаю...
– Что тут не понять?! Несчастье можно одолеть только счастьем. Неблагополучие – только радикальным благополучием. Я не достиг его! Раз не достиг, не исправлена двойка отличными оценками, – не забыть всего! История длится, мальчик ходит... Начало – полдела! А мое начало – там, где бегает ужасный тоскливый подросток!.. Если бы ты был другим, не ужасным и неблагополучным Иваном Бобылевым! Я бы мог смотреть на тебя и радоваться, мне было бы легче, я бы видел, как ты успешен, я бы думал о себе, как о каком-то дурацком изъяне в человеческой породе, я бы надеялся, что умру, и мир избавится от темного пятна, но ты тоже темное пятно! Ты тоже дебил!
– Ах вот как! Ты не угомонился!
– Я бы мог в уютном месте сидеть возле тебя...
– С ножом за пазухой...
– Все, стоп! Останови, я выйду! – крикнул Не-Маркетинг водителю.
Тот не снизил скорости. Вскочив со своего сиденья и в мгновение очутившись рядом, Не-Маркетинг затряс его:
– Останови!.. Я хочу выйти!
Автобус подрулил к обочине и остановился.
Дождь, тем временем, прекратился.
– Мы не доехали! – вскричал Иван Бобылев.
– Открой! – нетерпеливо велел Не-Маркетинг.
Он выскочил и пошел по улице. Иван Бобылев молча шел за сыном. Автобус медленно тащился вдоль тротуара.
Так они шли некоторое время... Справа виднелись густые деревья, за ними – старинные постройки. Догнав сына Иван Бобылев сказал:
– Вот здесь, в этом приземистом, на века строенном больничном здании ты родился, сынок! Тогда не было никаких информаций и информационных эпох, но ты родился, и в этом было великое торжество жизни!
Не-Маркетинг молча шёл по улице.
– И возлагал я надежду, что будешь ты человеком безмятежным, обыкновенным, а значит – в меру счастливым. И я от бурь своих на минуту отдаляясь смогу лицезреть тебя и думать: хоть с сыном моим все в порядке, уж он не мучается! Да ведь, оказывается, ты того же от меня хочешь!.. Хотел!..
Фраза эта произвела ужасное впечатление:
– Ах вот как! Ну я тебе покажу! Ты зря меня преследуешь!.. Тебе боком выйдет: я тебя доконаю!.. Вот послушай!
«Чтоб одного возвеличить, борьба Тысячи слабых уносит – Даром ничто не дается: судьба Жертв искупительных просит».А, как тебе, Некрасов? Неплохо?
– Это мое любимое стихотворение! – прошептал Иван Бобылев.
– А-а, любимое!.. Конечно, любимое! Еще бы ему не быть любимым: чтобы возвеличить одного певца, борьба уносит тысячи слабых, они – искупительная жертва. А вот послушай дальше, это из того же стихотворения, про юного певца, в тетрадке у него ноты и слова песен, которые он исполняет:
«Бледен и робок, подходит сюда Юноша с толстой тетрадкой. С юга пешком привела его страсть В дальнюю нашу столицу – Думал бедняга в храм славы попасть, – Рад, что попал и в больницу!»А, каково тебе? Храм славы, больница... Ну со славой – со славой у тебя сам знаешь, отвернулась она от тебя, слава, а вот в больницу ты, насколько я знаю, в последнее время попадаешь очень часто!..
– Дебил, жалкий дебил... – произнес Иван Бобылев, как будто мучимый какой-то начинавшейся болью.
– Отлично! Кажется мои слова возымели убойное действие. Как же я сразу не догадался прочитать тебе твое любимое стихотворение? Ты бы давно от меня отстал!.. Ума не приложу, как же это я? А вот еще... Я немного перевираю, думаю, Некрасов меня простит:
«Братья-певцы! В нашей судьбе Что-то лежит роковое: Если бы все мы, не веря себе, Выбрали дело другое...»Что же ты поверил себе, а? Зачем же ты выбрал дело певца, а?.. Мог бы стать бухгалтером или продавцом. Или каким-нибудь инженером,? Знаешь, почему ты ошибся? Потому что у тебя была голова не такая, как сейчас!..
Не-Маркетинг подскочил к Ивану Бобылеву, – они проходили мимо витрины, – схватив его за голову, повернул ее к отражению на стекле. Иван Бобылев не сопротивлялся.
– Видишь, какая у тебя голова? – закричал Не-Маркетинг. – Большая! А раньше она маленькая, как большой грецкий орех... Ты был дебилом!.. Юноша, бледен и робок... Приперся в столицу! Певцом он решил стать!..
«Если бы все мы, не веря себе, Выбрали дело другое... Не было б, точно, согласен и я, Жалких писак и педантов – Только бы не было также, друзья, Скоттов, Шекспиров и Дантов!»– воскликнул Иван Бобылев, не пытаясь освободиться.
Не-Маркетинг отпустил его:
– Но ты-то, ты-то, что кроме ужасных мук ты получил? Что же, твоя доля только в том, чтобы служить искупительной жертвой какой-то там неведомой судьбе?!
– Нет, проклятый дебил, нет! – воскликнул Иван Бобылев, глядя на него с гневом.
Но тот уже не смотрел... Впереди был старый дом. Необычным в нем был цокольный этаж с высокими полукруглыми окнами. Там шел какой-то ремонт.
– Посмотри на этот дом! Видишь, в первом этаже – замазанные краской окна?! Видишь? Ну, отвечай, видишь?!
– Вижу!
– А видишь неясный след вывески? Его еще можно различить?.. Ну же, говори!
– Вижу!
– А видишь за стеклами – кафе, которое было много лет назад?! Там сидит Иван Бобылев: у него не складывается карьера певца! Видишь его тоскливые глаза?
– ...
– Он же мог еще что-то успеть, переменить, куда-то побежать, где-то подсуетиться, но он сидит за столиком в грязном кафе, – у него очень маленькая, как грецкий орех, голова и в нее просто не может втиснуться мысль, что надо бежать куда-то и делать что-то, иначе карьера будет упущена, время уйдет и поздно что-то исправлять и менять!..
– Вижу! Вижу! Все вижу!
– А-а, вот ты и сломался! – торжествуя сказал Не-Маркетинг. – Разбил мне лицо, обзывал меня дебилом, а сам спустя короткое время – сломался.
– Он часто здесь стоит! – вдруг проговорил кто-то у него над ухом. – Все стоит и смотрит, словно там – не заброшенное кафе!..
Рядом стоял маленький старичок. Он внимательно смотрел на Не-Маркетинга.
– Откуда вы знаете?..
– Я часто за ним наблюдаю... Гуляю в этих местах, а его знаю: он – певец Иван Бобылев. В мою молодость популярен был, потом пропал, – старичок говорил, не поворачивая головы к Ивану Бобылеву, как будто того здесь не было. – Он здесь где-то живет. Я часто его встречаю. Слежу за ним. Издалека...
– А, вот как! – со злой радостью воскликнул Не-Маркетинг. – А где он еще бывает? Вы же знаете!
– Могу показать! – с готовностью ответил маленький старичок и посеменил вперед.
Невдалеке была стена. Её старинная кладка местами подлатана, поверху вился плющ. Над ним смыкались кроны деревьев. Сквозь старые ворота виднелись могилы: с покосившимися оградами, заросшие травой. Деревья наводили на все глубокие тени. На воротах – крест.
Трое шли молча. Иван Бобылев поотстал.
– Вот сюда он приходит! Один раз я проследил за ним!
Они прошли ворота. Старичок семенил дальше. Какая-то странная смесь униженности и беспардонного нахальства чудилась в нем Не-Маркетингу: жалкие короткие брючки, дешевые, модного фасона ботинки, а между верхом ботинок и низом брюк – белые носки с красными полосами...
Возле одной из могил старичок остановился... Старое семейное захоронение...
– Убирайся же, наконец! – крикнул Иван Бобылев.
– Да я и сам... Не люблю кладбища! – отскочив, пробормотал старичок и засеменил прочь. Казалось, он не обиделся...
– Чья это могила? – Не-Маркетинг подошел к железной ограде.
Вдруг он обернулся: старичок наблюдал, спрятавшись за дерево.
Увидев, что его заметили, посеменил прочь.
Не-Маркетинг разглядывал плиту:
– Что здесь написано?.. Ах вот что!.. Мазолевская!.. Мазолевский... Мазолевский... Ведь я слышал это... – в задумчивости проговорил он. – Да-да, много раз я слышал эту фамилию... Вот, значит, как!.. Мазолевский умер. Давно?
– Сто лет назад... – мрачно ответил Иван Бобылев.
– Так уж и сто?! Здесь написано другое... Почему ты не сказал, что он умер...
– Что тебе мой друг? Может, я хотел сказать, но ты... Как привидение... Появляешься в дождь и ускользаешь...
– Но всё же?
– Что ты хочешь знать? Умер и умер... Что тебе?
– Я знаю! Знаю... – Не-Маркетинг пришел в странное возбуждение.
– Ерунда! Не было причины... Я говорил... – Иван Бобылёв отвел глаза.
– Не-ет, была! Тебе неприятно... Я знаю... У этого Мазолевского была страшная, невероятная судьба!.. Да, именно так!..
– Хватит, перестань! – поморщившись и странно перебегая глазами с предмета на предмет, произнёс Иван Бобылёв.
– Ах вот! Опять в точку! – взволновался Не-Маркетинг.
– Перестань, что ты! Я не хочу слышать!.. Пойми, он действительно был... Нет, мы не часто виделись с ним. Даже напротив, мы не виделись десятилетиями. Я просто помнил о нём всегда. Вот и всё, всю жизнь! А дружбы не было!.. Ведь нельзя же назвать друзьями двух человек, которые никогда не видятся, не переговариваются... Так просто... Следят друг за другом со стороны!.. И оттого всё кажется ещё невероятнее и мрачнее, что наблюдаемо со стороны... Через знакомых... Через... Но это, действительно, очень... Не надо...
– Ты думаешь, я скажу что-то грубое? Я всё понимаю! Скажи, Шошо (он произнёс это с ударением на втором слоге), что это такое? Откуда, я помню это Шошо?.. Что с ним связано?..
Иван Бобылев молчал.
– Ну! Ответь!
– Мазолевский... Это был его псевдоним с юности... Он хотел прославиться под ним... Певец Шошо – так он хотел, чтобы было написано на афишах.
– Шошо, певец Шошо... Он же так и не стал никаким певцом... И уж тем более певцом Шошо... – задумчиво произнес Не-Маркетинг и посмотрел на отца.
– Да... Что значит, стал?.. Певцом любой себя может назвать... Другое дело, певца Шошо никто так и не узнал...
– Почему?
– Он пытался выступать... – как бы нехотя отвечал Иван Бобылев. – Но что-то у него всё не складывалось, всё как-то не так...
Вдруг в голосе Ивана Бобылева зазвучала страсть. Она словно прорвалась откуда-то в его голос:
– Не нужно ему было становиться никаким певцом Шошо... Я ведь, знаешь, с самого начала это чувствовал...
Иван Бобылёв начал говорить быстрее:
– С самого начала я чувствовал, что его ждёт, я предчувствовал эту его неудачу. Нас было трое... Странно, странно, хочу я тебе сказать: тысячи людей живут обычной, спокойной жизнью. И только есть совсем уж отдельные, совсем уж единицы, тронутые печатью безумия. Это они, они... Про них сказано... То, что ты читал из Некрасова... Мечтают о славе, а потом – счастливы, что попали в больницу.
– А-а, да-да, точно! Помню! – воскликнул Не-Маркетинг. – Я помню, ты рассказывал мне, ты был пьян, тебя душили пьяные слезы... Ну помнишь, помнишь, в том самом кафе, к которому мы с тобой сейчас подходили, где мы встретили этого старикашку...
– Да-да, старикашку... – словно через силу проговорил Иван Бобылев.
– Боже мой, старикашка! – воскликнул, точно бы опомнившись, Не-Маркетинг. – Да ты ведь сам уже почти старикашка! Ты ведь сам уже вот-вот станешь старикашкой!..
Иван Бобылев бросил на него тяжелый взгляд.
– Помнишь, ты рассказывал... Рассказывал про этого самого Мазолевского... Оттуда я и помню: и этот псевдоним – Шошо, и всё...
– Да, я помню: я тебе говорил про него... Про своего друга, про Мазолевского.
Иван Бобылев несколько раз тяжело вздохнул, затем полез в карман и вытащил оттуда пачку дешевеньких сигареток. Достал из пачки одну, вынул из другого кармана коробок спичек. Опять тяжело вздохнул.
Не-Маркетинг покосился на сигареты:
– Ты же не курил!
– Закурил! – Иван Бобылев бросил спичку. – Да-а, унылость кругом, мрачность, невеселость. Унылый здесь край!..
Они зашли за ограду и стояли возле могилы. Не-Маркетинг внимательно слушал.
– Но мне только в этом краю и интересно: мой край! Живу здесь с молодости. Здесь мое прошлое.
– Все в прошлом? – усмехнулся Не-Маркетинг.
– Можно и так сказать. Ты же сам говорил: я мертвец. А у мертвецов всё в прошлом. Все мое там... Я дух умершего человека!.. Ха! Вот точно! – вдруг обрадовался Бобылев. – Я ведь только сейчас это придумал, про духа-то! А ведь очень правильное сравнение: я ведь, действительно, все хожу, хожу по окрестностям и ищу, как дух, приметы прошлого. Ведь ты ж назвал меня покойником, мертвецом, не так ли?
– Да.
– Ну а есть ведь те мертвецы, чьи души никак не могут успокоиться, не так ли?
– Так.
– Вот и я – мертвец. А душа моя никак не может успокоиться. Все ходит, ходит, ищет что-то, ищет здесь какие-то приметы прошлой жизни... Так что я не мертвец, а тоскующая душа мертвеца!
Иван Бобылев глубоко затянулся сигаретой. Вдруг сильный кашель сотряс его.
– Зря ты куришь! Ты же не курил никогда. У тебя голос!
– Брось... Голос мой давно – не голос. Давно ты слышал, как я пою?
– В детстве... Да и в юности тоже слышал!
– Ну вот... А сейчас не слышишь. Что мне голос?.. Я не знаю, какой у меня теперь голос: может, как был, такой же красивый, а может, его больше и нет. Я не знаю... Я же хожу, как дух... Ищу кругом приметы прошлого. Как мне близко теперь это прошлое! – он опять глубоко затянулся своей дешевенькой сигаретой.
– Но как получилось, что он похоронен здесь? – спросил вдруг Не-Маркетинг.
– Здесь их можно сказать семейная усыпальница. Я случайно оказался на похоронах...
– Случайно? Как?!
– Я на них работал...
– Кем?
– Могильщиком!
– Могильщиком?!
– Могильщиком, – спокойно ответил Иван Бобылев, глядя сыну в глаза. – Недолго, правда. Меня прогнали, я не справился. Работа тяжелая, а я уже стар...
– Ты?! Могильщиком?! Да как же ты!..
– Ну вот, ты опять заладил свое: как же ты мог, как же ты смел! А что было делать? Деньги-то были нужны. Они и сейчас нужны... Ты же меня знать не хочешь...
Не-Маркетинг вскинул глаза. Иван Бобылев тут же замахал руками:
– Нет-нет, я вовсе не корю тебя за то, что ты мне не помогаешь, я не прошу твоей помощи! Я понимаю: у тебя принцип, ты не просто так в привидение превратился, за этим принцип стоит, целая идеология... Но давай не будем про принципы. Ведь могут же общаться люди, даже если у них принципы не совпадают. А между прочим, знаешь ли ты, каково певцу работать могильщиком? А между прочим, эта работа меня даже первое время успокаивала. Знаешь, когда смотришь на мертвецов, на похороны... Ощущение, что им ещё хуже, чем тебе... А тогда копали могилу... Я что-то даже и не связал всё вместе – всех этих Мазолевских на памятнике и Шошо... Ведь он всегда был Шошо... Шошо! Шошо!.. Привозят покойника... Меня никто не узнал: я был в шапке с опущенными ушами, замотан шарфом чуть ли не по самые глаза... Меня, собственно, сразу после этого и погнали – мол, как можно работать в такой одежде... Меня бы наверное всё-равно никто там не узнал – я не знал никого из его семьи. А тут смотрю – покойник. Я ведь его тоже не узнал... А тут услышал разговор... Шошо... Я подошёл, так вроде, невзначай, начал расспрашивать... Ну, друзья могильщики на меня и коситься и ругаться... Это был Шошо! В тот день его похоронили. Тогда и узнал я про его судьбу...
– Боже мой! – простонал Не-Маркетинг.
– А знаешь ли, как резво я бежал в тот день с кладбища!.. Меня выгнали мои товарищи, могильщики, но я и рад был, что выгнали. Боже мой! – думал я – Шошо! Шошо!.. Ты и представить не можешь, как я бежал! Не бежал, а уносил ноги!.. Но знаешь, в тот миг во мне было что-то радостное: я вдруг словно опять юношей стал, тем юношей, каким я был, когда мы дружили и мечтали с Шошо о нашем великом будущем. Словно я – юноша, вдруг заглянул на мгновение в будущее и увидел судьбу юноши Шошо и его унылые похороны, на которых и гроб-то нести было некому, и двух бессильных старух, что бросают в могилу комья земли. Как помолодел я в тот миг!
– Помолодел?! – поразился Не-Маркетинг.
– Да, именно, помолодел! Все мысли, раздумья – они нахлынули позже. А тогда я помолодел, помолодел. Мы расстались с Шошо ещё в юности – разлетелись каждый в свою строну, своей дорогой. Да и была ли между нами дружба? Не знаю. Что-то было. Потом мы не встречались. Но я всё время думал о нём. Несколько раз я случайно получал о нём какие-то сведения... Вот и всё... Я бежал с кладбища, после встречи с Шошо, я снова был юн. Знаешь, так в юности бывает: встретишь что-то, что-то ужасное, старое, больное и думаешь: бр-р... надо же, какой ужас бывает, но он не про меня – таким мне никогда не быть! Эгоистичное, глупое чувство... недальновидное, но очень острое, свежее! Вот почти с таким чувством я, сам – старик и сам – человек, потерпевший поражение, и бежал. Он долго бился об стену, Шошо – у него ничего не получалось, унижение, тоска... Из прекрасного юноши он превращался в измученного неудачами и горем человека. Он мечтал об аплодисментах, о поклонницах, цветах, а видел в зеркале лицо, которому не только уж никто хлопать не будет, а хорошо если не вызовет оно сожаление. Его мечта умирала и вместе с мечтой умирал он. Или наоборот: он умирал и умирала и она – мечта, единственная верная спутница всех его печалей. Где-то в юности он даже попел немного: так, дурные концерты на задворках, в дурных залах и для публики, от вида которой ему не хотелось жить. Ну, конечно, была в его судьбе и классическая ерунда, вроде пения в ресторанах потому что надо же было ему чем-то зарабатывать, а потом, кажется, он даже и этим уж не мог зарабатывать и докатился до стройки, на которой работал то ли простым рабочим, то ли прорабом... Тут я многих деталей не знаю, потому что я многого не уловил в рассказе старух, потому что меня всё время дёргали мои товарищи-могильщики и кричали, да и старухи были такие ветхие, что сами всё время путались... Да и расспрашивал я так... словно мне это не очень-то и интересно. Одно я понял: до самого последнего дня он надеялся, что всё ещё сбудется, что по городу будут афиши – певец Шошо и молоденькие влюбленные в своего кумира девушки будут кидать ему, стройному красавцу, большие букеты, он не сдался – он был всегда очень сильный парень, Шошо! А знаешь ли ты, каково это – не сдаться и надеяться до последнего дня, видя, что вот он уже, твой последний день, приближается, и уже различимы детали и ни в чём нет уже смысла! Как металась, как плакала, должно быть, перед смертью его душа! Шошо, Шошо!.. Я не выдал никак себя его родственникам, потом, кроме старух пришли ещё какие-то люди, я не обнаружил никак своей дружбы с покойником, я стоял скрытно, а потом я сбежал с этого ужасного кладбища и чувство тайны, которую я вдруг нечаянно подсмотрел, владело мной... Словно я опять в эстрадном училище, и кто-то сказал мне: вот он, Шошо, кончит так – кладбище, старухи, а позади ничего нет – ни афиш, ни влюбленных девушек, ни великого певца Шошо, а только страстная до безумия и так и не воплотившаяся в явь мечта, и я крещусь и думаю «боже мой! Какой ужас! Бедный Шошо! Но со мной-то такого не произойдет! Я сделаю всё, чтобы не произошло!» Нет, друг мой, когда умираешь спокойно, зная, что сделал всё, что хотел, выполнил всё предначертанное, когда мечта сбылась, сбылась пусть не так ярко, как грезилось в юности, но сбылась, когда душа спокойна – это одно, а когда вот так, как Шошо – это совсем другое... Как металась и плакала, должно быть, перед смертью его душа! Бедная душа! Бедный Шошо!
Он глубоко в последний раз затянулся сигаретой и отбросил окурок на кладбищенскую дорожку.
– Ты узнал в Шошо себя! Свою собственную судьбу! Почти свою судьбу! – прошептал потрясенный рассказом Не-Маркетинг. – Но почему?! Почему с ним произошло так?! Кто виноват?
– Никто... Виноват только тот, кто заставил его мечтать... Но никто не заставлял его – он выдумал свою страстную мечту сам.