Территория Конфедерации Южных Штатов, г. Алабама-Сити. 24 число 6 месяца, понедельник, 23:40.

Когда к вечеру у нас появилось свободное время, чтобы прислушаться к звукам, доносящимся с улицы, мы услышали музыку.

– Ресторан, – сказала Бонита, вытирая копну своих вьющихся черных волос после ванной и любуясь своим смуглым голым телом в зеркале шкафа.

– Он самый, – подтвердил я. – Это нам намек.

– На что? – не поняла она.

– Что без пищи и при таком образе жизни я могу умереть, – ответил я честно.

– Еще немножко продержишься, – последовал категоричный ответ. – Впрочем, уговорил, я отведу тебя поесть.

– Спасибо, mamita, – спаясничал я.

– Bon proveche, – последовал ответ в той же тональности.

– Вот когда ты соизволишь одеться и дойти со мной до ресторана, тогда и будешь приятного аппетита желать, – заговорил я наставительно. – А пока…

– Пока помолчи и дай мне подумать, что надеть. – Она нахмурилась в задумчивости. – Надеюсь, гладить не придется.

– Надевай всегда маленькие платья в обтяжку, – высказал я компетентное мнение. – На них ни единой морщинки на тебе не образовывается.

– Ты умный, – кивнула она. – И я умная, потому что никогда не ношу свободных платьев.

– Чтобы не гладить?

– Чтобы ты меня гладил, – отрезала она категорично. – Все, не мешай, мне нужно накраситься. И ногти, Madre de Dios,[57] мои ногти! Мне нужен маникюр, и срочно. Секретные миссии и прочие житейские мелочи могут подождать.

– Конечно, – подтвердил я с готовностью. – Они все равно такие секретные, что никто и не заметит, что на них наплевали.

У Бониты явно вызрела Великая Идея, и как раз наступил момент оповестить о ней мир. Так и случилось:

– Нам надо найти в городе парикмахерскую, – сказала она. – Ты завтра встань пораньше и выясни у портье или консьержа, кто тут есть, где в городе хорошая парикмахерская. Хорошо? А сейчас – жди. С такими ногтями ужинать я не смогу. Я быстро.

Отбросив полотенце на пол, она достала из своей сумки маникюрный набор и уселась на пуфик у туалетного столика.

С ногтями она справилась действительно быстро, в общем-то. С покраской и остальным туалетом – не больше сорока минут. Мне даже доверили подуть на лак. Разумеется, пока лак не высох, делать что-либо еще было нельзя, поэтому следующие пятнадцать минут она поворачивалась к зеркалу разными сторонами своего тела, чтобы проверить, не появилось ли в нем каких-нибудь изъянов за последние сутки. Еще минут пятнадцать ушло на прочесывание спутанной мокрой гривы и одна минута на надевание трусиков, платья и сандалий. Нанесение легкого мейкапа потребовало не больше десяти минут, из которых девять ушло на внимательное разглядывание своего лица в зеркале. На создание хвоста из распушенных волос ушло минуты три, и еще столько же на серьги, кольца на руки и ноги и браслет на щиколотку.

Хромающий хозяин отеля встретил нас у входа в ресторан. Он сказал, что на всякий случай придержал нам столик, но попросил нас впредь на вечер резервировать место заранее. Ресторан небольшой, но в городе он считается самым изысканным и очень популярен.

И впрямь весь зал был занят, кругом сидели люди. Свободен был лишь один столик на веранде, с которой зал слился, после того как были открыты высокие и широкие французские окна первого этажа. В дальнем конце зала наигрывал что-то негромкое пианист. Вполне серьезного вида метрдотель провел нас к столику, спросил о напитках и выдал нам два меню в обложках из тисненой кожи.

И правда, ресторанчик-то выглядит не хуже многих из прошлой жизни. Публика без галстуков, правда, господствует культурно-спортивный стиль, как в гольф-клубе, но дамы в платьях. Правда, и на этом всем Новая Земля поставила свою печать – на площадке перед рестораном были припаркованы не «кадиллаки» и не БМВ, а все те же бескомпромиссно внедорожные транспортные средства, которые и автомобилями называть язык не всегда поворачивался. Взять наш «перенти» – разве это автомобиль? Вездеход, трактор, что угодно, но право называться автомобилем «перенти» потерял в момент, когда его придумали.

Кухня была креольской – возможно, хозяин или шеф-повар прибыли сюда из Луизианы. Тем более что в речи хозяина слышался намек на акцент «байю». Мы заказали телятину в остром соусе с креветками и бурым рисом и неплохое красное вино из окрестностей города Виго в Европейском Союзе, которое успело родиться и выдержаться восемь лет в Новой Земле.

Из-за соседнего столика вдруг поднялся высокий светловолосый парень лет под тридцать и подошел к нашему столику.

– Ой, Джеймс! Как приятно вас встретить, – оживилась Мария Пилар.

– Добрый вечер, мисс Родригез, – поздоровался подошедший хорошо поставленным голосом с тягучим и каким-то «прыгающим» акцентом южных штатов. – Рад видеть вас здесь, в этом самом городишке. Добрый вечер, сэр, приятно вас видеть.

– Приятно вас видеть. Как поживаете? – Это уже я, протягивая ему руку.

– Джеймс, хочу представить вас моему мужу, Андрею Ярцеву, – оповестила его Мария Пилар.

– Вот это сюрприз! – воскликнул Джеймс. – Мистер Ярцев, поздравляю вас с женитьбой на самой красивой женщине этого мира. Андре… французское имя?

– Нет, Андрей, оканчивается на «Y». Русская версия Эндрю.

– Получается, что теперь я должен обращаться к вам как к миссис Ярцев? – обратился Джеймс снова к Марии Пилар.

– Нет, не должен, – категорично заявила она. – У меня по-прежнему есть имя.

– У меня тоже, – серьезно сказал он. – Поэтому больше никогда не зовите меня «мистер Фредерик».

– А я и не звала никогда. Вы, Джеймс, слишком молоды, чтобы кто-то звал вас мистером, – засмеялась Бонита.

Я вспомнил этого парня – это был командир конфедератского конвоя. Тогда он был в камуфляже, шлеме и увешанный снаряжением, а теперь в легких светлых брюках и бледно-желтой рубашке «поло» выглядел совсем по-другому.

Джеймс тоже не сразу меня вспомнил, и по тем же причинам. Договорившись прогуляться к реке после ужина, мы расстались. Джеймс тоже был с девушкой и не хотел оставлять ее за столом одну надолго.

– И с каких это пор ты стала миссис Ярцев? – поинтересовался я у Бониты. – Это еще заслужить надо, пары ночей для этого не хватит.

– Поздно! – ответила она решительно. – Я получила это право с записи в книге регистрации! Ты сам написал, я не слепая.

Отбрила, ничего не скажешь.

– А еще потому, что если мы живем вместе, то в Аламо лучше быть женатыми. – Она заговорила почти всерьез. – Иначе решат, что мы заодно с этими либералами из Зиона, где нет почтения к институту брака и где процветают Men-on-Men relationship,[58] за что, разумеется, полагается геенна огненная.

– Насчет геенны согласен, но там действительно так все серьезно? – удивился я.

– Естественно! – Она даже чуть нахмурилась. – Это очень набожная публика. Кстати, Конфедерации это тоже касается – очень консервативное место, и люди склонны беречь традиционные ценности. И еще нам лучше не пользоваться русским языком. Я не говорила по-русски в Аламо, и будет странно, если заговорю после трехнедельного отсутствия. Ничего плохого ни о ком там сказать не могу, но люди очень удивятся. На спальню правила не распространяются. Никакие, – добавила она это уже по-английски.

Впрочем, у нас в запасе еще испанский оставался – он и для спальни лучше некуда подходит.

Креольская кухня меня всегда впечатляла. Впрочем, как и любая другая, где злоупотребляют специями. Те места, где мне довелось когда-то жить, приучили к острой пище. Единственное, что оставляло меня равнодушным, – это китайская кухня. Хоть и острая, но, на мой взгляд, странная. А ту же индийскую, которая, по общему мнению, ставит рекорды по пряности, уплетаю за милую душу – за ушами трещит.

Вино тоже было хорошим. Я покачал бокалом на фоне белой скатерти. Вино стекало по хрустальной стенке вязкими, как будто глицериновыми каплями. Знаете, что это значит? То, что у вина достаточная плотность, что год был не дождливым и виноградная лоза не набрала воды. А если вы увидите на белом фоне тоненькую, как будто ржавую, каемку в том месте, где поверхность вина касается стекла, это значит, что вино достаточно выдержано, чтобы начать подавать его к столу.

К еде, кстати, особо выдержанные вина подавать не рекомендуется. Вина достаточно выдержанные, чтобы вступить в пик своего расцвета, пьют не за ужином, а сами по себе, наслаждаясь вкусом и букетом. А к столу подают вина помоложе – лишь бы были хорошими.

А когда читаешь в книжках, как приключенцы находят бочки с винами столетней выдержки и наслаждаются ими в честь победы, то хочется просто оставить историю на совести автора. Или пожалеть пьющих, издевающихся над своими организмами. Вино живет как человек: сначала крепнет, затем взрослеет, вступает в пору зрелости, а потом стареет, слабеет и умирает, превращаясь в нечто, подобное уксусу. Очень многие старые вина, за исключительные цены подававшиеся «новым русским» в ресторанах эры «дикого капитализма», на самом деле были скуплены по дешевке, потому что их пора зрелости давно прошла. Известно лишь совсем немного марок немногих производителей и всего нескольких годов, которые до сих пор не перешли в стадию старения. Самым старым и самым ценным из них считается «бордо» урожая 1945 года, производства Шато О-Брион. В этом есть какая-то мистика, потому что именно до сорок пятого года в этом старом Шато размещался штаб Люфтваффе в оккупированной Франции. И в год освобождения был собран урожай столь уникального винограда, что вино, сделанное из него, до сих пор числится зрелым и нет никаких намеков на старение.

А вино, которое мы пили, было просто хорошим, напоминающим испанскую риоху. Приятное, довольно легкое и при этом уже набравшее достаточную природную крепость. Оно прекрасно сочеталось с острым креольским блюдом и делало мир вокруг еще немножко приятней и веселей.

В зале стоял шум голосов, слышались звяканье приборов о тарелки, временами смех, тихо играла музыка. За окнами на Новую Землю спустилась теплая ночь, высветившая в небе миллионы незнакомых звезд, и местная луна, огромная и всегда полная, висела в небе. Хорошая луна, в самый раз для пассивного ночника. Тьфу, обгадил всю романтику. Кому чего, а вшивому – баня.

Впрочем, самый отчаянно романтичный фактор сидел напротив. С аппетитом доев блюдо до последней крошки риса, Бонита крутила в пальцах бокал и смотрела в ночь, обернувшись ко мне божественным профилем. Затем профиль сменился на столь же божественный фас, и Мария Пилар спросила:

– Тебе хорошо со мной?

– Полагаешь, что об этом вообще стоит спрашивать?

– Стоит, – кивнула она. – Я должна знать. Всегда должна знать.

– Зачем?

– Чтобы не продолжать быть вместе, когда «хорошо» превратится хотя бы в «неплохо».

– Я не думаю, что такое может случиться.

Ответил я искренне. Абсолютно искренне.

Закончив ужин, мы действительно пошли гулять к реке с Джеймсом и его девушкой. Девушка была миленькой шатенкой, очень болтливой и часто и заразительно смеющейся. Симпатичная девушка, в общем. Вместе с очень болтливой и часто и заразительно смеющейся Марией Пилар они составили прекрасную пару собеседниц друг другу. Набережной в Алабама-Сити как таковой не было, но была улочка вдоль реки, на которой высадили деревья и густые кусты. Внизу были многочисленные пристани, к которым были привязаны лодки и небольшие катера. На набережной работали несколько маленьких баров и пара ресторанчиков, где подавали местную речную рыбу и все остальное съедобное, что плавало и ныряло в Большой Реке. По набережной гуляли жители города – парами, семьями, компаниями, многие с детьми, подчас совсем маленькими, мирно спящими в колясках или, наоборот, наотрез спать отказывающимися.

Мы зашли в маленький бар с террасой, закрытой с боков рыболовными сетями и чучелами каких-то незнакомых больших рыб на стенках. Там заказали по коктейлю «Алабама», состоявшему из рома, сахарного сиропа и сока крупных зеленых фруктов, по вкусу напоминавших что-то среднее между лимоном и земляникой с мятным оттенком, если такое вообще возможно.

Барменом был веселый живчик лет пятидесяти, который смешал все ингредиенты прямо в бокалах, предварительно растерев по ломтику этого самого фрукта в тростниковом сахаре деревянной лопаточкой в каждом из бокалов, насыпал кубиков льда, залив все соком и добавив рома. Затем он поставил все четыре высоких бокала перед нами на стойку, сказав, что если этот город обнищает совсем, то он будет последним из богатых – после восьми вечера в городе никто больше ничего не заказывает, кроме этой самой «Алабамы».

Я немного нарушил идиллию, спросив у Джеймса, когда пойдут какие-либо конвои в сторону Аламо. Он сказал, что насчет попутных конвоев лучше осведомляться у диспетчеров на площадке, откуда конвои отходят, а он со своими «Ящерицами саванны» поведет небольшой конвой в Нью-Рино послезавтра утром. Пойдут они по Дороге в сторону Аламо до развилки, потом свернут южнее, к слиянию Мормонской реки и Рио-Гранде.

Я подумал, что в самом крайнем случае мы сможем пройти с их конвоем хотя бы часть пути. Слишком задерживаться нам было нельзя: все же боевая задача в любом случае остается боевой задачей.