Приложение. Иуда кисти Гольбейна[1].

Настоящее изображение является точной прорисовкой с лица Иуды на картине Гольбейна “Тайная вечеря”. Картина хранится в собрании Базельской библиотеки, включающей, помимо названного творения, еще несколько бесценных шедевров этого великого человека. Благодаря бесчисленным рисункам знаменитых художников, собрание Базельской библиотеки поднимается до уровня внушительной коллекции.

Мастерство Гольбейна как живописца и замечательного рисовальщика хорошо известно. Однако я и не догадывался, что он способен достичь такого уровня мастерства в рисунках по воображению. Порой и его колорит, и манера рисовать весьма близки манере Рафаэля, и все же у меня нет ни малейшего желания сравнивать обоих художников друг с другом, ни, еще менее, находить у них черты сходства. В техническом отношении, изображение головы Христа у Гольбейна более реалистично, а с точки зрения выразительности — это своего рода яркие типажи, весьма далекие от идеальных прообразов. И напротив, мне еще не доводилось видеть ни одной вещи Рафаэля* которая не свидетельствовала бы об обратном. На мой взгляд, ни одна картина Гольбейна не достигает многообразной и неисчерпаемой силы выразительности итальянца. Картина Гольбейна “Мертвый Христос” — шедевр рисунка и верности природе, однако она лишена и тени возвышенности чувств, которая так характерна для Рафаэля. То же самое можно сказать и о Христе, изображенном^ на той же Тайной вечере. При всей простоте и достоинстве, сквозящих в лице Христа на картине Гольбейна, это лицо значительно уступает любому из идеальных образов неподражаемого гения Италии. И все же диву даешься, сколь многого удалось достичь этому швейцарскому гению. А ведь не будь он предоставлен себе самому, он, вероятно, достиг бы большего. У Гольбейна было достаточно сил для того, чтобы сравняться с тем, другим мастером, и ему не хватало лишь одного — возможности окончательно отточить свое мастерство благодаря созерцанию возвышенных образцов. Для любого из его творений характерно глубокое знание физиогномики. Кажется, что они проникнуты самим ее духом. Кроме верной расстановки акцентов и удачного сочетания отдельных черт, всем его лицам присуща особая одухотворенность, нежность, живость, энергия и обаяние. Всем его портретам Эразма, его Пеликану, Говарду, Мору присуща недостижимая и неописуемая духовная атмосфера, которой так недостает многим из блестящих портретов знаменитых мастеров. Судя по всем автопортретам Гольбейна, его лицо свидетельствует скорее о силе и целеустремленности, чем о возвышенности характера, поэтому он вряд ли когда-нибудь сумел бы достичь возвышенности образов Рафаэля, даже пройдя его школу. Однако сильной стороной Гольбейна является правдивое отображение действительности, а все лица и позы на его портретах глубоко реалистичны. Примером обоих указанных качеств и служит приведенный здесь образ Иуды. Удивительный реализм соседствует в нем с недостатком возвышенности. Апостол, даже и подверженный пороку скупости, — все равно остается апостолом, а перед нами — всего лишь лицо скряги. Это — физиономия подлеца, а не Великой Души, борющейся в тисках страсти. Сатана — пал, но и после своего падения сохраняет былое величие. То же самое можно сказать и о душе Иуды.

Такие сравнения кажутся парадоксальными, однако не стоит преждевременно отметать их в сторону. Они отнюдь не беспочвенны. Даже в своей подлости Иуда сохраняет свое величие, и даже его злодеяния все еще несут отпечаток апостольского достоинства.

Если бы Иуда выглядел так, как изобразил его Гольбейн, Христос никогда бы не сделал его апостолом. Человек с подобным лицом не смог бы выдержать и недели в окружении Христа. Трудно представить себе подлость в более гнусном обличье. Прячущееся под личиной лести выражение внутренней фальши, неискренности и хитрости передано превосходно, однако этого еще недостаточно для адекватного отражения позитивных качеств и великих данных человека, вошедшего в число апостолов.

В трактовке Гольбейна Иуда — просто вор, в глубине души крайне раздосадованный упущенной возможностью поживиться, — ему ничего не достанется из ста серебряников, которые можно было бы выручить за миро, потраченное впустую (по его мнению) на Господа (Мар. 14: 3-8). Такой человек, как он, способен задешево продать лучшего из людей кому угодно, даже злейшим врагам. Он в нетерпении ждет каждого следующего шага непорочного Агнца, беспокойно выслеживает намерения своего Учителя. С неописуемой невозмутимостью в голосе спрашивает: “Я, Господи?” Остается безучастным, или, по крайней мере, кажется таковым, внимая самому грозному из предостережений, прозвучавшему из уст человека. Одержимый Сатаной, он переходит на сторону гонителей своего Учителя — прикасается к его губам предательским поцелуем — совершить все эти подлости способен лишь человек, нисколько не затронутый проникающими до глубины души речами Богочеловека, которые Тот говорит на прощание. Только человек с таким взглядом, таким выражением губ, с таким бугристым лбом и может смотреть в лицо Господа с таким чудовищным равнодушием. Обратите особое внимание на этот лоб — змеиное гнездо подлости и злодейства. Обладателю такого лица никогда не удастся подняться вновь столь же быстро и столь же высоко, как это сделал в реальности Иуда, преодолев оставшейся у него нравственной силой неукротимый поток сомнения, разъедающего его душу. Иуда поступал, как Сатана, однако Сатана, у которого были все данные стать апостолом.

Вглядываясь в лицо на картине Гольбейна, почти не замечаешь и тени величия души Иуды, к которому я все еще продолжаю относиться с благоговейным трепетом. Нет ни следа сатанинской эластичности, с ее способностью в мгновение ока совершать головокружительные подъемы и спуски от врат ада к заоблачным сферам. Перед нами образ озлобленной обстоятельствами приземленной души, скатывающейся все ниже и ниже в пропасть безудержного отрицания. Мы видим, прежде всего, скрягу, цинично презирающего любой бескорыстный поступок как проявление слабости. Но вот злодеяние свершилось. Разве такому Иуде придет в голову, всего через несколько часов после содеянного, задуматься над мотивами, толкнувшими его на такой шаг, и попытаться заглянуть в глубины собственной души? Будет ли он, мучимый угрызениями совести, озабоченно спрашивать: “Что с моим Учителем? Каково сейчас Агнцу, которого я предал?” Он не содрогнется при мысли: “На этот раз, в отличие от многих предыдущих — ему не удастся уйти от врагов! Весьма возможно, что — горе мне! — его ждет гибель!” Он не поспешит дать решающее свидетельство в пользу все еще живого Агнца (Мат. 27: 3-5) наперекор голосам многих тысяч, он не пожертвует всем своим имуществом и, возможно, самой большой суммой, которая когда-либо было у него единовременно, ради очистки своей совести! Он не станет возвращать деньги тем, кто никогда бы не потребовал их обратно, и получение которых вызвало немалое замешательство. Нет. Если бы он и повесился, то из-за скупости, а не из-за невозможности перенести мысль о содеянном, то есть: из-за сокрушения от сознания того, что продешевил, а не того, что отдал на растерзание невинного (!), когда ему стало ясно, что Мессию, с которым связывали столько надежд, приговорили к смертной казни. Горе сердцу, не содрогающемуся от сознания ужасающей подлости поступка Иуды, однако горе и сердцу, не способному почувствовать апостольского достоинства, которое все еще у Иуды остается! Гольбейн показывает нам только предателя. Рафаэль не остановился бы на этом и показал бы апостола.

Еще несколько слов, дорогой читатель, относительно единодушного осуждения, с которым воспринимается данное лицо. Разве это не еще одно доказательство истинности физиогномики? Не еще одно доказательство наличия гармонии между нравственным обликом (моральной чистотой) и телесной красотой?

Что сказал бы ты, если бы под данным портретом стояло имя — я не хочу сказать — Христа, но одного из апостолов — Петра, Павла, Иоанна? Какой показалась бы тебе душа художника, чье воображение рисует ему в качестве идеала подобное лицо апостола? Разве не показалось бы тебе абсурдным, если бы я прокомментировал данное лицо следующим образом: “Взгляни! Что за открытое, благородное, великодушное сердце! Разве подобный лоб не является красноречивым свидетельством чистой и щедрой души, ищущей свое счастье в счастьи других? Какие открытые дружелюбные глаза! Как смело и высоко поставлены бровные дуги! Разве подобный нос не говорит об идеальных устремлениях? Кто не увидит в линии губ той несравненной доброты, которая является отличительной особенностью самых близких учеников Христа, постигавших слово Божье из Его уст? Осанка, борода, волосы — все проникнуто благородством, все полно обаяния — все недвусмысленно свидетельствует о величии и достоинстве, свойственных данному человеку”.

Как бы ты расценил подобный панегирик? Больше мне нечего сказать. Если у тебя есть глаза, ты увидишь. Если ты слеп и еще раз слеп, мой намек не вернет тебе зрения.

Наконец, еще один вопрос, каким бы ужасным он ни был: Не кажется ли тебе, что для человека, рожденного с таким лбом и таким строением лица, было бы лучше не рождаться вовсе? Его ли вина в том, что он таким уродился? Нет, мой друг! Если бы он появился таким на свет, его не в чем было бы винить. Однако беда в том, что он не был таким при рождении. Морщины, избороздившие его лоб, холодный взгляд расчетливого дельца, думающего лишь о выгоде, обязаны природе не больше, чем скупость врожденным наклонностям. Скупость и его соответствующие внешние атрибуты — благоприобретенные свойства. “Однако этот лоб? Очертания головы?” — Все это тоже не выходит готовым из мастерской природы — природные данные, к которым восходит данная форма лба, нуждались в развитии. В силу целого ряда внешних причин они с тем же успехом могли послужить основой для развития формы лба, свойственного благородному или героическому характеру. И все же, допустим, что Иуда и на самом деле выглядел таким, каким его изобразил Гольбейн. Представим себе, что лицо Иуды в своих основных чертах выглядело столь ужасно уже с самого его рождения, — даже в этом случае, согласно воле Утешителя и Обновителя всего, остается возможность претворения сосуда Его гнева в сосуд Его благоволения. Ибо беспредельна и бездонна глубина Премудрости Божией! — непредсказуемы пути ее! — непостижимы суды ее! — ибо в своем милосердии Он обещал всем заблудшим душам — Свое прощение.

7 и 8 февраля 1774 г.

“Что пользы Фемиусу петь перед глухими?” — цитата из Овидия.