Мудрец с походкой журавля[2].

Лафатер — лучший, величайший, мудрейший и утонченнейший из всех людей, мне известных — как смертных, так и бессмертных. И.В.Гете[3] Лафатер — самый значительный человек своего века. Морикофер[4]

Никита Скородум.

Несмотря на катастрофическое невезение, выпавшее в новейшее время на долю физиогномики наряду с другими пневматологическими дисциплинами древности, подвергнутыми остракизму и торжественно изгнанными из храма науки вслед за языческими богами, физиогномике неожиданно крупно и фантастически повезло: ею серьезно заинтересовался один из корифеев европейской интеллектуальной элиты.

И не он один. В создании эпохального труда, вышедшего за подписью Лафатера, активное участие принимали Гете, Гердер и Циммерман.

Коллективное творчество было вообще характерно для интеллектуалов Веймарского круга[5], но не об этом речь: произошел некий прорыв, значение которого еще до сих пор не получило должной оценки[6].

Лафатер и Грасиан.

В отличие от главного труда Лафатера, книга, предлагаемая вниманию читателя, есть компендиум всего физиогномического учения, его краткое изложение, руководство к действию, и здесь, возможно, видна рука Циммермана, лейбмедика английского короля в Ганновере — практическая жилка врача. Читателя не должен смущать тот факт, что компендиум появился раньше фундаментального труда, извлечением из которого он призван являться.

Так уж устроены немцы: основные мысли бродят у них в голове с самого начала, а все дальнейшее творчество является развитием и приложением этих идей к разным сферам[7].

Тому, кто знаком с творчеством Балтазара Грасиана, не может не броситься в глаза определенное сходство между “Карманным оракулом” классика испанской литературы и настоящим трудом. “Карманный оракул” Грасиана — краткое извлечение из его трудов, квинтэссенция, включающая 300 афористически отчеканенных сентенций, здесь же мы имеем — 100 афоризмов[8].

Лафатер и восток: внешнее и внутреннее, кривое и прямое, предел, естественное-неестественное, знания врожденные и благоприобретенные.

Китайцы, как и немцы, оперируют понятиями “внешнего” и “внутреннего”. Основной трактат китайской древности носит название “Трактат о внутреннем” (= Нэй-цзин).

Кривое и прямое: Легендарный основатель китайской цивилизации Фу-си изображается с наугольником в руке[9].

Прямое—кривое: “Любая прямая как таковая относится к кривой как таковой, как сила и слабость, как твердость и гибкость, как разум и чувственное восприятие”[10].

Земля имеет форму квадрата, а небо — круга. Китайский храм располагался на острове, имеющим форму квадрата, а сам остров находился посреди пруда, имеющего форму круга[11].

Квадрат и круг — это изначальные манифестации сил природы, и вся вселенная образована сочетанием этих двух космических начал.

В свете последних достижений востоковедения видно, что физиогномика — это наука о “пределах”. По сути, любая физиогномическая черта “работает” только в стадии напряжения, а в обычном состоянии она “спит”. “Лишь с наступлением холодов видишь, что только сосна и кипарис остаются зелеными”[12]. Физиогномическая черта — это “Афина с горящими глазами”[13]. Сам метод познания сводится не к поиску неких “усредненных” точек, а, наоборот— к исследованию пограничных состояний сознания (северные люди тоже фиксировали не точки равноденствия, а точки солнцеворота — наименьший день и наименьшую ночь). Ночью фонарь виден всем, но физи-огномист способен распознать его днем, когда раскрашенные матрешки гораздо виднее. “Размалеванные матрешки” — это эпигоны, пылающие не своим, а отраженным светом. Знаток видит шедевр даже под слоем позднейших записей, он выберет “лампу Аладдина” не смотря на присущие ей потертости и всю ее ветхость.

С понятием предела связана как сложность постижения физиогномики, так и все величие ее перспектив. Сложность постижения физиогномики обусловлена необходимостью отказаться от привычных клише, составляющих, тем не менее, основу нашего миросозерцания. Недаром Лафатер приступил к написанию своего фундаментального труда, уже выпустив в свет трактат о “вечности”[14]. Мы живем, зажатые между необратимым прошлым и обратимым будущим. Однако, с физиогномической точки зрения, это всего лишь — “патогномический” дискурс. “Будущим” называется состояние, когда нечто может быть, а может и не быть, однако гораздо важнее знать границы возможного, и тогда будущее оказывается не менее прогнозируемым, чем прошлое, мало того, столь же “необратимым”. Прошлое, в свою очередь, получив возможность отражения в будущем, становится обратимым. Из сказанного видно, что перед нами настоящий ключ к решению вековой мечты человечества, мало того, эта дверь решения данного вопроса является единственной.

Естественность. Здесь достаточно вспомнить или “напомнить” афоризм из Дао-дэ-цзин: “Нельзя долго стоять на цыпочках”¹⁵ (в том смысле, что это неустойчивая позиция). Физиогномист учится мгновенно улавливать любую “натяжку”, любое проявление внутренней скованности (.. .): оттенки неуверенности и т.д. Здесь он напоминает опытного охотника, который улавливает любой шорох, выдающий присутствие затаившегося зверя, любое движение. Врожденная способность различать и улавливать градации степеней свободы — один из основных ключей физиогномического гения.

Находи и исследуй естественное, непроизвольное и насильственное.

Отношение к знанию — возможно, одно из наиболее ярких свидетельств того глубинного родства китайской мысли и эпохи, которую иногда называют эпохой “гения”. Гений — это тот, кто обладает врожденными знаниями.

Естественное—насильственное: “Находи и исследуй естественное, непроизвольное и насильственное. Все естественное (за исключением уродов) непрерывно. Непрерывность — это печать природы”.

Лафатер и психоанализ.

Лафатер предваряет свою книгу цитатой из Фрэнсиса Бэкона[15], где тот, говоря о забытых ныне науках древности, высказывает мнение, что из них две особенно достойны возрождения: эти науки физиогномика и толкование сновидений (нет необходимости указывать на то, что второе пожелание Бэкона было исполнено психоанализом).

Лафатер, таким образом, выполнил первое пожелание Бекона, а психоанализ — второе.

Лафатер и Россия.

Лафатер как мыслитель гораздо ближе русскому сознанию, чем немецкому. Это, в значительной степени, объясняется тем, что образный ряд Лафатера имеет христианские корни. На примере Гете хорошо видно, что Германия постепенно вернулась к своим исконным языческим богам, фольклору. Гете обрабатывает народную книгу о Фаусте, средневековую поэму о Лисе, создает переложения поэм Ганса Сакса. Рихард Вагнер создает грандиозную тетралогию на основе немецких легенд. Розенберг апеллирует к вечному Одину немецкой души. В современной Германии можно видеть молодых людей, одетых в футболки с надписью “Odin statt Jesus”(?Qj$m вместо Иисуса”).

Призывы вроде “Смотри! Внимай! Решай: могут ли подобные люди войти в Царство Божие?” и аргументы, построенные на обращении к евангельским темам, казались немцам анахронизмами еще при жизни Лафатера. Это верно уже для Гете, которому Лафатер казался каким-то Хоттабычем, застрявшем в каменном веке[16].

В России же, даже Советской, была жива и продолжает жить проблематика, связанная с евангелиями, окрашенная ими. Христос, Понтий Пилат, Иуда Искариот — вот имена, к которым неоднократно обращались как художники, так и писатели (Александр Иванов, Крамской, Н.Н.Ге, Бакст, Леонид Андреев, Михаил Булгаков).

Но ведь и Лафатер написал огромное произведение, заглавие которого начинается со слов “Понтий Пилат”, ведь и Лафатер считал “страсти Христовы” самой потрясающей драмой из всех, когда-либо написанных, и именно Лафатера занимал образ Иуды, анализируя который швейцарский физиогномист делает это почти с позиций Леонида Андреева.

Культурные параллели налицо. Уже одно это вселяет надежду, что у Лафатера больше шансов найти своего читателя в России, чем это имело место до сих пор в Германии.

Так было с Гофманом, и почему не может быть с автором знаменитых “Фрагментов”...?

Круг Лафатера.

Физиогномика больше всего требуется священнику, врачу и художнику. Первый врачует душу, второй — тело, а третий изображает и то, и другое.

Без опыта общения в этих трех сферах физиогномист будет “вариться в своем котле” и не слишком преуспеет в своем деле (причина, по которой, возможно, немецкие философы и не отваживались на такое предприятие, как изучение физиогномики. Заниматься физиогномикой, не выезжая из Кенигсберга, — все равно, что изучать повадки бенгальского тигра, сидя в Нижегородской губернии). При этом важно черпать опыт не из третьих рук, а из общения с первыми из первых, объединяющими в одном лице харизму, образование и возможности. Священником Лафатер был сам, его друг Циммерманн был лейбмедиком английского короля в Ганновере, а друг детства Фюсли впоследствии стал знаменитым художником. Лафатер брал самое лучшее. У кого еще после него была такая возможность?

Фюсли, Иоганн Генрих (6.02.1741-16.04.1825) в своем творчестве стал предтечей психоанализа, знал 10 языков, включая древние, был хранителем Королевской Академии Художеств. Прах Фюсли покоится в соборе Святого Павла в Лондоне — большая честь для художника. Достаточно сказать, что в том же соборе покоится и прах адмирала Нельсона — победителя в Трафальгарском сражении. Из художников аналогичной почести были удостоены лишь президенты королевской Академии Художеств (Фюсли захоронен рядом с Джошуа Рейнольдсом). Для сравнения укажем на Рафаэля, похороненного в Пантеоне в Риме. О проницательности Лафатера и его художественном чутье говорит тот факт, что он предсказывает значение Фюсли как художника задолго до его официального признания. Фюсли курировал и иллюстрировал перевод “Физиогномических фрагментов” на английский язык.

Бодмер, Иоганн Якоб (19.07.1698-2.01.1783). Член городского совета Цюриха. Автор трактата “О силе и пользе воображения” (1727), первого перевода “Песни о Нибелунгах” (1757). Перевел Гомера (1778).

Брейтингер, Якоб (1.03.1701-13.12.1776) профессор гебраистики и греческого языка. Обоих, как правило, упоминают вместе.

Циммерман (8.12.1728-7.10.1795) помимо того, что был придворным врачом, оставил печатные труды, покупал книги для Екатерины II и вел с ней переписку.

Гете, Иоганн Вольфганг (28.08.1749-22.03.1832). В юности Гете боготворил Лафатера. Почти через тридцать лет после смерти бывшего друга, Гете находит нужным подчеркнуть, что они частенько по-братски спали вместе в одной постели[17]. “Спать вместе!” — это в первую очередь говорит о духовной близости, когда люди делятся самым сокровенным и испытывают настоятельную потребность в постоянном контакте друг с другом. Вместе они общаются с друзьями, вместе выходят в свет, вместе пишут (как братья Гонкуры). Так бывает тогда, когда даже кратковременная разлука привела бы к значительному обеднению духовного мира, который стал общим, когда “вместе” — значит “ярче и богаче”, и это касается всего: восприятия, чувств, эмоций. Отношения напоминают настроенный инструмент: стоит прервать игру, и инструмент надо настраивать заново, ср.:[18].

Гердер, Иоганн Готфрид (24.08.1744-18.12.1803) Считается одним из трех великих немцев Восточной Пруссии (двое остальных: философ Иммануил Кант и эссеист Иоганн Георг Хаманн, прозванный “Магом Севера”)[19].

Проблемы.

Как часть науки о “человеке”, физиогномика относится к разряду “высших” наук и не может быть механически перенесена из древности в новое время. Физиогномика — не набор “рецептов”, ее воскрешение тянет за собой весь комплекс соответствующих представлений, требует коренной перестройки всех психологических координат. Возможно ли это? Неужели мы живем “неправильно”, и наше представление о мире не соответствует действительности? Существует ли вообще “абсолютная” истина, непреложная во все времена? Не обречена ли подобная попытка изначально: мы можем восхищаться творениями Фидия, но Фидий (или Леонардо) как личность тесно связан со своим временем и не повторим.

На помощь приходит сам немецкий язык

В лексическом составе немецкого языка уже содержатся элементы физиогномики. Так, немецкое слово “внутреннее” — синоним “психического”. Поэтому переводить немецкое слово “внутреннее” аналогичным ему русским словом — значит исказить его, а перевести его как-нибудь иначе — значит лишить это слово присущей ему энергии противопоставления двух планов — внешнего и внутреннего.

То же самое можно сказать и о немецком предлоге “zw”. Слово как будто специально приспособлено для того, чтобы отмечать малейшие отклонения от нормы, “правильной” линии: чуть в сторону, чуть-чуть больше, чем следовало. Мы невольно вносим в наше рассуждение оттенок модальности и это объясняет — хотя бы отчасти — почему “zu” есть показатель долженствования: отклонение всегда бывает от должного.

Что такое “внутреннее” вообще, как его понимать?

Необходимо отойти от механического понимания.

Мир предстает нам в виде разрозненных фактов. И “наука” как раз и берется отыскать законы, стоящие за этими явлениями. Однако она понимает эти законы чисто механически, как некие рычаги. И все же, возможно, есть много “спящих” законов, которые по каким-то причинам не действуют, уподобляясь рудиментам органов, которые на данный момент не востребованы. Анатомия показывает нам механическую модель человека, объясняет принципы работы рычагов. Физиогномика объясняет, почему в одном случае рычаг развит прекрасно, а в другом — отказывается функционировать.

Некий общий принцип: наука изучает “законы”, законы — эта некая константа в многообразии (то, что не меняется). Можно проследить одну и ту же кость у разных представителей животного мира, опознать ее, причем порой эта кость будет видоизменяться до “неузнаваемости” (подобно межчелюстной кости, открытой Гете). Но может быть и так, что множество совершенно разных костей имеют нечто общее. Так бывает в том случае, если эти кости принадлежат одному и тому же организму. Речь идет о некоем коэффициенте “причастности”. Например, сила тяжести тела слона будет влиять на все его кости, все его органы, скорость кровообращения.

Фауст мечтает “найти ту силу, которая держит мир изнутри”[20] (Гете), а мы бы сказали: сцепляет в одно целое все множество явлений, предстающих поверхностному наблюдателю как набор ничем не связанных фактов.

Процесс познания — это осознание все большего единства (“вахдат-аль-вуджуд” в исламе — единство сущего). Отсюда формула: гений соединяет то, что никто не может соединить, и разделяет то, что никто не может разделить (находит сходство и отличие там, где этого никто не видит). Гений — это тот, кто видит “внутреннее”.

Древние хорошо понимали, что истина выражается лишь энигматически. Непонимание этого — один из главных стигматов наивности нового времени. Ни один смертный не снимет покрывало Изиды... Хорошо, стань бессмертным!

Твердая скорлупа ореха — не просто защита, это ожидание острых зубов, способных разгрызть ее. В противном случае, орех мог бы быть пустым — содержимое было бы излишним.

В знаменитом китайском романе “Путешествие на запад” учитель трижды бьет Сунь У-куна палкой по голове, а затем, заложив руки за спину, покидает место для занятий. Ученики, не способные выйти за пределы (ср.: лук Одиссея) внешней стороны явлений, (остающиеся в плену “майи”), обрушиваются на Сунь У-куна с упреками: «Зачем ты своими неуместными вопросами рассердил учителя?” Но Сунь У-кун (преломленный Хануман) понимает, что учитель говорил с ним на языке иносказания и назначил встречу у задних ворот монастыря в три стражи ночи.

Христиан, друг Шарля Нодье, члена Французской Академии и хранителя библиотеки “Арсенала” — второй по значению библиотеки Франции, — приводит аналогичный пример из египетских посвящений. Тайна — есть ожидание острого ума, не смущаемого внешними противоречиями. Мало того, для острого ума эти противоречия становятся своеобразной путеводной нитью; закрытая дверь — это, прежде всего, дверь, указание пути. Загадочность древних текстов есть ключ к их пониманию. Текст кажется бессмысленным. Значит, ты этого смысла не видишь.

Острый ум (немецкое слово "Witz означает умение видеть сходство в различном) — это отличительная черта гения. Пушкин здесь точен: “.. .и гений — парадоксов друг”. Гения отличает установка на парадоксальное, но — с целью его преодоления. Не удивительно, что юношеская диссертация Шиллера была посвящена связи физической и психической природ человека[21].

Гениальны индусы как нация, с их стремлением примирения этих двух природ — физической и духовной.

Смерть Лафатера.

25 сентября 1799 года в окрестностях Цюриха, куда незадолго до этого Лафатеру удалось вернуться, произошло крупное сражение. Французские войска под командованием Массены разбили русско-австрийскую коалицию. В городе опасались грабежей, и горожане отсиживались по домам. Ходить по улицам было небезопасно. В дверь дома, расположенного по соседству с квартирой Лафатера, постучали. Стук становился все более яростным. У двух французских гренадеров пересохло в горле. Лафатер вынес вино и предложил денег. Французы от денег отказались, а один из них даже похлопал Лафатера по плечу, назвав сердечным другом (братом). Вскоре после этого Лафатеру пришла в голову мысль навестить своего сына и, стоя у дверей дома, он выжидал момент, когда дорога будет свободной. Обнищавший французский солдат, одетый в лохмотья, обратился к Лафатеру за милостыней. Лафатер вновь проявил щедрость. Тогда француз вошел во вкус и, обнажив саблю, перешел от просьб к угрозам. Оба гренадера, с которыми у Лафатера, казалось бы, установились дружеские отношения, все еще оставались неподалеку, на расстоянии каких-нибудь нескольких шагов, мирно беседуя с горожанами. Лафатер бросился к ним за помощью. Однако солдат, только что назвавший Лафатера своим другом, неожиданно пришел в ярость, схватил ружье и нажал на курок. Находившийся тут же социальный работник Хегечвайлер инстинктивно обнял Лафатера, пытаясь его защитить. Поэтому пуля сначала попала Хегечвайлеру в руку, но затем, пройдя ее, угодила в грудь Лафатера. Рана оказалась неизлечимой, и через год с небольшим Лафатер умер[22].

Достоин ли такой конец Великого Мудреца, каким Лафатер, несомненно, был?

Собственно говоря, как раз с мудрецами и происходят подобные казусы. Через всю историю китайской мысли тянется след психологическую травмы, полученной Конфуцием, когда правитель предпочел ему красавицу[23]. Хомяков пишет, что в откушенной руке Тюра кровоточит незаживающая рана германской души[24]. Фраза Конфуция: “Я не видел, чтобы добродетель любили больше красоты” — вопиет о том же[25]. Это — поклон “от нашего ума — вашему”, рана, нанесенная женским магизмом — мужскому превосходству в интеллектуальной сфере.

Этот инцидент, кажущийся нелепым, имеет астрологическую основу в натальном гороскопе Лафатера, где Солнце поражено Сатурном. Однажды мы коснулись темы смерти Лафатера в разговоре с проницательным N. Это было в то время, когда автор этих строк гостил у N. на его на вилле в Испании, в окрестностях Марбельи. N. был уверен, что Лафатер стал жертвой политических интриг, что Лафатера убрали силы, не заинтересованные в росте его влияния на мировые события. И, действительно, Лафатер переписывался с русской императрицей Марией Федоровной. Другой пример: директору Пажеского корпуса Клингеру впоследствии ставили в вину, что он воспитал декабристов, а ведь Клингер получил назначение на этот пост не без участия Лафатера, с которым когда-то даже написал роман в соавторстве[26].

К переводу.

Данный перевод, по мысли переводчика, имеет прежде всего практическое значение: желательно, чтобы трактат воспринимался так же, как он воспринимался современниками Лафатера, а не современными немцами. Язык и тех и других — все тот же, однако, во многом — другой, и требует перевода. Немецкая языковая материя — быстро меняющаяся, она — текуча, в словах силен элемент “подразумеваемого”, не выраженного грамматически, зависящего от употребления. Например, слова “медный котел” и “золотые весы” построены по одной и той же схеме, однако в первом случае речь идет о материале, из которого вещь изготовлена, а во втором о материале, для работы с которым (взвешивании) она предназначена. Немецкие филологи зачастую не справляются даже с относительно недавними текстами, датируемыми исходом средневековья. Значение отдельных слов не поддается расшифровке. Что уж говорить о рядовом немце, если слова, похожие на современные — настоящие “ловушки”, ибо эта похожесть только кажущаяся и вводит в заблуждение.

В отличие от большинства авторов, пишущих по-немецки, язык Лафатера — краток и энергичен[27], и стилизация “под эпоху” лишила бы его этого достоинства (как это произошло с переводами Грасиана). Не стоит забывать, что Лафатер был проповедник “милостью Божией” и хорошо понимал, “как наше слово отзовется”, как донести его до читателя. Последнее обстоятельство стало для него роковым, он остался в своем времени, современные немцы понимают его с трудом, сквозь призму времени, он говорит не для них.

Остается надеяться, что, в противоположность вышесказанному, русский читатель сумеет и оценить Лафатера, и почувствовать симпатию к этому великому человеку, и проникнуться его идеями, и заразиться его пафосом совершенствования природы человека.

Лафатер Иоганн Каспар.