Глава восьмая. Полихромия. Мутации интерфейса.

Чистый цвет, не испорченный смыслом и не подкрепленный избранной формой, подсказывает душе тысячи вещей[17]. Оскар Уайльд «Критик как художник»

Цвет может сказать о многом. Он может отправлять тысячу различных сообщений о выгодах приспособленности и для каждого запускать адаптивный ответ. Цвет – это окно в приспособленность, а еще тюрьма. Попытайтесь вообразить особенный цвет, который вы никогда не видели. Я попытался, и ничего не вышло. Конечно, существуют цвета, которые не видел я, но видели другие люди или другие животные, но я не могу точно представить хотя бы один из них точно так же, как не могу наглядно представить четырехмерное пространство. Цвет, как каждое из наших восприятий, одновременно окно и тюрьма.

Как окно в приспособленность, цвет не безупречен, но его достаточно, чтобы направлять действия, которые позволяют нам выживать достаточно долго, чтобы размножаться. Цвет, как все наше восприятие, сжимает сложности выгод приспособленности до самого необходимого.

У каждого окна есть рама. Человеческий глаз видит свет с длиной волны между четырьмястами и семьюстами нанометров – мизерный отрезок всего электромагнитного спектра. Это не просто сжатие данных, это вычеркивание данных. За границами нашего крошечного цветового окошка существует масса данных о приспособленности, которые мы сбрасываем со счетов на свою беду, включая микроволны, которые могут нас сварить, ультрафиолетовые лучи, которые могут нас поджарить, и рентгеновское излучение, которое может вызвать рак. То, что мы не видим, может нас убить и иногда убивает. Но обычно так происходит только после того, как мы вырастим потомство. Итак, естественный отбор оставляет нас слепыми к бедам, которые редко подрывают наш шанс размножаться. Наше восприятие сообщает нам о приспособленности, но то, что оно говорит, недостоверно и неполно. Оно сообщает нам меньше, чем мы могли бы эгоистично желать, – достаточно, чтобы рожать и растить детей, но недостаточно, чтобы сделать из нас энергичных долгожителей.

В границах крошечного окошка видимых нам длин волн существует обилие информации. И тем не менее мы безжалостно сжимаем ее до всего четырех чисел в каждом крошечном участке глаза. Три числа мы получаем из фоторецепторов под названием колбочки, которых существует три вида – L, M и S, – и последнее число из фоторецепторов под названием палочки{230}. Способ, которым они сжимают данные, изображен на рис. 18.

Рис. 18. Графики чувствительности трех типов колбочек сетчатки глаза (L, M и S). Чувствительность палочек, которые обеспечивают зрение при недостатке света, изображена графиком R.

Рассмотрим красную кривую, обозначенную буквой L. Она показывает чувствительность L-колбочек к свету с разной длиной волны. Если фотон имеет длину волны около пятисот шестидесяти нанометров – рядом с вершиной красной кривой, – тогда у L-колбочки больше шанс уловить его и отправить сигнал, чем если бы длина волны фотона была 460 нанометров – у подножия красной кривой.

Аналогично, M-колбочки наиболее чувствительны к свету с длиной волны около 530 нанометров, а S-колбочки наиболее чувствительны к длине волны около 420 нанометров. Эти три типа колбочек – L, M и S – критически важны для нашего восприятия цвета и наиболее полезны при ярком свете. Оставшаяся пунктирная кривая, обозначенная R, показывает чувствительность палочек, которые обеспечивают наше зрение в оттенках серого при тусклом свете. Общая чувствительность палочек гораздо выше, чем чувствительность колбочек, что позволяет им функционировать при тусклом свете.

Это серьезное сжатие данных. Мы игнорируем все фотоны за пределами мизерного окошка длин волн и втискиваем оставшуюся узкую полоску фотонов через четыре фильтра на рис. 18.

В человеческом глазе 7 миллионов колбочек и 120 миллионов палочек, и каждая несет сжатую информацию. Затем нейронные связи расплющивают это до 1 миллиона сигналов и передают их мозгу, который должен исправить ошибки и расшифровать дающие основания действовать сообщения о приспособленности.

Мы можем поймать себя на исправлении ошибок стирания в Олимпийских кольцах на рис. 19. На рисунке изображены пять черных колец с цветными полосами по внутреннему краю. Внутри кольца белые. Ваша зрительная система обнаруживает ошибку. Она предполагает, что внутренний цвет когда-то заполнял весь круг, но стерся, и исправляет стирание, вводя цвет. Вы видите бледные круги синего, оранжевого, серого, зеленого и красного цвета. Эффект сильнее, если смотреть чуть вбок от фигуры. Эта «акварельная иллюзия» использовалась в старинных картах мира, чтобы раскрашивать страны в индивидуальные цвета{231}.

Рис. 19. Иллюзия олимпийских колец. цвета, заполняющие каждое кольцо, – иллюзорны. зрительная система создает их, чтобы исправить ошибки стирания.

Еще раз мы можем поймать себя на исправлении цветовых ошибок в иллюзии с неоновым квадратом, показанной на рис. 20{232}. Изображение слева состоит из черных концентрических кругов с голубыми дугами. Пространство между кругами белое. Но ваша зрительная система считает, что прозрачный голубой квадрат стерся, и исправляет ошибку, достраивая светящийся голубой квадрат с четкими краями. Вы можете проверить, что квадрат иллюзорный, закрыв круги; голубое свечение пропадет.

Рис. 20. иллюзия неонового квадрата. светящийся голубой квадрат-иллюзия. зрительная система создает его, чтобы исправить ошибку стирания.

Ваше исправление ошибок и расшифровка цветов подчиняется замысловатой логике, над пониманием которой ученые в области зрения работают до сих пор. Права сторона рис. 20 точно такая же, как левая, за исключением того, что добавлены маленькие голубые кружочки. И хотя на изображении справа голубых контуров больше, чем на изображении слева, вы больше не предполагаете, что голубой квадрат стерся, и не дорисовываете светящийся квадрат.

Похоже, ваша логика здесь применяет замысловатые рассуждения, касающиеся геометрии и вероятности. Если бы чуть выше правого рисунка с большими и маленькими кругами парил прозрачный красный квадрат, то стороны этого квадрата казались бы на одной линии со сторонами, образованными маленькими кружочками. Только если подобная геометрия квадратов и кругов была видна с особенной, или «нетиповой», точки обзора, вы получили бы правое изображение. Если точка обзора хотя бы чуть-чуть изменится, тогда выравнивание красного квадрата с маленькими кружками нарушится. Эта логика, требующая «типовой точки зрения», похоже, является ключевым принципом, которым мы пользуемся, чтобы расшифровывать и исправлять информацию о приспособленности внутри нашего языка цвета и геометрии; когда мы расшифровываем, мы отбрасываем интерпретации, у которых низкая вероятность{233}.

Рис. 21. Два кадра с точками из клипа. Когда их показывают как клип, зрительная система создает голубые полосы, которые двигаются, светятся и имеют четкие границы.

В процессе исправления ошибок и расшифровки сообщений о приспособленности, мы иногда создаем сложные иконки, объединяющие объекты, цвета и движение. Например, на рис. 21 показаны два кадра из доступного онлайн клипа (этот рисунок можно увидеть в цвете на рис. Е цветной вставки){234}. Каждый кадр содержит десятки точек, которые не меняют своего положения на всех кадрах. От кадра к кадру некоторые точки меняют цвет либо с черного на голубой, либо наоборот. Но когда вы смотрите клип, вы видите голубые полосы с четкими краями, которые движутся влево по полю из черных точек{235}. Вы заполняете белый фон между голубыми точками полупрозрачным голубым цветом, исправляя стирание. Вы ограничиваете эту голубую поверхность четкими краями, исправляя другое стирание. Вы связываете края и голубую поверхность, чтобы создать единый объект, полупрозрачную полосу, и затем наделяете свое творение движением влево. К концу этого процесса вы расшифровали сообщение о приспособленности на язык своего интерфейса – язык объектов, обладающих формами, координатами, цветами и движением, – сообщение, которое теперь может управлять вашим следующим действием.

Рис. 22. Иллюзия «Шляпа Джозефа». Коричневый прямоугольник на левом боку шляпы напечатан чернилами того же цвета, что и желтый прямоугольник спереди.

Сложные формы управляют сложными действиями. Рассмотрим шляпу Джозефа на рис. 22. Вы расшифровываете сложные формы для ее полей и тульи, которые изгибаются в трех измерениях. В результате вы знаете: чтобы взять ее за поля, вашей кисти придется принять определенное положение, а чтобы взять за тулью потребуется другое положение. Вы знаете, что ваша рука может держать за поля крепче, чем за тулью, не нарушая форму шляпы. Шляпа является иконкой вашего интерфейса, в чьей сложной форме зашифрована информация, имеющая важное значение для адаптивного действия.

Сама ваша рука является иконкой вашего интерфейса, а не объективной реальностью. Вы должны расшифровать форму своей руки так же, как форму шляпы. Мы не знаем, каким на самом деле является объективный мир, и не знаем точно, что на самом деле делаем в этом объективном мире, когда берем шляпу. Но мы точно знаем: что бы мы ни делали, наш интерфейс только позволяет нам видеть трехмерную руку, хватающую трехмерную шляпу. Шляпа в руке и взятие шляпы в руку – сообщения о приспособленности, которые сжаты и закодированы в корректирующем формате, который мы воспринимаем как трехмерное пространство. Все мое тело – это иконка, скрывающая сложную, неведомую мне реальность. Я не знаю своих реальных действий. Я знаю только, каким мне видится взаимодействие иконки моего тела с другими иконками моего интерфейса.

На шляпе Джозефа много цветов, которые мы расшифровываем как поверхности и свет. Мы интерпретируем коричневый прямоугольник на левом боку шляпы как коричневую поверхность при прямом свете, а желтый прямоугольник спереди как желтую поверхность в тени. Также вы можете увидеть, что эти два прямоугольника одного цвета: если вы закроете всю шляпу, за исключением этих прямоугольников, то они будут одинакового коричневого цвета. (На самом деле, чтобы сделать пиксели двух прямоугольников одинаковыми, создавая это изображение, я использовал пипетку и заливку в «Фотошопе».) Вы можете расшифровать это изображение двумя противоположными способами: в одном случае прямоугольники одинакового коричневого цвета, а в другом они разных цветов. Ни один из них не описывает объективную реальность. Оба просто сообщения о приспособленности. Вы расшифровываете разрозненные сообщения в разных контекстах.

Шляпа – это иконка, формы и цвета которой помогают вам добиться выгод приспособленности. Ее описание не исчерпывающее, оно охватывает только то, что нужно вам в данный момент. Ее форма сообщает вам, как ее взять и как надеть на голову, чтобы наилучшим образом защититься от погодных условий. Также она обладает категорией – шляпа, – которая дает полезные подсказки о приспособленности: шляпы не кусаются, они несъедобные, они не бегают, но защищают от солнца и холода. Иконка другой категории – скажем, змея – дает другие подсказки: она кусается, она съедобная, она не бегает, но быстро ползает, и она не защищает от непогоды. Если возникнет необходимость схватить ее, ее форма сообщает, что надо использовать хватку, отличную от той, которую вы применяете к шляпе.

Как мы уже обсуждали, идея о том, что физические объекты всего лишь эфемерные структуры данных, которые описывают выгоды приспособленности, резко отличается от идеи – сейчас принятой в науке о зрении, – что физические объекты являются элементами объективной реальности и что цель зрения – оценить их истинные формы и другие физические параметры. Она также отличается от утверждения, что наше взаимодействие с физическими объектами дает непосредственный, не умозрительный доступ к их реальным параметрам.

Эти различия основные. Теория интерфейса гласит, что пространство и время не фундаментальные составляющие объективной реальности, а просто формат данных для сообщений о приспособленности – формат, который развился для сжатия и исправления таких сообщений. Объекты в пространстве-времени не являются составляющими объективной реальности, они просто сообщения о приспособленности, зашифрованные в формате иконок, специализированных для нужд Homo sapiens. В частности, наши тела – не составляющие объективной реальности, и наши действия не дают нам непосредственного доступа к существующим объектам в пространстве-времени. Наши тела являются сообщениями о приспособленности, которые зашифрованы как иконки в формате, специализированном для нашего вида. Когда вы воспринимаете себя сидящим в пространстве и выжидающим время, на самом деле вы видите себя как иконку внутри собственной структуры данных.

Наши органы чувств эволюционировали, чтобы кодировать выгоды приспособленности на языке опыта. Этот язык включает наш эмоциональный опыт. От гнева, страха, недоверия и ненависти до любви, радости, покоя и блаженства – наши эмоции охватывают богатый словарь. Особые эмоции могут вызываться особыми цветами, эти возможности в настоящее время изучаются наукой цветопсихологией{236}. Предварительные результаты предлагают следующие ассоциации:

Красный желание, сила, голод, или восторг; Желтый ревность или счастье; Оранжевый комфорт, тепло или веселье; Зеленый зависть, гармония или хороший вкус; Синий профессионализм, компетентность или мужественность; Розовый искренность, утонченность или женственность; Фиолетовый сила или власть; Коричневый жесткость; Черный горе, страх, утонченность или дороговизна; Белый чистота, искренность или счастье.

Этот список условный. Например, существует множество оттенков красного, каждый со своим уникальным тоном, насыщенностью и яркостью. Ярко-красный ощущается совсем иначе, чем бордовый; эмоция, вызываемая цветом, безусловно, зависит от конкретного его оттенка.

Также вызываемая эмоция зависит от визуального контекста. Коричневый участок на левом боку шляпы Джозефа с рис. 22 (цветная вставка F) имеет тон и насыщенность «тусклый темно-коричневый» – зеленоватый коричневый, выбранный тысячами австралийцев самым уродливым цветом в мире. Такой же участок спереди шляпы выглядит желтым, который не является самым уродливым цветом в мире. Пиксели обоих участков имеют одинаковые цветовые координаты. Но эти цветовые координаты вызывают разный эмоциональный ответ в двух разных визуальных контекстах.

Вызываемая эмоция может зависеть от культуры: оттенок красного, часто встречающийся при проведении испанской корриды, может означать для испанцев эмоции, такие как волнующая опасность или национальная гордость, которые будут непонятны большинству американцев. Эмоция может зависеть от особенностей личного опыта: оттенок желтого, свойственный банановым паукам, может вызвать идиосинкратический страх у некоторых арахнофобов.

Нюансы цвета могут запустить нюансы эмоций, которые информируют наши действия в погоне за приспособленностью. Даже растения, которые могут не обладать эмоциями, используют нюансы цвета, чтобы управлять многообразием адаптивных действий. Растущие верхушки некоторых растений обладают фоторецепторами, которые определяют синий свет и направляют рост в сторону открытого неба{237}. Они охотятся на свет так же, как мы охотимся на дичь, выслеживая синие фотоны.

Листья некоторых растений обладают фоторецепторами, чувствительными к красному свету. Когда они улавливают красный свет, растение «знает», что наступило утро, и, когда они впоследствии улавливают дальний красный свет, растение знает, что наступают сумерки. Это позволяет растению знать продолжительность ночи и, за счет этого, определять время года. Это управляет его действиями, такими как цветение. Это «знание», бесспорно, ограничено, и его легко обмануть. Цветоводы могут включать красный свет среди ночи, чтобы обманом заставить растения зацвести вовремя к Дню матери. Достаточно посветить красным светом всего на один листик{238}.

Большинство растений обладают синим рецептором, который регулирует их суточные ритмы, такие как ежедневное раскрывание и закрывание листьев. Этот рецептор, криптохром, такой же рецептор, который регулирует суточные биоритмы животных, включая людей. Он отличается от другого синего рецептора, фототропина, который растения размещают в своих верхушках для роста в сторону источника света. У растений также бывает «нарушение суточных ритмов». Если вы искусственно сместите время дня, когда они получают синий свет, им понадобится несколько дней, чтобы наладить свои ритмы так, чтобы их листья снова открывались и закрывались синхронно со светом{239}.

Некоторые растения – фоторецепторные хвастунишки. Как я упоминал в предисловии, резуховидка Таля (Arabidopsis thaliana), маленький сорняк похожий на дикую горчицу, имеет одиннадцать типов фоторецепторов, более чем в два раза больше, чем у нас{240}.

Но резуховидку превзошла скромная цианобактерия, заселившая Землю как минимум два миллиарда лет – возможно, даже три с половиной миллиарда лет – и выделяющая в атмосферу кислород, что позволило эволюционировать животным. Некоторые цианобактерии используют всю свою клетку как линзу, чтобы фокусировать свет. И как минимум одна, цианобактерия Fremyella diplosiphon, может похвастать двадцатью семью разными фоторецепторами, которые очень помогают ей, правда, пока не совсем понятными способами, продуманно собирать свет многих цветов{241}.

Восприятие цвета имеет глубокие эволюционные корни. Различение цветов – мощный инструмент, применяемый миллионами видов для расшифровки важных сообщений о приспособленности. Тогда не удивительно, что цвета плотно связаны с нашими эмоциями. Однако наше понимание точных зависимостей между цветами и эмоциями примитивно, и предложенные связи между цветами и эмоциями, которые мы записали ранее, должны быть проверены экспериментами.

Например, эксперимент Стивена Палмера и Карен Шлосс наводит на мысль, что люди предпочитают цвета, которые у них ассоциируются с объектами, которые им нравятся, такие как голубая свежая вода; им не нравятся цвета, которые у них ассоциируются с неприятными объектами, такие как коричневые фекалии{242}. Эти ассоциации между цветами и объектами ковались миллиардами лет эволюции, веками культуры и десятилетиями личного опыта. Палмер и Шлосс выяснили, что предпочтение цвета зависит от объектов, которые он вызывает в уме, от того, насколько близок этот цвет к цвету каждого такого объекта, и от эмоционального ответа на каждый объект. Этот результат – многообещающее начало.

Однако это всего лишь старт. Человеческий глаз различает 10 миллионов цветов. Даже если мы сузим внимание до простых участков стандартных цветов, как в эксперименте Палмера и Шлосс, существует много связей между цветом и эмоцией, которые можно изучать. Участки стандартных цветов редко встречаются в природе. Гораздо чаще встречаются сочетания цвета и текстуры, называемые «хроматурами», которые обладают более богатой структурой, могут кодировать больше данных о приспособленности и вызывать более конкретные реакции{243}.

Например, на рис. 23 четыре зеленые хроматуры разделяют в целом похожий зеленый цвет, но их разные текстуры запускают разные реакции. Зеленая брокколи выглядит вкусно (если вы любите брокколи), зеленая клубника выглядит несъедобно, а зеленое мясо выглядит отвратительно. Сплошной зеленый квадрат не обладает такой четкостью эмоциональной встряски из-за своей простейшей текстуры. Аналогичным образом, красные хроматуры разделяют одинаковый красный цвет, но из-за разных текстур они вызывают разные эмоциональные реакции.

Хотя мы можем распознавать впечатляющие 10 миллионов цветов, это количество бледнеет в сравнении с нашими способностями в отношении хроматур. Квадратное изображение со стороной всего двадцать пять пикселей может содержать больше хроматур, чем содержится элементарных частиц в видимой Вселенной, что делает хроматуры мощным каналом для сообщений о приспособленности{244}. Мы видим намеки на это в показанных выше хроматурах, которые говорят с нашими эмоциями с красноречием, невозможным на языке стандартных цветов. Красноречивость хроматур включает детализированные описания форм, таких как многочисленные пупырышки брокколи и элегантные очертания клубники. Эти описания – тщательно продуманные призывы к действию: брать, сжимать, баюкать, щипать, расчесывать, подталкивать, задевать, кусать, гладить, целовать и ласкать. Красноречие хроматур простирается дальше, к прогнозам отклика, который можно ожидать на пальцах и губах, которые подчинятся призыву к действию: шершавый, щетинистый, полированный, выпирающий, потертый, пуховый, эластичный, пушистый, глянцевый, твердый, ледяной, зубчатый, шишковатый, хромой, влажный, обезболивающий, колючий, рябой, рваный, зудящий, скользкий, шелковый, жесткий, щекотный, маслянистый, бархатный, шерстяной, деревянный, мокрый и податливый.

Рис. 23. Восемь хроматур. Хроматуры более гибкие, чем стандартные цвета, при запуске конкретных эмоций.

Хроматуры не разглагольствуют об объективной реальности – о материалах и поверхностях объектов, которые считаются существующими, даже когда никто не смотрит. Вместо этого хроматуры рекомендуют нам, как действовать, и предупреждают, чего ожидать, пока мы добываем приспособленность. Они бесценное новшество, компактное представление о выгодах приспособленности внутри характерного для нашего вида интерфейса. Они скрывают истину и сохраняют нам жизнь.

Для многих компаний цвет имеет важное значение для брендинга. Мы видим это по золотым аркам «Макдональдс» и красной мишени «Таргет», по синей птичке «Твиттера» и зеленой русалке «Старбакс». Компании тратят целые состояния на выбор, рекламу и защиту своих цветов. «T-Мобайл» – оператор беспроводной связи, потративший немалое количество времени и денег на создание фирменной символики особого оттенка мадженты. Затем «AT&T» учредила дочернюю компанию «Aio Wireless», которая конкурировала с «T-Мобайл» и демонстрировала в своих магазинах и рекламе сливовый цвет, очень похожий на мадженту «T-Мобайл». Когда «T-Мобайл» подали в суд на «Aio» за нарушение прав, «Aio» наняли в качестве свидетелей экспертов, которые совершенно верно отметили, что разница между сливовым и маджентой почти в двадцать раз больше, чем человеческий порог различения цветов, расположенных рядом. Эта разница достаточно велика, аргументировали они, чтобы избежать нарушения прав.

Когда «T-Мобайл» наняли меня в качестве эксперта, я указал, что потребитель редко видит эти два цвета рядом, а должен различать их по памяти. Наша способность различать по памяти слаба, и разница между сливовым и маджентой, так уж случилось, находится на грани нашей способности. Суд согласился с этой точкой зрения, и в феврале 2014 года выдал «Aio» судебный запрет. Судья федерального окружного суда Ли Розенталь написал: «T-Мобайл» показал вероятность, что потенциальные клиенты могут ошибочно прийти к заключению, что «Aio» имеет отношение к «T-Мобайл» на основании смутных ассоциаций между сливовым цветом «Aio» и похожим цветом маджента «T-Мобайл». «T-Мобайл» выпустили заявление, в котором говорилось, что решение суда «подтверждает позицию «T-Мобайл», что клиенты беспроводных сетей идентифицируют «T-Мобайл» с маджентой и что использование «T-Мобайл» мадженты защищено законодательством о товарных знаках».

Как демонстрирует этот случай, цвет может быть дорогостоящей интеллектуальной собственностью. Но хроматура может быть гораздо более ценной. Хроматуры более информативны, чем цвета, и могут быть созданы с прицелом на определенные эмоции или чтобы подходить к определенным продуктам или ситуациям.

Например, цветопсихологи иногда утверждают, что красный возбуждает аппетит. Но так ли это?

Рассмотрим четыре красных на рис. 24. Первые две могут разжечь аппетит, но последние две могут вызвать отвращение. Разница в хроматурах.

Рис. 24. Четыре красных хроматуры. Красный вызывает голод, только если текстура соответствующая.

Томоко Имура и ее коллеги показали, что шимпанзе используют хроматуры, чтобы определять свежесть и привлекательность фруктов и овощей, таких как капуста, шпинат и клубника{245}. Если вы подделаете хроматуру, то сможете манипулировать эмоциональной реакцией шимпанзе и людей.

Наше восприятие – пользовательский интерфейс, который развился, чтобы направлять наши действия и сохранять нам жизнь достаточно долго для размножения. Как только мы это усвоим и освободимся от концептуальной смирительной рубашки представлений, что мы воспринимаем реальность такой, как она есть, тогда мы сможем раскрыть технологические секреты нашего интерфейса, понять, как он кодирует информацию о приспособленности и направляет наши действия, а затем применить эти знания, чтобы решать практические проблемы, такие как создание хроматур, вызывающих конкретные эмоции.

Это серьезный вызов – сыграть Гудини и выпутаться из нашей концептуальной смирительной рубашки. Помочь с этим может синестезия, сплав чувственных опытов. Одной из причин, по которым мы уверены, что видим реальность, а не просто интерфейс, является уверенность в том, что другие люди видят почти так же, как мы. Предположим, я говорю вам: «Тот красный помидор на столе выглядит спелым и съедобным» – и вы соглашаетесь. Естественно, я предполагаю, что ваше восприятие такое же, как мое, и более того, такое же, как объективная реальность. Иначе как бы мы согласились друг с другом? Конечно же, это потому, что мы точно воспринимаем одну и ту же реальность.

Но даже если мы согласились в разговоре, мы можем кардинально не совпадать в восприятии. Четыре процента людей являются синестетами, которые живут в воспринимаемых реальностях, весьма отличных от наших{246}.

Существует много разновидностей синестезии. В одном случае каждый звук языка вызывает уникальное переживание цвета. Владимир Набоков в своей книге «Память, говори» описывает собственный «цветной слух»: «Долгое a английского алфавита… имеет у меня оттенок выдержанной древесины, меж тем как французское а отдает лаковым черным деревом….я вижу q более бурой, чем k, между тем как s представляется не поголубевшим с, но удивительной смесью лазури и жемчуга»{247}.

Большинство из нас просто слышат звуки речи, но Набоков еще и видел каждый звук в особом цвете или даже в особой хроматуре, как можно предположить по его описаниям «лакового черного дерева» и «удивительной смеси лазури и жемчуга».

Цвета и хроматуры появляются в широком спектре синестезий. Их может вызывать музыка, напечатанные буквы, напечатанные цифры, дни недели, месяца года, эмоции, боль, запахи, вкусы и даже личности. При графемно-цветовой синестезии каждая буква или цифра воспринимается окрашенной. Например, А может выглядеть красной, Б может выглядеть зеленой и так далее по всему алфавиту.

При вкусово-тактильной синестезии каждый вкус ассоциируется с трехмерной формой, которая ощущается руками. Синестет Майкл Уотсон описывал свой опыт мяты неврологу Ричарду Сайтовику: «Я ощущаю округлую форму. Она также очень холодная, так что это, должно быть, какой-то вид стекла или камня, судя по температуре. Самое удивительное – это абсолютная гладкость. Единственное, с чем я могу сравнить это ощущение, это прикосновение к высокой, гладкой колонне из стекла»{248}.

Опыт Уотсона с другими вкусами был не менее подробным. Например, ангостура: «У нее определенно органическая форма. У нее упругая консистенция грибов… ощущается как маслянистые листья на короткой лозе. Полагаю, целиком это ощущается как неухоженная корзина ампельного плюща»{249}.

Заметьте, что демонстрирует Уотсон. Он воспринимает сложный объект – гладкую колонну из стекла, корзину с плющом – не как достоверное восприятие независимого от разума объекта, а просто как полезную структуру данных для отображения параметров вкуса. Мята совсем не похожа на стеклянную колонну, а ангостура совсем не похожа на плющ. Этот пример подтверждает утверждение ИТВ, что ваше восприятие физического объекта не достоверный эскиз существующего объекта. Это структура данных, которую вы создаете, когда надо сжать важную информацию о выгодах приспособленности в выполнимый формат; как только объект послужил своей цели, вы собираете его структуру данных в мусор, чтобы освободить память, чтобы создать новый объект следующим взглядом. Рассмотрение синестезии Уотсона может освободить наше воображение из удушающего захвата существующих объектов, от убеждений, что наши опыты объектов – это версии реальных объектов в объективной реальности с низким разрешением.

У синестета Дени Саймон, еще одной опрошенной Сайтовиком и Иглменом, музыка вызывает цветные формы: «Когда я слушаю музыку, я вижу… линии движутся в цвете, часто металлическом, со своей высотой, шириной и, самое главное, глубиной». Она поясняет: «Формы неотделимы от слуха – они часть того, что является слухом. Каждая нота словно падение маленького золотого шарика»{250}.

Художница Кэрол Стин обладает несколькими формами синестезии. Запахи вызывают цвета. Графемы, слова, звуки, прикосновения и боль вызывают рапсодии цветов, форм и даже движений и положений. Ее синестезия источает поток творческого видеоряда, из которого она черпает вдохновение для своих картин и скульптур: «Эти гениально раскрашенные и динамические образы, или фотизмы… мгновенные и яркие»{251}. Стин описывает бонус синестетического опыта: «Формы были настолько восхитительными, настолько простыми, настолько чистыми и настолько красивыми… за несколько мгновений я увидела скульптур на год вперед».

Эти синестетические формы и цвета могут быть высоко детализированными. В 1996 году Стин создала Сайто, макет из патинированной бронзы примерно восемь дюймов высотой, который изображает сложные формы и хроматуры ее синестетического опыта графемы «Сайто». Ее опыт не смутное воспоминание или концептуальная ассоциация, а конкретная встреча, подробное восприятие. Но даже ее тщательно выполненная скульптура не отражает динамического развития синестетических переживаний, которое она описывает как танцующие формы.

Все эти примеры демонстрируют, что во многих случаях синестетический опыт не смутное воображение или слабое представление – это подлинное восприятие, такое же мгновенное и убедительное, как удар молотком по пальцу. Заметьте, что Стин говорит нам то же важное сообщение, что и Уотсон: Сайто демонстрирует, что Стин видит точный трехмерный объект, не как достоверное восприятие существующего объекта, а просто как полезную структуру данных для изображения конкретной графемы.

Синестетические опыты устойчивы во времени. Например, графемно-цветовой синестетик, который видит определенный цвет для каждой графемы буквы или цифры, будет сообщать одни и те же цвета в экспериментах, разнесенных по времени на недели и даже годы. Постоянство используется как «проверка искренности», чтобы отделить истинных синестетов от других, кто просто придумывает сенсорные связи путем свободных ассоциаций. Некоторые графемно-цветовые синестеты рассказывают, что видят разные цвета в разных частях одной графемы, другие рассказывают, что видят, как уменьшается насыщенность цветов при уменьшении четкости графем, что опять же предполагает перцептивное, а не понятийное происхождение.

Синестезия наследственная, как впервые заметил Фрэнсис Гальтон в девятнадцатом веке, а конкретные ассоциации нет. Например, родитель может видеть букву А красной, в то время как его ребенок видит ее синей. Более того, варьироваться могут даже задействованные чувства. У родителя, который видит цвета при определенных вкусах, может быть ребенок, который видит цвета, глядя на графемы. Это предполагает, что синестетические ассоциации, хотя иногда и включают культурные артефакты, такие как алфавит и цифры, не просто закладываются в семье, а обусловлены генетической наследственностью.

Это подтверждается изучением генетического сцепления, которое показывает, что на синестезию влияют гены особых хромосом, известных как 2q и 16, а также возможно 5q, 6p и 12p{252}. Еще слишком рано для твердых выводов, но изучение 19 000 человек предполагает, что существует пять различных кластеров синестезии с различным генетическим происхождением – кластеры, которые Дэвид Иглмен и его коллеги определяют как цветная музыка, цветные последовательности (такие как буквы, цифры, месяцы и дни недели), цвета, вызываемые прикосновением или эмоциями, локализация последовательностей и цвета, вызываемые невизуальными стимулами, такими как вкус{253}.

Что задумали эти гены? Возможно, что они усиливают нейронные связи между сенсорными областями мозга. Например, в случае с графемно-цветовой синестезией когнитивные нейроученые Вилейанур Рамачандран и Эдвард Хаббард заметили, что участки коры головного мозга в веретенообразной извилине, чья активность связана с восприятием цвета, находятся рядом с участком, связанным с графемами{254}. Они выдвинули предположение, что синестеты могут обладать большим количеством нейронных связей, а значит большим количеством перекрестных связей, между двумя участками, чем несинестеты. Этот прогноз подтвердили когнитивные нейроученые Ромке Роу и Стивен Шолте при помощи диффузионно-тензорной томографии, которая использует магнитно-резонансную томографию и алгоритмы высокой сложности, чтобы установить связи между участками мозга у живых испытуемых{255}. Они обнаружили, что связи больше у синестетов, являющихся «проекторами», которые видят цвета вне тела, чем у синестетов, являющихся «ассоциаторами», которые видят цвета мысленным взором. Они также обнаружили участки во фронтальной и теменной долях, которые у синестетов связаны лучше. Участков с более бедными связями обнаружено не было.

Синестезия является аномалией, но в целом не патологией. Действительно, синестеты могут наслаждаться определенными когнитивными преимуществами. Например, некоторые синестетические ассоциации могут улучшать память. Одна из графемно-цветовых синестетов, которую изучал психолог Даниэль Смилек с коллегами, могла вспомнить ряды чисел лучше, чем несинестеты, и ее память еще сильнее улучшалась, когда напечатанный цвет каждой графемы совпадал с ее синестетическим цветом{256}. Дэниел Таммет, автор, спикер и сверхработоспособный савант-аутист, различает уникальные цвета, формы, текстуры и ощущения для каждого натурального числа вплоть до 10 000. Пользуясь этими синестетическими ассоциациями, он запомнил и воспроизвел более 20 000 знаков после запятой числа Пи – европейский рекорд{257}.

Синестеты выигрывают у несинестетов в некоторых задачах на восприятие. Майкл Банисси обнаружил, что синестеты, которые видят синестетическаие цвета, лучше различают цвета, чем несинестеты; синестеты, которые ощущают синестетические прикосновения, лучше различают прикосновения, чем несинестеты{258}. Джулия Зимнер и ее коллеги изучали синестетов с синестезией локализации последовательностей – при которой последовательности, такие как цифры, буквы, дни недели и месяцы года, видятся в определенной визуальной форме в определенных местах пространства – и обнаружили, что у них лучше, чем у несинестетов, получается мысленно вращать трехмерный объект с целью проверить, совпадет ли он с другим объектом{259}.

Я начал этот краткий экскурс в синестезию с обещанием, что в конце она может освободить нас от смирительной рубашки – убеждения, что мы видим реальность такой, какая она есть. Наш экскурс показал, что синестеты наслаждаются идиосинкратическим восприятием, которое управляет адаптивным поведением и является таким же ярким, сложным и детальным, как наше собственное.

Насколько мы знаем, идиосинкратический интерфейс Майкла Уотсона был богаче и адаптивнее, чем наш. Мы знаем, что он помогал Уотсону в кулинарии. По наблюдениям Ричарда Сайтовика: «Он никогда не следовал рецепту, а любил создавать блюдо с «интересной формой». Сахар придавал «более круглый» вкус, а цитрусовые добавляли еде «вершин». Интерфейс Уотсона был не менее динамичным, чем наш: «Форма меняется каждый миг, совсем как вкус. Французская кухня моя любимая именно потому, что формы в ней меняются невероятным образом»{260}.

У нас нет оснований утверждать, что наш интерфейс достоверен, а интерфейс Уотсона – иллюзия. На самом деле, ничто не достоверно и ничто не иллюзия. Каждый интерфейс – адаптивное руководство по жизненно важному решению: что мне положить в рот? То, что вид интерфейса Уотсона менее распространен, – эволюционная случайность, а не потребность достоверного восприятия. Вспомните, как мы обсуждали ранее, что какая-то промашка миллионы лет назад оставила всех позвоночных с дурацким строением глаза – наши фоторецепторы прячутся за занавесом нейронов и кровеносных сосудов, которые блокируют и рассеивают свет. Головоногие избежали этой промашки и унаследовали лучшую модель. Возможно, какая-то промашка наделила нас низкосортным интерфейсом для опознания качества пищи, а мутация по счастливой случайности подарила Майклу усовершенствование. Если в будущем наше выживание потребует высокой кухни, тогда естественный отбор может отдать предпочтение синестезии Уотсона, и будущие поколения будут ощущать стеклянные колонны, пробуя мяту{261}.

Главное: мы не обладаем истинным или идеальным восприятием. Вместо этого мы наследуем удовлетворительный интерфейс с ограниченным набором форматов – запахи, вкусы, цвета, формы, звуки, прикосновения и эмоции. Наш интерфейс развился, чтобы быть быстрым, дешевым и достаточно любопытным насчет приспособленности, чтобы дать нам возможность растить потомство и передавать свои гены. Форматы эти условные, а не подлинные структуры реальности. Существует множество форматов – других способов восприятия, – которые могли бы служить так же хорошо или лучше. Мы не можем представить их точно, как не можем представить какой-то особенный новый цвет. Каково быть летучей мышью, хватающей летящих мотыльков при помощи эхолокации? Или быть мотыльком, в последнюю секунду заглушившим этот эхолокатор?{262} Жуком, пытающимся спариться с бутылкой, или лосем на бронзовом бизоне? Или раком-богомолом с двенадцатью видами фоторецепторов, шесть из которых для ультрафиолета? В этих и еще бесчисленных случаях мы просто не знаем. Эволюционные улучшения могут придумывать бесчисленные интерфейсы восприятия прекраснейших и чудеснейших форм; однако подавляющее большинство из них непостижимо для нас.

Эволюция не закончила возиться с интерфейсами восприятия Homo sapiens. Мутации, осчастливливающие одного из двадцати пяти какой-либо формой синестезии, безусловно, являются частью этого процесса, и некоторые из этих мутаций могут закрепиться; большая часть улучшений направлена на наше восприятие цветов. Эволюция не обращает внимания на глупое ограничение, мол, наше восприятие должно быть достоверным. Она свободно исследует бесконечные формы сенсорных интерфейсов, время от времени натыкаясь на новые способы направлять нашу бесконечную охоту на приспособленность.