Нестрашный мир.

Письмо

Дорогая Маша!

Ты часто говорила, что тебе нужен дневник. Сейчас у тебя есть один! Здесь место для твоих мыслей и идей. Скоро я действительно уезжаю домой в Германию… Но надеюсь, я смогу приехать в Россию снова через один или два года. Я никогда не буду забывать время в детском доме. Я никогда не буду забывать эту страну и этих людей. И я не буду забывать тебя. Мне очень много даёт то, что я знаю, что есть другие «сумасшедшие» на земле. Я очень, очень рада, что ты будешь заниматься в детском доме с Витей, Валерой и, и, и…

Счастливо,

Сабина.

Автобус

Как мне живётся? Не знаю, как тебе ответить! Наверное, всё-таки радостно. По крайней мере – большую часть времени. До октября следующего года я буду работать в детском доме для детей-инвалидов. Детский дом – в городе N, в трёх часах езды от Петербурга.

В общем, каждый вторник мы с Таней едем на автостанцию – это самый край города, почти конец мира. Там очень чувствуешь, что город кончается и ты сейчас уедешь. На автостанции как-то уже совсем не по-питерски себя ощущаешь. Темно. Выйдешь на площадь, где автобусы, – и видишь огни на горизонте, уже непонятно, что – то ли окна, то ли линии электропередачи, а может – поезда.

Нас провожает Сашка. Подходит автобус, мы протискиваемся на свои места. Уют, тепло, впереди трёхчасовая дорога через посёлки, сосновые леса, снег, темноту, уютная зимняя дорога. Автобус трогается, и в салоне почему-то всегда выключают свет. Если мне хочется читать, я достаю из кармана фонарик, подарок Сашки. Таня всегда говорит одно и то же: «Зачем долго мучиться, фонариком глаза портить, лучше сразу пальцем ткнуть».

Едем. Автобус описывает круги по эстакадам. А потом ныряет в лес, а я – в странное состояние, что-то среднее между дремотой и явью. Если и очнусь, то только во время пятиминутной стоянки: может, выйду, куплю в пустом магазинчике банку колы. И снова дремлю. Опять остановка – два ряда пятиэтажек среди тонкого прямого соснового перелеска. Ярко светятся окна. Кто здесь, в лесу, живёт? Но явно кто-то живёт. Люди выходят. А кто-то выходит и вовсе в полную темноту, на невидимой остановке – тоже здесь живёт.

Едем и постепенно переходим из «здесь» в «там». Ведь мы попеременно живём в двух параллельных мирах. Этот мир – замкнутый, направленный, снежный, тихий, светлый. Выходим мы на остановке возле магазина «Магнит» и по тихим вечерним снежным улицам идём домой. В десять часов улицы почти пустые. С крыш свисают длиннющие и очень ровные – будто ножницами подстригали – ряды сосулек. Особенно красиво это выглядит на крышах двухэтажных деревянных домов на Ленинградской улице. Уютно горят окна, кое-где мигают электрические гирлянды. Снег, снег. У магазина «24 часа» стоит пьяная компания. Наш дом на улице Чапаева. Скажешь, где живёшь – «у-у далеко!» Это «далеко» – десять минут до центральной площади, пятнадцать – до вокзала.

Живём мы в пятиэтажке-хрущовке с волнистыми рядами окон. Квартира на первом этаже, но есть балкон, он у нас вместо холодильника. Комната и кухня. Иногда в ванной и туалете можно пускать кораблики (на полу), если забудешь перекрыть трубу.

А вообще, очень уютно, на стенах фотографии, на подоконнике сосновые ветки в двухлитровой банке. Недавно детский дом дал нам две кровати – пружинные, с полукруглыми спинками, чёрные, никелированные.

Таня

Когда я сказала Сабине, что поеду работать в N, мне сразу стало ясно, что одна я не справлюсь. И Бог послал мне в напарницы Таню. Я убеждена, это лучшее, что Он мог сделать. Я прожила и проработала с ней год, но не уверена, что так уж хорошо её знаю. Знаю только, что Таня – один из прекраснейших людей, которых я встречала в жизни, что я всегда могу на неё положиться и доверяю ей абсолютно.

Обычно Таня молчит. Сначала даже было как-то не по себе: говоришь человеку «надо же, как сегодня холодно», а он, вместо того чтобы сказать «да уж, жуткая погода», молчит.

И не отвечает на риторические вопросы.

Бывали дни и даже недели, когда мы почти не разговаривали, но в какой-нибудь вечер среди этих часов молчания я чувствовала прикосновение к плечу и слышала:

«Ты помнишь, что Бог тебя не оставит?».

Волонтёрская

Это застеклённая с трёх сторон веранда, которую администрация детского дома отдала волонтёрам в полное распоряжение. Она служит нам игровой, кладовкой, швейной и столярной мастерской, раздевалкой и столовой. Человек, впервые попавший в волонтёрскую, может подумать, что это временное пристанище странствующего цирка: на верёвках, протянутых вдоль окон веранды, сушатся детские носки, мочалки и разноцветные покрывала. Здесь же болтаются тросы с крючками, к которым прицеплены разнообразные предметы, от рогатых гимнастических мячей до сачков для ловли бабочек. На подоконниках, скрытых от любопытных глаз ярко-синими в квадратик занавесками, хранятся: набор для волонтёрского обеда (чашки, ложки, тарелки, чай, сахар, овсяные хлопья, изюм и печенье), массивный русско-немецкий/немецко-русский словарь, контейнеры с фасолью, горохом и спиралевидными макаронами (для сенсорного развития детей), ящик с инструментами (Лиза: Кого в детском доме можно попросить починить стул? Таня: Можешь попробовать попросить меня), мешочки с песком для физиотерапевтических целей, две лейки, очередь из игрушечных самосвалов, вереница магнитофонов, коробка с музыкальными дисками, рулон пакетов для мусора и, наконец, аккуратно сложенный синий рабочий халат.

То там, то здесь радует глаз прислонённый к стенке музыкальный инструмент – синтезатор или гитара. Время от времени он с глухим стуком падает.

В игровой стоят четыре шкафа: для одежды, для игрушек и для всего остального (этот шкаф – самый большой и шаткий). По углам высятся башни из упаковок памперсов и коробок с детской кашей.

Большая часть вещей в волонтёрской подписана. Это довольно интересно, потому что одни надписи сделаны сестрой-хозяйкой и указывают на принадлежность предметов, а другие – немцами и обозначают предмет по-русски. Поэтому непосвящённые немного теряются, читая на ящиках комода «носки», «шапки», «брюки», а на мусорном ведре – «волонтёры».

Надо упомянуть ещё пару мелочей: железный крюк для гамака и сам гамак, занимающий полкомнаты, внушительных размеров телевизор, детскую ванночку, пылесос, миниатюрный сухой бассейн с шариками, большущий надувной бассейн для воды, который стоит в волонтёрской в плохую погоду, и мы залезаем в него, как в лодку, – и описание нашей волонтёрской закончено.

Новые слова

Заглотыш – ребёнок, который не умеет жевать. Нельзя ему это давать, он заглотыш, подавится ещё!

Корыто – инвалидное кресло. У нас на складе есть одно корыто, надо посмотреть.

Игралка – дневное помещение для детей (ночное – спальня). Будешь хулиганить, пойдёшь от телевизора сидеть в игралку.

Телега – 1. Телега, на которой по корпусам развозят еду и бельё. Несите бельё, телега ждёт! 2. Тележка, на которой развозят еду по палатам. Давайте скорее, уже телега с обедом поехала! 3. Прогулочная коляска. Как у этой телеги тормоза работают?

Немцы – все без исключения волонтёры, потому что до нашего года в детском доме волонтёры были только из Германии. -Привет, немцы! – Привет, мы не немцы. – А кто же тогда?!

Мама

Нянечка говорит «сейчас мама тебя переоденет» и переодевает, значит, мама – это нянечка. Потом няня говорит «сейчас мама тебя покормит», а кормит Маша, значит, мама – это и Маша, и вообще та, что заботится.

Ещё мама – это та, что приходит.

– Привет. А ты чья мама?

Мы навещаем ребят в ПНИ. В прошлый раз были с Таней, в этот раз я одна.

– А где другая мама?

Иду по коридору к выходу, со всех сторон машут:

– До свиданья, мама!

Это не значит «моя мама» или «Васина мама». Мама вообще.

Мамой называют, когда не знают, как зовут. Это как «тётя» для домашних детей.

Я пришла к девочке в больницу, сижу у кровати. Она знает, как меня зовут, но после сильных эпилептических приступов многое забыла. Когда ей станет получше, вспомнит.

Встаю, собираясь уходить.

– Мама, посиди…

– Я не мама, я Маша.

– А-а, Маша.

Но когда я через некоторое время снова встаю:

– Мама, посиди.

Вода

В тёмном закутке между игровой и санитарской стоят два бидона с родниковой водой. Темно, не видно, пустые они или.

Полные. Беру черпак и зачерпываю вслепую. Часто рука легко уходит в пустоту, и я слышу шкрябанье черпака о дно. Но иногда черпак замирает, встречая сопротивление воды, а потом с глухим звуком ныряет и медленно уходит в глубину. Вытаскиваю, наливаю воду в чашку и пью.

При свечах

С утра нет электричества. Поскольку в восемь часов ещё темно и в палатах ничего не видно, нянечки не могут переодеть детей (время переодевания – с восьми до девяти). Они курят на крыльце и приветливо нас встречают: «А чего это вы пришли? Всё равно света нет!» Мы входим в волонтёрскую, и я сразу начинаю шарить в темноте в поисках фонаря. Наконец я нахожу на нижней полке шкафа свечной фонарь и коробку со свечками. Долго чиркаю спичкой, и вот фонарь зажигается. Таня приносит из санитарской две банки и ставит в них свечи. Фонарь остаётся освещать игровую, а мы берём банки и расходимся по группам. Иду по коридору, мой светильник отбрасывает на стены круглые тени. В тёмном кабинете медсестра при свете свечи раскладывает по коробочкам лекарства. Захожу в группу и с трудом различаю ряды кроватей. Наклоняюсь и вижу удивлённое Никитино лицо в круге желтого света. Никита тянется к светящейся банке. Ставлю банку на комод, нахожу стопки памперсов и начинаю переодевать ребят.

Потом мы с Таней хвастались, что можем надеть на ребёнка памперс, если не с закрытыми глазами, то…

Особый человек

Таня держит на руках Соню – крошечную девочку с огромной головой и всегда полуприкрытыми глазами. Соня не двигается, не видит, не улыбается. Я называю её Мадонной – за тонкие черты лица, высокий лоб, – она похожа на средневековую икону.

– Скажи, тебе не трудно видеть в таких, самых слабеньких, детях личности со своими мыслями, желаниями?

– Не трудно.

– Но ведь даже в обычном человеке иногда очень сложно увидеть личность, правда?

– Почему «даже»? Именно в обычном как раз и сложно. Он – обычный. А это (нежно смотрит на Соню) – особый человек.

Улыбка

Сегодня важный день: видела улыбку Лены. Таких дней за год было три.

Лене семнадцать лет. Нянечки называют её «аристократка» – за манеры. Все движения у неё медленные, плавные – как в замедленной съёмке. Ложку Лена держит двумя пальцами, зачерпывает по чуть-чуть, очень медленно несёт ко рту. В её лице столько спокойного достоинства, что мне всегда неловко за свою суетливость. Нянечки говорят, что отец Лены – дальнобойщик. Пока он ездил по дальним городам, за Леной присматривала бабушка – мама умерла, когда Лена была маленькая. Потом бабушка тоже умерла, и Лену стало не на кого оставить. Так она оказалась в детском доме. Нянечки Лену любят, часто с ней разговаривают, утром обязательно сажают в специальное кресло, дают ей кукол, когда просит. Просит так: берёт за руку и плавным, медленным, точным движением направляет в сторону игрушки.

– Что тебе? Куклу тебе? Опять будешь ей химическую завивку делать?

Лена берёт куклу и начинает накручивать кукольные волосы на палец.

Иногда она жестом просит дать все игрушки, стоящие на комоде, а потом сразу же по очереди отдаёт их обратно. Я думаю, это такой способ поговорить.

Итак, Лена берёт куклу, медленно поворачивает её в руках, находит лицо и пристально смотрит в кукольные глаза. Меня это зрелище завораживает. Лена будто полностью уходит в любимую вещь (хотя это не то слово, потому что игрушки для неё – одушевлённые) и делает её своей живой частью. Даже страшно забирать у Лены игрушки, когда это необходимо (например, перед обедом).

Первая улыбка Лены. Я взяла куклу и соорудила ей подгузник из салфетки. Кажется, Лену это насмешило. Улыбка у неё тоже медленная, неуверенная. На пару секунд приподнимается левый угол рта. Успей заметить.

Вторая улыбка была адресована большой и красивой книге с картинками. Можете представить себе, как Лена переворачивает страницы. Смотреть на это – всё равно что смотреть, как пересыпается песок в песочных часах.

Третья улыбка – особенная. В ней были и изумление, и восторг. Это когда я дала Лене новую куклу в пышном бальном платье. Правда, длилась улыбка не дольше обычного, но я успела разглядеть.

Потом Лена протянула руку и мягко, но решительно подтолкнула меня к двери. Я поняла её желание остаться с куклой наедине и вышла.

Окно

Про самое трудное.

Окно в конце коридора. Я смотрю на него, когда иду в свою группу, чтобы не заглядывать в открытые двери других групп. Там обязательно кто-то плачет, а мне надо идти в свою группу, потому что иначе я ничего не успею. Кристина, волонтёр из Германии, мне сказала: «А ты не думай о тех, с кем не успела сегодня побыть, думай о тех, с кем успела, иначе никакой радости не будет. Лучше уделить час одному ребёнку, но в этот час быть только с ним, ни на кого не отвлекаться, чем провести по две минуты с каждым, а в результате – ни с кем».

Это – теория окна.

А Фрау Келлер, специальный педагог из Швейцарии, говорит: «Не оставляйте детей ни с чем. Постарайтесь уделять каждому ребёнку хотя бы две минуты в день. Это мало, но важно для ребёнка. До конца дня он будет не просто лежать, а перебирать в памяти минуты, которые вы ему дали.

«Каждый получил кусочек арбуза или хотя бы зёрнышко с налипшей на него мякотью»[14].

Это – арбузная теория.

Если у меня не получается совмещать эти два подхода, я стараюсь их чередовать.

Ложка

«Что касается ложек, тут бы вам эрготерапевт спел такую песнь!». Е. Клочкова, семинар

Самая удобная ложка – с толстой ручкой. Толстая ручка делается так: на обычную ручку надевается мягкая пустая внутри штука вроде бигуди. Такую ложку удобнее держать в руке.

Моя Настя ухитряется переворачивать ложку чашечкой вниз. Сами понимаете, суп таким способом вряд ли зачерпнёшь. Поэтому ложку надо чуть-чуть изогнуть. Санитарка: «Какая сволочь опять ложки гнёт?».

Лёша не видит, но любит всё трогать. Ручка его ложки – фактурная, с выпуклостями и бороздками. Хорошо, если ложка тяжёлая, то есть не совсем тяжёлая, а тяжёленькая. Чтобы уж вещь так вещь.

Кое-кто во время еды любит ложку прикусывать. Поэтому у нас есть ложка с силиконовой чашечкой – прикусишь, так не страшно.

А вообще, ложек должно быть много. На случай, если мы большой компанией празднуем день рождения, едем на экскурсию или играем в Ноев Ковчег.

Ноев Ковчег

Ливень уже четвёртый день. Скоро всё затопит. Мы залезли в пустой надувной бассейн и играем в Ноев Ковчег.

Играем так: собираемся в дорогу – складываем в мешок ложки, чашки, сок и баночки детского пюре. Валера не понимает, зачем эту прекрасную вещь класть в мешок – гораздо правильнее съесть сейчас.

В пути нас настигает буря, мы отражаем нападение летучих рыб и спасаем человека за бортом. Стихийные и прочие бедствия обеспечиваю я, а Таня кто-то вроде боцмана. Роль человека за бортом взял на себя Коля, который в Ковчег не поместился.

Какая в море вода? Тёплая или холодная? Тамара первая опускает руку в красное ведро с водой, которое изображает море, и сообщает, что вода тёплая. Сашка ничего не сообщает, но погружает руку так глубоко в воду, как только можно, и обдаёт нас морскими брызгами.

Наконец мы съели все припасы, промокли под небольшим дождём (хорошая штука опрыскиватель), наловили рыбы и вдруг увидели вдали очертания берега, судя по всему – горы Арарат. С берега доносятся приветственные крики: «Давайте уже по группам, полдник едет!» Я зажигаю на пирсе фонарь-маяк. Ковчег благополучно причаливает.

Дети отправляются полдничать, а я вспоминаю разговор про Ноев Ковчег. Это было неделю назад на даче у моего друга. Мы с семилетней Варей резали овощи для салата, шел дождь.

С крыши веранды лилась вода, падала в бочку, бурлила и переливалась через край.

– Дождь, дождь, дождь! – возмутилась Варя. – Всё лето дождь!

– Скоро всё затопит, – сказала я. – Ты знаешь историю про Ноев Ковчег?

Варя не знает. Я рассказываю.

– И знаешь, что интересно, – заканчиваю я, – Ной взял в Ковчег каждой твари по паре, то есть всех животных, даже комаров и тараканов, значит, они тоже зачем-то миру нужны.

– Я знаю, комары нужны лягушкам. А черепахи, интересно, зачем нужны? Тоже только для еды?

– Не знаю, вот у нас была черепаха просто для радости.

– Может, все для радости? И люди тоже? Люди – точно.

Убедил

Украшаем группы к Новому году.

1.

Таня повесила пластиковые ёлочные шарики. Входит нянечка:

– А это нельзя!

– Почему?

– Ну… Опасно. Бьются!

Входит главный врач.

Главврач: В чём проблема?

Нянечка: Шарики ведь нельзя такие?

Главврач: Почему?

Нянечка: Бьются.

Главврач берёт шарик и с размаху швыряет об пол. Нянечка вскрикивает.

Шарик отскакивает от пола и падает в протянутую руку главврача.

Главврач (невозмутимо): Убедил?

2.

Таня: А мне сказали, что электрогирлянды тоже нельзя, потому что от них короткое замыкание может быть.

Главврач: А где у тебя гирлянда?

Таня: Вот.

Главврач (обматывая вилку гирлянды скотчем): Я всегда соглашался с Остапом Бендером: уголовный кодекс надо чтить. Ну вот, теперь это не гирлянда, а просто деталь интерьера. А если кто-то разматывает скотч и что-то там включает, то это уже не наша головная боль.

3.

Таня: А почему бумажные гирлянды нельзя?

Главврач: Пожарная инспекция запрещает. Интересно получается – бумажные самодельные гирлянды нельзя, а фабричные можно. Потому что, мол, бумажные загореться могут. А фабричные не могут.

Отрывает от фабричной, из фольги, гирлянды кусочек и подносит к огоньку зажигалки. Фольга вспыхивает ярким пламенем.

Главврач (задумчиво):…А фабричные не могут.

Неговорящие

Лиза, которая с начала лета работает с нами, очень хорошо написала про неговорящих детей.

«Неговорящий ребёнок» – понятие настолько относительное, что может означать что угодно. Бывают дети, которые говорят не словами, а предложениями, но так неразборчиво, что все считают их неговорящими. Бывают дети, которые не говорят, но так ловко объясняются жестами, что могут выстраивать целые жестовые рассказы.

А ещё (как раз об этом и написала Лиза) дети далеко не всегда считают, что с нами есть о чём поговорить.

– Лера, ты почему тёте ничего не сказала, ты же так хорошо говоришь!

– А о чём с ней говорить?

В Таниной группе есть девочка Тамара. Когда Таня начала работать, она была уверена, что Тамара не говорит, потому что не слышала от неё ни единого слова. Однажды в группе отключили свет.

– Ну вот, свет отключили! – расстроилась Таня.

– Какие мы нежные! – сказала Тамара.

От неговорящих детей я узнала много интересных слов. Чего стоит, например, Сашкино «э-я-эй» (мы Сашку так и зовём – «эяэй»), Юрино «ятатататай», Никитино «пждиии» и Настино «ихь!», приводящее в восторг немецких волонтёров. Она говорит «ихь!», они отвечают: «ду, ду!»[15].

Пасха

Пришла медсестра:

– Вы к Пасхе готовитесь? Можно, я с вами посижу?

Я рассказала детям, что такое Пасха. Поняли или нет, не знаю, но даже если всех слов не поняли, это не страшно. У каждого праздника есть свой ритм, запахи, звуки, цвета. Для наших детей Пасха сложится из вкуса кулича, пасхальных песнопений (мы поставили диск), уксусного запаха краски для яиц. Яйца мы будем дарить нянечкам и медсестрам.

Мы со Светой показали, как выглядит целое яйцо: обычно его дают на завтрак уже размятым. Предложили по кусочку попробовать, некоторые отказались: страшно.

Потом мы налили в миски воду и смотрели, как красиво в ней растворяется таблетка красителя: сначала вокруг неё образуется цветной круг, потом – целый водоворот.

Осторожно, чтобы не повредить скорлупу, дети опустили яйца в синюю, красную, желтую воду. Кто-то услышал стук скорлупы о дно и засмеялся. Кто-то удивлённо смотрел на синюю воду: куда подевалось яйцо? Кто-то крепко сжал своё яйцо в руке и расстроился: «яйцо сломалось!» Кто-то опустил руку во все миски по очереди, а потом рассматривал разноцветные пальцы. Кто-то спросил: «Завтра воскресенье?».

Лошадь

Детдомовское время измеряется лошадью. Цоканье копыт под окнами означает, что пришло время сдачи белья или кормления, в зависимости от того, что следует за цоканьем: шмяканье или бряканье. Брякают большие железные бидоны с обедом, шмякаются мешки с бельём.

Утром мы определяем по лошади, успеваем ли мы на завтрак: если, войдя в калитку, мы видим силуэт лошади с телегой на фоне кухонной стены, значит, всё в порядке. Если лошади нет, нужно поторопиться: завтрак уже повезли по корпусам.

Фонарик

Зимой, когда мы с Таней выходили из детского дома, на улице была тьма. Под окнами первого этажа лежали светлые пятна, но через несколько шагов начинался лес. Мы шли, нащупывая стволы сосен и спотыкаясь о корни. Мой друг Сашка подарил нам фонарик, похожий по форме на маяк. Я цепляла его к пуговице пальто, и он образовывал круг света. Фонарик был тёплый и умещался в ладони. Он осветил самые тёмные зимние дни, а потом разбился.

Карусель

Лето началось с карусели на площади. Площадь города N, как и полагается главной площади, вмещает в себя всё: почту, милицию, церковь, пекарню, кинотеатр, аптеку и универсальный магазин. Откуда взялась карусель, я не знаю, наверное, приехала: она на колёсах. Большая двухколёсная тачка, на тачке – зонтик. Синие сиденья на цепях по утрам заправлены внутрь тачки, а вечером свободно трепещут на ветру. Никогда не видела, чтобы на карусели кто-то катался.

Черника

Черника растёт в лесу вокруг детского дома. Её очень много. Мои дети чернику не едят – не привыкли. Даю Валере ягоду. Он долго катает её на языке.

Раздавил, сморщился и выплюнул. Смотрит на меня. Лицо недовольное, губы измазаны черникой.

Босиком

Каждый раз, когда он проводит большим пальцем по кольчуге шерстяного носка, я пытаюсь понять, что это для него значит, и гадаю, как часто он получает возможность самостоятельно исследовать мир. Больше пауз. Меньше меня. Когда он сам протягивает руку и трогает ствол дерева, это триумф сосредоточения.

Я села на край песочницы так, чтобы босые Ларисины ноги касались травы. Очень осторожно: никто не знает, как она отнесётся к столь сильному ощущению. Мы сидели долго, чтобы она привыкла. А потом я опустила Ларисины ноги в тёплый песок – тоже осторожно и медленно. Если ей не понравится, она будет плакать. Лариса не плакала. Её лицо выражало напряженную работу мысли: сколько всего происходит! Для неё это, наверное, целое путешествие.

В этом году он уже не морщится, первый раз за лето ступив босиком на траву. Шагает не очень уверенно, но улыбается. Сначала мы идём по траве, потом по нагретому солнцем деревянному мостику. Я и сейчас, когда пишу, чувствую пальцами ног влажные листья одуванчика и тёплые гладкие доски. Ещё одно ощущение: пропустить через кулак стебель подорожника, чтобы в кулаке остались зёрнышки.

Сашка

Когда мы собрались ехать на автобусе в крепость, доктор сказала:

– А люди не испугаются, когда его увидят? Может быть, кого-нибудь другого возьмёте?

– Что ж теперь, если он не очень красивый, ему никуда не ездить?

– Да, но он такой больной…

– Не больнее, чем другие! – крикнула я на бегу: подъехал автобус.

У Сашки очень большая голова и красно-синее родимое пятно в пол-лица. Но когда к этому привыкаешь, видишь, что Сашка очень даже ничего.

Все вещи на свете он делит на три категории:

– то, что можно грызть, жевать и сосать. В эту группу, кроме очевидного, входят, например, камни, и вообще всё, что влезает в рот.

– стучалки. Назначение этой категории понятно из названия. Всё, чем можно стучать, колотить о свою коляску, спинку кровати, а иногда, к сожалению, о собственную голову Здесь вещи, не вошедшие в первую категорию, кроме совсем мягких и совсем тяжелых.

– вода и другие жидкие субстанции. О-о-о! Если это нельзя выпить залпом (а Сашка чуть ли не единственный человек, которые ест и пьёт быстрее меня), нужно опустить туда руку и поднять тучу брызг.

От той поездки в крепость в памяти осталось несколько картинок:

Сашка в автобусе. Сидит через проход от меня и ухмыляется.

Сашка, босой (носки уже пожевал, теперь они сушатся на ручке коляски), сидит по-турецки и с невозмутимым видом обозревает окрестности.

Сашка у колодца. Мы вытащили ведро воды, Сашка опустил туда руку и почти достал до дна. Вода холоднющая.

Однажды мы взяли Сашку на озеро. Выражение его лица, когда он понял, что всё это – вода, надо было видеть.

Театр

Марианна Майер сказала, что ребёнок очень многое может, когда чувствует себя нужным. Если, например, он играет в спектакле и знает, что спектакля без него не получится.

Так появилась наша театральная группа.

Мы решили поставить спектакль по сказке Чуковского «Тараканище». Творческая группа состояла из одиннадцати актёров, а число режиссёров постоянно менялось.

Поставить спектакль, когда большая часть актёров не говорит и не ходит, – задача не из лёгких.

Мы собрались в игровой, прочитали пьесу вслух и приступили к распределению ролей.

«Ехали медведи на велосипеде»… Кто хочет быть медведем?

Мало кто знал, что такое медведь, и мы показали картинку в книжке. Так же поступили с остальными персонажами.

Немецкие волонтёры тоже сверяли русские слова с картинками, если Майке, которая довольно хорошо знает русский, не могла перевести. Правда, накануне спектакля выяснилось, что немцы всю дорогу путали рака с жабой, но это мелочи.

Среду после обеда мы объявили театральным временем. Репетировали в игровой, а потом, когда поняли, что там не хватает места, в коридоре возле буфетной. Обойти нашу весёлую толпу было невозможно, поэтому нянечки, медсестры и врачи просили нас расступиться, и мы расступались, словно море перед народом Израилевым. Каждую среду нас спрашивали, чем мы тут занимаемся. Каждую среду мы объясняли, что каждую среду репетируем спектакль. Каждую среду нам отвечали, что впервые это видят. Даже в день премьеры, сред двадцать спустя, нашлись люди, утверждающие, что слышат о спектакле впервые.

Принцип работы с актёрами был прост: если наш актёр мог сам делать то, что полагалось по роли, он это делал, а если не мог, мы это делали за него (говорили, например, или двигали его руками, или катили его коляску). Сказка «Тараканище» хороша тем, что в ней много ролей, которые играть не нужно, достаточно быть в образе. Если ты «комарик на воздушном шарике», твоя единственная задача – держать воздушный шарик, а с этим трудно не справиться.

Вы спросите, все ли ребята понимали, что мы делаем спектакль и что такое спектакль, о чём говорится в сказке и так далее?

Конечно, не все. Но весело было всем, потому что спектакль – это музыка, игра, движение, а этого мало кто не любит. К тому же, когда какие-то действия и слова повторяются из раза в раз, они становятся привычными и более понятными.

Роль Тараканища исполнял Миша из СПИД-палаты, так у нас называют группу ВИЧ-инфицированных детей. Миша – нормальный мальчишка, только не говорит. Зато прекрасно объясняется с помощью жестов. В свои шесть лет Миша обладает недюжинным инженерным талантом. В игровой он первым делом хватает ящик с инструментами и начинает завинчивать и подкручивать все шурупы и винты, которые попадаются ему на глаза. Как-то раз он вполне профессионально починил нам стул.

Тараканище из Миши получился что надо. Он «рычал, кричал и усами шевелил», иногда, правда, отвлекаясь на поиски отвёртки или молотка.

А у Алины обнаружился настоящий драматический талант. На фразе «едут и смеются, пряники жуют», она смеялась, а когда «бедные, бедные звери плачут, рыдают, ревут», закрывала лицо руками и очень правдоподобно рыдала. При этом она время от времени отнимала руки от лица, чтобы пояснить: «Алина плачет!».

Я очень старалась, чтобы всё было по-настоящему, поэтому накануне премьеры собрала всех участников и сказала речь. Такие речи, как мне кажется, атрибут любого настоящего театра:

– Итак, завтра у нас премьера! (я сделала паузу, чтобы все как следует прониклись серьёзностью момента, а Майке в это время перевела мои слова другим немцам). – У нас премьера, и смотреть на нас придут все Самые Главные. Поэтому имейте в виду: если мы провалимся, лучше бы нам вообще на свет не рождаться. А значит, собрались и работаем! Работаем-работаем!

Декорации мы с ребятами нарисовали на простынях, а костюмы сделали из белых футболок. Это было несложно: ребёнок обмакивал руку в краску и оставлял отпечаток на ткани. Если краска серая, значит, получился костюм зайца, если зелёная – жабы. Чтобы облик персонажей был более определённым, мы попробовали надеть на детей маски, но дети были против того, чтобы чем-то закрывать лицо. Тогда мы прикрепили к футболкам кукол-зверей для кукольного театра, но оказалось, что некоторым нравится хватать куклу и тянуть изо всех сил, пока не оторвётся. Пришлось обойтись гримом, против него никто не возражал.

Вечером накануне премьеры мы с Таней нарисовали афишу, а утром повесили её в коридоре. Было тепло, поэтому показывать спектакль решили на улице. Началась обычная пред-премьерная суета: возня с костюмами и гримом, развешивание декораций по забору, расстановка стульев для зрителей и тысяча других мелких дел.

Нашими зрителями были нянечки и дети, не занятые в спектакле.

После премьеры я написала в рабочем дневнике: «В общем, всё прошло хорошо, конечно, мы много чего напутали, но этого никто не заметил. Миша был на высоте, остальные тоже, в финале мы с волонтёрами спели под гитару трогательную песню «ты особенный», зрители нам похлопали и стали расходиться. В театральной жизни я больше всего люблю время после спектакля, когда все лениво смывают грим, переодеваются, поздравляют друг друга или просто сидят, глядя в одну точку. «Расслаблены нервы, окончены споры, будто не будет больше премьер».

Цветочки

Один умный человек мне сказал:

«Вы занимаетесь тем, что сажаете цветочки на дне пропасти, которую не украшать надо, а засыпать. В государственных интернатах для инвалидов ни при каких обстоятельствах не может быть достойной жизни, значит, надо все силы тратить на то, чтобы интернатов не было».

Возможно, он прав, и ради будущего нужно направить все усилия не на украшение пропасти, а на преобразование государственной системы социальной защиты. Но, к сожалению (или к счастью), засыпать пропасти – не моё призвание. Будущее мне вообще трудно даётся, я знаю именно этих детей, вижу их сегодняшний день, а «если человеку дан один день, он должен его прожить», и прожить, по возможности, в человеческих условиях.

Письмо

«.. и какая-то особенная подлинность всего происходящего. Настоящая зима с бесконечным снегом, тёмными стволами сосен, фонариком, на который мы ловили в кромешной тьме междугородние автобусы до Петербурга, сияющим Рождеством в детском доме и в нашей однокомнатной квартирке. Настоящая весна с подснежниками и мокрым черничником, с днём, когда детям в первый раз разрешили погулять, потому что стало теплее. Настоящее лето с малиной, черникой и земляникой, по-

Ходами на озеро с детьми и без детей, лесными прогулками, толстенными стволами елей, тучами комаров. Настоящие праздники – Пасха с запахом уксуса и кулича, Рождество с немецкими псалмами, дни рождения детей с плавающими в тазу свечками, кукольные спектакли и приезды гостей. Мир открыл мне рай простых вещей. Как будто снова проживаешь раннее детство, только осознанно. Могу сказать, что этот год был страшно тяжелым и счастливым, как Божий подарок, как тёмный ельник, пронизанный столбами света. Наверное, Его подарки такими и бывают».