Семь зачёркнуто, восемь в круге. Мои друзья Громовы.

Посвящается Тане, Шуре и Мише.

Да уж, когда-нибудь я напишу «трактат о личных отношениях с клиентами», где будет подробно рассказано про то, почему с учениками и их близкими дружить нельзя, как пагубно подобные отношения влияют на терапию, и, конечно, приведу множество примеров из собственного горького опыта.

А сейчас я буду писать – с огромной радостью – о нарушении этого золотого правила: о моих друзьях Громовых.

Конечно, конечно, если бы мои отношения с ними строились только на профессионально-терапевтическом уровне, мы все достигли бы совсем иных результатов и терапевтических высот. Каких? Я не знаю. И предпочитаю не заморачи-ваться.

Мне кажется, в начале профессионального пути без опыта этих самых «личных отношений» не обойтись. Когда впервые входишь в мир другого (сейчас я говорю о мире «особых людей» и их близких), часто оказываешься не в силах противостоять его красоте. Ты влюбляешься в этот мир. Хочешь быть к нему как можно ближе. И нарушаешь все правила. Это нормально. Закономерно. Я думаю – даже правильно.

Короче, Бог его знает. Сложная эта тема и до конца не изученная.

Но Громовы – исключение даже из этого правила. Потому что они, во-первых, мои друзья, и только во-вторых клиенты.

Шура

Разумеется, он красавец.

Все трое Громовых – красавцы, и все похожи друг на друга, особенно Миша и Таня, но и по Шурику видно, что он из той же компании. Однако сейчас я остановлюсь не на фамильных, а на личных Шуриных чертах.

Выражение лица у Шуры слегка надутое, будто он набрал за щёки воздуху. Взгляд немного рассеянный (Шура не очень хорошо видит), но иногда становится по-снайперски пристальным – например, когда Шура перечитывает прошлогоднюю тетрадку по письму или собирает пазл из тысячи кусочков. Прищурившись, он склоняется над столом с таким видом, будто разгадывает тайный шифр.

Улыбку Шурика я однажды назвала джокондовской, однако она может постепенно перерастать в откровенный ржач. Иногда это признак веселья, иногда – нервный смех, иногда – способ отвертеться от разговора (не приставайте ко мне, я делом занят, смеюсь). Бывают ситуации, когда громко смеяться нельзя, тогда Шурик тихо давится от смеха.

У Шурика есть специальное выражение лица, которое называется «кругом враги». Это значит, что он подозревает окружающих в заговоре против него. Например, враги спрятали куда-то коробку конфет. Или вдруг оказывается, что когда что-то просишь, надо не тыкать пальцем и не махать рукой, а говорить «дай», и это не мамина блажь – её ещё можно было бы проигнорировать, – а предмет подлого заговора. Поэтому когда я в первый раз прошу Шуру сказать «дай», отчётливо вижу в его глазах «и ты, Брут?!».

Шура любит трогать людей за голову. То ли гладит, то ли руку вытирает. Зачем он это делает, я не знаю. Может, хочет проверить, действительно ли люди существуют или они – оптический обман.

Я люблю наблюдать, как Шура точными, аккуратными движениями наводит порядок: выравнивает обувь в прихожей, поправляет дверной коврик. Оставить коврик лежать не параллельно порогу Шурик не может. Перед глазами стоят Шурины пальцы, застёгивающие липучку на сандалии так основательно, будто делают это раз и навсегда.

Ярлычки и этюды

Четыре года прошло с того момента, когда Ирина Борисовна, наблюдая за Шуриными попытками повиснуть на мне, сказала: «Уже понятно, что он – твой клиент». Сейчас Шуре (Шурику или Шурупу) тринадцать лет.

Шура перешел в шестой класс школы глухих. У него аутизм, он плохо слышит и не очень хорошо видит.

Шура начинает говорить.

То есть использовать слова для общения.

Как он говорит? Дактильно (то есть пальцевой азбукой) и звуками. Звуки он умеет произносить далеко не все, но контур слова понять можно.

Что говорит?

Например, «дай», «привет» и «пока».

Но то, какие именно это слова, не так важно.

Раньше слово и предмет в Шуркиной голове почти не соединялись. Стол сегодня стол, а завтра – стул, машина, ложка и как угодно. Маша – сейчас «Маша», а через две минуты – «ручка» или «шкаф». Шура не понимал, что у каждой вещи есть определённое и неизменное название, а может, понимал, но по каким-то причинам не обнаруживал понимания. Не берусь судить. Чужая душа (и голова) потёмки.

Я представляла себе Шурины слова такими свободными летающими ярлычками: они не спаяны в единое целое с предметом, который обозначают, а могут легко меняться местами, пропадать и как угодно трансформироваться.

А сейчас ярлычки, видно, устали от такой неустроенной жизни и начали медленно, но верно прирастать к предметам и явлениям.

В прошлом году мы много рисовали. Шура рисовал неописуемо прекрасных кошек с круглыми глазами. Причём начинал рисовать с линии ушей. Будто не рисовал, а обводил. Ещё Шура изображал людей с руками-крыльями. Откуда крылья? Это я показала Шурику что рука – это не палочка-чёрточка, а – как бы это сказать – такая фигура из двух параллельных линий и пяти пальцев. В Шурином восприятии эта фигура расширилась, а пальцы – линия вверх – линия вниз, вверх-вниз, и так пять раз – должно быть, требовали такого сосредоточения, что куда уж обращать внимание на их толщину. Вот и выходило крыло. «Нам разум дал стальные руки-крылья, – распевала я, любуясь собой, Мишей и Таней в Шурином исполнении. – Жалко, "вместо сердца пламенный мотор" не изобразил».

А весной мы ходили на этюды. На берегу купчинской речонки, спустившись почти к самой воде по крутому глинистому берегу, мы рисовали речку и противоположный берег. Шура рисовал речку не пространственно – как ряды прямых или волнистых линий, начинающихся за краем листа и уходящих за противоположный край. Река у него выглядела как кусок воды. Прямоугольный и ровный. Шура рисовал ту часть речки, которая была перед его глазами. Не больше и не меньше. То, что не помещалось в его зрительный диапазон, не имело никакого значения.

Семь зачёркнуто, восемь в круге

– Какое у тебя любимое число?

– Семь восемь. – Как?

Семь зачёркнутое, восемь, обведённое в кружочек.

Семь восемь – любимая фишка Шурика. Правда, теперь она уже почти в прошлом – там же, где алфавит, игрушечные белочки и многие другие Шурины пристрастия. А было время, когда семь восемь писалось на всём, на чём только можно писать – «коньками по льду, и кольцом по стёклам»: нет бумаги – пальцем на глади стола, нет стола – на автобусном стекле, а если и стекла не оказалось – тогда в воздухе.

Шура любит математику. Наверное, потому что она – наука точная и ответ на вопрос «сколько будет два плюс пять» мало зависит от контекста. Математика – Шуркин оплот в изменчивом и нелогичном мире, где два совершенно разных предмета могут называться одинаково, а окружающие только и делают, что совершают странные поступки.

А семь восемь – это шутка. Прикол. Хотя мне всегда виделось за этой шуткой нечто большее. Мировоззрение, что ли. Пишется пример. Скажем, три плюс пять. Равно семь. Пауза. Восемь.

5+3=7 8.

На вас смотрят выжидательно и подсовывают фломастер. Вы должны зачеркнуть неправильный ответ. Если вы этого не сделаете, Шурик сам зачеркнёт. Пауза. В вашу руку снова тыкается фломастер – ваш последний шанс. Надо обвести восьмёрку в кружочек.

Вся сцена целиком – пример и ответы, правильный и неправильный – разыгрывается не всегда. Можно просто писать 7, 8, семь зачеркивать, восемь обводить в круг. Или показывать жестами: 7, 8. Сцена не разыгрывается, но подразумевается.

Честно говоря, я боюсь рассуждать о том, что для Шурика значит его «семь зачёркнуто, восемь в круге». Потому что точно знать не могу, и никто, кроме Шуры, не может. Но кое-что в этом символе веры мне понятно и близко. Неправильный ответ. Зачеркнуто. Правильный ответ. Обведено в круг. Хоть в чём-то в этом мире можно быть уверенным.

* * *

Шурик – человек-загадка. Вне сомнения, каждый аутист (да и вообще каждый человек) – загадка. Но Шурик в особенности. Это потому, что у него слишком хороший характер. Скандальные дети однозначнее: орёт, топая ногами – значит, не хочет. Если у ребёнка ярко выражено «хочу» и «не хочу», мы быстро выучиваем, что ему нравится, а что не нравится. Но у Шурика между «хочу» и «не хочу» лежит ровное поле «я на это согласен», там-то, на этом поле, обычно всё и происходит.

– Ему нравится делать то-то и то-то?

– Он не возражает. Предложишь – будет делать. Может, ему всё-таки нравится? Или не возражает потому что ему в общем-то, всё равно?

Или считает, что так надо делать, потому что это правильно? Я долго билась над этими вопросами, а потом поняла, что и про свои-то желания ничего не знаю: где настоящие, где заёмные, где «потому что так надо», а где «в общем-то, всё равно». И успокоилась.

Примеры того, что Шурик явно любит:

Кошки

Собирать пазлы

Математика

И чего явно не любит:

Желе

Когда его не понимают в очевидных для него ситуациях.

При этом нельзя сказать, что он любит всё, кроме желе, и сильно радуется, когда его понимают.

* * *

– Ты Шурику нравишься по-человечески, – сказала его мама, – а А.В. – эстетически.

– Откуда ты знаешь?

– По его лицу вижу.

* * *

… почему-то я не сомневаюсь в его проницательности.

Может быть, я его даже в чём-то переоцениваю, но ничего не могу с собой поделать. Мне постоянно кажется, что он всё прекрасно знает, и когда я сталкиваюсь с проявлением «торможения» и «зависания», когда Шурик упорно не понимает каких-

То простых (с нашей точки зрения) вещей, скорее удивляюсь, чем раздражаюсь.

Я и педагог, и друг семьи. Это привело к тому, что Шура во мне видит двух разных людей: один бесконечно достаёт и докапывается, второй разрешает почти всё что угодно. Сначала меня это беспокоило, но Таня сказала, что для Шурика это даже полезно. Ломка стереотипа.

Занимаясь с Шурой в Фонде «Отцы и дети», я думала, что я для Шуры – часть некоего сложного стереотипа, и когда обстановка изменится, изменятся и наши с Шурой отношения: Таня рассказывала, как Шурик на занятиях у педагога переставал говорить слова, которые давно выучил, только потому, что педагог поменял кабинет. Сначала Шура удивлялся, когда встречал меня в самое разное время и в самых разных местах. Потом привык.

Конечно, Шурка не перестанет показывать мне свои аутичные штучки – семь восемь, например. Почему? Да потому, что они мне нравятся.

* * *

С Шуриком очень хорошо ходить или ездить. Не потому, что на улице и в транспорте Шура хорошо себя ведёт, лишь изредка пытается потрогать каждого встречного. А просто мне с ним хорошо.

Нельзя сказать, что мы похожи, даже наоборот. Например, Шура аккуратный. У него все вещи на своих местах, а у меня в комнате полный хаос. Шура любит математику, я терпеть не могу. И вообще, Шурик относится к жизни гораздо серьёзнее, чем я. Он любит действия, в которых есть какой-то смысл. Зачем нам с Мишей понадобилось собирать по дому всякий хлам, класть его в коробку и зарывать на берегу ручья, он не понимает и смотрит на нас так, будто подозревает, что у нас не все дома.

Мама Таня называет Шурика «аутист-оптимист». Я бы сказала, что Шурик – синтонный аутист. Синтонность – психологическое слово, значение которого никто не может объяснить, зато,

Как сказал Владимир Леви, все знают, что синтонный человек-это человек, с которым легко и хорошо. Когда какой-нибудь мой знакомый говорит, что боится аутистов, я знакомлю его с Шуриком: Шурик нравится всем. Людям внушают доверие его улыбка, аккуратные движения, бытовая умелость, пристрастие к кошкам и даже семь восемь, которое он чертит везде, где только можно. В лагере на Онеге все обитатели домика, где мы с Шуриком жили позапрошлым летом, сошлись на том, что Шурик – не клиент, а скорее волонтёр, и не только потому, что он мыл за всех посуду, стелил свою кровать и ничего не брал без разрешения (кстати, далеко не все волонтёры могут этим похвастаться), а потому, что неведомо как он создавал вокруг себя радость.

* * *

Как прекрасно быть с синдромом Каннера — То есть настоящим аутистом: Взглядом, избирательным, как камера, Наблюдать за небом золотистым. Хорошо быть настоящим мастером Над листом бумаги зависания, А потом сиреневым фломастером Разводить волшебные писания.

Громовский дом

Я поднимаюсь на пятый этаж длинного дома в Купчино. Купчино – ужасный район, тёмный, запутанный, мрачный, здесь маньяк и названия улиц, которые невозможно отличить друг от друга. Где Бухарестская? А где Будапештская? Но я Купчино люблю. Я тут жила, когда была маленькая. До трёх лет. Совершенно ничего не помню, только железную горку среди высоченных домов да щель между кабиной лифта и шахтой, в которую я ухитрилась уронить пластмассовую лопатку. На какой улице мы жили? Бабушка говорит: на углу Димитрова и Каштановой аллеи, а Таня Громова говорит, что у этих улиц нет угла, потому что они не пересекаются…

В общем, это неважно. Я звоню в дверь. Если мне не открывают дольше минуты, одно из двух: или Таня говорит Шуре, выразительно дактилируя: «Там Маша! Иди открывай!», а Шура делает выражение лица «чего? Какая ещё Маша? Ты что, не видишь, что меня жажда замучила?» и идёт наливать себе воды, или я пришла слишком рано, и никого нет дома. Тогда я жду, когда раздвинутся створки лифта и на площадку выйдут Громовы: Таня, Шура и Миша. В красивых куртках и с бутылкой колы в руках.

Есть живые дома. Как бы объяснить? Дома, которые одновременно очень точно отражают суть людей, в них живущих, и живут своей, самостоятельной жизнью. Вещи уже настолько зарядились духом своих обладателей, что могут обходиться без людей. Но, наверное, если хозяева дома надолго куда-нибудь уходят, их душа постепенно выветривается из вещей и дом выдыхается, как лимонад.

Диалог человека с домом – это очень, очень интересно. Я – педагог-на-дому и гость по призванию, не создающий своего жилья, хожу от дома к дому и вижу множество таких диалогов. Вот, например, дом, состоящий из вещей-воспоминаний. А вот дом, где каждая вещь – символ. Дом – сложная знаковая система, которую нужно уметь понимать.

Громовский дом в этом смысле совершенно особенный. Вещи в нём живут такой полной жизнью, что даже не важно, для чего они. Их дарят. Ими любуются. «Смотри, как здорово». Их покупают или делают, потому что здорово же!

Приду – а по всему дому разложены, рассажены и раскиданы маленькие куклы в костюмах разных народов. Какая мне больше нравится? Негритянская или азиатская? А Мише? Шура, это что? К… Да нет, не кошка. Это кукла. Или прихожу, а в доме пахнет шоколадом, корицей и ароматическими маслами – Таня варит мыло. Шоколадное мыло лежит на кухонном столе и похоже на большие конфеты из коробки. А в ванной, в мыльнице – мыло, которое и на мыло-то не похоже: не то древесный гриб, не то морской камешек.

Или Таня делает магнитные бусы, из которых можно складывать невообразимые фигуры.

Или покупает всё для праздников: огромное количество воздушных шаров, гирлянд, хлопушек, серпантина. И баллон с гелием, чтобы шары летали. Половина этих сокровищ дарится мне – сделать в детском доме праздник воздушных шаров.

Или прихожу – а меня заставляют мерить куртки. Какая мне больше нравится – красная или зелёная? Или синяя?

В доме Громовых вечно коробки, коробочки, банки, нагроможденье вещей друг на друга, но это не выглядит, как беспорядок, настолько каждая коробка хороша сама по себе и проникнута духом громовского дома. Здесь любовь к вещам не накопительная, а созидательная и щедрая: чтобы радоваться, менять, дарить, любоваться, выбирать, что больше нравится, придумывать, что из этого можно сделать.

Шура в школе изучает тему «транспорт» – и мне показывают игрушечный автобус, который совсем как настоящий, даже двери складываются. Или учит названия зверей – на столе стоит большая пластиковая коробка, а в ней маленькие фигурки-звери, видимо-невидимо.

Входя в Мишину и Шурину комнату, я обычно спотыкаюсь о Замок Тёмных Эльфов. Как же сесть за стол и начать заниматься, чтобы не повредить Шурин пазл из тысячи кусочков?

Миша

В этом году мы занимаемся втроём – Шура, Миша и я. Миша – Шурин брат. Младший. В этом году он пойдёт в школу.

Миша говорит: «Жизнь прекрасна, потому что в ней много сокровищ».

– Маша, а давай с тобой поговорим про то, про что мы говорили, когда в прошлый раз здесь шли. Про всякие превращения.

– Миша, можешь назвать что-нибудь, что бывает невидимым?

– Да. Например, боги, духи и эльфы.

– Бывают эльфы тёмные и светлые. Они в душе у человека.

– А какие у тебя в душе, тёмные или светлые?

– Когда я с кем-то, то светлые. А когда я один – тёмные.

– Я могу остановить солнце. Но сейчас, наверное, не хочу.

После того как мы несколько раз пытались что-то сделать разными способами:

– Маша, зачем Бог даёт человеку столько идей, если все они неправильные?

– Серый хлеб – на самом деле чёрный, просто он чуть-чуть серый.

Миша: Маша, а давайте с тобой и с Шуриком поиграем в вопросы. Кто правильно ответит, тому очко.

Я: Хорошо. А ты сможешь придумать вопрос, который можно задать Шурику?

Миша: Например: «Почему ты так рано встаёшь?» (шепотом: «правильный» ответ «потому что я иду в школу»).

Я: А ты когда-нибудь слышал от Шурика фразу типа «потому что я иду в школу»?

Миша (со вздохом): Нет. Но будем надеяться…

Однажды вечером мы с Мишей плыли по озеру на педальном катамаране. Педали крутила я, Мишины ноги до них не доставали. Катамаран с шуршанием проходил через заросли камышей, а мы пытались разглядеть в тумане очертания нашей бухточки. Все бухточки были как две капли воды похожи друг на друга.

– Кажется, мы заблудились, – сказал Миша с эпическим спокойствием.

Туман сгущался.

– Мы с тобой будто через Лету плывём.

– Про Лету я читал. А как ты думаешь, что будет с живым, если он захочет войти в Аид?

– Ты миф об Орфее знаешь?

– Не знаю.

Я рассказала. Миша вспомнил, что где-то слышал об Орфее.

– Давай лучше будет так: на берегу Леты горит костёр, и мёртвый, если пройдёт через огонь, станет живым.

Я сказала, что ничего не имею против.

– Я тебе на берегу покажу, каких зверей я сделал из дере вьев. Бывают деревья, которые похожи на зверей, только к ним надо что-то добавить: хвост, или клюв, или глаза.

На берегу появилось пятно света. Мы поплыли на свет и увидели стоящего на берегу человека с налобным фонариком.

– Смотри, – сказал Миша, – человек-маяк.