Пешеход. (из дневника и писем).

Люди едят. Говорят. Люди лохматятся. Писают, какают. Люди переодеваются. Читают. Смотрят. Мерзнут. Купаются. Покупают. Греются. Стреляют. Убивают. Считают, решают. Включают, выключают. Люди ещё в театре. Катаются на санках. Волнуются. Курят. Плачут, смеются. Звонят. Нормальные, гарные, озорные. Люди спешат. Ругаются. Веселые. Серьезные. Люди барабанят и громыхают. Не лохматятся. Теряются. Рыжие. Глубокие. Люди сдирают кожу. Люди ремонтируют домик, сарай. Люди потерпят. Люди рисуют, пишут. Лесные. Люди колют дрова, пилят, топят. Люди ещё здороваются, говорят, прыгают, бегают. Люди конечные. Люди летают. Антон Харитонов

Люба, здравствуйте.

Вчера Вы попросили меня рассказать, что я знаю об Антоне. Проблема в том, что я о нём почти ничего не знаю и совсем его не понимаю. Тем не менее, утром я села за компьютер и стала старательно вспоминать.

Когда я увидела Антона в первый раз, никто о его настоящем и будущем вопросов не задавал, потому что всё было понятно. Хотя Антону тогда не было и восемнадцати лет, все видели в нём человека, чья жизнь практически закончена.

Раз в неделю он ездил заниматься в Фонд, а остальные дни и часы проводил дома. Чем он заполнял всё это свободное время, я не представляла. Я слышала, что он живёт вдвоём с мамой, которую знала только в лицо.

Внешне Антон был непроницаем. Он ходил взад и вперёд, взад и вперёд по игровому залу. Время от времени он останавливался и резко хлопал себя по бёдрам руками с растопыренными пальцами. При этом он ещё поворачивал голову то вправо, то влево, как механическая игрушка, так же механически моргал и улыбался. Мне казалось, что эта улыбка выражает что угодно, только не радость.

Потом мы встретились на Онеге. Большую часть времени Антона не было видно. Он часами лежал на кровати, укрывшись одеялом, из-под которого торчали только пятки. Правда, иногда я видела, как он вихрем вылетал из домика, бросался на качели и раскачивался так, что страшно смотреть. Отвлечёшься на минуту – а его уже нет, спрыгнул, только пустые качели бешено качаются.

Он всё время убегал: с территории лагеря, с озера, по дороге в магазин. Однажды ранним утром я встретила его на дорожке, ведущей к шоссе.

– Антон, что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Тут уже захотел на Онежское на озеро.

Говорил Антон очень интересно: фразу начинал вкрадчиво, будто готовясь к прыжку, а заканчивал, требовательно повышая голос. Или повторял её дважды – в первый раз громко, во второй – одними губами. И в каждое предложение вставлял «уже» и «тут» или «здесь». И. Б. как-то раз сказала: «Раньше Антон обычно говорил, а потом подумал, что будет прикольно произносить слова, как они пишутся. Так с тех пор и говорит». Например: «тут хочу мороженое белое кушать». Концы глаголов – «ть», «ться», Антон так тщательно проговаривал вместе с мягкими знаками, что вместо «кушать» слышалось «кушати». Мороженое не какое-то там, а белое. А чай – жёлтый. «Тут хочу чай жёлтый пить». Йогурт розовый или белый, вафли жёлтые, кока-кола чёрная… У каждого слова есть своё цветовое прилагательное. Иногда послушаешь Антона и узнаешь что-то новое о мире. Например, «тут больно кусают коричневые комары».

– Антон, сколько тебе лет?

– Мне тут уже три лет.

– А Саше сколько лет?

– Саше тут уже два лет.

– А мне сколько лет?

– Тебе тут уже сто лет (и добавил шёпотом: «тут рядом»). В походе он ночью убежал из палатки. Мы бегали по лесу.

И звали его, а он, как потом оказалось, стоял за деревом и смотрел. Его ругали, а он механически поворачивал голову и непроницаемо улыбался. В лагере здоровые ребята посадили его на качели и раскачивали изо всех сил, приговаривая: «качаться или убегать? качаться или убегать?» Антон молчал, и вид у него был довольный.

Говорили, что раньше, лет до тринадцати, Антон был другим: открытым, радостным, спокойным. Тогда он и написал своё знаменитое сочинение «Люди», положившее начало Вашей истории. В тринадцать случился какой-то кризис, и Антон ушел в себя. Сочинений больше не писал.

Писал слова. Ручкой на бумаге, пальцем на песке, палочкой на земле. Некоторые буквы – обычно некоторые – зеркально. Чаще всего он писал имена.

Он рисовал маленьких людей, треугольных и квадратных. Больше всего любил рисовать синей ручкой.

– Антон, а почему у тебя люди треугольные?

– Тут уже хотел треугольных нарисовать людей.

– А почему хотел?

– Тут уже нравятся треугольные здесь люди. – И вставал, давая понять, что разговор окончен.

До сих пор стыдно вспоминать, как я пыталась с Антоном заниматься.

Идти со мной он не хотел, поэтому я брала его за руку и практически втаскивала в домик (учитывая, что Антон значительно крупнее меня, это было не так-то просто). В домике я сажала его на стул в углу, а сама садилась напротив, чтобы не дать ему сбежать, и начинала мучить:

– Антон, что ты дома делал?

– Тут уже одежду рвал.

– А ещё?

– Тут уже руки ломал, – отвечал он, глядя мимо меня.

– А ещё?

– Тут уже окна бил, – говорил Антон, улыбаясь со смесью застенчивости и злорадства. Потом вставал, аккуратно обходил меня и убегал.

В день отъезда он почему-то пришёл к нам, хотя жил в другом домике, лёг на кровать вниз лицом и всё время, оставшееся до автобуса, лежал неподвижно.

Август 2008 г.

Если бы мне ещё недавно сказали, что Антон будет играть какую-то роль в моей жизни, я бы очень удивилась. Я общалась с ним мало, и нельзя сказать, что это было общение. Я совсем не понимала Антона. Да и не было, пожалуй, особого желания понять. Вот Антон. Если в комнате – ходит взад-вперёд. Если на улице – уходит куда глаза глядят. Какой-то Пешеход.

А несколько дней назад мне позвонила женщина, представилась Любой и сказала, что она снимает фильм[17] об аутистах, и главный герой – «угадайте, Маша, кто?».

Не знаю.

– Антон Харитонов.

Довольно странный выбор, подумала я. Что может человек, до этого никогда не сталкивавшийся с аутистами, разглядеть в Пешеходе, который или бежит, или лежит, или пишет зеркальные буквы?

– Понимаете, я прочитала его сочинение, которое называется «Люди», – это совершенно гениальное произведение. Я попыталась что-то узнать об авторе. В Фонде мне сказали, что Антон написал это сочинение много лет назад, с тех пор он очень сильно изменился, сочинений не пишет, и в настоящий момент находится в психиатрической больнице.

Когда Люба сказала руководителям Фонда, что хочет снимать Антона на Онеге, ей ответили: «Мы не можем взять его в лагерь. Он всё время убегает, даже ночью, за ним нужно круглосуточно смотреть. Кто будет это делать? У нас и так сотрудников не хватает. Тем более, неизвестно, в каком состоянии он выйдет из больницы – в хорошем оттуда редко выходят. Возьмём Антона только при одном условии: если его мама тоже поедет».

– И Рината согласилась?

– Согласилась, но буквально накануне отъезда позвонила мне и сказала: «Извините, что я вас подвела, но у меня обнаружили онкологическое заболевание, и я должна срочно лечь в больницу». А не ехать было уже нельзя: Антон знал, что он едет в лагерь, и был страшно счастлив. Тогда главный психолог Фонда сказала мне: «Мы можем взять Антона на Онегу под вашу личную ответственность. Но я вас предупреждаю: вы с ним не справитесь».

– И как, справились?

– А не надо было справляться. Я не помню ни одного случая, чтобы с Антоном не получилось договориться. Он всё понимает, всё слышит и чувствует. Я в жизни не встречала такого адекватного человека.

Сентябрь 2008 г.

Вчера позвонила Люба: Пешеход снова в психиатрической больнице. Его отправили туда из интерната, где он жил последнее время. Потребность в интернате возникла потому, что мама Антона Рината очень тяжело заболела и скоро должна лечь на операцию, а оставить Антона не с кем. Про этот интернат я смутно помнила чьи-то хорошие отзывы: приличные условия, занятия, индивидуальный подход… Не знаю, может, и правда, но проблема в том, что интернат, даже самый хороший – не место для аутиста…

Спрашиваю, почему отправили в больницу. Люба говорит, сотрудники интерната испугались: Антон «неадекватно себя вёл, кусал руку и бросался на людей». Я вспомнила наш с И. Б. разговор четырёхлетней давности. Касался он одного нашего бывшего ученика, который тогда лежал в психиатрической больнице.

– Когда некуда деть то, что накапливается внутри, в замкнутом мире, происходит взрыв.

– Его можно предотвратить?

– Можно, но для этого нужно понимающее пространство, поддержка, возможность сбросить негатив, новые хорошие впечатления. А этого нет.

– А дома?

– Дома – уставшие, измученные родители и замкнутый круг отношений. Маленькому ещё может хватать дома, большому необходимо что-то ещё, это естественная человеческая потребность.

– Понимаешь, Маша, смысл нашей работы уничтожается отсутствием «принимающей системы» – вот мы довели ребёнка до какого-то уровня. А потом?

– Нашим повзрослевшим детям некуда пойти. После восемнадцати лет они никому не нужны. Есть в нашем городе несколько мест, куда они могут ходить раз-два в неделю, но этого мало.

– В больнице ему помогут?

– Нет. Снимут внешние симптомы. Вместо того, чтобы вытащить занозу, загонят её под кожу. На некоторое время он станет более удобным, тихим, а потом ему, скорее всего, станет ещё хуже, потому что причина-то никуда не денется.

– Значит, это безвыходная ситуация?

– Да.

Бейт– Мидраш Человек, сажающий сад И человек Над. Их тихие диалоги, Медленный плеск реки, Сорняки, Растущие у дороги. Человек, срывающий плод И человек Под, Их радости и печали, Снег по дороге – льном, Под окном Листья с пятью лучами. Ветер ловить – тщета, Воду травить – тщета, Землю творить – тщета, Нет никакого «ради». С дерева сорван плод, На воду спущен плот, Молча уходит Лот, Рушится Город сзади.

Вчера поздно вечером позвонила Люба. Проговорили до часу ночи. Она страшно расстроена: была у нашего Пешехода в больнице. Я хорошо знаю эту больницу: сводчатые коридоры, напоминающие тоннели метро, бесконечные лестницы, переходы и повороты, по которым блуждают родственники больных с тяжелыми сумками, широкие подоконники, молчаливые очереди на лестницах в ожидании приёмного часа. Запах больницы, старости и щей.

Люба говорит, что когда они с Ринатой пришли в отделение, Антон был привязан к кровати: «неадекватно себя вёл, подождите, сейчас отвяжем». Увидев маму и Любу, оживился. Некоторое время они все вместе сидели в коридоре, и Антон с довольным видом поедал вкусные вещи, которые Люба с Ринатой ему принесли. Но вдруг будто что-то переломилось: он вскочил – в глазах паника – и начал кусать свою руку Успокоить его было нельзя.

Люба несколько раз повторила: «Я не знаю такого Антона!».

Потом они с Ринатой собрались уходить, и Антон заметался по коридору, повторяя: «я не хочу говорить до свидания, я не хочу говорить до свидания».

– Вот видите, опять неадекватно себя ведёт!

Один человек, которому Люба доверяет, сказал: «Всё, что ты делаешь для Антона, – бессмысленно. Это всё равно что человеку, которому для спасения жизни необходим миллион, дать пятнадцать рублей. Не помощь, а подачка, насмешка. Вот ты приходишь к Антону один раз в неделю, ну, два. А чтобы реально помочь такому человеку, нужно отдать ему всё своё время, всю любовь – короче говоря, всю жизнь. Полумеры ни к чему не приведут, то есть будет ещё хуже: он поверит тебе и будет ждать помощи. А ты по-настоящему помочь не сможешь, потому что не готова отдать ему всю жизнь».

Люба,

Ну что я могу сказать про пятнадцать рублей? Что это и меня всё время мучает?

Конечно, Антону в больнице плохо, и он живёт только ожиданием встреч с Вами и Ринатой, а когда вы собираетесь уходить, мечется и повторяет «я не хочу говорить до свиданья, я не хочу говорить до свиданья». Для персонала это очередной признак неадекватности, а для нас, наоборот, адекватности, но что тут поделаешь! Вопрос про пятнадцать рублей я формулирую и переформулирую по сто раз на дню. «Что такое для человека, жизненно нуждающегося в миллионе, пятнадцать рублей? Почти ничего. Так, может, лучше совсем ничего не давать, если не можешь дать всё?».

Вы спрашиваете: что такое полтора часа посещений в неделю для человека, которому постоянно как воздух нужны внимание, общение, любящие люди рядом? Может, он не может радоваться, зная, что я уйду? И когда он снова остаётся один, может быть, ему так плохо, что радость встречи того не стоит? Может, лучше Антону вообще забыть, что есть жизнь вне больницы, и не понимать, чего он лишен?

Да, Вы приходите к тому, что раза в неделю мало. И двух – мало. И пяти – мало. Мало всего, что не всё, но ещё неизвестно, поможет ли это всё, если Вы решите дать его Антону. Во-первых, чтобы спасти человека ценой своей жизни, нужно иметь на это глубокое внутреннее право, и никто не знает, чем это право определяется. Это тайный механизм, вроде совместимости групп крови. Поэтому делайте то, что в Ваших силах, пусть это будет помощь, но не самопожертвование.

Вам только кажется, что полтора часа – это мало. Полтора часа могут преобразить всю неделю. Они дают Антону смысл, а без смысла человек никак не может, особенно когда ему плохо.

Октябрь 2008 г.

Вчера мы с Ринатой и Любой ездили в интернат, где Пешеход находился до больницы. Я поехала в качестве «педагога Антона», предвидя, что пользы от меня будет мало. И от меня, и от поездки вообще. Люба поставила перед собой задачу уговорить руководство интерната снова принять Антона, когда его выпишут из больницы.

Ехали долго: интернат за городом. Красиво: везде желтые и красные кленовые листья. Шурша листьями, мы шли по подъездной аллейке, и Рината всё время повторяла:

«Мне это не нравится, мне не нравятся эти люди, я вам говорю: ничего не выйдет».

В интернате пахло скорее школой, чем больницей, это хороший знак. Окинув взглядом холл, я стала нервно проверять, не криво ли застёгнуто моё пальто. Всё было очень прилично: глубокие мягкие кресла, пальмы в кадках, большое окно в осенний сад…

Люба спросила у какой-то женщины, можно ли видеть директора. Нас вежливо попросили подождать: дети и педагоги сейчас обедают. От нечего делать я бродила вдоль стен и разглядывала выставку работ учащихся. Впечатление от работ: хорошо вещи сделаны.

Я вспомнила свой детский садик и столик, на котором после занятия по лепке выставлялось тридцать одинаковых пластилиновых пирамидок. «Всем показываю, как лепить пирамидку, все лепим пирамидку». И мы лепили.

Не думайте, что я против обучения ремеслу. Просто место было похоже на наш детсадовский столик.

Наконец мы услышали стук каблуков – директор и завуч вернулись с обеда. «Вы ко мне? Пройдёмте в кабинет». Мои руки снова судорожно потянулись проверить пуговицы пальто.

Всё, что происходило в кабинете, я помню смутно, наверное, потому что была занята попытками как можно сильнее вдвинуться вместе со стулом в стол. Я даже не запомнила, сколько людей с нами разговаривало. Помню завуча, похожую на всех завучей: лакированная причёска, лакированные туфли и лакированные интонации. В хоре она была голосом, непреклонно ведущим основную партию, остальные представители интернатской администрации – подголосками, склоняющимися то в одну, то в другую сторону Основная партия была такая: «Антон не для нашего учреждения, а наше учреждение не для Антона».

– Но вы понимаете, – говорила Люба с отчаянием, – что ваш интернат – самый лучший, и мы не можем найти для Антона более подходящего места? Вы знаете, что его мать тяжело больна и, когда она ляжет в больницу, Антону будет некуда деться. Если вы не согласитесь его взять, он окажется в обычном рядовом доме хроников или в психиатрической больнице.

– Да-да, мы всё понимаем, но поймите и вы нас: наш персонал к работе с такими детьми не подготовлен, у нас дети послушные, им скажешь: «делайте то-то», и они будут делать, а Антон не будет. Ему говорят «сиди», а он уходит. У нас отбой, все идут спать, а он не ложится.

– Но вы понимаете…

– Мы-то понимаем, но когда у Антона в тот раз был приступ агрессии, у нас никто не мог с ним справиться. А если он причинит вред кому-то из детей? Мы не можем рисковать их здоровьем. И потом: у нас педагогический процесс. Ребята изучают ремёсла, работают. Вот вы сами скажите: может ваш Антон работать?

– Тут сидит педагог, который занимается с Антоном, – сказала Люба, и я попыталась задвинуть свой стул ещё глубже, – она вам расскажет.

Все головы повернулись ко мне.

– Ну… Антон многое может. Например, он… (как назло, на память приходило только рисование тут уже людей треугольных) он… когда мы с ним ездили в интегративный лагерь, Антон сам мыл посуду, заправлял кровать и… и… помогал со бирать байдарку!

(Глубокий выдох. Рината потом сказала: «Слава Богу, Маша, что вы про байдарку вспомнили. Это вы хорошо сказали, что он помогал её собирать!».

То ли лакированную завучиху убедила байдарка, то ли подействовали Любины уговоры, но руководители интерната согласились взять Антона с испытательным сроком.

После беседы нам устроили экскурсию по интернату: показали аккуратные холлы, игровую комнату и спортзал, прекрасно оборудованный медицинский кабинет, симпатичные спальни… Всё было очень прилично, красиво и тихо, и я не могла представить себе Пешехода в этом царстве аккуратных пластилиновых пирамидок.

Мы прощались с завучем в нижнем холле, у большого осеннего окна.

– Послушайте моего совета, не тратьте время зря, – сказала она на прощанье. – Начинайте подыскивать для Антона место в обычном психоневрологическом интернате. Там знают, как обращаться с такими, как он.

– Но мы ведь уже договорились?..

– Конечно-конечно. Только вы скоро сами убедитесь, что я была права: наше учреждение не для вашего Антона.

Облегчение, которое я почувствовала, очутившись на улице, не поддаётся описанию. Рината, не проронившая ни слова с тех пор, как мы вошли в интернат, безнадёжно махнула рукой: «А, я ж говорила, что ничего не выйдет!».

– Рината, как это не выйдет, они же сказали «возьмём с испытательным сроком».

– Ну и что. Знаю я этот «испытательный срок». Это значит, что на Антона будет направлено всё внимание. Будут смотреть и подмечать, что Антон делает не так. Разве он это выдержит? Я вам сразу сказала, что не доверяю я этим людям.

Пока мы шли к машине, я думала, что лакированная завуч права: Пешеход не для этого интерната, а интернат – не для Пешехода. А что для Пешехода? Я не знаю.

Пешехода выгнали из интерната. Мотивация: «Неадекватно себя ведёт, не можем справиться».

Что и требовалось доказать. Что дальше? Никто не знает. Рината ложится в больницу через два или три месяца, значит, пока Пешеход может жить дома. Люба надеется за это время придумать выход. Сейчас главная проблема в том, что если Антон будет продолжать жить так, как раньше – сутками ходить взад-вперёд по комнате, писать слова и лежать, укрывшись с головой, очень скоро он снова окажется в больнице. Потому что от такой жизни любой человек сойдёт с ума. У Антона нет никаких занятий: пока он в таком состоянии, до Фонда он вряд ли доедет. Рината, конечно, старается делать всё, что в её силах, но сил у неё очень мало, едва хватает на готовку, уборку, стирку, магазины, регулярные поездки на процедуры в больницу… Врач-психиатр, которая наблюдает Антона много лет, сказала, что единственный способ предотвратить новый срыв, грозящий больницей, – ежедневные прогулки. Значит, нужно искать волонтёров, которые будут гулять с Антоном. Я могу только раз в неделю. Не знаю, как это будет. У меня никогда не было с ним хорошего контакта.

Ноябрь 2008 г.

Когда я вошла в комнату Антона, я сразу вспомнила выражение И.Б. «взрыв в замкнутом мире». Вся комната исписана зеркальными словами. Слова на стенах, на полу, на обложках книг, телевизионных программках – исписано всё, на чём можно писать.

– Антон! – сказала Рината. – Ты пойдёшь с Машей гулять.

– Тут не хочу с Машей уже гулять, – сказал Пешеход и ушёл в другую комнату.

– Как это не хочешь? – возмутилась Рината. – Сказала, пойдёшь!

– Маша тут кричала на меня уже здесь, – сообщил Антон и упал на кровать: я услышала, как загудели пружины.

Кажется, я покраснела. Как можно было быть такой идиоткой и думать, что он забыл?

Я подошла к кровати и сказала:

– Антон! Я знаю, что раньше плохо себя вела с тобой. Но это было давно. Я больше не буду. Извини меня, пожалуйста. Пойдём гулять, а?

– Тут уже пойду гулять, – решил Антон, и у меня отлегло от сердца.

Мы делали большие круги, точнее, квадраты, потому что в Купчино все улицы совершенно прямые. Ходили долго. Время от времени Антон останавливался, наклонялся, ставил указательным пальцем на асфальте точку и шептал: «тут уже стоит точка».

Минут через пятнадцать Пешеход сказал: «Тут хочу домой на Белградскую на улицу».

Вернулись домой.

– Хорошо, Антон, мы пришли домой. Что будем делать?

– Тут хочу в компьютер играть в белый.

Я забеспокоилась. С компьютерами у меня сложные отношения, и неизвестно, как Антон отреагирует на мои часовые поиски нужной кнопки…

Но Антон меня выручил:

– Тут хочу идти гулять.

– Но как же, ты же сам сказал, что хочешь домой.

– Гулять хочу тут рядом! – В голосе Антона прозвучала угроза. Ладно-ладно. Идём гулять. Только, пожалуйста, не говори через пять минут, что надо домой.

Через пять минут Пешеход сказал:

– Домой хочу на Белградскую на улицу. – Антон…

– Домой хочу! – Антон отбежал на несколько шагов и изо всех сил укусил себя за руку.

В глазах паника. Носком ботинка раскидал горку сухих листьев. Подбежал, заглянул мне в лицо:

– Домой хочу тут рядом!

Я не знала, что делать. Если принять ритм Антона, тревогу, которая гонит его на улицу из дому и домой с улицы, это приведёт к тому, что вместо одного мечущегося будет двое.

Нужно попробовать замедлить метание, установить какие-то рамки, правила…

А если Антон сейчас захочет убежать? Мне ни за что его не догнать.

Всё-таки решила попробовать договориться:

– Антон, давай так: дойдём вон до той улицы, зайдём в ма газин, а потом вернёмся обратно.

– Сок купишь тут вишнёвый?

– Куплю. Ну что, пойдём?

– Пойдём в «Семью» тут жёлтую.

Еда, конечно, неправильная мотивация. Шла по Бухарестской улице и каялась. Но при этом думала, что лично для меня еда как мотивация общения занимает не последнее место.

Вечер понедельника был очень тёмный и холодный – шел дождь, порывами дул ледяной ветер. Тем не менее Антон сказал, что хочет идти гулять. Мы шли в полутьме по проспекту Славы, и у меня очень быстро замёрзли руки, ноги и лицо. Мы шли молча, Пешеход ни о чём не спрашивал, да и мне не хотелось перекрикивать ветер и шум машин. Мы шли, шли и шли, и я внутренне приготовилась идти до Уткиной Заводи, как вдруг, шагов за сто до железнодорожного моста, мы упёрлись в блинный ларёк. Страшно захотелось погреть руки горячим блином.

– Антон, тебе блин купить?

– Купи блин тут жёлтый.

Очереди не было, но блинов пришлось ждать очень долго. На Антона было тяжело смотреть: он теребил край куртки. Делал шаги то вправо, то влево. Порывался убежать. Тяжело дышал. А когда блин, из-за которого пришлось столько мучиться, оказался у Антона в руках, он отшвырнул его в сторону.

Опять кусал руку.

Почему человек кусает руку? Попытка заглушить внутреннюю боль? Я заметила, что мой ученик Гриша кусает руку, когда не надеется что-то донести до людей другими способами.

Кусание руки – последнее слово в неуслышанном монологе.

Плохо мне. Тетрадка вдоль и поперёк исписана самовнушениями:

«Я понимаю, когда человек мечется».

«Я понимаю, когда человек упирается лбом в стену».

«Я понимаю, когда человек кусает руку».

«Я понимаю твоё отчаяние».

Колыбельная для сердца

Тише, острое, как перец, Беспокойное mein Herz, Спи, святейшее из середц, Спи, добрейшее из сердц. Спи, как флюгер спит на шпиле, Спи, как за морем заря, Как деревья, что испили Из бокала ноября. Спи, не мучайся, mon coeur, Как кусты на склонах гор, Спи, пока в высокой башне Мудрецы не кончат спор. Уголок в небесных червах, Серебристая блесна, Ты войдёшь одним из первых В царство завтрашнего сна. Спи, листочек дальних лип, Спи, ночного моря всхлип, Как часы в осеннем доме, Как высокой двери скрип. Спи, размеренно дыша. Да хранит тебя душа!

Его приступы самоагрессии вызывают у меня огромное чувство вины: опять не поняла, не услышала, чего-то не учла, что-то недообъяснила. А ещё я просто боюсь не справиться с Антоном. Он гораздо сильнее меня. Я уверена, что он никогда меня не ударит, но может причинить вред самому себе.

Я могу сколько угодно уговаривать Антона успокоиться, но пока он чувствует мою тревогу никакие слова его не убедят. Единственное, что убеждает – чужое спокойствие.

Привела к Пешеходу Наташу Она будет с ним гулять раз или два в неделю. Я в Наташе не сомневалась, и правильно: Антон ей понравился. Думаю, она ему тоже понравится.

Наташа рассказывала мне, как пыталась спеть Антону под гитару. Он посмотрел на неё долгим взглядом и попросил: «Убери тут, тётя, гитару жёлтую!».

Иногда Антон обнимает меня за плечи.

Я, в общем, не против, но порой он надавливает на меня так, что я чуть не падаю.

Собираюсь домой:

– До свидания тут рядом тётя Маша.

– Антон! Какая тебе тут тётя? – кричит Рината из кухни.

– Мы долго будем гулять тут на улице?

– Быстро идём по земле чёрной?

– Кто камень положил тут белый?

– Кто листья раскидал тут жёлтые?

– Кто бутылку разбил тут зелёную?

– Кто рекламу повесил тут красную?

Зашла в комнату, а он лежит на диване в темноте и улыбается. Долго гуляли по тёмным улицам, смотрели на окна. Говорили мало. Иногда Антон быстро взглядывал на меня. Потом сказал: «Тут идёт белый дождь».

В жизни Антона появился новый человек – Валя.

– Ну, как тебе Антон?

– Антон прекрасный. Такой румяненький!

Валя возит Антона в Чесму Чесма, или Чесменский приход, – место, где по пятницам собираются взрослые ребята с нарушениями общения, психологи и волонтёры.

Проект для особых ребят в Чесменском приходе называется «Пространство радости». Я в Чесме не была, но знакомые говорили, что там действительно пространство радости. Чаепития, разные творческие придумки, песни под гитару, дружеская атмосфера.

Валя делилась своими первыми впечатлениями от поездок с Антоном в Чесму, и мне кажется, что всё неплохо. Главное, нашего Пешехода ни к чему не принуждают. Он может находиться там, сколько захочет, а когда устаёт, они с Валей едут домой. Она говорит, что Антон пока не заходит в комнату, где все собираются, а сидит за чайным столом и ест пряники. Но это тоже неплохо, если учесть, что он сильно отвык от компании. Все к нему относятся очень хорошо, подходят, спрашивают, как дела. Он отвечает:

– Тут у меня уже лучше дела.

Дома спрашивает Ринату: «Тут пойду в церковь белую?».

– Пойдёшь в пятницу.

А когда наступает пятница, говорит: «Не хочу в церковь тут белую!».

Небесные волки

Замкнулся на небе мерцающий круг. Луны серебристое блюдо. Небесные волки выходят на луг И смотрят спокойно и люто. Их длинные морды в туманной реке Мудры, как библейские лики. В прозрачных глазах, в золотом ободке Качаются лунные блики. Небесные волки не пьют молока, Питаясь травою и медом, Но помнят они, что земля глубока, И ходят по ней, как по водам. Лежи на росистой траве, но не спи, Смотри на небесные семьи: Ты тоже колечко их вечной цепи, В счастливом соседстве со всеми.

Улыбается, будто знает про меня какую-то тайну Иногда у меня отчётливое ощущение, что сейчас он мне её наконец расскажет. Нет, отворачивается.

Спросила Валю, как она относится к тому, что Антон её обнимает. Она сказала, что, по её мнению, для него это очень важно. Только нужно просить Антона, чтобы он обнимался не слишком сильно. Я спросила, действуют ли просьбы. Она сказала, что рано или поздно действуют.

Познакомила Антона с одним моим приятелем. Вместе ходили гулять по обычному квадратному маршруту. Пешеход был неразговорчив и почти всю прогулку промолчал.

Потом мы отвели Антона домой и пошли на станцию «Проспект Славы». По пути приятель не проронил ни слова. Наконец, когда мы уже сидели в электричку, спросил:

– А ты уверена, что ему всё это надо? – Что?

– Ну, гулять с нами.

– Конечно, любому нужно общение.

– А было оно сегодня? Я никакого общения не заметил.

– А когда он, обогнав нас на пару шагов, оглядывался и широко улыбался? А когда приобнимал меня за плечи и смеялся? А когда спросил, кто положил тут камень чёрный?

– По-твоему, это общение?

– По-моему, да.

А где, скажи, Лёша Иванов?

А где, скажи, Вася Смирнов?

А где, скажи, Рома Мишуков?

А где, скажи, Данила Жуков?

А где, скажи, Саша Гафанов?

А где, скажи, Паша Фёдоров?

А где, скажи, Гриша Козырь?

Декабрь 2008 – январь 2009 г.

Я поняла, что хочу перейти от прогулок к чему-то другому – во-первых, холодно, а во-вторых, человеку нужна какая-то целенаправленная деятельность, что-то вроде школы. Или работы.

Сначала ничего не получалось: Антон ни минуты не мог усидеть на месте. Он вскакивал и начинал ходить по комнате. Удержать внимание Антона было очень сложно – ещё бы, он успел отвыкнуть от занятий. Вот он вскочил. Дошел до стены. Прижался лбом к тому месту, где ободраны обои. Застыл. Резко повернулся, рванул дверь и выскочил в коридор. Жду. Рывок, дверь распахнулась, Антон снова у стены, прижимается лбом. Иду закрывать дверь.

Она полусорвана, и чтобы закрыть, её нужно приподнять.

– Хочу в туалет тут голубой! – говорил Антон и закрывал ся от меня в туалете.

Или уходил на кухню, прислонялся лбом к занавеске и стоял. Я приходила, уговаривала:

– Антон, посиди со мной. Мне так хорошо с тобой сидеть. Однажды я принесла ему онежские фотографии. Впервые.

Антон почти полчаса сидел рядом со мной и смотрел, не отрываясь. Потом мы придумывали подписи к фотографиям, и Антон писал. Раньше он отказывался писать что-то, кроме зеркальных слов.

Мы завели специальную тетрадку для занятий, и я попросила наверху страницы написать число и день недели. Кажется, эта просьба разбудила школьные воспоминания, потому что с тех пор Антон не чертит квадратные печатные буквы, а пишет красивыми письменными, которые, правда, иногда срываются со строчки и лестницей идут вниз.

– Антон, будем писать?

– Ручку дашь тут синюю?

– Я же давала тебе в прошлый раз.

На Пешехода ручек не напасёшься: от нечего делать он ломает их пополам.

Каждый раз в ответ на «до свидания, Антон» отвечает «до свидания тут рядом тётя Маша», игнорируя Ринатино: «не тётя Маша, а Маша, понял?».

Прощаюсь: «До свидания, Антон!» (назовёт тётей или не назовёт?).

– До свидания тут рядом… (хитро и застенчиво улыбается) тётя Маша…

И немедленно – Ринатин прекрасный хриплый смех и возглас: «Какая тётя? Какая тебе тётя?».

Январь 2009 г.

Ринате скоро ложиться в больницу. Что будет с Пешеходом, пока неясно. Решили искать человека, который будет с ним жить. Требования простые: молодой, сильный и психически устойчивый мужчина, который найдёт с Антоном общий язык, которому Рината и Люба смогут полностью доверять и который согласится жить с тяжёлым взрослым аутистом в течение неопределённого времени.

Пешеход сегодня сказал: «Испеки блины тут жёлтые».

– Ты меня с тётей Любой не путаешь, а?

Антон её очень ждёт.

Когда она приезжает и разговаривает на кухне с Ринатой, он выходит к ним минут на пять, а потом снова скрывается в своей комнате. Сильные чувства, даже радость, быстро его утомляют. Он хочет быть один, но знать, что в любую минуту может подойти к человеку, которого любит.

Антон очень изменился. Он гораздо охотнее общается с людьми, меньше кусает руку, пишет уже не слова, а предложения. Но главные изменения, которые происходят с Пешеходом, трудно передать словами. У него стало совсем другое лицо.

Но тем острее вопрос: а что дальше? Пешеход делает первые попытки выбраться из скорлупы, которая много лет защищала его от мира, но мир-то вовсе не горит желанием принять Пешехода. Однажды Антон увидит свою жизнь не изнутри, а так, как видим её мы: хождение взад и вперёд по комнате, исписанной зеркальными словами. И кто знает, что он тогда почувствует?

Лакированная завуч сказала: «Наше учреждение Антону не подходит».

Место, которое ему подойдёт, можно обозначить двумя словами: понимающий мир.

Февраль 2009 г.

Съёмки Любиного фильма.

Снимали, как мы с Пешеходом пишем предложения, а потом как он идёт по улице вдоль длинного забора. Мы не были уверены, что он согласится идти один, поэтому сначала я и Пешеход прошли необходимый для съёмки путь вместе. А потом Антона попросили дойти до конца забора в одиночку. Он шел, время от времени оглядываясь на меня, а я медленно шагала за машиной, в которой ехала Люба с оператором, и кивала: «да, да, молодец… иди…».

Потом мы снова шли вместе: под железнодорожный мост и дальше по проспекту Славы, «во-он до того столба». Антон целеустремлённо шагал, я еле за ним поспевала. Недаром он Пешеход. Интересно, думала я, как далеко он может уйти, если его не останавливать и не догонять? А его побеги – они откуда-то или куда-то? Есть ли у него представление о цели своего пути? Может быть, никакого пути нет, а есть хождение взад-вперёд, только без стен? А может быть, единственное, что стоит делать – это идти с Антоном, и тогда мы наконец придём туда, куда нужно. Когда мы всё-таки вернулись, оператор странно посмотрел на меня: «Я же вам сказал, во-он до того столба, а вы чуть не до Москвы дошли!».

Мы прекратили поиски человека, который будет жить с Антоном, пока Рината в больнице. Всё неожиданно поменялось, но я об этом напишу позже, когда узнаю точно. Сегодня у нас с Антоном было последнее занятие. Мы писали сочинение про кран. Антон сам предложил такую тему. К сожалению, я не догадалась переписать это сочинение, помню только, что на кране работает дядя Борян, который ест жареную картошку. Дядя Борян хороший, потому что он «уже друг».

Я больше не чувствую между нами отчуждения. Антон сидит рядом, время от времени обнимает меня за плечи и улыбается своей прекрасной улыбкой – такой непохожей на прежнюю, механическую. А я думаю: как же так – я не приду сюда в следующий понедельник, и не будет больше квадратных прогулок по району и походов в магазин за «соком тут вишнёвым», и не будем мы сидеть в комнате, разрисованной зеркальными словами, и некому будет вымогать у меня «ручку синюю».

– До свидания, Антон.

– До свидания тут рядом Маша.

Дорогая Саша!

Прости, что не писала давно. Вчера ездила в деревню «Светлана». Такие деревни, где вместе живут взрослые люди с нарушениями развития, волонтёры и педагоги, – это целое движение, называется оно английским словом, которое переводится как «лагерь на холме». Деревня в самом деле на холме.

Я поехала в «Светлану» потому, что там сейчас наш Антон Харитонов.

Мне понравилось. Ферма, натуральное хозяйство, ребята сами ухаживают за животными, пекут хлеб, делают сыр, масло и сметану, валяют войлок, готовят еду и т. д. Волонтёры и педагоги (не знаю, правильно ли их называть волонтёрами и педагогами, там они как-то все вместе) очень хорошие, вообще там прекрасная атмосфера.

В домах невероятно уютно, стены обшиты деревянными панелями, везде картины, цветы, разные прекрасные старые вещи. Все решения принимаются советом деревни, который собирается в библиотеке, где на столе стоят большие песочные часы.

Кормят очень вкусно! Сейчас пост, поэтому блюда овощные и молочные.

Я всё посмотрела: и пекарню, и маслобойню, и хлев, и свинарник, и мастерские. На трапезу жители деревни собираются по звуку колокола, садятся за длинный стол и зажигают свечу.

Потом читают молитву – не православную, не католическую, просто благодарят Бога за хлеб. Никто, даже маленькие дети, не встаёт из-за стола до того, как погасят свечку.

Дети – это дети сотрудников. Поскольку до ближайшей школы далеко, в «Светлане» есть своя школа, то есть класс. С детьми каждый день занимается учительница, которая работает по вальдорфской[18] системе. В подробности не вникала, видела только класс и всякие интересные вещи: дневники погоды, странные весы, механизмы и т. д. Ребята раз в полугодие ездят в поселковую школу и сдают экзамены.

Люди удивительные! Например, женщина, отвечающая за пекарню, – океанолог. А Лена, главная на ферме, после целого дня работы в коровнике, заглянув на минутку в дом, садится за рояль и с листа играет Баха… А муж Лены – художник.

Правда, интересно? Я даже подумала: может, остаться в «Светлане»? Удивительная там атмосфера. Но всё-таки я городской житель, так что совсем удаляться от мира пока не готова.

…2009 г

…наверное, более подходящего для Антона места не найти: прекрасная атмосфера, доброжелательные, понимающие люди, природа, свобода передвижения (это вам не комната на Белградской улице). Конечно, Антону будет непросто привыкнуть к новому месту, людям, правилам (например, к правилу, что нельзя вставать из-за стола, пока не погасили свечу). Ему придётся работать, потому что это главный закон деревни: каждый житель должен что-то делать по мере сил и возможностей. Но Сара Хагнауэр (главный человек в «Светлане») говорит, что Антон привыкнет.

Я была на совете деревни. Решался вопрос о том, какую работу можно поручить Антону и кто будет работать вместе с ним, потому что один он не может.

Главное отличие этих людей от лакированного завуча из интерната: для них Антон – не ходячая проблема, представляющая опасность для окружающих, а человек, которому надо помочь.

Проснулась утром, спустилась по деревянной лестнице, вижу – Антон моет пол.

Как бы сказала Рината, «прогресс!».

Люба, которая прожила с Антоном его первую неделю в «Светлане», говорит, что Пешеход прекрасно себя вёл и, что удивительно, от начала до конца высиживал трапезы.

Люба хотела, чтобы я своими глазами увидела, какой Антон молодец, и очень расстроилась, когда он выскочил из-за стола, не доев супа. Его вернули и мягко объяснили, что вскакивать из-за стола здесь не принято.

…2009 г.

Разговаривала с Любой: она только что вернулась из «Светланы». Пешеход делает фантастические успехи. Он работает – возит тачку и ухаживает за свиньями.

Антон полюбил своего волонтёра Давида и очень хорошо его слушается.

Люба говорит, что когда она приехала и Антон выбежал ей навстречу он был похож на огромное горячее солнце.

– Изменился?

– Очень изменился. У него совсем другой взгляд, другие интонации – он говорит почти как обычный человек.

Пешеходу в «Светлане» хорошо, он привык к ритму деревни, а ритм – это очень важно, аутичные люди плохо переносят хаос и непредсказуемость. В деревне жизнь подчинена строгому расписанию, и это внушает Антону чувство безопасности: он знает, что будет в следующий момент, и не тревожится.

…2009 г.

Я ездила с Любой в «Светлану», на совет деревни. Обсуждался вопрос: что делать с Антоном?

С ним невозможно справиться. Он рвёт свою одежду и у него не осталось ни одной целой футболки. Постоянные приступы самоагрессии: кусает руку. Сломал дверь. Сорвал батарею. С ним опасно жить в одном доме.

А главное, он всё время убегает из деревни. И это уже опасно для него самого.

Сара несколько раз повторила: я очень хочу помочь Антону, но я не знаю, что делать.

– Когда-то вы говорили про фантастический прогресс…

– Так оно и было, а потом что-то произошло. – Что?

– Неизвестно.

Я слушаю, как члены совета деревни по очереди говорят о проблемах с Антоном, и думаю, что легче всего во всём обвинить их: плохо старались понять и помочь, приложили недостаточно усилий, чтобы Антону было хорошо в деревне. Но я понимаю, что никто не виноват, и в этом главная тяжесть ситуации. Причина, не дающая Пешеходу найти своё место, у него внутри.

Одна женщина, которая много лет работала в детском доме для особых детей, сказала:

«Человек решается выйти из своего укрытия, если знает, что за стенами укрытия его что-то ждёт. У каждого есть выбор: остаться внутри и чувствовать себя в безопасности или выйти наружу. Этот выбор неосознанно делают все люди, даже маленькие дети, даже самые тяжёлые инвалиды, потому что он происходит на очень глубоком уровне. Мы не можем никак повлиять на выбор человека и должны уважать любое решение. Если человек решил остаться внутри, это его право. Если он решил выйти, мы должны помнить: это требует огромного мужества».

Антон решил выйти. Люба сравнивает его с цыплёнком, который вылупляется из скорлупы и которому больно от прикосновений мира, но не вылупляться уже нельзя – это процесс, который невозможно остановить.

…2009 г.

Дорогая Люба!

Придётся начать письмо с «не знаю».

Я не знаю, как закончить рассказ про Антона. Не знаю, стоит ли давать пятнадцать рублей нуждающимся в миллионе. Не знаю, что будет с Антоном дальше.

Вспоминаю, как мы сидели на совете деревни (помните стулья, расставленные по кругу?), и все по очереди говорили, что не знают, как быть с Антоном.

И вдруг я осознала – иначе не назовёшь, потому что я думала об этом и раньше, но никогда так ярко не чувствовала, – что на самом деле никто не знает, как с ним быть. Что в его случае никаких готовых решений, никакой правильной стратегии нет и быть не может. Любой выход – временный, поскольку мы не знаем, что будет происходить с Антоном, как он будет меняться. А ещё, пытаясь найти для Антона место в жизни, Вы идёте против естественного хода вещей: в нашей стране для таких, как он, места нет.

Я знаю, что Вы не согласитесь на компромисс. Помочь Антону для Вас значит решить его проблемы раз и навсегда. Это невозможно: приходиться искать всё новые выходы, и каждый раз мы рискуем не помочь, а сделать ещё хуже. Прогресс грозит обвалом, временное облегчение – новыми, ещё большими трудностями. Может быть, для Антона лучше, спокойнее, безопаснее оставаться в своей скорлупе и не знать, что снаружи есть что-то ещё? Имеем ли мы право давать ему надежду на лучшую жизнь, если сами не уверены, что надежда оправдается?

А теперь всем страшно: и Вам, и Антону, и Вы думаете, что в скорлупе темно и тесно, но привычно и не надо бояться завтрашнего дня. «Сегодня ты помогаешь ребёнку не упасть с утёса, – писала художница-педагог Фридл Дикер-Брандейс, – а завтра он может разбиться о камень. Конца этому нет…» Но то,

Что сейчас происходит с Антоном – это жизнь. Не бесконечное хождение взад и вперёд по комнате, а путь.

Мне очень страшно за Пешехода, потому что мир, в который он попадёт, когда наконец вылупится из своей скорлупы, никак нельзя назвать понимающим.

Но я утешаю себя тем, что тревога за будущее Антона лучше, чем уверенность в отсутствии будущего. Когда «никто вопросов не задаёт, потому что всё понятно».