Глава 4. Краткая история экологической мысли.

На календаре обычный школьный день, и Гомер Симпсон везет своего сына Барта и дочь Лизу вместе с их друзьями в школу. Играет радио. Гомер вдруг узнает музыку своей молодости, но дети хотят, чтобы он переключил станцию. Вместо этого он досаждает им длинным рассказом об истории рок-групп семидесятых. Одна группа проторила путь для другой, та — для третьей, и так продолжалось до тех пор, пока не появился The Alan Parsons Project, «который был катером на воздушной подушке и просто парил надо всеми». Он углубляется в бессчетные подробности, рассказывая о том, как одна группа превращалась в другую. Гомер учит детей наслаждаться музыкой, но для них это не имеет никакого смысла. Он думает, что крут, а они считают его просто занудой[77].

Именно так написаны большинство глав вроде этой: в них авторы пытаются что-то авторитетно внушить, теряя чувство юмора, и в конце концов становятся для читателя просто невыносимы. То же самое произошло и со мной, когда мне предложили написать книгу вроде этой, — я сразу представил себе Гомера, объясняющего Grand Funk Railroad своим недоумевающим детям, которым неловко за отца. Такая книга была бы снабжена выносками и «простыми» категориями, соответствующими названиям глав. На самом деле такие вещи в итоге становятся чудовищно сложными, поскольку они просто не продуманы в достаточной мере.

Представьте, что вы в магазине грампластинок — если только предположить, что они всё еще существуют, — или, еще лучше, на сайте iTunes, Spotify или какого-то другого поставщика музыки. Вы можете выбирать из ошеломляющего количества жанров, да и само понятие жанра выглядит совершенно непонятным. Рассмотрим один-единственный относительно узкий спектр жанров. Что именно отличает электронику от электронной музыки, а техно от электронной танцевальной музыки? Что на самом деле означает используемая в iTunes категория «музыка девяностых»? Если она означает «любую музыку, записанную в девяностые», в этом нет никакого смысла. Что происходит с музыкой, опубликованной в декабре 1989 года или в январе 2000-го? Что происходит с музыкой, написанной в 2010 году, которая берет начало в музыке, написанной в 1995-м, или отсылает к последней? Это «музыка девяностых»? Почему нет?

Есть много способов написать эту главу занудно и неточно. Первый из них я буду называть методом магазина грампластинок. Он страдает от непроясненных философских предпосылок. Историю порой читать сложно, поскольку она всегда оформляется подспудными понятиями, которые часто не подвергаются критике. И это главная причина, по которой мы не будем пользоваться таким методом в главе. Привычные классификации слишком привычны. В некоторых случаях нужно их перетрясти, продумать их заново.

Метод магазина грампластинок состоит в том, что мы берем кучу уже имеющихся ярлыков и бездумно применяем их, вообще никак не изучая. Тогда мы имеем дело со способом осмысления экологического мышления, свойственным кому-то другому (а может быть, и группе каких-то неизвестных людей), но не ставим вопрос о том, что это за люди. Мы просто получаем их категории в наследство и не задаем вопросов. Потом категории пускаются в оборот и в результате легитимируются еще больше. Мыслить, не пользуясь категориями, которые мы то и дело ретвитим, оказывается в итоге попросту сложно. А это, в свою очередь, означает, что на территории мысли появляются разбитые вдрызг колеи и колдобины, например всевозможные ложные парадоксы и проблемы. Тут можно вспомнить стандартные дискуссии о «природе как противоположности воспитания», каких немало в популярных СМИ. Всё это намного больше мешает, чем помогает.

Я буду выстраивать главу особым образом. Самое главное, она не будет организовываться методом магазина грампластинок. Вместо этого мы вернемся назад и разберемся с горизонтом как частью представления о том, что жанр служит горизонтом ожиданий. Обусловленность горизонтом означает, что у вас есть то или иное месторасположение. Вы соотносите край леса, горную гряду и вон те облака с вашим телом и вашим положением. Находиться в рамках такого горизонта — значит иметь определенную позицию, а последняя — не что иное, как метафора для установки. Такой подход представляется намного более точным, а также намного более содержательным. Не забывайте о том, что идеи приходят к нам в связке с установками. Так что мы не будем рассказывать историю, мы будем изучать разные стили мышления, разные способы обладать идеями. Красота подхода состоит в том, что, применяя его, мы сможем учесть происходящее в реальной жизни, а именно то, что люди придерживаются множества пересекающихся друг с другом и противоречащих друг другу установок.

Вот причина, по которой в этой главе мы проигнорируем те названия и ярлыки, которые люди или течения дают самим себе. Мы не будем обращать внимания на священных коров. Не принимайте их слова на веру. Иначе вы будете снова и снова говорить одно и то же, и на слуху будут оставаться, таким образом, одни и те же люди. В этом случае у нас получится непереваренная история, которая будет проталкиваться через заранее подогнанную пищеварительную систему, какая-нибудь история идей, мировоззрений или чего угодно. Такая история, сколько бы сносок к ней ни сделать, будет похожа на рассказ Гомера Симпсона о группе Jefferson Starship. В общем, у нас не будет рассказов о великих турах, как и никаких куч информации, и причина одна и та же. Проблема такого рода вещей в том, что из-за них упускается представление о крайне важных модусах повествования, в которых излагается тот или иной материал, сам по себе очень важный.

Вместо того чтобы рассматривать идеи «во» времени, как стеклянные марблы в заранее заготовленной коробке, мы рассмотрим что-то вроде разных ориентаций. Мы изучим стили, определяющие то, как быть экологичным в режиме мышления. Один стиль полагает, что приближается конец света. Другой — что люди неважны. Эти ориентации могут сойтись друг с другом, поскольку, в отличие от мировоззрений, они не требуют плотно упакованной, жесткой системы, в которой всё является симптомом некоего взрывного холистического целого, большего суммы своих частей.

Способы экологичности требуют определенных слов и определенных аргументов: в одном философском направлении (представленном такими авторами, как Лакан и Альтюссер) они именуются позициями субъекта. В этом случае феноменологический подход, не будучи ни в коей мере импрессионистским или же «субъективным», намного более точен: исследуя вопрос «На что похож мир хеви-метала?», можно получить намного более содержательное представление о хеви-метале, чем если заняться исчерпывающим перечислением всевозможных типов метала, используя жаргонные наименования (блэк, дэт, спид, дум, грайнд…).

Это должно объяснить, почему в главе нет подробного описания экологических идей. Понятно ведь, что способ описания людьми самих себя, особенно если они пытаются пристроить свой товар в магазин грампластинок, никогда не будет точным. Причина в том, что в феноменологии называется стилем, а в нейрологии сегодня называется адаптивным бессознательным. Вы никогда не можете увидеть себя целиком. Именно на этом принципе построена комедия. Она вызывает смех, поскольку комический герой просто по определению не может видеть себя целиком. Пытаясь не быть собой, он в итоге выдает самого себя вопреки себе же. Так что у нас не будет никакой «глубокой» или «плоской» экологии, «ярко-зеленой» экологии, «экотерроризма», «постколониализма» или чего-то в подобном духе. Это всё ярлыки из магазина грампластинок.

Но в то же время в главе есть определенные идеи об экологических идеях. Что я имею в виду? Давайте разберемся. Когда вы будете во всем этом разбираться, обратите внимание на то, что такие стили можно найти где угодно: в журналах, в интернете, в разговорах, в искусстве, музыке, архитектуре, в схемах поведения и в государственной политике… Я здесь сделал одну вещь — выделил активные составляющие каждого стиля, независимо от того, где именно они проявляются. Мы называем такой подход феноменологической редукцией, которая означает, что за скобки выносится всё, кроме цвета, запаха, момента движения (в метафорическом смысле) стиля как такового.

Иммерсивный стиль.

Рассмотрим, к примеру, совершенно элементарную идею существования в окружении как такового. Возможно, вы удивитесь, узнав, что у этой идеи есть своя родословная, что она прививает определенные способы мысли и чувства, которые необязательно благотворны для реально существующих форм жизни.

Удивитесь ли вы, узнав, к примеру, что идею можно возвести к самым первым дням агрокультурного общества? Разве это не очевидно? Вот вы устроились в городе. Вашими предками были охотники, собиратели и кочевники, но какое-то время назад какие-то из ваших не столь отдаленных предков присоединились ко всем остальным и тоже где-то осели. Вы выглядываете на улицу из дома. Вы окружены разными вещами. Вы представляете себе окружение в качестве чего-то такого, что каждый год крутится вокруг вас, как какой-то динамический круг. Вы называете его «periechon», то есть буквально «вещь, которая идет кругом»[78].

Есть куча слов, связывающих то, как мы мыслим среду, с чувством оседлого пребывания в городе. Но на самом деле среда — это о-кружение, то есть лавирование то туда, то сюда. Еще один динамический вихрь.

Взять слово «ambience» («окружающая среда», «атмосфера»). «Ambo» — по-латыни «по обе стороны», тогда как английский суффикс — ence указывает на нечто динамичное, нечто, обладающее собственным стилем. «Ambience» — то, что происходит по обе стороны от нас, но это имеет смысл, если только вы живете в доме. Само слово «экология» происходит от греческого «oikos», то есть «дом», так что можно подумать, что «экология» — это правила домоводства, способ функционирования дома, истина о доме или что-то в таком роде. Но дом забавный: стены у него толстые и пористые, в нем множество вещей, которые нам, возможно, здесь не нужны; крыша прохудилась; причем кажется, что другие дома налезают на наш. В определенном смысле образ дома и образ того, что кружится вокруг нас (если только речь не о лавировании с внезапной сменой курса), — это, собственно, неправильный способ воображать экологическое сосуществование. (Что, надеюсь, доказывается книгой.).

Похоже, данный тип экологического мышления пытается в числе прочего передать, выразить или исследовать определенное чувство погруженности во что-то. Само это что-то за многие годы не раз менялось, однако у базового стиля сохраняются поддающиеся определению координаты.

Когда вы задумываетесь об экспрессии ДНК, о том, какие эффекты производят гены в самом мире, вы начинаете понимать, что экспрессия не заканчивается на макушке той или иной формы жизни, что она каким-то образом распространяется вовне. Например, экспрессия ДНК паука (фенотип паука) не заканчивается на кончиках его лап: фенотип простирается (самое меньшее) до последней нити в паутине паука. Пауки плетут паутину, поскольку гены паука обеспечивают ее плетение. Поэтому гены паука определяют не только форму его тела. Точно так же фенотип бобра достигает края его плотины[79]. Человеческий фенотип в настоящее время, похоже, охватывает значительную часть поверхности Земли и проникает вглубь ее коры — до определенного уровня, и именно поэтому мы называем современный геологический период антропоценом.

Так что, если теперь подумать о среде, произойдет нечто интересное. Если вы будете искать среду, которая была бы выше форм жизни и выходила бы за их пределы, вы ее не найдете. Даже скалы и воздух, которым вы дышите, являются частью фенотипа определенной формы жизни. Вы дышите благодаря экологической катастрофе под названием кислород. Кислородная катастрофа произошла в силу того, что кислород — это, так сказать, экскременты бактерий: следствием их успеха, пускай и непреднамеренным, является то, что анаэробные бактерии отравили свою собственную среду задолго до того, как то же самое сделали люди. (Но это не значит, что люди должны уничтожить свою среду, потому что они успешны или потому что уничтожение неизбежно.) Поэтому бактерии постепенно эволюционировали, чтобы скрыться в других одноклеточных организмах и стали митохондриями, энергетическими ячейками животных, и хлоропластами, энергетическими ячейками растений (вот почему растения зеленые). Интересно, не так ли? В определенном смысле тот факт, что вы дышите, также является бактериальным фенотипом. Точно так же бактериальным фенотипом является то, что в нашей идиллической картинке экоутопии, похожей на Эдем, всё должно быть таким зеленым. Это настолько удивительно, что вы можете даже удариться головой о железные перила, стоит вам о том задуматься, а поскольку железо — еще один бактериальный фенотип, вы всё равно не избавитесь от наших друзей и врагов, наших хозяев и паразитов — бактерий.

Стиль аутентичности.

Далее, у нас есть бессчетное множество способов писать об экологии, под которыми мы в общем и целом имеем в виду самые разные способы репрезентации или исследования — в звуках, красках, словах и т. д. Легко понять, какой способ в США самый любимый: повествование от первого лица. Существует особый стиль экологического мышления, который выступает параллелью этому жанру, и его следует изучить, особенно для того, чтобы понять, как его избегать и зачем. В наиболее яркой форме вы можете найти его в том, что порой называют «описаниями природы» (nature writing), которые являются наиважнейшим для Америки экологическим стилем. Его, конечно, используют и другие, но его пуританские коннотации, свидетельствующие о нетронутой, богом посланной «девственной природе», определенно восходят к первым белым поселенцам, прибывшим в страну.

Этот стиль я буду называть стилем аутентичности. Дело в том, что в нем самое главное — быть по-настоящему аутентично экологичным, а потому вам надо сказать, что вы экологичны, сначала себе, а потом и всем остальным. Такой стиль связан с репрезентацией: он имеет дело с авторизацией самого себя, и часто его задача в том, чтобы быть автором (письма).

Так вот, замечательное качество повествований от первого лица (поверьте на слово специалисту по литературоведению) в том, что они внутренне ненадежны. «Внутренне» — значит структурно, то есть, если парафразировать, «независимо от того, что вы об этом думаете, и независимо от того, как автор пытается выкрутиться». Не может быть способа доказать, что «я», которое ведет повествование, полностью совпадает с «я» как предметом повествования. Эта фундаментальная черта повествования от первого лица всегда очень кстати, иначе бы вы застряли в том, что только что сказали о себе, и в том, что как именно люди понимают то, что вы о себе говорите. Вы и ваше селфи полностью совпадали бы друг с другом, что было бы совсем не круто. Если бы реальность совпадала со своим образом, ничего бы вообще не могло произойти. К счастью, вы можете сказать: «Мне скучно», а потом сказать: «Мне интересно». В крайнем случае вы можете даже сказать: «Я лгу», а поскольку существует неустранимый зазор между говорящим «я» и «я» как предметом речи, вы от такого высказывания не лопнете.

Из-за этого происходят и другие забавные вещи, когда вы пытаетесь удостоверить подлинность повествования от первого лица. Так, вы думаете, что, если добавить больше деталей, люди вам поверят. Но чем больше деталей вы вводите в повествование, тем более странным становится ваше описание или тем более безнадежным начинает казаться ваше положение, так что ваша тактика терпит поражение. Также она проваливается и в случае описания природы, поскольку, когда вы пытаетесь описать подлинную природу (вместе с подлинным вами, что лишь усугубляет проблему), в итоге у вас накапливается всё больше и больше слов, тогда как ваш пунктик именно в том, что, как вы сами же и подчеркиваете, вы совсем не тот человек, который любит сидеть в запертой темной комнате со своим лэптопом; вы, напротив, такой человек, который любит бывать на природе, жить дикарем в пустыне или где-то еще. Так что вы начинаете использовать какой-нибудь дневниковый стиль с проставленными в повествовании датами, которые могут быть как явными и точными, так и просто подразумеваемыми самой хронологией событий.

Говорящее «я» и «я» как предмет речи структурно различаются. Невозможно свести одно к другому — то есть, конечно, можно, но для подобного сведения требуется так называемая романтическая ирония, про которую я скоро расскажу. Но именно это качество, качество чудесное и обязательное для того, чтобы можно было наслаждаться хорошими мемуарами или же экранизацией, экологистская проза как раз и пытается вечно вымарывать, постоянно терпя провал, поскольку оно неотделимо от формы повествования от первого лица. Всё равно что пилить сук, на котором сидишь: ведь литературное богатство висит именно на нем. Это бессмысленно в литературном плане и на самом деле бессмысленно и в экологическом, поскольку искусственно сглаженное, пытающееся-быть-искренним (а потому непреднамеренно смешное) экологическое повествование от первого лица (в качестве примера можно привести какие-нибудь серьезные дневники с описаниями природы или же рассказы о путешествиях) и есть способ превратить мир в шоколадный батончик или в пакет кукурузных чипсов, а потому любому видно, как вы поедаете их, сидя на диване (хотя и делаете вид, будто путешествуете по так называемой «дикой» природе).

Английские поэты-романтики знали, насколько подозрительно первое лицо, и именно поэтому они его использовали. Поэтому неправильно считать их наивными описателями природы, хотя мы нередко так и делаем, и пусть даже сами они рассказывают о встречах с горами или о страшном, но в то же время бодрящем звуке морского прибоя. На самом деле они пытались обойти этот замечательный природный материал, который ко времени, когда они начали работать, уже успел устареть. Период до романтизма назывался эпохой чувствительности или сентиментализмом, — именно тогда европейские ученые открыли нервную систему и разработали всевозможные теории, объясняющие, как смысл возникает непосредственно из ощущений. Природа означает то, что ощущается спонтанно, нечто такое, что можно постичь безо всяких колебаний и размышлений, нечто скрытое под неизменно фальшивыми хитростями общества и тем, что сентиментализм называл «обычаем». Вспомните, к примеру, о Руссо, который говорил, что люди по природе своей свободны, но общество заковало их в кандалы.

Эти поэты и писатели как раз и пытались освоить довольно скользкое повествование от первого лица, а потому в их произведениях рассказчики порой даже специально заявляют читателям, что они им врали, или же завлекают их, а потом доказывают, что верить им было нельзя. Романтизм не означает какого-то витания в облаках: данный подход предлагает менее антропоцентрическую установку, которая в действительности больше согласуется с научным любопытством; они обнажали то, как сама их позиция меняет то, что они видят. Подумайте о разнице между взглядом на скалу издалека, когда она представляется далеко расположенным предметом, внушающим чувство благоговения, и изучением поверхности скалы при помощи лупы, когда она распадается на детали и, соответственно, утрачивает свою величественную весомость. В XVIII веке эквивалентом iPhone с его камерой и палки для селфи было так называемое стекло Клода — люди часто брали это приспособление в путешествия. Стекло Клода представляло собой полусферу из окрашенного сепией зеркала; вам нужно было встать в особую позу для осмотра пейзажа по предписанным правилам, а затем посмотреть в зеркало. В нем в перевернутом виде отражался пейзаж, который вы созерцали, — в таком виде, словно бы он был написан сепией. В отличие от стекла Клода, лупа показывает поверхность скалы в очень странном виде, поскольку скала в этом случае больше не удовлетворяет нашим антропоцентрическим требованиям, переставая служить красивым фоном (решительно отличаясь тем самым от наших селфи).

Точно так же поэт-романтик придвигается вплотную к своему личному опыту, знакомится с ним поближе, причем личный опыт выступает своего рода внутренним эквивалентом поверхности скальной породы. В опыте не бывает сквозной строки штрих-кода или проставленного знака копирайта — «Это опыт такого-то [вставьте здесь ваше имя]», — то есть не бывает имени автора, которое было бы инкрустировано в него наподобие слов в леденцах, которые продавались раньше на британском побережье. Отсутствие такого штрих-кода особенно заметно, когда опыт по-настоящему интимен. Представьте, что вы попали в автокатастрофу. Это чрезвычайное интенсивное событие, настоящая травма. И именно потому в нем возникает чувство нереальности. Чувство нереальности сопутствует менее центрированному на вас и более опасному для эго событию, которое становится частью вас самих (и, возможно, останется травмой на всю жизнь), одним из ваших самых ярких и даже пестуемых (вероятно, в дурном смысле слова) воспоминаний.

Таким образом, когда писатели, пишущие о природе, переливают из пустого в порожнее, возможно, перед нами серьезный регресс по сравнению со стилем, у которого нам уже пора было бы чему-то научиться, то есть по сравнению с мощной двусмысленностью того же Уильяма Вордсворта, множественностью призрачных голосов Шарлотты Тернер Смит, скукой Шарля Бодлера, мистичной в самой своей экологичности. И именно по этой причине им не удается быть экологичными, что как раз требовалось. Ведь экологичность включает ощущение моей мистической включенности в то, что я испытываю в опыте; это не может быть прямой, ничем не опосредованный опыт.

Религиозный стиль.

Если даже понятие среды является продуктом неолита, а потому частью проблемы, а не решения, не следует ли отсюда, что наше экологическое время мы должны потратить, оплакивая ужасы так называемой цивилизации? Из этого предположения возникает определенный стиль, который я буду называть религиозным стилем. Данный режим становится с каждым днем всё популярнее, а способы его применения — всё более невоздержанными. Так, пространством всё более резких суждений и обвинений стали социальные сети.

У религиозного стиля давняя родословная. Рассмотрим, к примеру, такой популярный литературный жанр, как пастораль. В пасторали пара людей, похожих обычно на пастухов, — в них есть нечто от кочевников, и, возможно, именно поэтому они используются, — взбирается на холм, чтобы посмотреть вниз — на полное разложение, царящее в городе, и оплакать зло как саму суть цивилизации. Обычно экологический подтип религиозности принимает форму мизантропии, которая всё равно остается антропоцентризмом: люди — зло, поскольку они стали причиной экологического краха. Эта идея встроена во все повествования, которые иудео-христианство называет Грехопадением, но также и в рассказы других религий агрокультурной эпохи о переходе к сельскохозяйственному обществу, например в индуизме. В определенном смысле любой антропоцентризм является, судя по всему, мизантропическим, поскольку в конечном счете он вредит и самим людям. Возможно, нам стоило бы называть его мизантропоцентризмом.

У Гегеля было очень яркое описание такого религиозного стиля — он называет его «прекрасной душой»[80]. По Гегелю, у знания бывают самые разные ароматы, и это значит, что идеи и их ароматы всегда немного разбалансированы, как шагающие пружинки «слинки». Способ мыслить идею и сами идеи всегда различаются. Из-за дисбаланса многообразие идеи-с-ароматом перекатывается через себя, подобно такой шагающей пружинке. Базовый дисбаланс, характерный для «прекрасной души» как особого стиля, напоминает поведение чрезмерно религиозного человека, так называемого святоши. Человек такого типа видит в мире зло или, точнее, смотрит на зло как на вещь, от которой сам может избавиться. Зло — это не часть меня, оно где-то внутри меня, но я могу от него освободиться. Ясно ли вам, в чем тут дисбаланс? Такой стиль разбалансирован, поскольку взгляд, который видит во зле вещь, которая «где-то там», и есть зло как таковое. Вспомните о том, что «Аль-Каида» считала источником любого зла на свете Америку, а администрация Буша считала таким же злом саму «Аль-Каиду». Когда вы считаете зло вещью, которая существует «где-то там», отдельно от вас, вы способны запустить в нее самолет или же разрушить ее мощной бомбой. Вы можете оправдать убийство. Зло — это взгляд, который видит зло в качестве чего-то от меня отдельного.

Это типичное и в то же время дурное следствие множества разновидностей энвайронментальной позиции. Вспомним о взгляде с края Солнечной системы, которому открывается то, что Карл Саган назвал «бледно-голубой точкой», то есть картина Земли размером с один-единственный пиксель. Это последняя фотография Земли, снятая космическим зондом «Вояджер», когда в 1990 году он покидал пределы Солнечной системы[81]. Саган делает то, что делали также некоторые просвещенческие авторы, то есть представляет человеческие события в качестве мелких и малозначительных, ведь они происходят на огромном и безразличном фоне: мысль тут в том, что мы не должны так уж волноваться из-за наших человеческих дел, должны жить в мире и любви и т. д. Но установка, позволяющая ввести этот вроде бы хипповый стиль, совпадает с установкой того взгляда на зло, который изолирует всё зло в виде отдельной точки, одного-единственного пикселя в гигантском изображении универсума, что само по себе является позицией бесконечного презрения и враждебности.

Подлинно духовная позиция — понимать, что, в чем бы ни заключалось зло, оно является внутренним аспектом тебя самого. В том же смысле можно заметить, что мы сделаны из самых разных существ, окружены и пронизаны ими, но в каком-то сочетании они могли бы сильно нам навредить. Другими словами, это равноценно неустойчивой позиции хозяина, которая, как мы выяснили, является сущностью симбиоза. И отсюда следует, что многие формы энвайронментализма на самом деле совсем не экологичны. Они пытаются до чего-нибудь докопаться, выделив какую-либо частную сущность, например большую корпорацию, производящую токсические продукты, особый вид потребителя или консюмеризм как таковой, не обращая внимания на то, что такая сущность завязана на всевозможные сети и системы. Кого винить в глобальном потеплении: американцев, которые изобрели кондиционирование воздуха, или китайцев с индийцами, которые рады им пользоваться? Это не значит, что все существа одинаково виновны. Глобальное потепление вызвали люди, а не черепахи. Но суть в том, как именно мы мыслим вину.

Эффективный стиль.

В то же время вы можете вообще не интересоваться добром и злом, по крайней мере напрямую. В экологической сфере можно усматривать область, нуждающуюся в правильном обслуживании, а потому ваш этический или политический спектр занимает промежуток от эффективности до неэффективности. Ваш подход будет в таком случае нормативным, как и в религиозном стиле, но не откровенно нормативным: вы цените гладкое функционирование биосферы, оптимизированное под существование человека и не наносящее слишком большого урона другим формам жизни.

Эффективный стиль будет удостоен самого длинного описания в главе. Причина в том, что он очень популярен, а также в том, что в нем много разных подвижных деталей.

Чтобы действовать в этом стиле, не нужно быть поклонником геоинженерии. Геоинженерия, ставшая с начала 2000-х популярным способом мыслить решение важнейших экологических проблем, означает вмешательство в биосферу в самом большом, а именно планетарном, масштабе. Например, технократы могли бы прийти к выводу, что лучшее решение проблемы глобального потепления — поставить в космосе гигантские зеркала, которые бы отражали тепло Солнца, или же насыпать в океаны железных опилок, чтобы стимулировать рост фитопланктона, в частности фотосинтезирующих водорослей. Привлекательность подхода заключается в том, что он наделяет нас чувством власти. Проблема же состоит в том, что, поскольку любые проекты геоинженерии влияют на всю биосферу в целом, повернуть назад не получится. Нет способа заранее проверить, что именно произойдет, как и нет способа откатить то, что уже произошло, если под «откатить» имеется в виду «устранить все последствия».

Геоинженерия — только один из способов применения экологического стиля. И этот способ поучителен, поскольку он показывает, как западная философия последних двух столетий осмысляла реальность, выработав господствующий тип мышления, который можно назвать корреляционизмом и о котором мы уже говорили. Корреляционизм, то есть мысль о том, что мир не реален, пока какой-нибудь коррелятор (обычно так или иначе связанный с человеком) не «реализует» его, может породить фантазию о том, что реальность представляет собой чистый лист, ждущий, что его заполнят какие-то (человеческие) проекции, то есть что-то вроде киноэкрана в ожидании фильма, который на нем покажут. Мысль о том, что мир — это чистый холст, ждущий коррелятора, который на нем что-нибудь нарисует, в экологическом смысле, очевидно, вредна: мир — не пустой экран, а коралловый риф, экосистема на альпийском высокогорье, кит-горбач.

Менее экстремальный взгляд — представление о том, что миру опасно навязывать (человеческое) желание, словно бы он был чистым листом и словно бы мы знали, что для него во благо. Оно пытается свести к минимуму воздействие коррелятора, не давить, стремится к эффективности и минимизации углеродного следа. Такой стиль, хотя он и достоин восхищения, поскольку во многих отношениях он совершенно правильный, всё же скован некоторыми ограничениями. Это очень популярный способ экологичности. Он привлекателен, поскольку основывается на представлении о настраивании, которое мы исследовали в предыдущей главе. Подобно лодке, несомой океанскими волнами, данный стиль эффективности стремится минимизировать энергопотребление, желая держаться уже установленного курса, то есть правя судном, но не прилагая слишком больших усилий. Такой стиль оказывается динамическим танцем, который следит за моментом движения мира в любое мгновение, а потому по самой своей природе отстаивает статус-кво. Он преобладает в теориях социальных систем, основанных на кибернетике — от греческого слова «kubernētēs», от которого происходят слова «кибернетика» и «губернатор» и которое означает кормчего или лоцмана.

Управление или овладение посредством отслеживания, лавирования, корректировки — все эти понятия тоже порождают фантазии господства. Идея в том, что можно «сделать как надо». Но если система динамична и темпоральна, сделать как надо не значит стоять на месте. Данная идея близка к более открытому представлению о настраивании, которое само похоже на то, что происходит, когда играешь музыку вместе с другими людьми: можно заметить, что музыка является прежде всего и преимущественно своего рода слушанием. Но различие в том, что подход эффективности всегда должен основываться на тех или иных заранее заданных параметрах, чтобы можно было определить, что эффективно, а что — нет. Задача в том, чтобы устранить ошибки, что, в свою очередь, сводится к устранению разницы между заранее установленным прошлым и открытым будущим. Эффективность душит креативность, которая выступает более фундаментальным подходом к настраиванию. То есть из этого может возникнуть особый экологический «стиль жизни», способ построения того мира, который казался бы гладко функционирующим, поскольку он основывался бы на фантазии о том, что можно каким-то образом приблизиться к совершенно гладкому функционированию.

Однако гладкость является гладкой только в каком-то одном определенном масштабе. Гладкость моих действий, когда я паркую автомобиль на узком пятачке, оказывается страшным сбоем с точки зрения улитки, раковину которой раздавило колесом моей машины. Представление о том, что есть множество миров, поскольку есть множество форм жизни, и ни один мир или масштаб не является «правильным», означает, что эффективность эффективна только с определенной точки зрения. Например, представление об устойчивом развитии предполагает, что имеющуюся у нас в настоящее время систему стоит поддерживать. Также оно предполагает, что «поддержание в течение длительного времени» является показателем успеха, а из этого вытекает модель существования, связанная с сохранением, продолжением, постоянным наличием. Но мы уже выяснили, что вещи так не работают. Поэтому в конечном счете стиль эффективности оказывается душным и некреативным, поскольку он не допускает сбоев и происшествий, но ирония в том, что вещи существуют, скорее всего, именно в таких сбоях и происшествиях. Нельзя сказать, что вещи функционируют гладко, пока что-то не сломалось. Гладкое функционирование — всегда миф.

Батай дал имя этому мифу о гладком функционировании — он назвал его ограниченной экономией. Ограниченная экономия — это экономия, господствующей темой которой является эффективность, то есть минимальное энергопотребление. Земля конечна, так что экономические потоки следует ограничить ее конечными размерами и мощностями. Значительная часть экологической этики, политики и эстетики основана на экономике ограничения.

Хотя это кажется довольно разумным, в стиле ограниченной экономии есть существенное упущение, а значит, в конечном счете он не может удовлетворить — по крайней мере в духовном плане — тех, кто стремится его поддерживать. Поскольку сбои и неполадки глубже (гладкого) функционирования, у энергии вещей есть избыточная интенсивность, которую невозможно эффективно сдерживать. Соответственно, возникает недостаток внимания к тому, что именно эффективно поддерживается. А поскольку модель эффективности всегда будет немного отставать от событий (пусть хотя бы на несколько мгновений: вы не можете радикально опережать события, поскольку нужно собрать данные о текущей ситуации, чтобы эффективно с ней работать), она никогда не сможет точно отслеживать состояние вещей, несмотря на то что обещает именно это.

Художники разных направлений и люди, принадлежащие к различным духовным традициям, проблему понимают интуитивно. В их традициях цель — не столько избавиться от негативных эмоций или даже трансформировать их, сколько принять их и раскрыть их внутренние энергии, которые вырываются за пределы эго: основной проблемой считается само эго, а не восприятия или различные феномены, происходящие в его пределах, например гнев. И опять же, страдание вызывает не то, что вы думаете, а то, как вы думаете. Гнев время от времени возникает, но, если вы не цепляетесь за него, он становится просто еще одним цветом или ароматом энергии. Речь не о том, что эмоции надо отталкивать или отрицать, а о том, что надо изучать их, не слишком за них цепляясь. Если же вы за них цепляетесь, ощущения будут просто ужасные: гнев «мой», так как же мне от него избавиться… Какие-то из этих идей должны войти в свод экологичности, иначе существует опасность построения общества контроля (если использовать специальный термин Делёза), которое будет настолько суровым, что, как я уже говорил, сегодняшнее общество, и так почти невыносимое, покажется в сравнении с ним полной расслабухой.

Кроме того, предельным горизонтом эффективности выступает нефтекультура, а именно тот факт, что нефть, ценный токсичный ресурс, диктует нам, как себя вести. В мире без нефти не нужно было бы придумывать экологические действия в тональности нефти. Иначе мы вели бы себя по законам энергетической экономики, которой больше нет. И в этом не было бы ничего замечательного. Я думаю, что экологическая политика должна быть направлена на расширение, модификацию и развитие новых форм удовольствия, а не на ограничение тех скудных радостей, которые у нас уже есть, раз мы мыслим только в том режиме, что дозволяется нашей актуальной практикой. Как выглядело бы удовольствие за пределами нефтяной экономики?

В прошлом году я перевел энергопотребление своего дома с плана, зависимого от ископаемого топлива, на такой план, который основан на ветровой энергии (в Техасе есть удивительно большой комплекс ветряных электростанций). Первые три дня действия нового плана я просто раздувался от самодовольства и сознания собственной добродетели. Я чувствовал себя очень чистым и эффективным. Мне казалось, наконец-то я понял, что такое устойчивое развитие. А потом…

Я понял, что могу устроить в каждой комнате дискотеку и всё равно причиню намного меньше вреда формам жизни, чем при использовании ископаемого топлива для обеспечения хотя бы элементарных функций дома. Солнечная и ветровая энергия означали бы прекращение выброса углекислого газа, так что глобальное потепление уменьшилось бы или даже прекратилось (в зависимости от того, сколько людей будет пользоваться солнечной энергией), что, в свою очередь, привело бы к уменьшению или даже прекращению вымирания форм жизни. К тому же быть мертвым — ужасное неудобство, если ваша цель — удовольствие; сохранение форм жизни само по себе служит источником определенного удовольствия (и не забывайте о том, что можно наслаждаться их существованием, получать удовольствие от того, что причиняешь меньше вреда). И тогда я понял, что именно таким было бы ощущение от жизни в экологически настроенном обществе. Вместо того чтобы надзирать за удовольствием, мы бы изобретали его новые разновидности.

Отсюда вытекает нечто почти невероятное. (И то, почему это невероятно, само по себе представляется интересным вопросом. Мы им еще займемся.) Приготовьтесь к удару.

Значительная часть экологических речей — это на самом деле речи от лица нефтяной экономики. По сути, почти все экологические речи на самом деле неэкологичны. Они чудовищно искажены нефтяной экономикой, в которой мы живем. Весь жаргон эффективности и устойчивого развития нацелен на конкуренцию за скудные высокотоксичные ресурсы.

Но если вы полагаете, что современная жизнь тяжела и что в ней слишком много ограничений, а также всевозможных форм надзора и контроля, приготовьтесь к худшему. Представьте себе, как выглядело бы экологическое общество, основанное на принципах ограничения и эффективности. Если мы движемся в этом направлении, я предпочел бы жить не на Земле, а где-то еще.

Работа с паранойей.

Экологическое сознание сталкивает нас с одним весьма неприятным фактом. В экологическом сознании больше нет никакого места «вовне», поскольку, как нам известно, слив из нашего туалета не поступает в специальное место, которое было бы где-то там «вовне», он просто отводится куда-то еще. Если нет «вовне», тогда нет и здесь. Мы утратили реальность. Самой важной ее частью был суффикс — ость. И в свете экологического сознания мы хорошо понимаем, почему так вышло. Дело не в том, что у нас вообще ничего нет. У нас есть реальное. Но в нем больше нет особого смысла. В этом, собственно, и заключается проблема с режимом навала данных, и в этом ее объяснение. Режим навала данных просто подчеркивает неспособность вещей что-либо для нас значить. Наше сознание более не реализовано в человеческом масштабе, оно больше не настроено на антропоцентризм. В потенциале ситуация замечательна, если мы сможем «присвоить» ее и изучить. Однако нам понадобится проработать травму, а это большая работа. Надо будет выяснить, как жить теперь, когда мы стали законченными параноиками. Задача может оказаться очень сложной, но не неразрешимой: люди всё же способны восстановиться после травмы. Нам надо будет научиться более игривому отношению к отсутствию очевидного твердого основания смысла, отсутствию очевидного масштаба действий и наблюдений. И это тоже трудно, но не невозможно. В военное время люди учатся тому, как справляться со своей ситуацией, какой бы сложной она ни была. Можно научиться прокладывать путь через кошмар. Надо просто выйти из нашей зоны комфорта, помня о том, что некоторые человеческие зоны комфорта были чрезвычайно дискомфортными для других форм жизни, а в долгосрочной перспективе и для нас самих.

Конец света.

Итак, двойная проблема. Конечно, мы можем отремонтировать планету. Но как? В психическом отношении у нас такое ощущение, словно мы совершенно раздавлены. Методы, на которые мы вынуждены опираться, если хотим всё перезапустить, сами выступают частью проблемы. В настоящий момент способы перезапуска реальности обычно основываются на разрыве наших связей с нечеловеческими существами, разрыве во всех смыслах: социальном, психическом и философском. Политические, технические и психические инструменты починки вещей, которыми мы располагаем, не годятся. Но в то же время нельзя свернуться в позе зародыша и впасть в отчаяние, — это тоже не сработает. Вместо того чтобы думать, что всё бессмысленно и что апокалипсис уже наступил — так что всё без толку — и что теперь надо придумывать с нуля, что делать с вещами (с такими установками мы никуда не уедем), лучше бы начать с того места, где мы уже оказались, и применять инструменты, которые у нас уже есть, пусть не самые лучшие или даже поломанные, а там посмотрим, как они будут меняться в процессе работы в разных масштабах и с формами жизни, которые нам незнакомы и для которых мы инструментов не придумали. По ходу дела наши орудия могут претерпеть ряд изменений.

Я решительно против фатализма мысли о том, что это конец света или что конец мира неминуем. Забавно подумать, что конец мира в определенном смысле уже произошел, если под миром понимать устойчивую систему ориентиров для наших действий. Если Ницше заявил, что Бог умер, возможно, мы должны смело провозгласить, что умер мир. Сегодня это ошеломляющее многообразие масштабов мысли и действия — масштабов экосистемы, планеты, биосферы, человека, синего кита — само по себе означает конец «мира». И так даже легче, поскольку выходит, что нам не надо цепляться что есть мочи за фантазию — неточную и жестокую фантазию антропоцентризма. Это похоже на хорроры, в которых герой выясняет, что уже умер. Если вы уже мертвы, бояться больше нечего, так ведь?

Неокончательные выводы.

Быть экологичным — всё равно что быть преподавателем. Когда вы только начинаете преподавать, вы лезете из кожи вон, и это просто мучительно. Вам хочется нравиться студентам. А еще хочется, чтобы они нравились вам. Вы не хотите ощущать муки, которые сами же и провоцируете, поскольку слишком уж стараетесь. Вы начинаете работать с агрессией (или бросаете работу). Вы понимаете, что стали каналом для негативных, но также позитивных чувств — и ваших, и студентов, и задача ваша в том, чтобы сдерживать эти чувства во благо студентов. Затем вы спрашиваете себя, почему вы так напрягаетесь, и, возможно, начинаете отпускать вожжи. Начинаете доверять. И понимать, что вы преподаватель, неважно какой, поскольку по крайней мере один человек знает, что вы — его преподаватель. Теперь можно расслабиться.

То же самое происходит, когда вы становитесь родителем. Какое-то время вы тратите на отчаянные попытки быть родителем. А потом в один прекрасный день понимаете, что вы и есть родитель, и тогда можно расслабиться. По меньшей мере один человек знает, что вы его родитель.

Вы — существо, которое может быть только телесным и которое ни на секунду не отделялось от других биологических существ, живущих внутри вашего тела и за его пределами. Вы чувственно настроены на всё происходящее в вашем мире, из-за чего вы в итоге блокируете какую-то его часть, поскольку боитесь, что стимуляция может оказаться слишком сильной. У вас есть представление о том, что есть нечто внутреннее для вас и нечто внешнее, и это, возможно, самая глубокая причина, заставляющая вас думать, что экологичность требует какой-то радикальной перемены.

Если уж попал в ловушку неотложного экологического сознания, ужаса вымирания и глобального потепления, упустить этот ключевой пункт крайне сложно. Мне даже трудно сказать, сколько конференций по экологии я посетил, где в итоге возникала атмосфера полного отчаяния — ведь надо сжать кулаки и зубы и сделать что-то радикально иное. Но это просто разводка: как только вы создали совершенно иное пространство, вы уже отделили себя от него огромной пропастью, а в академическом мире, если вы правы или умны, придется показать и себе, и всем остальным, насколько пропасть глубока и широка. Вы только что убедили и себя, и остальных, что никогда не добьетесь экологичности. Та единственная вещь, которая могла бы помочь, тонет в страхе того, что наши реакции на наплыв данных (океаны окисляются! Потепление климата! Все виды вымрут!) окажутся слишком сильными.

Но вы уже являетесь симбиотическим существом, сплетенным с другими симбиотическими существами. Проблема экологического сознания и действия не в том, что они ужасно сложны. Она, напротив, в том, что они слишком просты. Вы дышите воздухом, ваш бактериальный микробиом тихонько жужжит, на фоне продолжает идти эволюция. Где-то поет птица, над головой пробегают облака. Вы закрываете эту книгу и оглядываетесь вокруг.

Вам не нужно быть экологичным. Ведь вы уже экологичны.