КРЕДО ПИСАТЕЛЯ.

В наше время писатель, чистейший тип одухотворенного человека, загнан в своего рода безвоздушное пространство где-то между миром машин и миром интеллектуальной деятельности и обречен задохнуться. Ведь писатель представляет и отстаивает именно те силы и те потребности человека, которым наша эпоха фанатично объявила войну.

Винить за это эпоху было бы глупо. Наши времена не хуже и не лучше любых других. Рай для тех, кто способен разделять идеалы и цели своего времени, ад — для восстающего против них. Следовательно, для нас, писателей, наша эпоха — ад. Если писатель хочет сохранить верность своим истокам и призванию, ему нельзя присоединиться ни к опьяненным успехом завоевателям, покоряющим жизнь с помощью промышленности и организации, ни к гуманитариям, подчинившим духовность рационализму, что мы сегодня наблюдаем в наших университетах. Единственная задача писателя — быть слугой, защитником и рыцарем души, и потому сегодня, то есть в данный миг мировой истории, он обречен на одиночество и страдание, выдержать которое не каждому под силу. В Европе сегодня совсем мало писателей, и ни об одном из них нельзя сказать, что он лишен черт трагизма и даже донкихотства. Зато Европа буквально кишит «писателями», которых так любят читающие бюргеры и которые своим талантом и вкусом служат непрерывному восхвалению идеалов и целей, стоящих на повестке дня бюргера: нынче это война, завтра — пацифизм, и т. д.

Но среди тех, кого действительно можно назвать писателем, есть художники, которые молча гибнут в безвоздушном пространстве земного ада или принимают страдание, исповедают его, покоряются судьбе и не протестуют, если видят, что корона, которой венчали поэтов в другие эпохи, стала сегодня терновым венцом. Им, этим писателям, принадлежит моя любовь, их я почитаю и люблю, их братом хотел бы стать. Мы страдаем, но не намерены протестовать или браниться. Мы задыхаемся в мире машин и варварского скудоумия, где нас окружает воздух, непригодный для нашего дыхания, но не пытаемся вырваться и бежать прочь, удушье и страдание мы принимаем как наш удел в общей судьбе мира, нашу миссию и наше испытание. Мы не верим ни в один идеал нашей эпохи, ни в генеральский, ни в большевистский, ни в профессорский, ни в идеал фабрикантов. Но мы верим, что человек бессмертен и что образ человеческий восстановится после всех искажений и из любого ада выйдет очистившимся. Обнажая перед читателями свои страдания и сны, мы не пытаемся ни объяснять, ни поучать, ни улучшать современность, мы снова и снова стараемся открыть ей мир образов, мир души. Эти сны, порой страшные, жестокие сны, эти образы, порой ужасные, пугающие образы, мы не вправе приукрашивать, и мы не вправе лгать, о чем-то умалчивая. Этим достаточно усердно занимаются «писатели» бюргеров. Мы не молчим о том, что душа человеческая в опасности, что она на краю бездны. Но мы не вправе молчать и о том, что мы верим в ее бессмертие.

1929.