ЧАСТЬ III. ВОИНА ПРОТИВ ВРЕМЕНИ.

ГЛАВА 9. ИНКСКОЕ ПРОРОЧЕСТВО.

Они использовали эти [созвездия] для своей астрологии… Они делали не обычные предсказания из знаков в солнце, луне или кометах; но только пророчества весьма редкого значения, такие как смерть царей и падение империй. Гарсиласо де Ла Вега. «Инка»

I.

Во времена испанской конкисты в Перу существовало предание, согласно которому Инкская империя родилась под знаком пророчества. Около 1432 года, согласно этому пророчеству, Инка Виракоча предсказал катастрофическое крушение андской цивилизации в течение пяти поколений. Это пророчество появилось в те же времена, когда Куско находился под угрозой нападения со стороны самого опасного и самого ненавистного врага инков — чанкас. Не желая принимать фаталистский взгляд своего отца, великий воин, царь Инка Пачакути предложил иное видение, империю Солнца. Отныне сыновья Солнца и дочери Луны, как теперь стали величать себя инки, возложат на себя священную миссию: увести андскую цивилизацию от края пропасти исчезновения. Неважно было то, что старый отец, Инка Виракоча, являлся ученым жрецом; неважно было и то, что изобиловали предзнаменования того, что враги приближались, что наследие восьми столетий межплеменной войны истощило землю и людей. Где другие видели безвыходное положение или того хуже, там Инка Пачакути усмотрел путь к величию.

Если когда-либо люди сталкивались с судьбой, так это были инки. Краткость периода их величия дает неверное представление о столетиях необыкновенного восхождения к этому величию. В большей мере, чем любая другая область нагорья, долина Куско была пропитана традициями как Уари, так и Тиауанако. Несмотря на тот факт, что Тиауанако лежало еще за три сотни миль далее к югу, властители Уари сильно укрепили все подходы к своей заставе в Пикильякте в долине Куско. Хотя область Куско некогда состояла внутри чего-то подобного сфере тиауанакского «контроля», своей первичной культурной ориентацией она, тем не менее, была обязана влиянию Тиауанако. Поскольку само Тиауанако не имело обыкновения посылать войска воевать так далеко, то построение, наводнение войсками и укрепление Пикильякты в 650 году н. э. подсказывает, что Уари не было единственной державой в непосредственной близости, рассматривавшей эту долину как добычу.

Куско стал бы «пупом» мира, возведенным. в географическом центре двух пересекающихся и существенно противоположных мировоззрений, полный контраст между которыми вынудил историка архитектуры Уильяма Конклина задаться вопросом:

«Что же тогда наличие этого пространственного сдерживания, осуществлявшегося Уари, говорит об отношениях Уари с Тиауанако? Если толковать это архитектурное свидетельство буквально, то выходит, что архитекторы Уари имели совершенно иные цели в своем городском планировании; возможно, они действительно привлекали в некоторой форме ритуально учрежденную антитезу культа ворот в Тиауанако и все их движение и ритуальную ассоциацию».

Если имитация — это откровеннейшая форма лести, тогда эти контрасты подразумевают скорее более злобный смысл. Этот смысл в ходе активного противоборства с духом Тиауанако в долине Куско нигде не получил столь откровенного выражения, как в серии увлекательных археологических находок в комплексе Пикильякты в Уари. В двух разных случаях в течение 1920-х годов исследователи раскопали отдельные подпольные тайники в элитном квартале. — В каждом случае извлечено по набору из сорока статуэток, каждая из которых была высотой приблизительно в три дюйма и вырезана либо из бирюзы, либо из содалита. В 1933 году Луис Балькарсель описал и проанализировал один из этих тайников. Каждая фигурка представляла мужчину, вырезанного таким образом, чтобы подчеркнуть детали одежды его племени. Среди них не было двух одинаковых фигурок, что означает, что они представляли сорок этнически разных племен. Все фигурки изображались сидячими на морском песке и склоненными, то есть в позе покорности, напоминающей, как подчеркивает Балькарсель, более позднюю инкскую практику попрания тел вождей побежденных племен.

Более того, эти изображения были помещены по кругу, в центре которого находился ряд предметов: бронзовый прут, панцирь раковины и некая оболочка раковины Spondylus. Когда я читал статью Балькарселя, волосы у меня встали дыбом. Бронзовый прут имел слегка коническую форму, которая подвигла Балькарселя, и, вероятно, правильно, назвать этот предмет и «скипетром», и маканой, или «дубиной воина». Хотя Балькарсель истолковал панцирь раковины в этом применении как военную трубу, эта оболочка, согласно его описанию, не имела срезанного конца, что делало бы ее трубой. Значение оболочки Spondylus, важной торговой статьи Уари, проясняется в уарочирийских мифах, где она представляет собой любимую пищу богов войны. Они любили грызть ее.

Основой политики Уари, следовательно, было «устрашение», или бронза. Идеализированное число из сорока покоренных наций, размещенных по кругу, сразу же вызывает воспоминание о системе секе в Куско с ее сорока (или сорока двумя, в зависимости от того, как они рассчитывались) лучами к горизонту. Значение числа сорок, числа сближений Сатурна и Юпитера, требуемого для того, чтобы треугольник скопировал себя в звездах, подсказывает, что Властители Уари стремились установить свое господство над наступающим Веком. То, что племенные изображения размещались в позе покорности вокруг этой бронзовой оси, наряду с пищей бога войны и раковиной, говорит о том, что правители Уари пытались «послать этих людей в ад», то есть обратно в преисподнюю, к которой принадлежали хилые существа, рожденные от звезд (сорок позиций сближения Сатурна и Юпитера по звездам эклиптики).

Самым нерешенным аспектом всего этого является детальный анализ Балькарселем племенной принадлежности фигурок. В то время, когда писал Балькарсель, считалось, что Пикильякта была инкским городищем. Поэтому он не мог обратить внимания на ту странность, что одна из фигурок, какую он идентифицировал, несомненно, правильно изображала представителя Тиауанако. За исключением одной-единственной перестрелки в Мокегуа, силы Тиауанако и Уари никогда не сталкивались между собою. Пикильякта — за три сотни миль от Тиауанако — была закрыта, как только Уари установило свое «господство» над бассейном Титикаки. Это означает, что подпольные тайники в Пикильякте — помещенные в частные жилищные дома элитных кварталов — представляют черную магию, то есть стремление причинить вред на расстоянии. Черные маги Уари стремились быть похитителями душ. И это уместный повод, чтобы в описании контраста между Тиауанако и Уари воспользоваться такой метафорой, как «свет и тень».

Пока коренные жители долины Куско варились в этой диалектике, Уари отгораживалось стеной от долины. Среди пастухов высокогорий были и инки. Инкский миф сообщает нам, где находились их истоки (глава 5). В то время как властители Уари окружали изысканно красивую долину Вилькамайу, инкский миф повествует, что военный вождь по имени Апотамбо, отец Манко Капака, принял от Виракочи посох, которым его сын создаст Куско. Его народ был грубой и готовой к испытаниям массой («вассалами»), не желавшей пребывать под башмаком у кого бы то ни было, включая Тиауанако, но Апотамбо видел мудрость в том, чтобы вывести его к свету. Поскольку Виракоча оставил землю, дух его правления был передан инкам. И, если выбор врагов есть показатель убеждений, тогда вполне справедливо, что инки решили придерживаться наследия Тиауанако. В решающий момент их истории у них не было более заклятых врагов, чем чанкас, прямые потомки властителей Уари.

Словно в предзнаменовании своего будущего, инки будут единственным народом нагорья, обитавшим на острове относительного спокойствия на протяжении столетий до учреждения своей империи. Поселения в центральной части долины не были защищены, что свидетельствует о том, что инки, прибывая в долину после падения Уари, уже вовсю проводили экспериментирование с некой уникальной формой государственности.

Отчасти из-за слепого случая географической природы, отчасти по причине исторической случайности, а отчасти вследствие замечательных качеств уникального человека — Инки Пачакути, «Владыки-Опрокидывателя Пространства-Времени» — инки представляли тот народ, которому судьба уготовила величие. В то же время они были людьми, со всеми присущими им недостатками и противоречиями. Если у них и имелись гелиотропные инстинкты, сближавшие их с Тиауанако, они тем не менее были слишком практичными, чтобы игнорировать реальполитик своего времени. Они знали и тень и свет, и как ими пользоваться. То, что действительно отличало инков от других народов, так это их готовность рисковать всем. Это качество, внушает уважение, даже если оно способствует трагедии. Ниже я пытаюсь обрисовать масштабы этой трагедии и как я узнал об этом.

Мой интерес к инкскому пророчеству вырос из его очевидной связи с изменениями в андской космологической мысли, ускоренным правлением Уари и соответствующим ему ущербом, нанесенным андскому обществу. Составление космологического оправдания войны выпустило темных демонов человеческой природы на небесный свод. Что еще, кроме духа погибели, могло стать плодом такого деяния? По моему разумению, инкское пророчество воплотили именно такое понимание, но если я и позволил увлечь себя в этом направлении, то неохотно. Историки инков долгое время расценивали пророчество Инки Виракочи как некий лакмусовый тест на доверчивость.

Инкское пророчество предположительно возникло в главенствующий момент андской истории, когда, согласно большинству оценок, молодой мечтательный воин Пачакути отверг странную пассивность со стороны своего отца. Историки восприняли эту повесть как оправдание царской семьи за неспособность предусмотреть успех испанцев. Наиболее часто цитируемым источником о пророчестве Инки Виракочи является «Инка» Гарсиласо Ла Веги. Гарсиласо был сыном испанского капитана и его любовницы, знатной инкской женщины Чимпу Окльо, племянницы Уайна Капака. Хотя Гарсиласо воспитывался как испанский дворянин, отец его игнорировал и позднее женился на испанке. До совершеннолетия он рос с семьей своей матери. В возрасте двадцати лет в связи со смертью своего отца Гарсиласо покинул Перу и отправился в Испанию, чтобы никогда уже не вернуться. Много позже он написал свои воспоминания об инках в увесистых «Подлинных комментариях Инков», завершенных незадолго до его смерти в возрасте семидесяти шести лет. Согласно Гарсиласо, который со стороны своей матери происходил от панака, или прародителя, Инки Виракочи, этот предок, когда был уже стариком, предсказал,

«что после царствования нескольких Инков придут на ту землю никогда прежде не виденные люди, которые уничтожат религию и империю местных уроженцев… Он распорядился, чтобы среди царевичей это расценивалось как предание и чтобы это никогда не разглашалось простым людям, потому что негоже было осквернять то, что пришло посредством божественного откровения, и неблагоразумно разглашать, что в будущем Инки утратят свою религию и свою империю и лишатся своего высокого положения. По этой причине ничего больше не говорилось об этом пророчестве до тех пор, пока Инка. У айна Капак открыто не упомянул его незадолго до своей смерти… Индейцы дали имя Виракочи испанцам, потому что они вызвали исполнение этого пророчества…».

Позже Гарсиласо обратил внимание на то, что Уайна Капак — последний Инка, царствовавший перед появлением испанцев в Кахамарке, — умер с пророчеством Инки Виракочи на своих устах. Пророчество передавалось в течение пяти поколений как строго хранимая тайна царской семьи. Умирая от оспы, Уайна Капак, как повествуется, открыл окружавшим его страшную весть предсказания: он будет последним Инкой перед крушением. Таково было пророчество Инки Виракочи. Кое-что об этой традиции остается в описаниях Сиесы де Леона и Муруа, в которых Уайна Капак предвидел катастрофу в связи с донесениями о высадке испанцев на побережье.

С несвойственным отсутствием великодушия по отношению к Инкам великий историк Уильям Прескот первым категорически отверг толкование Гарсиласо как фантазию. Прескот принимал, что Уайна Капак был довольно проницателен, чтобы в донесениях о высадке белых людей на северном побережье Перу усмотреть знак великой опасности.

«Но другие оценки, получившие широкое хождение и не отвечающие этому, связывают первые известия о белых людях с издавна сохранявшимися в стране предсказаниями и со сверхъестественными явлениями, которые наполнили сердца всей нации тревогой. В небесах виднелись пылающие кометы. Землетрясения поколебали землю; луна была опоясана огненными многоцветными кольцами; удар молнии попал в один из царских дворцов и превратил его в пепел; и преследуемый несколькими ястребами, кричал орел, паривший в воздухе над большой площадью Куско, а когда царь птиц, пронзенный когтями своих преследователей, упал безжизненно на глазах у многих из инкских аристократов, они прочли в этом предсказание своей собственной гибели… Таково донесение о впечатлении, произведенном появлением испанцев в стране, напоминающее сообщение о подобных чувствах суеверного ужаса, внушенного их появлением в Мексике. Но предания этой последней страны опирались на гораздо более высокий авторитет, чем предания перуанцев, которые, не подкрепленные свидетельствами современников, покоятся почти полностью на. одном лишь утверждении одного из представителей их собственной нации [Гарсиласо], который, несомненно, мечтал найти в неизбежных приговорах Небес лучшее оправдание бездеятельности своих соотечественников».

Начиная со времени Прескота, вопрос об инкском пророчестве оставался химерой на периферии исторического видения.

Тем не менее отрицание Прескотом существования инкского предсказания оставило значительный пробел в историческом понимании испанского завоевания Перу. Хотя он наделил критерий «суеверного ужаса» какой-то ролью в столь же труднообъяснимом падении ацтеков, в случае с инками он не увидел иной причины, кроме инертности, способствовавшей их краху. Конечно, такое пренебрежение не выступает у Прескота чем-то преднамеренным. Оно скорее проявляется в том, что его стремление не поддаваться в столь важном вопросе склонности Гарсиласо к несомненному приукрашиванию привело Прескота к отрицанию того, что 140 лет назад было единственным доступным источником, относящимся к пророческому видению инков.

При всех своих очевидных слабостях, мнение Гарсиласо о пророчестве у инков по крайней мере обладает тем достоинством, что предлагает хоть какое-то объяснение полному разгрому великой империи всего лишь горсткой авантюристов. Владения, по которым столь дерзко мчались 175 человек Писарро, простирались приблизительно на 2500 миль с севера на юг — что составляет расстояние от Гудзонова залива до Гаваны или от Лондона до Ташкента — и охватывали площадь, равную целой части Соединенных Штатов от Мэйна до Флориды восточнее залива Аппалачи. Суть аргумента Гарсиласо — при том, что он настаивал на том, что его родственники были несгибаемыми бойцами, — заключалась в том, что испанцы смогли захватить плацдарм только потому, что Уайна Капак, следуя предсказанию своего предка Инки Виракочи, повелел инкам «повиноваться и служить» вновь прибывшим.

Существует и другая известная версия об инкском пророчестве, независимая от повествования Гарсиласо. Впервые изданная в 1898 году, она не была доступна Прескоту. Это свидетельство так называемых кипукамайокс Ваки Кастро было написано в 1542 году, каких-нибудь десять лет спустя после конкисты. Кипукамайокс, четыре старых хранителей летописей при дворе Инков в Куско, поведали Ваке Кастро историю, весьма похожую на историю Гарсиласо: Уайна Капак, умирая от оспы, позвал к себе своего сына Атауальпу и сообщил ему, что чужеземцы, о которых ходили слухи, были виракочами, чем он хотел сказать, что они были «больше, чем просто людьми». Он, далее, предупредил Атауальпу, что его ждали великие испытания. Согласно кипукамайокс, Уайна Капак назвал испанцев виракочами, потому что они напоминали облик Инки Виракочи. Иными словами, эти местные информанты, как и Гарсиласо, связывали апокалиптическое видение Уайна Капака с Инкой Виракочей.

Хотя уже поэтому нельзя считать и далее строгой истиной характеристику точки зрения Гарсиласо как, говоря словами Прескота, «не подкрепленной свидетельствами современников», тем не менее оценка кипукамайокс остается открытой для той же критики, что и «одно лишь утверждение» Гарсиласо. Описываемый Гарсиласо эпизод подчеркивает тщетность попыток оценивать подлинность пророчества на основе того, что кто-то мог сказать. Гарсиласо рассказал, как однажды в детстве он спросил в Куско старого орехоне («большое ухо», относящееся к золотым шпулькам, носившимся на ушах инкской знатью), родственника своей матери, как могли инки, с таким численным и географическим преимуществом, оказаться побежденными горсткой испанцев. Старик утверждал, что Уайна Капак повелел своим людям служить испанцам, и повторил пророчество.

«Сказав это, он сердито повернулся ко мне, как будто я обвинял его людей в трусости и слабости, и ответил на мой вопрос, молвив: «Слова, сказанные нашим Инкой, были его последним обращением к нам и оказали более могущественное воздействие, чтобы поработить и лишить нас нашей империи, чем оружие, с которым твой отец и его спутники пришли на нашу землю…».

Но ведь старик мог сердиться как потому, что критика, скрытая в вопросе ребенка, была заслуженной, так и потому, что она была незаслуженной. С таким же успехом можно было бы черпать воду ситом. И все же… имелись определенные признаки — тут обряд, там топоним, частички и кусочки информации, рассеянной по всей хронике, которые вызывали во мне нечто подобное слабо вспоминаемым снам на пороге сознания. Там, где некогда проделки Лиса и величественная поступь небесной Ламы заполняли андское небо наследием Тиауанако, инки разглядели страшные объекты — «кого-то, кто поедает своих родителей», в то время как дальние покоренные племена также рассказывали повести о знамениях беды. Уарочирийский миф выглядит у ацтеков идентично, но только у инков он был переведен на язык смерти. Враз мысли сами возникли в моем возбужденном разуме.

В тот момент я на мгновение ощутил, как мне казалось, ужасное бремя и трагическую обреченность видения инков. Инкская империя была разгромлена таким непостижимым образом, что с тех пор немногим школьникам рассказывают о ее падении. То, что привлекло мое внимание, было настолько странным, что, казалось, парадоксальным образом подтверждало и потому подвергало опасности вероятность всего того, чему я, как полагал, научился. Испанские конкистадоры въехали в самое сердце эксперимента, не имевшего прецедента в истории человечества, — эксперимента, по которому современное воображение могло бы найти меру собственного обнищания.

Это был также эксперимент, который бросает вызов обычному историческому анализу. Масштаб этого смелого предприятия, буквально сверхчеловеческий, подрывал теории причины и следствия, полностью дискредитированные в наши дни. Более того, инки до конца будут утверждать, что имперские устремления составляли богом им предначертанную общественную службу. В наше время историческое исследование в значительной мере опирается на практику — политические, экономические и социальные переменные. С этой точки зрения, религия, понимаемая как особый интерес, становится явлением второстепенного значения, скорее функцией других факторов, чем побудительной силой сама по себе. И если такой подход проецирует современное стремление к власти, богатству и престижу на экран прошлого, то это только потому, что именно так оно всегда и было для человека или так нам говорят. Отклоняться слишком далеко от этой истины — значит снижать возможности трезвого мышления и утонченного анализа в отношении неизменности человеческой природы.

Конечно, я никогда не посмел бы написать заключительные главы этой книги, если бы не натолкнулся на особый миф, зарегистрированный в хронике, написанной священником Мартином де Муруа. До того момента я просто не имел никаких возможностей доказать то, в чем, как я подозревал, заключалась в буквальном смысле тайна инков. Это предание в том виде, в каком его сохранил Муруа, составляет инкское пророчество в его самой чистой форме. Составленное вне рамок технического языка мифологии, оно представляет, по моему мнению, один из наиболее важных сохранившихся до сего дня документов о происхождении Инкской империи.

Нижеследующие страницы начинаются с рассмотрения, с точки зрения традиционной истории, тех великих напряжений, как внутренних, так и внешних, с которыми функционировало инкское общество в начале 1400-х годов. Эти условия и составляют контекст, в котором возникло инкское пророчество. Они также представляют сочетание сил, которые способствовали величию инков. Остальная часть главы стремится показать, как действие именно тех сил, которые предвещали распад андской формы жизни в социальной сфере, одновременно было постигнуто и на небесной сфере. Именно это постижение породило инкское пророчество. Реакция на него, известная в истории как Инкская империя, является предметом анализа в главе 10, которая описывает меры, предпринимавшиеся инками, начиная с Инки Пачакути, чтобы всяческими средствами избежать того, что Инка Виракоча ощущал как неизбежность.

Мнение Гарсиласо о пророчестве Инки Виракочи выявил три элемента: возвращение Виракочи, распад андской религии и отрезок времени длиной в жизнь пяти поколений, в течение которых будут разворачиваться эти события. Условия, с которыми андское общество боролось в эпоху Инки Виракочи, дают правдоподобный во всех отношениях контекст для такого высказывания. Виракоча, бог крестьян, был в своем самом свирепом виде лишь богом возмездия. Опасные разлагающие силы повсюду в андском обществе в начале пятнадцатого столетия, к которым мы теперь обращаемся, не только оправдывали страх перед ужасными последствиями, но и сформировали те рамки, внутри которых такая катастрофа могла ожидаться. Состояние ожесточенной нескончаемой и все разрастающейся войны — противоположность учения Виракочи — было, по всем оценкам, преобладающей действительностью внутри и вокруг родины инков в начале 1400-х годов.

О пророчествах, предзнаменованиях, тайнах и знамениях инков сохранился ряд историй, которые описали период с конца царствования Инки Виракочи до вступления на трон и укрепления власти его сыном Инкой Пачакути Юпанки. Оценки перехода власти от одного царствования к другому составляют самый неоднозначный и противоречивый материал во всех испанских хрониках. Согласно всем оценкам, этот переход произошел из-за угрозы надвигавшегося нашествия чан-кас, свирепой военной конфедерации из самой сердцевины бывшего государства Уари, в двух неделях пути на запад. Основываясь на хрониках, Лорен Мак-Интир нарисовал портрет чанкас, которые.

«рассматривали инков как просто выскочек… Гарсиласо писал, что чанкас считали себя потомками пумы и носили кошачьи головы поверх собственных. Они заплетали свои длинные волосы во множество крошечных косичек и применяли свирепую боевую раскраску, наносившуюся киноварью /парна/ из ртутных месторождений Уанкавелики. В течение многих лет вожди чанкас — один из них называл себя Властителем Всей Земли — все ближе продвигались к инкской столице, поглощая нацию кечуа на своем пути. Наконец военачальник чанкас потребовал «капитуляции Куско взамен на то, чтобы он не окрашивал свое копье инкской кровью».

В большинстве версий эта война осуществлялась и была выиграна Инкой Пачакути, проложившего путь к учреждению империи Солнца.

Фундаментальной проблемой, выявившейся в различных версиях этого рассказа, явился характер двух Инков. Согласно Гарсиласо, Муруа, Сиесе де Леону и Монтесиносу, Инка Виракоча был великим человеком. Гарсиласо, в отличие от большинства других, утверждает, что именно Инка Виракоча нанес поражение чанкас. Сиеса просто говорит, что он был слишком стар, чтобы сражаться, когда возникла угроза со стороны чанкас. Пачакути Ямки и Сармьенто де Гамбоа, с другой стороны, изображают Инку Виракочу слабым, трусливым и нерешительным перед лицом надвигавшегося вторжения. Кипукамайокс, информанты Ваки Кастро, категорически заявляли, что Инка Виракоча был самым великим воином, государственным деятелем и лидером из всех, кто когда-либо правил инками, в то время как анонимный хронист писал, что при Инке Виракоче жречество, которое он одобрял, было повинно в измене, подняв восстание. По версии Бетансоса, сын Пачакути, ставший самонадеянным от своей победы над чанкас, довел своего отца до полного унижения, заставляя его пить из грязных сосудов и называя его женщиной. Пачакути Ямки пересказывал истории о другом таком оскорблении старого Инки, когда его сын Инка Пачакути отказал своему собственному отцу в соответствующих привилегиях при похоронах.

Истоки этой печальной ссоры следует искать в динамике социальных делений среди доимперских инков. Классовое деление было наследием Века Воинов. Поскольку эта картина по всему высокогорью Анд была результатом институционализации войны, инки разделились на высшее (анал) и низшее (урин) сословия. Инка Виракоча принадлежал к низшему сословию, связанному с покоренной группой, коренными жителями долины Куско. Согласно Зуиде-ме, «из других данных о прелюдии к войне против чанкас выявляется, что связь между сословиями выражалась так же как родственная связь [между Инкой Пачакути и Инкой Виракочей], которая, кроме того, символизировала противостояние мирской власти (высшего сословия) и духовной власти (низшего сословия)». Демарест кратко обобщил представления Зуидемы, сказав: «Зуидема доказывает, что [бог] Виракоча как культурный герой был покровителем неинкских покоренных народов и низшего сословия Куско».

Наконец, Зуидема показал, что Инкская империя функционировала как диархия; то есть каждое сословие имело своего собственного царя, очевидно, в качестве отражения до-имперской ситуации, в которой каждое сословие обладало своими собственными руководящими органами. Высшее сословие было в большей мере связано со светскими, военными и административными вопросами, в то время как низшее — в большей мере с традиционными земледельческими и религиозными, то есть обладали оттенками Уари и Тиауанако. Поэтому сведения о противоречиях между Инкой Виракочей и Инкой Пачакути можно понимать как противоречие между точками зрения класса воинов и класса крестьян в Доимперском Куско. Сармьенто де Гамбоа, стремясь понять противоречивую информацию, прекрасно осознавал необходимость принимать во внимание сословие или, как он говорил, «партию» информанта:

«Расспрашивая во всех социальных слоях самых старых и самых умных из них, которые вызывали наибольшее доверие, я собрал и скомпилировал данную историю, касающуюся высказываний и характеристик одной партии в отношении их антагонистов из другой партии, так как они делились на партии, и исследующую воспоминания каждой из них о своем происхождении и о происхождении противостоящей партии».

Хотя сословные деления Куско дают определенное представление для понимания противоречивых мнений об Инке Виракоче и Инке Пачакути, причина их глубокой и ожесточенной ссоры становится очевидной не сразу. Причины этой ссоры коренятся в состоянии нескончаемой войны, в котором пребывало все андское общество в начале 1400-х годов. Перестройка андского общества, предпринятая в течение Века Воинов и оправдывавшаяся обещанием воинов защищать местное крестьянство от грабительских нападений, не достигла желаемого результата. Ныне непокорное, крестьянство жаждало возвращения Виракочи.

Первым вопросом, требующим пояснения, является то, что имя Инки Виракочи, как предполагается, самым определенным образом связывает его с богом Виракочей и, следовательно, с представлениями крестьянства. И Гарсиласо, и Сармьенто — оба рассказывают о том, как этот царь получил свое имя из-за наблюдения видения бога. Муруа, кроме того, отмечает, что Инке Виракоче принадлежала особая роль в престиже жречества Виракочи и что он даже старался одеваться по образу мифологического бога. Кроме того, большинство оценок Инки Виракочи приписывает ему черты бога Виракочи, как, например, то, что этот Инка был бородатым. Гуаман Пома утверждал, что этот Инка «неистово» поклонялся Виракоче. Длинное описание подвигов Инки Виракочи Сиесой проводит множество параллелей с подвигами бога, включая предрасположенность к милосердию и способность поражать метанием огня.

Из-за такой трактовки жизни Инки Виракочи в ранних оценках большинство авторитетов предпочитает наделять его преемника, Инку Пачакути, тем отличием, что он был первым подлинно историческим персонажем из списка инкских царей. Приняв имя «Опрокидывателя Пространства-Времени» и создав, согласно всем повестям, имперский культ солнца с обслуживающей его политической организацией, Пачакути стал по-настоящему исторической личностью, потому что он представляет разрыв с прошлым и начало империи. Напротив, жизнь Виракочи склонна обрастать легендой, хотя очевидцы, видя то, что считалось его мумией — которая была сожжена испанцами, — утверждали, что у нее были белоснежные волосы, что совпадает со всеми имеющимися мнениями о том, что Инка Виракоча дожил до глубокой старости. Так, даже если Инка Виракоча никогда и не существовал (хотя он, вероятно, существовал в действительности), легендарная фигура под этим именем, как предполагается, символизирует власть религии Виракочи в том виде, в каком она осуществлялась не только крестьянами или низшими сословиями Куско, но общинами нагорья в целом. Эта власть воплощалась жречеством, которой Инка Виракоча покровительствовал. Представления этой группы почти всегда изображаются в инкской мифологии противоположными, в положительном или отрицательном смысле, представлениям замышлявшего реформы Инки Пачакути.

Сведения о противоречиях, связанных с переходом от царствования Инки Виракочи к царствованию Пачакути, говорят поэтому о разрыве с социальным договором, заключенным столетиями раньше между крестьянами и воинами. Как представитель древних устоев крестьянства, Инка Виракоча должен был каким-то образом занять противоположную позицию в отношении сословия воинов, довольно опасную для социальной ткани Куско. Изображение грубых и унизительных оскорблений Инки Виракочи его сыном говорит об обществе на грани гражданской войны. Но такой конфликт был бы убийственным для обеих сторон, потому что, как и все племена Анд, инки были окружены врагами, как фактическими, так и потенциальными.

Чтобы понять, какую угрозу представлял Инка Виракоча для сословия воинов и сколь фатальными последствиями грозило требование возвращения разгневанного Виракочи, необходимо осознать только один простой факт: как класс — независимо от племенной принадлежности — воины в целом были заинтересованы в том, чтобы война не затухала. Война оправдывала существование воинов, гарантировала терпеливость крестьянства и оправдывала выдвигавшиеся воинами притязания на землю и привилегии. Инквизиторы испанского вице-короля Франсиско Толедо, изучавшие характер андского правления до возвышения инков, выявили, что без войны воины были явно не в состоянии сохранять свое господство:

«Не существовало никакого иного правительства, чем доблестные капитаны, именуемые синчис, которые командуют и управляют, когда они вели войну друг с другом, вторгаясь на территорию друг друга, чтобы захватить фураж, древесину и другие вещи. Как только заканчивалась война, эти капитаны становились такими же, как и все остальные индейцы. Они не стремились и не имели никакой возможности командовать людьми».

С другой стороны, с тех пор, как война, похоже, приобрела бесконечный характер еще до возвышения инков, крестьянство привыкало к осуществлению власти военными правителями. Сиеса де Леон, например, упоминал общее глубокое сожаление крестьян по поводу того, что до инков «они не имели никаких Властителей, а только капитанов», что говорит о систематической и все более нараставшей напряженности между крестьянством и классом воинов в Куско. Такая обстановка наблюдалась повсюду. И археологические, и этноисторические данные подтверждают эту картину противоположных форм правления по всем Андам в годы, предшествующие инкской экспансии.

Люди, похоже, устали от войны: И даже больше: они устали от воинов. Крестьянство могло надеяться изменить эту ситуацию только численностью своих членов по традиционным племенным делениям. С другой стороны, у воинов не было иного выбора, кроме как противиться возникновения любой гражданской или религиозной власти по племенным границам, так как это могло бы привести к государству мира и, следовательно, бессилию. Конфедерации, существовавшие до инкской экспансии, были конфедерациями воинов. Они были «устрашителями», наследственной группировкой, сохранявшей монополию на бронзовое оружие.

Согласно анонимному хронисту, угроза, представляемая чанкской конфедерацией, усугубила эту проблему в Куско. То, что делало угрозу со стороны чанкас особо опасной, заключалось в том, что она совпала с народным восстанием. Мнение анонимного хрониста относительно роли Инки Виракочи в этом восстании, к сожалению, лишено четкости, но одна вещь все же ясна: это была война, начатая крестьянским жречеством. И она привела Куско на грань гражданской войны.

«Кроме того, во времена Инки Виракочи многие из этих жрецов явились главной причиной, почему народ поднялся и восстал, и в особенности Анта у айлью [Андауайлас] вместе с чинчас, откуда произошли великие войны и [Инкское] царство было почти утрачено; по этой причине… [Инка Пачакути] победил своих врагов и захватил великое множество жрецов и идолов /уак/ и доставил их в Куско, а во время торжества навсегда лишил их своих должностей. И теперь, когда он стал абсолютным царем, он создал новый слой жрецов и священников, распорядившись, чтобы отныне и вовеки они происходили из класса простого и бедного люда и чтобы в случае измены или восстания они подвергались наказаниям по закону, а именно предавались жестокой смерти».

— Существенный момент в вышеупомянутой оценке — это то, что восстание народа [el pueblo] означает, что равновесие сил, которое воины сохраняли в верхах андского общества, нарушилось. Согласно анонимному хронисту, в «древние времена» — под которыми он имел в виду эпоху до развенчания жречества Инкой Пачакути — высший жрец обладал юрисдикцией над царем или военными вождями, что означает своего рода контроль за военными устремлениями высшего сословия со стороны низшего сословия. Теперь же, похоже, духовенство жаждало заполучить следующую прерогативу: руководство в войне. Успешная попытка вождей/жрецов низших сословий занять активную военную позицию означала бы хаос — классовую войну поверх племенных линий.

Позиция воинов в этой тревожной ситуации выражена во второй части пророчества Инки Виракочи: неизбежное разрушение религии крестьянства. Как мы сейчас увидим, вся система поклонения крестьян предкам, с ее предназначением для благополучия и умножения, снова оказалась предметом нападок со стороны сословия воинов, как это было, согласно уарочирийским мифам, и во время катаклизма 650 года н. э. И причины опять-таки были теми же самыми: давление на землю вследствие роста населения.

«Официальная» версия истории инков, как она написана, например, Гарсиласо и Сиесой де Леоном, подчеркивает смысл необходимости и мессианства инков, которые произрастали из отчаянных условий, созданных нескончаемым состоянием войны. Мародерство, грабеж и даже каннибализм, как говорилось, были нормой. Ряд источников сообщает о времени великого голода, засухи и чумы в начале господства Инки Пачакути. Хотя эти события описываются как часть зловещей, беспокойной атмосферы, сопровождавшей вступление на престол и политику этого архитектора Инкской империи, есть ряд оснований утверждать, что они в действительности произошли только теперь. Например, утверждают, что одна из первых акций, предпринятых Инкой Пачакути после обретения царского сана, состояла в расширении угодий пахотной земли посредством программы строительства террас. Кроме того, одной из главных целей империи являлось создание эффективной схемы перераспределения земли посредством создания и поддержания достаточных запасов продовольствия и одежды, дабы оградить любую группу в империи от возможных лишений и голода. Такие великие свершения должны предприниматься в ответ на реальную потребность.

Другой показательный факт, приводившийся выше, зафиксировали инквизиторы Толедо: фураж и дрова были настолько дефицитны, что стали целью военных набегов. Уничтожение лесов всегда является признаком давления на землю от возрастания населения, и везде, где уничтожение лесов начинает происходить в крупных масштабах, так, как мы теперь научены, неизбежно наступают экологические последствия, особенно в форме засух.

В описании Сиесой войны инков с чанкас фракция, лояльная Инке Виракоче, хотела ретироваться перед лицом чанкской угрозы и вернуться, когда нападение окончится.

Именно пассивность, также очевидная и по пророчеству Инки Виракочи, прогневила его сына. Однако ответ Виракочи подчеркивал, что характер этой войны заключался в грабеже и, возможно, извлечении дани, но не в завоевании или оккупации. Как отмечал Масон, «победитель в войнах между племенами или между городами грабил побежденных и, возможно, облагал их данью, а затем оставлял их в покое, пока, быть может, они снова не обретали достаточно мощи, чтобы превратиться в угрозу». Орехонес, или военная знать высшего сословия, в отличие от последователей Инки Виракочи, сделав вождем Инку Пачакути, желали отбросить чанкас, но не смогли собрать достаточно рекрутов, чтобы защитить город. Согласно Сиесе де Леону, орехонес вышли из этого затруднения, предложив землю добровольцам. Войско быстро увеличилось.

Вышеназванные примеры указывают на зловещую динамику того времени. Война предполагала организацию набегов на соседей ради приобретения ресурсов, недостающих на собственной территории. В случае с Куско капитуляция перед чанкас подразумевала, что и без того недостаточные ресурсы станут утекать в качестве добычи и дани на запад. С другой стороны, просто сдерживать чанкас значило бы гарантировать себя от будущих разногласий посредством «экспорта» голода. В мире сокращающихся ресурсов должно было возникать искушение сделать войну более смертоносной, в смысле доведения победы до максимума, стремясь уничтожить вражеских воинов, чтобы избежать будущего возмездия и обеспечить будущую дань. Кроме того, именно это состояние постоянной вражды делало невозможным обдумывание какой-либо интеграции в использовании ресурсов, которое могло бы преодолеть проблему дефицита.

Поэтому последователи Инки Виракочи, многие из них, очевидно, не имевшие земли, которую надо было бы защищать от опустошительных набегов, не имели интереса заниматься чанкас. Если бы предлагалась земля, то они желали бы бороться. В войнах вблизи дома, как между мифологическим [то есть до Инки Виракочи] Инкой Майта Капаком и Алькавикисой, практиковалось уничтожение и присвое-ние земли. Подозрительность, ненависть и страх стали общими для племен, некогда объединявшихся чувствами иного рода. По крайней мере два источника упоминают, что во время коронации Инки Пачакути все мосты в Перу были перерезаны.

Согласно различным источникам, в обстановке смутного времени культ предков снова стал козлом отпущения. Согласно Гуаману Поме, еще Инка Виракоча предлагал отказаться от поклонения уакам, но его отговорила жена, которая сказала, «что он не должен произносить такое предложение, потому что сам окажется под угрозой смерти, если забудет обычай своих предков…» Сохранилось мнение Пачакути Ямки об унижении Инки Виракочи его сыном Инкой Пачакути. Отказавшись соблюсти обычаи при похоронах своего умершего отца, Инка Пачакути вызвал волну гражданского неповиновения со стороны женщин Куско, которые поддержали традицию поклонения предкам. Самой зловещей была явно нарастающая физическая угроза уакам и пакаринам. Как указывал анонимный хронист, Инка Пачакути захватил уаки чанкас во время своей победы над ними. Все древние обычаи, включая обычаи войны, оказались нарушенными. При избытке безземельного и отчаявшегося люда, жаждавшего служить в войске за землю в других областях, могло случиться что угодно. Чем большие обороты набирал этот процесс, тем больше вырезалось населения льякта ради захвата его земель, их пакарины покрывались забвением, а уаки лишались кормивших их людей. Длинная тень Виракочи простерлась по земле. Момент расплаты — оттягивавшийся в течение Века Воинов — проделал полный круг. Снова древние обычаи подверглись нападкам, и на этот раз, казалось, не было выхода.

III.

Похоже, что в начале царствования Инки Пачакути инки не сформулировали последовательный план по утверждению империи. Скорее похоже на то, что путь к их судьбе открывался перед ними постепенно, начиная с решения Инки Пачакути подняться против чанкас. Согласно большинству мнений, первая фаза господства Инки Пачакути предполагала попытку стабилизировать примыкающие к Куско окрестности строго жесткими военными средствами. Дж. Элден Масон подытожил эту фазу следующим образом:

«Очевидно, Пачакути собрал инкские силы с намерением поставить все соседние народы под свой контроль. Те, кто покорялся не сразу и не платил ему дань, подвергались нападению. Первыми жертвами были группы в радиусе приблизительно двадцати миль от Куско. С этими старыми традиционными врагами обращались явно не с той мягкостью, которая сопровождала последующие завоевания на более отдаленных территориях; очевидно, здесь имелись давние счеты, по которым надо было расплатиться».

Но империю невозможно создать и поддерживать на основе одной лишь силы. Очевидно, потребовалось некоторое время, чтобы эта истина дошла до Инки Пачакути. Мы видели, например, что, возрождая древнее положение воинов, которые стремились возложить вину за демографическое перенаселение на религию крестьян, Инка Пачакути первоначально думал воздействовать деспотически на чувства класса крестьян. Силверблат обратил внимание на многие такие факты, включая весьма интересный отрывок из Поло де Ондегардо, в котором мать Пачакути критикует его одержимость культом Солнца и заявляет, что его неприятности с чанкас — это результат его игнорирования поклонения Виракоче.

«Его мать рассказала ему, как увидела во сне, что причиной чанкской победы было то, что в Куско имело место в большей мере поклонение Солнцу, чем Вселенскому Творцу [то есть Виракоче], и что впредь ожидалось, что они будут наносить больше убытков ему и тем статуям [то есть уакам/ и более регулярно, и что впоследствии над чанкас даст ему победу и пошлет ему людей с небес тот, кто ему поможет».

Постепенно инки стали осознавать, что путь к господству состоял не в том, чтобы пытаться, как это столетиями было присуще Андам, сокрушить всю оппозицию на поле боя, а в том, чтобы развивать тягу к миру и порядку не только у низшего сословия Куско, но и среди андских крестьян в целом. Путь военного господства завел в безвыходное положение могущественные военные конфедерации. Путь к империи пролегал через бога Виракочу. Пользуясь враждебностью, скрытой в сословных делениях вверх и вниз по Андам, инки — теперь уже отделившиеся от воинов в соответствии с притязаниями на происхождение от Солнца и Луны — разобьют психологические оковы страха, надетые на крестьян военной аристократией, предложив мир вместо войны, пищу вместо голода и религиозную терпимость вместо враждебности к культу предков.

Инка Пачакути проявлял гораздо более милосердное поведение после завершения первого раунда завоеваний, призванного обезопасить окрестности Куско. Похоже, что инки начали понимать, что могли завладеть действительно огромной властью, если сумеют убедить крестьянство не быть «пушечным мясом» для своих локальных военных вождей. Таким образом, либеральная доза милосердия к побежденным, приправленная в редких случаях беспощадным обращением с особенно упорным врагом, вскоре ясно показала, что инки были из другого теста, нежели воины старого образца. Инки быстро подкрепляли завоевание всеми административными методами, необходимыми для налаживания адекватного продовольственного обеспечения в каждой области. Они давали то, что воины больше не могли, а быть может, больше и не стремились обеспечить: продовольствие и освобождение от нашествий.

Далее, только иногда инки угрожали религии крестьянства. Масон отмечал, что в качестве общей политики «не осуществлялось никакого принуждения местного населения с тем, чтобы заставить его отказаться от своего древнего языка и религии». Язык кечуа навязывался только классам воинов и администраторов. С другой стороны, если группа вела себя таким образом, что инки считали особенно коварным или мятежным поведением, то ее членов могла ожидать участь хуже смерти в виде их сгона с родины, места пакарины, и переселения на какую-нибудь отдаленную землю. С религиозной точки зрения, эта инкская практика была эквивалентной уничтожению идентичности группы.

Рассказ о событиях, приведших к основанию Инкской империи, подсказывает, что зло замыкалось на андских племенах, в том числе на инках. Во времена дефицита, при интенсивном и безжалостном военном давлении извне и недовольстве, граничащем с изменой, со стороны жреческих представителей крестьянского класса изнутри, класс воинов исчерпал свой запас вариантов. Они не могли захватывать земли в других областях, не вызывая неизбежного возмездия. Они не могли защищать родину без рекрутов, но в этих рекрутах нуждалась земля. В присутствии врагов на границах ни одно сословие не могло себе позволить тотальную гражданскую войну, но воины, тем не менее, возлагали вину за ситуацию на склонность простолюдинов к «сверхразмножению». Крестьянское сословие находилось на грани восстания. В этом нарастающем хаосе инкский жрец-царь Виракоча и произнес — для внутреннего потребления своей семьи — свое страшное пророчество.

Будь это пророчество простым подведением итогов очерченных выше сил, оно было бы вовсе и не пророчеством, а простой констатацией того факта, что Инка Виракоча прекрасно разбирался в очевидном. Хотя силы распада, действовавшие в андском обществе в начале пятнадцатого столетия, были огромны, никто пока не описал, кто мог бы стать или станет субъектом пророчества. Разумеется, само время создавало плодородную почву для предвидения гибели, но свершение пророчества не начинается или не заканчивается текущими событиями. Если имелось пророчество, то ни его существование, ни его воздействие на Инку Пачакути не могут быть поняты с точки зрения традиционной истории.

IV.

Хотя большинство информации, которой мы обладаем о доколумбовой жизни Анд, относится к инкам, множество андских мифов повествует о еще более древних временах и событиях. За исключением нескольких историй, как, например, о роковой встрече Виракочи с отцом Манко Капака, немногие инкские мифы принадлежат к этим более ранним временам. Кроме того, как и ацтеки, инки известны своим «переписыванием» истории или по крайней мере мифологической летописи прошлого в политических целях. Нигде эта склонность не проявляется более откровенно, чем в некоторых версиях андского мифа о сотворении, в которых послушный долгу Виракоча избирает инков из числа всех других племен как группу, предназначенную для гегемонии над Андами.

В этом смысле инкская мифологическая летопись абсолютно не заслуживает доверия. Таким же образом, каким ацтеки, взывая к духу легитимности, возводили свои корни к мифологической Туле десятого столетия тольтекского бога-царя Кецалькоатля, инки представляли себя законными хозяевами наследия Тиауанако, переданного Манко Капаку. Интенсивность, с которой инки прибегали к эксплуатации мифологической «базы данных» в политических целях, демонстрируется прочным сохранением мифологического наследия в андском мышлении.

На мой взгляд, инкское пророчество подняло вопрос о степени, в которой инки действительно «контролировали» мифологическое наследие Анд. Конечно, если бы пророчество являлось обманом, то этот вопрос не имел бы смысла. Но если действительно имелось тайное пророчество, хранимое царской семьей, то это означало, что Инки находили слишком опасным для общего потребления то, что им было известно. Следуя этой логике, я подозревал, что инки увидели — или, вернее, предвидели — нечто в небесах. Как и другие андские народы, они тысячелетиями обучались интеллектуальной дисциплине постижения истории с точки зрения синхронности земных и небесных событий. Теперь же, с проецированием на небеса принципов войны и господства и приближением к Куско чанкас, инкский император будто бы произнес пророчество о гибели. Если это действительно имело место, то не указывает ли это на то, что Инки были сторонниками астрологического предсказания в такой же мере, в какой они манипулировали небесной метафорой? Этот взгляд, конечно, не противоречил Гуаману Поме, который определял развитие астрологической мысли как характерную особенность Века Войны: «Наблюдая за звездами и кометами, они узнавали, что должно было случиться».

Я нашел свой путь в эти проблемы, исследуя характер одного небесного объекта, который, хотя и был известен под иным именем в других местах Анд, получил от инков многозначительное и чрезвычайно специфическое название.

Это было инкское «созвездие», известное хронистам как мама миркук, которое буквально означает «некто, кто пожирает свою мать и отца». Если повреждение, причиненное техническому языку мифологии в течение Века Воинов, должно было спроецировать силы зла на саму ткань космоса, тогда, конечно, переименование инками этого объекта надо связывать с таким процессом.

Лексикограф Ольгин определил этот объект как «некие звезды вблизи Южного Креста [cruzero], а в отношении значения глагола миркунни пришел к следующему выводу: «Поедать отца или мать есть величайший грех; поэтому они назвали это своим собственным термином и тем утверждали, что в небе есть звезда, которая противостоит этому греху, которая пагубно воздействует на тех, кто предается ему, и которую они называют Маман мирку куильюр, что означает «Звезду тех, кто поедает своих отца или мать».

Первоначально я втянулся в изучение этого объекта потому, что его терминология напоминала инкские «официальные» оправдания создания империи. Как отмечалось выше, Инки утверждали, что на Анды опустился кровопролитный хаос. Среди мерзостей, которые они перечисляли, был каннибализм. Ритуальная практика людоедства, потребление останков предков была общей практикой того времени у племен Амазонки. В инкском представлении, эти племена всегда приравнивались к нецивилизованной дикости. Действительно, во времена инкского господства они производили опустошение на восточных границах империи. Кроме того, постулируя существование на небесном своде мама миркук — то есть космической силы, каравшей пожирание предков, — инки, казалось, отразили как раз ту часть инкского пророчества, которая была самой разрушительной: разрушение андской религии. Религия андского крестьянства покоилась на основополагающем принципе кормления предков. Именно здесь была та сила, возведенная на уровень космической реальности, которая предвещала абсолютную отмену всего священного, поедание предков. Это и привлекло мое внимание.

Зуидема идентифицировал мама миркук (без комментариев) как Южный «угольный мешок», скопление черного облака, известное по уарочирийским мифам как льюту или андское тинамоу, похожая на куропатку птица. Этот объект находится на юго-востоке от квадранта Южного Креста (рисунок 3.5). Ольгин также помещал мама миркук «вблизи Южного Креста», но говорил, что он состоял из звезд. С другой стороны, Ольгин не знал о существовании в Андах системы скоплений темных облаков.

Аналогичным образом современный лексикограф. Отец Хорхе Лира высказался о представлениях кечуа о целительной силе небесного объекта, известного как «та ladrom, «злой вор», и наблюдаемого провидцами, когда они желают поймать вора. Провидец смотрит, находится ли «злой вор вблизи или вдалеке от [Южного] креста. Подобно Ольгину, Лира не знал об объектах темного облака. Поскольку ни один объект в глубоких южных небесах не «движется» по отношению к своим соседям, то описание Лирой представлений, помещающих «злого вора» то вблизи, то вдалеке от Южного Креста, вероятно, упоминает общеизвестную андскую практику наблюдений. Как полевое исследование Уртона, так и мое собственное показали повсеместное распространение у современных коренных народов Анд способа предсказания по звездам посредством наблюдения их вида в зависимости от влажности атмосферы. Когда уровень влажности в атмосфере достаточен для формирования ледяных кристаллов, свет рассеивается и наблюдаемый объект несколько затенен. В случае с темными облаками, объект выглядит сокращающимся или расширяющимся, в зависимости от атмосферного льда, перемещаясь поэтому дальше или ближе к соседней звезде.

Наконец, в ходе полевых исследований в департаменте Куско в 1978 году я услышал от информанта длинный рассказ о Южном Кресте, который он называл льюту крус, или «крест тинамоу». Четыре яркие звезды были «добрыми» братьями, в то время как пятый брат, «угольный мешок», был «злым» (локу), не оказывавшим «никакого почтения своему отца или матери, ни даже местным властям». Как и «злой вор» у Лиры и мама миркук у инков, «злой» брат льюту, Южный «угольный мешок», был социопатическим символом, чье «поведение» представляло собой подрыв обычного права.

Теперь я пытался постичь, какое значение в инкском мировоззрении имело переименование объекта, некогда известного под невинным именем льюту, то есть «некто, кто пожирает своих родителей». В попытке определить этот сдвиг в мифологическом восприятии, повлеченный за собой этим изменением, я обратился к мифу из Века Воинов, единственному, насколько я знал, андскому мифу доколумбового происхождения, в котором куропатка, Лютер, играет значительную роль. Этот миф, находящийся в уарочирийском своде, включает еще одну неприятность с Лисой, на этот раз в качестве старосты партии работников, которые собираются вместе для ежегодной очистки ирригационных канав. Эта партия включает «пуму, лису, змею, птиц каждого вида». Поскольку партия поднимается в горы (уркун), к верхней части канала,

«вдруг прилетела куропатка [льюту]. Она наполнила воздух своим криком «Писк! Писк!», и одурманенный им Лис, завопив «Уак!», упал и скатился с холма. Другие звери расстроились, а змея заняла ее место. Они сказали, что, если бы Лис не упал, то оросительный канал следовало бы начинать выше; теперь же течет немного ниже».

Этот красивый и причудливый фрагмент дается в главе 6 Уарочири, в главе, следующей сразу после рассказа о сносе дома «ложного бога». Основным структурным символом в этой истории, уже знакомым нам, является установление колюра солнцестояния, великого круга, соединяющего точки солнцестояния в звездах через полюс. Как староста партии рабочих.

Лис, восходящий в декабрьское солнцестояние, пытается «взобраться на гору», то есть достичь соответствующего соединения с точкой июньского солнцестояния в звездах. Как выясняется из мифа, Лис упал. Истоки оросительной канавы предполагалось поднять «выше» на гору, но Лис «поскользнулся», и поэтому вода начинает течь ниже (рисунок 9.1). Иными словами, в эпоху после потопа 650 года небесный источник вод, Млечный Путь, больше не всходил у вершины горы, то есть в июньское солнцестояние. Миф подчеркивает этот момент, говоря, что возглавляемая Лисой команда желала достичь места немного выше, но не вершины. Однако Лиса «заскользила» еще больше, что означает, что теперь не только хвост Лисы, но также и часть тела «соскользнули с горы». (Сравните рисунок 9.2 с положением приблизительно на два столетия ранее, рисунок 2.9а.) И неизбежно также исток «оросительного канала», то есть Млечный Путь, восходит ныне «ниже» предполагавшейся стороны горы (рисунок 9.1 сравните с рисунком 2.10а, представляющим июньское солнцестояние 650 года н. э.). Таким образом, миф сообщает об эффекте прецессионного движения одновременно в обеих точках солнцестояния в звездах.

Обратите внимание также на то, что рисунок 9.2 изображает тот же момент, что и рисунок 4.3 — когда Жаба «упрыгала», а дом «ложного бога» рухнул. Миф о падении Лисы следует сразу же после этого рассказа, составляя с ним парную часть. Жаба, выполнявшая функцию обозначения южного небесного полюса вращения при гелиакическом восходе в декабрьское солнцестояние, льюту, также неизбежно «перемещалась». Это событие представлено в мифе как внезапный «полет» льюту, который настолько поражает Лиса, что он трусит. Поэтому данный миф, похоже, как и миф о «ложном боге», повествует о времени падения Уари и начала Века Париакаки и воинов, то есть где-нибудь в девятом столетии н. э.

В стремлении понять смысл переименования льюту в мама миркук я обнаружил несколько контрастов. Прежде всего забавным выглядит уарочирийский миф. Юмор фактически служит в качестве усилителя памяти, своего рода кинетического фарса, придающего незабываемый смысл связности «событий» мифа. Один из наиболее интересных аспектов этой истории — это фактически мастерство, используемое для проецирования этого смысла связности движения неподвижных звезд. Если сдвигается что-то одно, перемещается все. Льюту летит, вызывая падение Лиса, приводя в волнение всех остальных зверей, освобождая «змею» — то есть «тектоническую» силу, которая «перемещает» небесную землю.

Смысл объединенного движения неподвижных звезд подчеркивается, далее, деятельностью зверей. В Андах по сей день каждый должен участвовать в ежегодной очистке оросительных каналов. Даже если человек слишком болен или слишком состоятельный, чтобы выполнять физический труд, он тем не менее обязан нанять работника из другой деревни взамен себя. Очистка оросительных каналов — это занятие андских общин par excellence[110]. В очистке ирригационных каналов — все за одного и один за всех. Если Лиса падает, падают все, и результат неизбежен: «оросительная канава» течет теперь немного ниже.

Археологические данные также подтверждают такое толкование мифа. Как уже отмечалось, фундаментальная космологическая схема, по которой осуществлялась планировка Инкской империи, тауантинсуйу, подвергалась влиянию азимута восхода Южного Креста. Там, где все другие линии в этом крестообразном делении направлялись к кардинальным точкам, линия, которая «должна» идти на юг из центра (храма Солнца), искривлялась к юго-востоку, к той точке на горизонте, где всходил Южный Крест и льюту.

В свете вышеупомянутого рассказа, кажется очевидным, что причиной такой процедуры была заинтересованность в связи между прецессионным движением и льюту крус. Причина такого подхода состоит просто в том, что азимут восхода звезд (точки их восхождения на горизонте) перемещается быстрее по горизонту вследствие прецессии в глубине южного неба, чем это делают звезды, расположенные ближе к восточно-западной линии. Миф делает это утверждение, отмечая, что именно льюту инициализировал движение всех других звезд. Вопрос здесь не в «обвинении» льюту за ее быстрый полет, а в том, как «там стали» вести себя объекты. Они выступают здесь, как это было в действительности, «системой раннего предупреждения» о прецессионном движении. Далее, причина, по которой миф упоминает скорее льюту, чем Южный Крест или некую иную звезду, состоит в попытке избежать смешения яблок с апельсинами. В центре данной истории находятся злоключения Лисы. Лиса — это объект темного облака. Что касается специфики наблюдения — при которой объекты темного облака начинают постепенно исчезать из вида приблизительно за два часа перед восходом солнца, — положение Лисы надо сравнивать с положением другого объекта темного облака.

Из этого сравнения мифологического льюту с инкской мама миркук я все же вынес нечто. В уарочирийском мифе связь неподвижных звезд друг с другом выражена в виде незатейливой метафоры — очистки оросительной канавы, воплощенной в кинетическое изображение мультипликации. Полет льюту, который ускоряет действие, не выражается в смысле вины, а является «естественным» событием, чтобы эта история была понятной на любом уровне. С другой стороны, в этом же самом объекте инки видели подвох. За истекшие столетия что-то изменилось, некое восприятие, имеющее отношение к самой природе небесных тел. Южный «угольный мешок» теперь грозил «сожрать» предков. Единственное сведение, которое я мог бы извлечь, было общее: как объект, восходящий в южных небесах, мама миркук была удобным индикатором прецессионного движения. Казалось, что нечто относящееся к смещению ориентации земли в небесной сфере беспокоило инков. Тем временем в памяти слабо шевелилась мысль: где-то я уже слышал эту историю прежде.

V.

Версии ацтекских мифов о Кецалькоатле рассеяны по целой дюжине текстов. Из пяти существующих фрагментов, сохранившихся в оригинале на науатле (ацтекском)[111], один относится к началу Пятого Века, или Века Солнца, по ацтекской космогонии, и к роли, сыгранной богом Кецалькоатлем в сотворении человечества Пятого Века. Это событие, зафиксированное в так называемых «Легендах о Сыне», произошло, как говорили, в течение полумифологического Тольтекского периода (приблизительно 600 — 1100 годов н. э.), который начался после того, как великий потоп разрушил Четвертый Мир. По ацтекской схеме, во время конкисты все еще продолжался Пятый Век.

История начинается с замысла собравшихся богов сотворить некое новое человечество, которое бы им поклонялось. Именно Кецалькоатль предпринимает путешествие в Миктлан, землю усопших, чтобы взять там кости предков человечества. Он принесет их обратно на землю богов, которые могли произвести новое воплощение расы. У входа в преисподнюю Кецалькоатль встречает божество земли усопших, двуликого властителя и властительницу Миктлана. Когда он объясняет им свою задачу, властитель и властительница соглашаются пойти ему навстречу, советуя сначала подуть в трубу-раковину. Но божество Миктлана — двулично, и труба оказывается заткнутой. Тем не менее Кецалькоатль преодолевает препятствие и извлекает звуки из трубы. Вынужденные теперь уступить желанию Кецалькоатля, властитель и властительница Миктлана говорят ему, чтобы он взял кости.

Но они приготовили ловушку. Они велят своим «подданным» потребовать разрешением кости. Кецалькоатль протестует и, прибегая к собственной уловке и притворяясь согласным, убегает. Властитель и властительница Земли Мертвых тут же обращаются к своим «подданным»:

«Святые, Кецалькоатль поистине уносит драгоценные кости, Святые, сделайте ему склеп!» Тогда они сделали его для него. Кроме того, его напугал перепел, и так он свалился в склеп, споткнулся и упал без сознания. И драгоценные кости тут же поэтому были разбросаны. Тогда перепел стал клевать их. И когда Кецалькоатль пришел в себя, он зарыдал. Затем он сказал своему науалю [второму «я» духовного мира]: «Мой науаль!/Как будет с ним?» И сразу ему ответили: «Как будет с ним? Он будет погублен. Но позволь ему быть как будет».

Бирхорст замечал: «Этот печальный эпизод наглядно объясняет происхождение человеческой смертности».

Возможно, я был близок к тому, чтобы испытать свой собственный «печальный эпизод». Насколько я мог понять, этот миф был фактически идентичен мифу о Лисе и оросительной канаве. Проблема состояла в том, что уровень обмена между Мексикой и Перу, необходимый для такой идентичности, как предполагается, не имел места.

В центре обоих мифов находится точка декабрьского солнцестояния в звездах. Этот факт в ацтекской версии выражается не только путешествием Кецалькоатля к воротам на землю усопших, но также тем фактом, что для того, чтобы войти туда, надо было проявить способность унести панцирь раковины, символ положения солнца в звездах в декабрьское солнцестояние. Аналогичным образом в центре интереса уарочирийского мифа о «Лисе и Ирригации Бригаде» находится гелиакический восход небесной Лисы в декабрьское солнцестояние. Далее, подобно Лисе, Кецалькоатль пытается «подняться». В случае с Лисой этот подъем находится на горе. В случае с Кецалькоатлем он предполагает попытку возвратиться на землю богов. Для Ацтеков, как и с Олимпами у бесчисленного множества других народов, высшее божество обитало «на вершине Омейокана», на тринадцатом и самом высоком небе.

Таким образом, в обоих рассказах образы включают «попытку» установить колюр солнцестояния, связывая вход на землю усопших с землей богов, и эти попытки завершаются «неудачей». Неспособность Кецалькоатля подняться с драгоценными костями означает, что связи между землей богов и землей усопших были разорваны. Поэтому временные рамки, описываемые мифом, выглядят идентичными временным рамкам уарочирийского предания, а именно после «потопа», когда Лиса «упала», а мост на землю богов через Млечный Путь в июньское солнцестояние был разрушен. Мы избежали длинного отступления, чтобы установить вопрос о дате, благодаря наличию письменных летописей в Мезоамерике. Согласно Бирхорсту, «история Кецалькоатля охватывает годы 1 Тростника (850 год н. э.) через 1 Тростник (902 год н. э.)…». Это — та же самая дата, которая указывается в андской версии. (Смотри рисунки 9.1 и 9.2.).

На этом «морфологические» сходства мифов кончаются, уступая место идентичности особенного, идиоматического выражения. Хотя и правильно говорить, что использование технического языка мифологии в повестях будет часто прилагать усилия для описания колюра солнцестояния в какую-то эпоху, они делают это в рамках идиоматических разновидностей местной версии данного языка. В рассматриваемом случае расстояние в 4,500 мили и предполагаемое отсутствие контактов между инками и ацтеками не достаточны для того, чтобы отмахнуться от присутствия перепела/ льюту.

Подобно Лисе, Кецалькоатль падает, когда его спугнул вспорхнувший перепел. Здесь Бирхорст выдвигает решающее замечание об идентичности «подданных» властителя и властительницы Миктлана, то есть «Святых», которым поручено сделать «склеп» для Кецалькоатля: «склеп — это мотив, заимствованный из мифов об Уране, где он обычно связан с ревностными охранниками звездами, которые пытаются захватить солнце или утреннюю звезду, чтобы предотвратить их восход»[112].

Именно это действие всех звезд — «Святых», взятых вместе, и неожиданный полет перепела сводят на нет попытки Кецалькоатля установить небесный колюр, связывающий три мира. Как и в уарочирийской версии, здесь пума, змея и «птицы каждого вида» — то есть все звезды — «впадают в волнение» после того, как улетает льюту. Однако в ацтекском случае звезды теперь «ревнивы», пагубны. И препятствуют они восходу не физического солнца, а Солнца Четвертого Века, когда оба потока Млечного Пути восходят вместе с солнцами солнцестояний.

Что касается астрономической идентичности ацтекского перепела, то, по крайней мере, определенно то, что перепел, подобно андскому льюту, понимался в Мезоамерике как средство для выражения смещений вследствие прецессии в положении Млечного Пути. Эти сведения содержатся в майяском «Кусебе», мрачной книге апокалиптического пророчества, созданной в колониальный период: «…усевшись стаей, перепела будут громко кричать с ветки сейбы [дерева]…». Бирхорст пересказывает этот отрывок следующим образом: «Роящиеся подобно бесчисленным душам преисподней, злые птицы смерти прилетают, чтобы навалиться на сейбу, то есть древо жизни…». Благодаря работе Линды Шеле ныне хорошо известно, что образ дерева сейбы, земное проявление древа жизни, относится, на уровне астрономии, к Млечному Пути. Образ перепела на древе жизни — это образ дестабилизации, как может судить всякий, кто наблюдал неловкое поведение перепела в полете и его попытку приземлиться.

Оба мифа отражают понятие о «дестабилизации» Млечного Пути посредством изображения неловкого полета перепела. Но в то время как андская версия сосредоточена на комическом потенциале льюту, ацтекская версия неустанно изображает его как предвестника гибели. Чтобы уловить значение этого различия, необходимо понять, когда был сотворен ацтекский миф.

Известно, что ацтеки сжигали древние кодексы. В то время, когда тольтеки достигли пика своего величия примерно в X столетии н. э., ацтеки числились среди племен, известных как чичимеки, то есть «варвары», бродячие охотники засушливых областей северной Мексики и юга штата Техас. Когда тольтеки правили в Туле, чичимеки в большей мере озабочены избеганием скорпионов и гремучих змей, чем прекрасными достоинствами мифологического тона. Когда, начиная приблизительно с тринадцатого столетия, эти племена стали мигрировать в центральные районы Мексики, они впервые вошли в контакт с высокой цивилизацией. Ацтекские версии мифов о Кецалькоатле представляют собой переработки древних источников, чьи письменные версии они уничтожили. Ацтеки уничтожали эти кодексы, с тем чтобы их собственная версия мифологической базы данных не могла бы оспариваться. Частью этих усилий было отражение фаталистского видения, которое будет оправдывать действия Ацтекской Империи. Хотя я должен был еще осознать величие этого видения, я к тому времени знал достаточно, чтобы определить словоупотребления гибели.

Новое прочтение ацтекского мифа о падении Кецалькоатля меня потрясло, и не просто потому, что рассказ был функционально идентичен андскому мифу о Лисе и Перепеле. Было довольно необычно предположить, что уже в девятом или десятом столетии происходил своего рода обмен между Андами и Мексикой. Более обнадеживающим был тот факт, что и инки, и ацтеки, казалось, начали фактически одновременно развивать «идиому гибели». Ацтекский миф, составленный где-то в 1400-х годах, должно быть, происходил от более древних источников. Перепел — это теперь злое животное, ассоциировавшийся повсеместно ацтеками с сексуальной непристойностью. Судьба приключения Кецалькоатля окончательно решается тогда, когда перепел «клюет» кости предков. И в то же самое время, в пятнадцатом столетии, в Куско совершенно неожиданно созвездию льюту дается второе имя, «некто, кто поедает предков».

Я не знал, что происходит. Все, что я мог разглядеть, заключалось в том, что, начиная с времени составителей уарочирийских мифов, у инков произошел радикальный сдвиг в восприятии небес и что он включал в себя процесс проецирования чувства вины на звезды. Я ощутил, что корень этой идеи был связан с толчком, приданным техническому языку мифологии воинами после падения Уари. Это было открытием сезона на политическое использование священной традиции. Что ж до того, почему весь этот процесс, казалось, развивался также в Мексике, я оставался в недоумении. Все, что я мог бы уяснить, состояло в том, что инки и ацтеки, казалось, возлагали вину за что-то на звезды. В уарочирийских мифах животные-звезды были «ответственны» за события в небесной сфере, но не было ничего подобного этому. У инков заразительное предчувствие висело в воздухе. В Куско произносились пророчества. А там, в небесах, нечто клевало кости предков.

VI.

Я увлекся тем, что смог увидеть: проблемой ответственности против вины, проецируемой на звезды. Я пробовал думать о мифах, в которых звезды участвовали в каких-то действиях, достойных упрека. В мифах 200 года до н. э. звезды были пассивны. Их создал Виракоча. В мифах о потопе 650 года н. э. животные-звезды уже реагировали на ситуацию, взбираясь на гору ради спасения. В уарочирийских мифах они работали вместе, как это делают крестьяне. Это было понятно, поскольку те же самые животные звезды выступали небесными прародителями/покровителями различных племен. Кроме того, мифы Уарочири не были инкскими мифами. Возможно, только инки были посвящены в эту новую тайну на небесах. В этом был некоторый смысл. Именно у них появилось пророчество и именно они хранили его тайну.

Единственной из прочих историй, которая, как казалось, отдаленно отвечала этой потребности, был фрагмент из другой истории Уарочири о небесной Ламе, известной там как Якана:

«Они говорят, что Якана является побудителем /ка-мак/ перемещений лам через середину неба. Мы, коренные народы, можем видеть, как она выделяется темным пятном. Якана перемещается внутри Млечного Пути. Она большая, действительно большая. Она становится чернее, когда приближается по небу, с двумя глазами и очень большой шеей… В полночь, когда никто не обращает внимания, Якана выпивает всю воду из океана. Если Якана не сумеет выпить ее, вода быстро затопит весь мир. Перед Яканой движется маленькое темное пятно, и, насколько нам известно, люди называет его Тинамоу».

Итак, имелся некий объект в неподвижной сфере звезд, обладавший важнейшей ответственностью.

Это изображение небесной Ламы не несло в себе ничего дурного, однако по отношению к этой истории имелось нечто странное, что я не сразу понял. Оно, казалось, говорило, что небесная Лама сдерживала потоп, что именно в этом состояла ее «роль». Здесь, конечно, было участие и, как в других уарочирийских мифах, никакого оттенка вины. Тем не менее здесь было нечто странно зловещее. В конечном счете я понял, что эта история была единственным мифом в испанских хрониках,» повествующим в настоящем времени. Действительно ли надвигался «потоп» — важное прецессионное событие — или я слишком многое вычитал в этой истории? Я нашел слово кечуа для обозначения надвигающегося потопа, переводимого как «затопление» или как «погружение» (sepultado) у Аргедаса. Во-первых, слово было чисто аймарского происхождения, пампауахуан. Пампа означает «плоскую равнину». Уахуан я встречал прежде. Это был аймарский синрним уира, понятия наклоненной плоскости. Этот термин не имел ничего общего с водой и полностью относился к астрономии. Иными словами, «Если лама не сумеет выпить всю воду, плоскость всего мира наклонится».

Повествуя в настоящем времени, этот миф подразумевал, что в Уарочири во времена конкисты существовало предание, предание о надвигающемся прецессионном событии. Это было в некотором роде как бы малым пророчеством на себя самого. Что бы оно ни означало, так или иначе здесь была замешана небесная Лама. После того, как до меня дошло, что происходило, все показалось вполне очевидным.

Мост на землю усопших утонул.

Как и Лиса перед нею, Лама исчезала. Неумолимый ход времени собирался покончить с соединением между землями мертвых и живых. Ее время было уже не за горами. Вот почему Инка Виракоча предсказывал разрушение андской религии. И вот почему инки переименовали Южный «угольный мешок» в «кого-то, кто поедает своего отца и мать». Так как азимут восхода Южного Креста все более смещается на юг, Лама все более приближалась к исчезновению в гелиакическом восходе в декабрьском солнцестоянии: «Если лама Не сумеет выпить всю воду, плоскость всего мира наклонится».

Рисунок 9.3а показывает момент гелиакического восхода Млечного Пути в декабрьское солнцестояние в Куско в 1432 году, приблизительную дату пророчества Инки Виракочи. Здесь точно такие же условия, как и при наблюдении гелиакического восхода в событиях 650 года н. э. Солнце снижается на двадцать четыре градуса, делая видимым слабое свечение Млечного Пути. Часть Млечного Пути по эклиптике, то есть в отметке декабрьского солнцестояния на горизонте, становится едва лишь видимой. Как раз на юге едва виден ипсилон Скорпиона, отмечающий заднюю часть Ламы и соседнего с ней сосунка, детеныша ламы. Как происходило и в 650 году н. э., восходили наводнения времени. В июньское солнцестояние 650 года «мост» на землю богов был разрушен. Теперь, приблизительно восемь сотен лет спустя, в декабрьское солнцестояние «мост», соединявший людей с их предками, их прошлым и их традициями, находился на краю такой же гибели.

Небесным прототипом всех родословных уак была небесная Лама. Скоро ее «родовой проход», откуда пришел ее сосунок, а также все поколения человека, не будет больше орошать землю амниотическими водами изобилия. Единение родины уак с землей исчезало. Как же будут отныне возвращаться души мертвых, чтобы обучать живых; и, что еще хуже, как будут люди перевоплощаться, когда снова будут готовы родиться из матки великой небесной матери?

Рисунок 9.3Ь показывает устрашающий смысл пророчества Инки Виракочи. Сотней лет позже, с началом испанской конкисты, ипсилон Скорпиона, сосунок, и последние остатки Млечного Пути где-то вблизи эклиптики исчезли. Когда испанцы уже рыскали по побережью Эквадора, а Уайна Капак лежал при смерти, великий символ нерушимой преданности людей своим предкам погружался в широкое море коллективных воспоминаний. Конечно, Инка Виракоча знал, что конец наступит после пяти царей. Это было чуть сложнее, чем вычисление статистических данных.

По мере того как я размышлял над этими вопросами, я стал ощущать ужасное бремя, под которым пришлось страдать инкам. Если бы историк видел смысл исторической причинности в том факте, что каждое важное событие в андской истории точно совпадало по отношению к Млечному Пути в солнцестояниях, его бы считали совершенно рехнувшимся. Но Инки имели дело с образным, а не с наглядным видением. И они знали мифы. Чудесный расцвет тиауанакской цивилизации начался тогда, когда солнца солнцестояний вошли в Млечный Путь. Этот золотой век завершился, и завершился как раз тогда, когда одновременно Млечный Путь прекратил сходить в июньское солнцестояние и на земле разгорелась война. Виракоча оставил землю. Люди и их боги никогда не будут снова столь близкими. Теперь же, при племенной вражде, приближающейся к беспрецедентному уровню опасности, при дефиците и голодных ртах, которые надо было накормить, при малоземелье и повсеместном убийственном стремлении предупредить крестьян от «сверхразмножения» какими угодно средствами, — теперь все оказывалось в опасности. И в небесах, опять-таки одновременно, имелось зловещее космическое зеркало событий на земле. Кто же мог избежать астрологического волнения?

В течение восьми столетий люди «Анд боролись с наследием Уари и войны. Священные наставления предков, хотя и сохранялись, тоже подверглись изменениям. Некоторые теперь расхваливали эти наставления как единственно истинные. По мере того как протекали столетия, привычка видеть в своде священного учения скорее отдельную реальность, чем инструмент памяти, стала выкристаллизовываться в традицию. Могла процветать лишь астрология. Цыплята снова возвращались домой к насесту. Грубая переделка воинами тонкой природы технического языка мифологии неизбежно вела к астрологической перспективе. При данном положении вещей возмездием астрологии является уверенность в гибели. И тогда сила становится отдельной системой. В течение почти двух тысячелетий ритмы Млечного Пути поддерживают сверхъестественное отношение к датам Периодов андской археологии.

Стоит ли тогда удивляться, что Инка Виракоча предсказывал конец всего? Ведь это было ясно начертано в звездах. Далее, можно ли отнести осведомленность о том, что в декабрьских небесах вырисовывалось приближение некой космической катастрофы непостижимого масштаба, на счет чрезмерного пристрастия, свойственного инкам и, быть может, также мексиканцам? Насколько я мог судить, это следовало отнести на счет самого этого представления, потому что оно всего лишь обобщало громадное множество сведений. Все равно разрыв между теорией и любыми средствами доказательства казался совершенно непреодолимым. Возможно, некоторые догадки предназначалось хранить под замком. А кроме того, действительно ли инки верили этому, они не сообщали. Или так мне казалось.

VII.

На Востоке существует поговорка: «Если у тебя нет никаких проблем, то купи себе козла». Купившись на инкское пророчество, я приобрел множество козлов. В этом и был смысл, и в то же время не было. Если, как следует из всех оценок, Инкская империя родилась вследствие жесткого отрицания представлений Инки Виракочи, то не являлось ли его пророчество с самого начала дискредитированной доктриной? Однако предание утверждало также, что инки передавали это пророчество из поколения в поколение, пока Уайна Капак не объявил со своего смертного ложа о конце всего. Инки отвергли пророчество. И они же сохраняли пророчество. Могущество Инкской империи было мерой их решимости жить не по фаталистским взглядам. Распад империи из-за появления испанцев означал осуществление этих взглядов. Эта позиция Прескота начинала выглядеть прямо завидной. Но сокрытие целой ламы под ковром оставило бы большой бугор на полу гостиной комнаты.

Для меня это было прекрасным случаем прочитать хронику испанского священника Мартина Муруа, важный источник потому, что «он последовательно рассматривал события со стороны индейцев». Это была задача, которую я неоднократно откладывал по причине того, что Дуруа был мастером на длинные сентенции. Среди блестящего массива придаточных предложений, всегда выдержанных в сослагательном наклонении, находился золотой рудник архаичных зависимых совпадений, достигающих трех, четырех и даже пяти слов, служивших ключом в поиске подлежащего среди огромного множества глаголов. Создавалось впечатление, будто Муруа, помешавшийся в какой-то ужасной испанской семинарии, учился латинскому синтаксису у третьесортных подражателей Цицерону в библиотеке аббата. Ладно, я знал, как он воспринимал: что угодно, лишь бы не преследовать козлов.

Если инки воздерживались от объяснения Муруа значения того, что они ему сообщали, они, тем не менее, доверяли ему. Муруа фиксировал сведения в такой атмосфере, когда обе стороны инкского общества побуждали всякого умеющего писать испанца отражать точку зрения своего сословия, то есть зачастую немного больше, чем просто клевету. Как показал недавно Уртон, некоторые заискивали перед испанцами как раз для того, чтобы придумывать рассказы о мифологическом происхождении ради подкрепления претензий на землю при новом режимом. Тем не менее, хотя вокруг писцов из Кастилии сновали толпы инкских «докторов по небылицам», некоторые из инков, похоже, обладали более широким видением. В этой подтасовке инкского исторического наследия вырастал контакт другого рода.

Группа инков, почти сплошь из шаманов-астрономов, искала человека определенного рода, человека, на которого они могли бы положиться в сохранении того, что они ему сообщат. Такой человек должен был быть относительно свободным от суетности. Его попросили в точности записать нечто, что он не понимал. И этот человек должен был в своей жизни уже победить гордыню. Иначе он мог бы подвергнуть осмеянию или, того хуже, «объяснить» вне существования то, что его просили хранить. Прежде всего эта задача требовала человека с самосознанием, такого, который был бы в состоянии преодолеть предубеждения своего времени и, обращаясь к некоему внутреннему компасу, осознать серьезность момента. Мартин Муруа был именно таким человеком. Вот что сообщили ему инки о важнейшем моменте своей истории, когда Инка Пачакути принял на себя управление судьбами своего народа:

«Могущественный и доблестный Инка Юпанки, который звался также и другим именем, Пачакути Инка Юпанки, был царевичем, сыном великого Манко Капака, первого царя этого царства, и точно также этот великий Пачакути был первым военным государем и завоевателем этого царства, который покорил все окрестности великого города Куско; он внушил к себе страх и сам себя назвал Властителем; они говорят, что он был не так храбр, как жесток, потому что обладал весьма суровым характером, и он первым приказал почитать уаки и [первым] отдал распоряжения о том, каким образом следовало им приносить жертвы, и он разделил их /уаки/ и распорядился поклоняться им по всей империи; и есть такие, которые говорят, хотя и языком мифа /fabulosamente/, что причиной тому послужило то, что во времена этого великого полководца и государя Пачакути выше города, на месте под названием Чатакака или Сапи, [явился] человек, одетый в красное, как на том изображении]?], с трубой в одной руке и посохом в другой, и что накануне его появления проливные дожди шли в течение месяца, днем и ночью без остановки, и что они боялись, что мир опрокинется, что они называют пачакути, и что этот человек пришел по воде и что он остановился за четыре лиги от Куско; государь вышел встретить его там, где они условились, и он стал умолять [пришельца], чтобы тот не дул в свою трубу, потому как они боялись, что, если он подует в нее, то весь мир опрокинется, и [затем он умолял] чтобы они были братьями и чтобы [действительно] он не дул в нее, и через некоторое число дней он [явление?] обернулся камнем и по этой причине он назвал себя Пачакути, что означает опрокидывать землю, или, в ином смысле, отказываться и лишаться своего собственного наследства; этот государь и полководец имел за плечами великие войны и столкновения со своими врагами и выходил победителем, как храбрый и могущественный полководец; а потом он заказывал великие пиршества и множество жертвоприношений; и он установил, что год начинается в декабре, то есть когда солнце достигает предела в своем движении, потому как до правления этого государя год начинался в январе».

Информант(ы) Муруа начал(и) с достижений Инки Пачакути: завоеваний и религиозной реформы посредством реорганизации поклонения уакам. Затем они объясняют, почему Пачакути предпринял эти шаги. Сделав это, они переходят на язык мифологии. Или, быть может, точнее, они объясняют, что Пачакути действовал и думал с точки зрения мифологии.

Повесть открывается предзнаменованиями бедствия. В течение тридцати дней и тридцати ночей лили неземные дожди. Стоял ли мир на краю, гибели? Из других источников нам известно, что существовало предание о первых годах царствования Инки Пачакути. Они были необычайно трудны. И Пачакути Ямка, и Гуаман Пома говорили о разрушительной засухе.

«В те дни был великий голод, который продолжался в течение семи лет, и в течение всего этого времени семена не приносили никаких плодов. Многие умерли от голода, и рассказывали даже, что некоторые ели своих собственных детей».

Выражая почти что с ликованием то, что приключилось с ненавистными инками в царствование Инки Пачакути, Гуаман Пома писал:

«В то время приключилось великое число смертей среди индейцев от голода, жажды и чумы, потому что в качестве наказания Бог отказывал им в дожде на протяжении семи лет, некоторые говорят, что в течение десяти лет. Были потопы, землетрясения и много штормов, а ныне все заняты тем, что оплакивают и хоронят мертвых».

В таком случае вполне вероятно, что начало царствования Инки Пачакути сопровождалось великой засухой. Это вряд ли благоприятствовало новому царю. Он сердился на своего отца, Инку Виракочу. Он не желал подчиняться фаталисте-кому видению. Его собственная мать делала ему наставления о его обязанностях по отношению к религии Виракочи. Однако он не мог решить, что делать. Он стремился одерживать победы над всеми опасностями на полях сражений, но крестьянство в долине Куско и за ее пределами кололо ему пятки. Так как силы истории закружили его в водовороте, он испытывал разочарование и нерешительность. Согласно Бетансосу, перед решающим сражением с чанкас Инке Пачакути явилось видение победы. Поначалу он подумал, что в его видении была фигура Виракочи, но позднее, при планировании строительства храма, он изменил свое мнение и решил, что фигурой в его видении должно быть Солнце. Создавалось впечатление, будто ангелы войны и милосердия — тень Уари и свет Тиауанако — расселись на плечах у царя, нашептывая ему то в одно ухо, то в другое. И сами силы природы, будто сговорившись, подбрасывали ему засуху, смерть и чуму — пращами и «стрелами» Аучи, планетарного проявления Виракочи, бога Справедливости. Призрак Виракочи витал над Куско.

И именно об этом повествует рассказ Муруа. Одетый в такую же красную одежду, в которую Инка Виракоча облек жречество, призрак витал над городом. И он нес посох. Инка Пачакути вышел, чтобы встретиться с ним у места под названием Сапи. Сапи называлось городище выше Куско, откуда каждый январь инки выпускали водяной поток, который нес пепел ежегодных жертвоприношений Виракоче (Приложение 1). А теперь им грозил потоп иного рода, потоп со всею ужасающей силой неизбежности. Инка Пачакути был поставлен на колени. Он пошел просить Виракочу остановить воды погибели.

Миф недвусмысленно проясняет природу этого потопа. Виракоча в другой руке нес трубу из раковины. Здесь, как я понимал, подтверждались мои догадки. Угрожавший потоп произойдет в декабрьское, солнцестояние. Вход на землю усопших вот-вот будет смыт. Казалось, что момент свершения ужасного пророчества Инки Виракочи о полном разрушении андской религии был уже не за горами. Раковина была символом входа на землю усопших. Виракоча возвратился в своей ипостаси Властителя Преисподней.

Эта же символика фигурировала и в ацтекском мифе о Кецалькоатле. Властитель и Властительница Миктлана дали раковину Кецалькоатлю как испытание, чтобы войти, и эта пара была «маской Ометеотля», гермафродитного ацтекского Сатурна, «матери богов, отца богов, старого бога / распростертого в пупе земли /…Властителя огня и времени». Аналогичным образом мы встречаем такой же образ бога у майя. В Паленке, когда усопший царь погружался в ворота преисподней между панцирями раковины, заходящее солнце декабрьского солнцестояния бросает свои лучи на Бога L, которого Келли отождествлял с планетой Сатурн в ее проявлении как Властителя Преисподней. Наконец, такое толкование значения раковины Виракочи полностью подтверждается тем фактом, что в конце повести Инка Пачакути решает реорганизовать календарь так, чтобы год начинался точно в декабрьское солнцестояние. Эта история не оставляет относительно этого никаких сомнений; центром каждого зловещего предзнаменования является декабрьское солнцестояние.

Хотя повествование Муруа и подтверждает обоснованность моих подозрений относительно астрономической основы инкского пророчества, оно не смогло решить — и даже, похоже, усугубило — уже встречавшийся главный парадокс. Статус пророчества снова оказывается совершенно неясным. Пачакути молит Виракочу не дуть в трубу, потому что, как он говорит, хочет предотвратить пачакути. В следующий раз он объявляет пачакути, даже берет его себе в качестве собственного имени. Обращение к данному моменту на рисунках 9.3а и 9.3Ь проясняет безнадежность этого маневра. Однако, по всем оценкам, Инка Пачакути объявил о начале Пятого Солнца как раз тогда, когда он принял свое новое имя. Верил ли он в Пророчество или же отвергал его? Это было возвращение к квадратуре круга.

Тем временем я боролся с одной частностью. Хотя это первоначальное толкование мифа казалось чрезвычайно многообещающим, меня настораживал тот факт, что Муруа упомянул Инку Пачакути как «сына» Манко Капака. Если Муруа действительно так считал, тогда его сведения должны были быть сомнительными, но из других частей его произведений было ясно, что он понимал список инкских царей так же, как любой его современник. Почему же тогда он зовет Пачакути — девятого Инку — сыном первого Инки? После некоторых раздумий мне пришло в голову, что, быть может, Муруа скопировал эту формулировку о генеалогии Инки Пачакути, потому что его информанты желали подчеркнуть, что Пачакути унаследовал от самого начала легитимность на то, чтобы быть регентом планеты Юпитер на земле.

Означало ли это, что миф Муруа говорил о сближении Виракочи и сына Манко Капака? Общепринятой датой коронации Инки Пачакути считается 1438 год. И Гуаман Пома, и Пачакути Ямки определяли семилетний период как тревожный. У Гуамана Помы это мог быть намек на Библию. У Пачакути Ямки такая возможность менее вероятна. Кроме того, в Андах числом, обычно ассоциируемым с мистическим отрезком времени, является число пять — пять дней для прорастания семени и пять дней для перелета душ мертвых. Если критический момент для Инки Пачакути наступил через семь лет после престолонаследия, тогда бы это произошло в 1445 году или же в 1444 году, если 1438 год считать как полный год.

В 1444 году наблюдалось сближение Сатурна и Юпитера. (Смотри рисунок 9.4.) Опять же в этом нет ничего необычного, так как сближение происходит каждые двадцать лет. Но здесь припасен еще один потрясающий сюрприз. Это было необычное сближение. Это было сближение, повторяющее треугольник каждые восемь сотен дет или, точнее, 794 года. Сатурн и Юпитер впервые с 680 года н. э. снова вошли в сближение в той же самой области в звездах, где столетиями раньше Виракоча «покинул землю». (Сравните рисунок 9.4 с рисунком 5.4.) Инка Пачакути действительно поднимался навстречу видению на самую вершину космической горы у входа на землю богов. Вот почему он обращается к видению как к «брату», возможно, несколько фамильярно, но Пачакути был человеком гордым и, кроме того, в качестве регента Юпитера принадлежал к тому же самому планетарному роду, что и само видение.

Теперь стало ясно, почему у Инки Пачакути не было иного выбора, кроме как объявить о начале Пятого Солнца. Точно так же, как и в 650 году н. э., когда Сатурн передал посох планетарного, а следовательно, и земного правления Манко Капаку именно потому, что мост на землю богов рушился, так и теперь, в 1444 году, старый бог возвратился (поскольку вход на землю усопших готовился «исчезнуть»), чтобы еще раз подтвердить право Инков на управление. Я недооценивал Пачакути. Он ходил не просить, а торговаться. Он встретил Виракочу в Сапи, называемом также чатакакой, буквально «камнем, где защищаешь свою правоту». Возможно, превращение видения в камень, как упомянул Муруа, было превращением этого события в воспоминание над Куско. Это действительно было такое событие, которое стоило запомнить. История земли и неба казалась снова выровненной. Какие странные были времена, и в то же время как гармонично они вписывались в священное учение Анд.

Так что Инка Пачакути заключил с Виракочей сделку. Властитель Преисподней воздерживался от дутья в свою трубу. Однако снова дух парадокса окутал это событие. Виракоча пришел с раковиной. Несомненно, мост на землю усопших был обречен на разрушение… но еще не был разрушен. Оставалось еще какое-нибудь столетие, пять поколений, до заключительного финала. Что же сказал Пачакути видению? Что мог он сказать? Что будет значить все могущество и вся слава Империи, если ей было предначертано погибнуть в мгновение ока? Однако Пачакути остался с гордо поднятой головой. Он принимал пророчество, и он же отвергал его. В конце концов он принял все значение власти старого крестьянского бога как раз тогда, когда объявил о начале Пятого Солнца.

Мой разум был переполнен элементами этого парадокса. Сверху донизу. Война шла повсюду. Было слишком много людей, слишком много этих почитателей уак. Их религия пребывала в кризисе. Они произвели на свет слишком много детей. Они были угрозой самим себе. Их религия была обречена, обречена на земле и в небесах. Однако Пачакути, поняв это, объявил о миссии инков как спасителей андской жизни под знаменем Пятого Солнца.

И однако снова Инки, как никто другой, осознавали признаки неизбежности. Это они сохраняли пророчество в тайне, это они назвали врага мама миркук и выработали свое целостное осмысление пространства, чтобы прицелиться на юго-восток, на этот отвратительный объект. Они наблюдали катастрофический отрыв человека от своих предков устойчивым пристальным взглядом. И они действовали. Они устроили войну, войну, вызванную беспокойным крестьянством, потомками звезд. Пачакути распорядился о реорганизации уак. Уаки, звезды. Звезды все ближе перемещались к катастрофе. Новое.

Солнце. Неизбежная утрата. Неукротимая воля. Да, пророчество истинно. Нет, пророчество не истинно.

Когда решение этого парадокса само появится, я мог бы лишь принять его. Инка Пачакути вознамерился изменить ход истории, изменяя направление звезд.

ГЛАВА 10. ТАЙНА.

В декабре месяце, называвшемся Капак Инти Рай-ми, [Инки] отмечали праздник могущественного Царя Солнца в виде великого и торжественного празднества, потому что они полагали, что Солнце являлось всемогущим царем неба, планет и звезд… В том месяце они осуществили великие жертвоприношения Солнцу, преподнеся ему огромное количество золотых и серебряных сосудов, которые они захоронили. Они также принесли в жертву пять сотен невинных мальчиков и девочек, которых они закопали живьем… Фелипе Гуаман Пома Де Айала

I.

Нет более очевидного доказательства того, что Инки хранили тайны, чем описание Муруа роковой встречи между Инкой Пачакути и Виракочей над Куско. Если бы эта версия инкского пророчества была простой уступкой раненой гордости, непредусмотрительно придуманной на потеху последующим поколениям, тогда не было бы никакого смысла в его скрытом языке. Это — повесть священников и для священников. Если она также являет собой послание в бутылке, брошенной в течение времени к некоему невообразимому берегу будущего, тогда передача этой повести демонстрирует степень отчаяния ее отправителей. Но на это ничто еще не указывало. Никакому священнику Рима, независимо от того, насколько порядочным он был, нельзя было доверить ее тайный смысл. Такой жест мог бы стать лишь самоубийственным, сырым мясом для собак инквизиции. Однако ввиду того, что повесть была не разбавлена, Муруа мог лишь протолкнуть ее в безопасную гавань у волнорезов истории. В конце концов ничего не должно было быть утеряно.

Секретность была принципом инкского духовенства, принципом, установленным задолго до появления конкистадоров. Гарсиласо, в адрес которого было высказано столько злословий по поводу его «легковерия» в инкское пророчество, записал также и другие предания, включая слова Инки Рокки, пятого преемника Манко Капака: «Он распорядился, чтобы дети простых людей не посвящались в науки, которые должны были быть известны только аристократам, чтобы низшие классы не преисполнялись гордыней и не подвергали опасности сообщество».

Это чувство заново появляется в разные времена и в разных местах. Коперник, например, отстаивал свой аргумент: «Меня нисколько не заботят те, даже церковные доктора, кто повторяет расхожие предубеждения. Математика для математиков… Что касается тех, кто пытается распространять эти доктрины в неверном порядке и без подготовки, то они уподобляются тем людям, которые наливают чистую воду в грязную цистерну». Таким же образом старейшины племен африканского народа догон перед тем, как раскрыть свою странную астрономическую космологию, позволяли Марселю Жриолю и Жиермэну Диетерлену «созревать» в течение шестнадцати лет. Диетерлен писал:

«У групп, среди которых все еще сохраняет силу традиция, это знание, нарочито характеризуемое как скрытое, является тайной лишь вот в каком смысле. Оно в действительности открыто для каждого, кто проявляет желание понять столь долго, сколько в соответствии со своим социальным положением и этическим поведением он считается того достойным. Таким образом, каждый глава семьи, каждый священник, каждый взрослый человек, ответственный за какую-нибудь маленькую толику социальной жизни, может в качестве части социальной группы приобретать это знание при условии, что он обладает терпением и, как говорится в африканской фразе, «приходит посидеть рядом с мудрыми старейшинами» столько времени и в таком настроении, которые потребуются».

У андских народов знамение могло помечать кандидата в шаманы-жрецы. Выживание после удара молнии было хорошим признаком, каким являлось и выживание близнецов-мальчиков после погружения в холодную воду, их неизбежной участи. При отсутствии знамения, другие качества — способность, настойчивость, физическая или моральная отвага — открывали, как у догон, двери к дому старейшин. Тайное хранилось строго, потому что оно было драгоценно, но его сокрытость не доводилась до степени мистики. Сохранение до настоящего времени практического знания астрономии среди андских крестьян делает понятным, что приглашение к дальнейшему познанию предоставлялось свободно. Потому что те же самые звезды и темные облака, по которым крестьяне сверяли время посева, проходят также через их мифы. Если кто-то ощущает там тайну, он волен гоняться за нею и далее. Склад ума, терпение, своего рода умеренное любопытство — таковы были качества кандидата в шаманы-священники.

Неоднократно в парадигматическом конфликте между раздражительным Инкой Пачакути и силами традиции, по-разному представленными Виракочей, Инкой Виракочей, духовенством и традиционализмом женщин, обнаруживаешь неизменную решимость крестьянства направить жесткую непримиримость нового императора в русло более великодушного поведения. Это они, как и сам Пачакути, создали облик андского императора как благодетельного завоевателя. Эта динамика была свойственна и структуре, и историческому развитию империи, и ее ослаблению, продолжавшемуся до конца. Гарсиласо описывает, как Уайна Капака, разгневанного восстанием чачапойас в Эквадоре и замышлявшего кровавую месть, отговаривала процессия женщин во главе со старой женщиной, бывшей одной из жен его отца. Он был так поражен ее мольбой о милосердии, что уполномочил ее управлять реинтеграцией ее народа в состав Империи.

Несмотря на способность андских низших сословий влиять на изменение поведения императора, Пачакути никогда не смог бы предпринять что-либо столь же простое, как «реставрация» Века Виракочи. Такая позиция побудила бы весь класс воинов Анд сплотиться в единую силу, противостоящую инкам, хотя бы потому, что построение мира по старым чертежам не оставляло никакого места для воинов. Инкское намерение «освободить» крестьянство, даже если предположить такой импульс альтруизма, объединило бы и, следовательно, сделало бы неуязвимым класс воинов. Парадоксальным образом, стало быть, продолжение войны было столь же необходимо для успеха инков, сколь и установление мира. Ничего, кроме расширения Империи, не обеспечило бы то динамическое равновесие, которого требовала ситуация. Лавирование между Сциллой и Харибдой этих противоположных сил обременяло Инку Пачакути. Как мы видели из примера Бетансоса, его видением победы был, как он думал сначала, Виракоча. Позже он поймет, что им было Солнце. Его ожидало суровое испытание. Если путь к власти лежит через бога Виракочу, то путь вокруг воинов освещался образом Солнца.

Посредством символики Солнца инки объявили о такой стратегии правления, которая посылала одно сообщение воинам, а другое — крестьянству. Воины могли бы признать и осознать в ней утверждение командного мужского присутствия. Солнце господствовало. Его лучи заставляли одинаково меркнуть как «звезды», так и «планеты». Солнце правило. Посредством солнечного календаря инки централизовали бы власть с помощью регулирования ежегодного ритуального календаря над обширными пространствами. Солнце было воином. Само вызывающее притязание инков на происхождение от Солнца и Луны — что Гуаман Пома называл «великим обманом!» — провозглашало, что инки были одними из них. Разве сами воины не захватывали земли с помощью беспрецедентного притязания на планетарное происхождение? Первым шагом по заключению мира с врагом было добиться с его стороны уважения.

Для крестьянства инкское утверждение об их происхождении подразумевало нечто совсем иное. Это утверждение поставило бы инков вне досягаемости воинов и прочно привязало бы к ним сердца крестьян. Инки утверждали, что были рупором Солнца и Луны. При этом они подтверждали, и в самых сильных терминах, самые заветные чаяния крестьянства: найти правителей, которые уважали бы космологическую обоснованность системы с двойным родством, основанной на учении Виракочи. Инка был царем мужчин, в то время как его жена, Койа, — царицей женщин. Для крестьянства эта символика представляла собой подтверждение всей космологической справедливости андской традиции Виракочи. В этом заключаюсь признание системы с двойным родством, равноценности мужчин и женщин — короче говоря, всех надежд крестьянства на лучшее будущее.

В то же время это была идея, на которую воины не могли бы нападать по праву, так как это неизбежно поставило бы под вопрос их собственные космологические притязания на происхождение от планет. Похоже, что сами инки никогда не выдвигали прямых претензий на планетарное происхождение. Согласно источникам, их связь с планетой Юпитер была связью скорее родового сходства, чем единокровности. Анонимный хронист упоминает Манко Капака как «регента» Юпитера, в то время как повесть Пачакути Ямки о Виракоче, передающем свой посох, проясняет, что отец Манко Капака был человеком, который завоевал расположение в глазах божества. Конечно, возможно, что инки просто изменяли свою историю, когда это им подходило, но ранние источники упоминают то презрение, с которым чанкас относились к инкам за их утверждение о происхождении от Солнца и Луны (смотри выше). Так как это мнение относится к периоду до инкской имперской экспансии, то, возможно, что инки экспериментировали с этими идеями и что эти же самые идеи — намерения слить воедино дух Тиауанако с некоторыми из наименее обременительных административных методов Уари — были причастны к относительному спокойствию в долине Куско вплоть до нападения Чанки.

В любом случае, провозгласив свою особую привилегию на управление в качестве прямых потомков уникальных небесных уак, Солнца и Луны, и перенеся арену дебатов вокруг этого притязания на поле сражения, в ту сферу, где они были особенно искусны, инки изобрели способ для занятия весьма мощных позиций. Миссия, осуществляемая армиями инкского Царя Солнца, состояла в восстановлении порядка. Крестьянству, уставшему от проживания в укрепленных деревнях под постоянной угрозой нападений, символика Солнца и Луны, главных регуляторов земледельческого года, показывала отношение к его интересам. В той мере, в какой крестьянство могло желать принять такое регулирование, будет зависеть и прочность тылов у воинов.

Инки охраняли свое положение безупречно, задействуя все необходимые ответвления своих претензий, как, например, практику царского кровосмешения между братом и сестрой для сохранения божественного наследования через систему двойного происхождения от Солнца и Луны. Там, где крестьянство увидит приспособление древних идеалов к символике, соответствующей Пятому Солнцу, воины увидят в действии мастеров игры во власть.

Возможно, важнейшим по отношению к воинам следствием инкского утверждения о происхождении от солнца было то, что оно обеспечивало воинов средством принять свое поражение без позора. Оставляя местное управление в руках существующей военной знати, инки с самого начала недвусмысленно дали понять, что в их намерения не входила попытка уничтожить класс воинов и что скорее они стремились сотрудничать с ним ради расширения империи. Поэтому данная группа воинов, присоединяясь к инкам или будучи побежденной инками, не испытывала снижения своего статуса по отношению к местным народам, но наоборот, осыпалась имперскими благами. В то же время у воинов имелась возможность оправдывать правильность капитуляции перед высшей властью, Солнцем. В той мере, в какой они принимали и поддерживали инкскую идею о «естественном» превосходстве Солнца, воины могли избегать позора. Кроме того, у воинов оставалось вполне достаточно возможностей продолжать заниматься войной, теперь под знаменем инков. Инки фактически обеспечили класс воинов стимулами к его поражению. Анды были ослеплены блеском Солнца.

Хотя некоторые элементы проделанного выше анализа могут представлять новизну, они тем не менее приводятся в рамках стандартной исторической перспективы. Этот анализ концентрируется на противоположных требованиях различных основ власти, помещенных в контекст кризиса по причине экологических и демографических факторов.

Недостаток этого представления состоит в том, что оно оставляет впечатление, будто формирование Инкской империи было своего рода рептильным вползанием во властные щели, выживанием самых ловких. Такое изображение исключает другие элементы, которые, хотя и неосязаемы, являются не менее реальными. Имелось признание глубокого горя повсюду на земле, равно как и ощущение красоты, азарта в риске и постоянно присутствующей возможности трагедии, которая пронизывала каждое земное свершение инков. В некотором роде, к которому могут подходить лишь такие слова, как харизма, андские народы были выведены на орбиту Куско.

Все расчеты низшего порядка, которые в течение Века Воинов подрывали представления об андской жизни, отступили перед более великой целью. Если инки и околдовали чем-то горную цепь Анд, то это нечто состояло из элементов культурного наследия, знакомого самому широкому кругу андских жителей, элементов, чьи изящество и сила лишь возрастали по мере того, как они интегрировались во внутренний, скрытый круг, центром которого был теперь Куско. Хорошо ли, плохо ли, но судьба андских. народов была отныне связана с судьбой Солнца. Но если выживание Солнца зависело теперь от успеха весьма специфического вида войны, то тайны ее эффективности не будут раскладываться без разбора перед простыми людьми.

II.

Где-то в 1400-х годах в технический язык мифологии в Андах вошел новый термин, и это же произошло также в Мексике. Это был термин «Солнце», и он устоялся как синоним идеи «мира» или «мира-века». Как раз потому, что данный термин возник в это время, то, что он был призван в точности передавать, а также цели, ради которых он вводился в миф, были неверно истолкованы начиная со времени конкисты.

И Гуаман Пома, и Муруа подробно рассматривают пять Веков андской традиции (глава 2). Муруа, как и Гарсиласо, использует термин «Солнце» по отношению к концепции мира-века. Далее, мифологическая формулировка «Смерть Солнца» относится к тому же событию, что и слово пачакути, а именно к моменту разрушения одного Века или Солнца и началу следующего. Мы, например, уже видели упоминание этого термина в мифе Уарочири (глава 8). Помимо рассмотрения доктрины о пяти Солнцах, Муруа вторично обращается к этим идеям, очевидно, в связи с началом Пятого Солнца:

«Они говорят, — что в то время был величайший потоп, и они полагали, что это был конец мира, но что сначала они перенесут величайшую засуху и что Солнце и Луна, которым они поклоняются, исчезнут, и по этой причине индейцы имели обыкновение плакать и издавать громкие крики и причитания, когда случалось затмение, особенно Солнца».

Среди интересных наблюдений, обнаруживаемых в этом отрывке, находится представление о том, что инки опасались не только «Смерти Солнца», но также и «Смерти» его супруги, Луны. Эта формулировка в точности отвечает идеям, уже рассмотренным выше, а именно что солнечно-лунный лик Бога Ворот, символизирующий солнце и полнолуние при противопоставлении точек солнцестояний, был призван передавать, помимо прочих вещей, средства выражения параметров всего мира-века, расположенного в звездах. Кульминацию этого представления мы находим во внедрении инками данной символики непосредственно в язык, в фактическом синониме представления о мире-веке. Но исследователи инков, начиная с испанцев и кончая современными учеными, не сумели понять значение инкской «солнечной» символики, в частности отношения понятия Солнца как мира-века к благосостоянию империи. Значение термина «Солнце» как мира-века не только не принималось в расчет, но также и было сочтено причудливым дополнением к инкскому «поклонению» физическому солнцу. Весь комплекс представлений о Пяти Веках или Пяти Солнцах, был, в лучшем случае, понят как «мифопоэтическое» воображение прошлого, а в худшем — отклонен как путаное размышление.

Не подвергавшиеся сомнению, такие предположения значительно притупили аналитическую способность исследователей по отношению к некоторым видам информации. Например, хотя Муруа ясно показывает, что затмения расценивались как возможные предзнаменования пачакути, или «Смерти Солнца», исследователи Анд по сей день приучены к мысли, будто коренные народы испытывали страх перед затмениями якобы из боязни, что могли погибнуть физическое солнце или луна. Аналогичным образом и в отношении ацтеков, у которых «Смерть Солнца» предполагала ту же самую вещь, что и в Перу, мы встречаем постоянное утверждение, будто ацтеки настолько боялись недолговечности «Солнца», что каждое утро ожидали со страхом, что солнце вдруг не взойдет.

Важно поэтому внести абсолютную ясность. В своем скрытом значении слово «Солнце» подразумевало продолжительный промежуток времени, разделявший значительные прецессионные события. В Андах его значение связывалось с обретением или утратой «доступа» к Млечному Пути в гелиакическом восходе в одно из солнцестояний. В более древней терминологии пача и пачакути, «мир», который был разрушен, состоял из воображаемой плоскости по эклиптике, «небесной земли», поддерживаемой «четырьмя столпами», то есть из звезд, восходящих в солнцестояния и равноденствия. Эти миры «рушились», когда в течение прецессионного времени их «столпы» «погружались в море», уступая место следующему «миру». Слово «Солнце», используемое в смысле мира-века, — это просто иной способ рассмотрения того же самого явления. Имелось, так сказать, «Солнце», которое восходило в определенную эпоху в определенном скоплении звезд, отмечающих равноденствия и солнцестояния. Но когда эти четыре «столпа» погружались, тогда восходившее с ними «Солнце» тоже исчезало. Вслед за этим появляется новое «Солнце», то, которое сопровождается иным составом небесных игроков.

Эта интерпретация не есть просто догадка. Хотя тайное значение слова «Солнце» могло подвергаться инками жесткому регулированию ради содействия их целям, по крайней мере одно племя на окраинах империи, мокови, даже в первой половине восемнадцатого столетия все еще понимало и сохраняло смысл этой терминологии.

«Когда-то [солнце] упало с неба, и это так отозвалось в сердцах мокови, что они ухитрились поместить его обратно и привязать его на место /атаггаг/, чтобы оно больше не сваливалось вниз. То же самое произошло и с небом, но изобретательные и крепкие мокови подняли его, поддерживая на концах полюсов, и снова прикрепили к его осям /ejes/. Солнце упало во второй раз либо потому, что его привязь /ataduras/ не была достаточно прочной, либо потому, что время ослабило его силу. И так наступило время, когда потоки огня и пламени распространились повсюду и жгли все, и поглотили деревья, растения, животных и людей. Несколько мокови, чтобы спастись, нырнули на дно рек и озер и обратились в капигуарас [капибар] (Hydrochoerus) и кайманов. Но двое из них, муж и жена, нашли убежище на верхушке очень высокого дерева, откуда они наблюдали огненную реку, затопившую поверхность земли».

Этой менее страстной идиомой, чем инкское понятие «Смерть Солнца», мокови описывают свое соприкосновение с солнцем, обладавшим странной привычкой столь часто падать. Тактичные по своей природе, мокови привязывают солнце снова на место. «Естественно», в то же самое время падает небо, и они также поднимают его, поддерживая на полюсах, — как можно догадаться, на четырех полюсах. Эту функции способны выполнить только люди, потому что только они обладают способностью восприятия, необходимой для того, чтобы заметить сначала само это явление (прецессию), а затем «смоделировать» новые «полюса», то есть обозначить новые звезды, на которых будет покоиться следующий «мир». В любом случае позже солнце падает снова, «либо потому, что его привязь не была достаточно прочной, либо потому, что время ослабило его силу», причем последнее стоит в форме явного утверждения о причинах столь странного поведения солнца, какое только можно где-либо встретить. Если отвязывание солнца от своей «привязи» напоминает другой ритуал инкского «поклонения солнцу» — «привязывание солнца», — то можно воздержаться от приговора о «суеверии», по крайней мере достаточно долго для того, чтобы присмотреться к нему поближе.

III.

Когда в 1911 году Хайрем Бингхем обнаружил Мачу-Пикчу, он нашел единственный оставшийся образец из класса предметов, систематически уничтожавшихся испанцами, известный как интиуатана. Интиуатана из Мачу-Пикчу — это столп, или гномон, возвышающийся из гранитного блока размером с пианино. По останкам подобных разрушенных памятников в Куско, Писаку и в других местах известно, что интиуатана играла важную роль в инкском ритуале. Круп описал одну теорию, согласно которой интиуатана могла выполнять какую-то функцию календаря, используя тени, оставляемые солнцем на гномоне. Интиуатана буквально означает «для привязывания солнца», хотя наиболее часто она переводится в значении «стойка для привязывания солнца».

Этот последний образ дает впечатление о солнце, «привязанном» к гномону. Источником для такой интерпретации может служить широкое распространение мифов о «привязывании солнца», встречавшихся по всей Америке и Океании и не менее часто в Европе и Азии. В таких мифах «привязывание» солнца обычно связано с солнцестояниями. С седой древности эта идея часто интерпретировалась как описание ежегодного пути солнца. Далее, акцентирование на солнцестоянии представляет, как считается, изначальное представление о том, что если бы люди не «привязывали» солнце, оно бы все еще продолжало идти после точки солнцестояния и дальше к забвению. Приведенная выше повесть мокови показывает, однако, что — по крайней мере во времена инков — эти вопросы были не так просты. Всякий раз «падало» солнце, «падало» также небо, что говорит о разъединении, включающем и солнце, и звезды.

С таким представлением в голове можно было бы с успехом повторно рассмотреть смысл слова интиуатана «для привязывания солнца», задавшись вопросом «К чему должно было привязываться солнце? Интиуатана в Мачу-Пикчу, похоже, в действительности символизирует само солнце. Интиуатана не только бросает тени на завет солнца, и никаких теней нет вообще, когда солнце, как и сам гномон, стоит в вертикальном в день прохождения зенита, но она также, как и солнце, занимает центральное место в ритуале. Как упоминалось выше (глава 7, примечание 39), исследования доктора Рэя Уайта показали, что вокруг основания интиуатаны выставлены изображения четырех созвездий, символизирующих форму суйус, или четвертей Инкской империи. Такие же расколотые рельефы найдены на большом расстоянии от гномона, на четырех камнях, составляющих форму взаимнокардинального пересечения (солнцестояния). Если сам гномон представляет солнце, а «линии», исходящие от него, служат для «крепления» солнца, тогда выходит, что интиуатана предназначалась «для привязывания солнца к звездам».

Именно эта символика господствовала над геомантической конфигурацией Куско. Как отчасти уже рассматривалось в главе 2, храм Солнца в Куско был центром, от которого исходили сорок «лучей» или секе во все точки вокруг горизонта[113]. Четыре из них представляли четыре (взаимнокардинальных) пути к четырем четвертям Империи. Другие шли соответственно на восток, к «горе равноденствия», Пачатусан, «несущей опоре пространства-времени». Третьи, как мы уже видели, были направлены прямо на азимут восхода Южного Креста, известного как льюту крус, а также как мама миркук. Сорок линий секе, простирающиеся во всех направлениях к горизонту, обеспечивали из точки обзора Солнца (Храма) практические средства наблюдения за азимутом восхода звезд вокруг всего горизонта.

Далее, как отмечалось в главе 5, число сорок соответствует числу сближений Сатурна и Юпитера, составляющему мир-век[114]. Благодаря Муруа нам известно то огромное значение, которое во время царствования Пачакути придавалось «возвращению» в 1444 году сближения Сатурна и Юпитера 650 года н. э. Здесь, в творении Пачакути — системе секе, — мы получаем первый намек на то, что понималось под затеянной Пачакути «реорганизацией уак», упоминавшейся Муруа. В 328 уаках, распределенных по разным секе по прямой линии к горизонту, были представлены родословные уаки покоренных племен. Сходства между этим порядком и расположением сорока кусочков «бирюзы» в Пикильякте указывают на то, что смысл числа сорок состоял не в идеализации числа племен — в Куско было представлено 328 племенных уак, — а скорее заключался в его астрономическом значении. Так как эти уаки являлись изображениями, представляющими различные небесные объекты на неподвижной сфере звезд, и так как они располагались по направлению к горизонту, то на одном уровне мы находим, что система секе символизировала полностью весь мир-век, то есть сорок сближений Сатурна и Юпитера среди звезд[115]. На практическом уровне секе, как я полагаю, давали инкам бесподобный прибор для контроля за потоком прецессионного времени.

Инки имели все основания поступать именно так. Пятое Солнце родилось под знаком пророчества гибели. Оно могло бы жить только постольку, поскольку могла «жить» небесная Лама, точно так же, как жизнеспособность ворот на землю усопших была неразрывно связана с движением всех звезд, взятых вместе.

Понимаемые таким образом, сходства между интиуатаной в Мачу-Пикчу и секе Куско приобретают гораздо больший, чем просто преходящий, интерес. Строили ли инки систему секе, чтобы беспомощно наблюдать, как приближалось неизбежное? Такое заключение можно было бы вывести, если принять, что система секе, как и интиуатана, разрабатывалась для «привязывания солнца». В таком представлении храм Солнца, с его сорока «привязками» к горизонту, походил бы на Гулливера, пробуждающегося от дурного сна и обнаруживающего себя связанным массой лилипутов, звезд. Такая картина снова возвращает нас к основанию инкского пророчества, предвкушающего гибель.

Или же, а не могла ли здесь иметь место некая вспышка открытого неповиновения судьбе со стороны инков? Несомненно, позиция инков состояла не в том, что Солнце подчинялось звездам. Солнце было императором, царем и победоносным воином. Расположение системы секе отражало образ победоносного Солнца, стоящего в центре, хозяина всего им обозреваемого. Можно было бы вполне задаться вопросом, какой смысл мог иметься в таком оптимизме, если Солнцу было суждено погибнуть менее чем через столетие? Продолжая рассматривать и другие правдоподобные версии, я приглашаю читателя поразмыслить над сдвигом в их структуре восприятия. Храм Солнца, как и интиуатана, действительно предназначался «для привязки Солнца» — в его скрытом значении мира-века, — притом прочной привязки его и к звездам в небесах, и к их докучливым земным потомкам, племенам Анд. Но будучи «привязанным» таким образом, как могло бы Солнце рухнуть вниз? В конце концов Инка Пачакути, как и демонстрировал в ходе завоевания, намеревался полностью связать судьбу андских народов с судьбой Солнца.

IV.

Инкские геомантические обычаи вырастали из корней столь же глубоких, как и сама андская традиция. Если масса андских племен и мифологическое учение Виракочи представляли отпечаток небесной реки на хребте Анд, то инкские жрецы воспроизведут эту траекторию в обрядах июньского солнцестояния в Вильканоте. Если все три мира постоянно заново оживлялись водами из бездны, несомыми небесной рекой, то инки воплотят эту идею-форму в источнике волшебной красоты на острове Солнца в священных водах Титикаки. И когда умер последний Император, то его прах, надо сказать, был захоронен в реке, ведущей на землю богов.

Поскольку началось Пятое Солнце и на плечи инков свалилась гигантская миссия по спасению андской цивилизации от тисков смерти, выживание этого Солнца стало первостепенной задачей государственной политики. В этой ситуации представление о границах оказалось в центре геомантической мысли. От инкских императоров требовалось быть царями-воинами. Если андские племена трудились под бичом нескончаемой войны, тогда силы распада посредством завоевания должны были быть отброшены далеко от центра. В небесах Солнцу также требовалось постоянно рисковать всем, чтобы всегда удерживать в границах своих владений рамки Пятого Солнца — хрупкой Пятой Небесной Землей — перед лицом совместного движения «звезд-племен». Рамки, защищаемые Солнцем, простирались от тропика до тропика. Только небесная Лама сдерживала потоп.

Волна за волной это завоевание исходило от Куско, Пупа Мира, в форме постоянно расширяющегося золотого журчания, испускавшегося от Камня в Центре. Снаружи было варварство, смерть; внутри имелась возможность мира. Власть Солнца-Царя непрестанно действовала в обстановке опасности, энергично приводя все более обширные территории к равновесию. Наверху все было так же. Границы Пятого Солнца должны были устанавливаться, охраняться и защищаться.

Говорить, что инки облекали свои границы в «символическую форму» солнечной идиомы, значит упускать из виду почти что галлюциногенное свойство этой идеи-формы. Когда Уайна Капак вбивал золотые клинья по берегам реки, отмечающей северную границу империи, то это было и знаком для Сил Наверху, и предупреждением племенам внизу. Каждая церемония, каждая мысль, каждой действие, которые предпринимали инки в процессе установления границ империи Солнца, означали защиту осажденного Пятого Солнца наверху.

Когда племя мирно ассимилировалось в империю, Инка обменивался перьями ястреба с местными военными вождями. Как мы уже видели, мифологический смысл хищных птиц заключается в их способности взлетать или снижаться — подобно солнцу — к границам мира живых, то есть к самим воротам небес или к границам земли усопших. Эти птицы представляли собой посланников к границам Владений Солнца, некогда называвшихся кай пача («небесной землей»), а ныне рассматривавшихся в качестве царства Пятого Солнца в пространстве-времени. Взаимным обменом ястребиными перьями с местными военачальниками Инка укреплял границы империи Солнца, и новое племя заявляло о верности ему. «Твоя воля выполняется как на земле, так и на небесах».

Второй способ укрепления границ предполагал у этого Инки игру с элементами ловкости и удачи.

Целью в ней было сбить болами большую «змею», сделанную из шерсти и подбрасывавшуюся вверх. Победителем становился тот, кому удавалось наибольшее число раз обернуть змею шнуром болы. Согласно Альборносу, Инке удалось таким способом подчинить много областей. Другие соперники, местные аристократы, осознали, что должны были уступать Инке; когда они поступали именно таким образом, они великодушно вознаграждались полями, домашним скотом и «другими услугами».

Здесь мы обнаруживаем уже знакомую картину. В уарочирийских повестях именно новорожденный бог войны Париакака, швырнув свой золотой посох, пронзил и обездвижил большую и страшную змею, установив раз и навсегда, кто обладал правом «править». Змея была символом тектонического сдвига в земле и «уранового» сдвига во владениях «небесной земли», области небесной сферы между тропиками. Эта область, принимающая свою форму от экстремальных положений солнца на небесной сфере, была небесным аналогом или моделью империи Солнца на земле. В игре по сбиванию змеи Инка работал болами, называвшимися ливиак, то есть именем молнии. Как в случаях с Париакакой и, что более существенно, Виракочей, который вызывал космический огонь, поднимая его посох, ось небесной сферы одновременно служила молнией, посланной с самого высокого неба, и тот, кто обладал ею, являлся законным правителем Века. Стало быть, одолевая подвижную змею, Инка овладевал границами империи. По задуманной аналогии он также овладевал границами пространства-времени Пятого Солнца, овладевая движением звезд.

Изображение метательного оружия, «связывающего» змею, имеет отчетливо воинственный характер, и оно также было преднамеренным, поскольку отражало, как считалось, космическую реальность состояния войны между солнцем и звездами, — конфликт, выраженный в другой инкской легенде. В ней Инка Пачакути в ходе отчаянного сражения с жестоким племенем восточной сельвы увидел, как на его войско нападает гигантская змея… Пачакути с мольбою поднял глаза к небесам, и в тот же миг громадный орел спикировал, поднял змею и сокрушил ее о скалы. Если уже в этом моменте вспоминается, что на резной эмблеме ацтекской столицы, Мехико-Теночтитлана, изображен разъяренный орел, сидящий на кактусе и держащий змею в клюве, то не меньшее желание возникает рассмотреть значение самого этого изображения. Потому что с изображением солнечного орла, побеждающего коллективную силу звезд — «змею», которая, как и змея в мифе о Падении Лисы, является естественным «лидером» всех животных (звезд), как только они оказываются «дезорганизованными» — мы подходим к скрытому центру инкского видения.

Состояние войны, существовавшее между Солнцем и звездами.

Пятое Солнце подвергалось атакам со стороны звезд, имевших безжалостную привычку ослаблять его «привязь».

Эти звезды были столь бездумны, что грозили «съесть кости предков» и уничтожить тех на земле, кто происходил от этих предков и поклонялся им. На земле было не лучше. Они подвергали свое собственное религиозное наследие слишком большому риску вследствие своего «сверхразмножения» и упрямого нежелания остановить безумие. Только власть Солнца могла бы навести порядок.

В этой формулировке мы обнаруживаем логический результат процесса, начавшегося тогда, когда воины «навязали» несколько новых идей в отрыве от небесной сферы. Проецируя иерархию господства и подчинения на небеса, они посеяли семена бедствия и наверху, и внизу. Внедряя вымысел, будто именно этот язык был буквальной истиной, они отделяли технический язык мифологии от его связей с естественной структурой, снимая ограничители метафорического понимания с диалога между людьми и Небесами. Таким образом, подобно Пятому Солнцу, сам язык находился в дрейфе. Как внизу, так и наверху. Война на земле согласовывалась со структурой наверху, — структурой, которая в инкском представлении выглядела теперь своего рода «космическим разрешением» на установление империи; не меньше, чем сыновья Солнца, под осадой пребывало само Солнце. Враг — наверху и внизу — был один и тот же: звезды и их потомки. Было самое время действовать и одерживать победу, время спасать Солнце, а вместе с ним всю андскую цивилизацию.

Инка Пачакути не был никаким Prufrock. Если он в нерешительности задавался вопросом: «Смею ли я вторгаться в порядок вселенной?» то ответ не заставлял себя долго ждать. Да! Да, он «реорганизует» уаки. Что-либо меньшее означало бы капитуляцию перед фатализмом его отца. Инка Пачакути не мог и не будет оставаться безучастным, в то время как сами ворота священной традиции со скрипом закрывались перед сутью истории. Так как звезды неустанно грызли кости предков, они грозили Смертью Пятого Солнца. Настало время перестать сидеть сложа руки. Наступил момент для объявления войны Времени.

V.

Инкская империя была внешним проявлением эксперимента в соучаствующей магии[116], эксперимента, не имевшего прецедента в летописи истории человечества. Так как драма истории Анд развивалась в соответствии с предопределением несчастья, то единственная возможность спасения связывалась с направлением света Пятого Солнца. Таково, по крайней мере, было представление Инки. Между двумя тысячелетиями андской высокоразвитой цивилизации и катаклизмом в андской жизни не стояла ни одна сила за рамками видения Инки Пачакути, вне «Опрокидывания Пространства и Времени». Признаки надвигавшейся бури были начертаны на небесном своде не меньше, чем на вырубленных лесных склонах неисчислимых деревень нагорья. Когда она грянет, никому пощады не будет. Любой неверный шаг, любая ошибка, любое проявление злобы или злого умысла в развитии андской цивилизации значили теперь очень много на весах бога Справедливости и Возмездия, Старого Бога, Отца Времени. В этот момент, подвешенный между волнениями за пределами владений самого времени, Инка-Царь повелел вернуть место Справедливости на своем троне в Центре. Если Время было беспощадно, тогда его следовало остановить.

Чтобы достичь небесного царства, Инка Пачакути будет действовать через земных потомков Сил Наверху. В реорганизации андской жизни посредством ведения обдуманной войны он до известной степени осуществит коронацию Пятого Солнца на небесном троне, заставит повиноваться звезды и изменит обязанности планет, «измерители», приборы времени.

Это была отнюдь не игра. Грандиозность свершения ограничивалась лишь степенью риска. С самого начала инки рисковали всем. Они проявили себя как дети Пятого Солнца, заявив о своем намерении восстановить порядок в андской жизни, и спровоцировали каждое племя в известном мире отказать им в распоряжении своей судьбой. Они были движимы целью — то бесстрашной, то взвешенной, то благородной. Так как войска Куско отправлялись из Центра в четыре страны света, они проходили под имперским знаменем радуги, ликом Солнца, растапливающим царство хаоса. Великолепие имперского Куско воздействовало как гипноз на андские народы, пребывавшие на протяжении жизни целых поколений в состоянии войны с окружающими общинами. Не имело значения, встречали ли инков с ненавистью или с радостью. Им было все равно к ним, и они оставались непреклонными. Если бог возмездия, владелец Мельницы, требовал правосудия, он получал его в изобилии.

Каждый десяток мужчин в Империи имел местного представителя Инки, к которому они могли обращаться за правосудием. Каждый десяток этих представителей докладывал должностному лицу более высокого ранга, и так далее вплоть до самого Инки. Если цепочка информации разрывалась — из-за апатии, продажности или любой другой причины, причинявшей несправедливость, то слабое звено подвергалось казни. Такое было время.

Инкская позиция не была просто позой. Невозможно понять инков без осознания того, что они не были лицемерами. Они заранее сполна оплачивали все долги, обеспечивая не просто форму справедливости, но также и ее сущность. Богатство Империи делилось на три части: треть для людей, треть для Инки и треть для Солнца. «Декларированный доход» Инков — их треть — перераспределялся как «средство» приручения воинов. Часть, причитавшаяся Солнцу, повсюду щедро расточалась на людей во время многочисленных ежегодных празднеств. Остаток мог немедленно отправляться туда, где была угроза голода.

Инки предоставили свою власть в распоряжение справедливости. В стремлении в равной мере восстановить гармонию в микроксоме и макрокосме они осознавали, что их собственные интересы неотделимы от их обязанностей. Так, например, они не могли согласиться на передел неизменного «пирога». В число их обязанностей входило восстановление щедрости.

Я уже не помню, сколько раз за эти годы в ответах на вопросы друзей о моем интересе к инкам внезапно и незванно в разговор вторгалось имя майя. Майя, кажется, живут в воображении, потому что у нас под рукой находятся яркие изображения для созерцания умственным взором: Тикаль, Паленке, Караколь и так далее. За исключением Мачу-Пикчу, таких изображений у инков больше не существует. Не потому, что испанцы разрушили великие архитектурные сокровища Анд, хотя они действительно разрушили много строений. Истинные памятники инкской цивилизации существуют в таком контексте, который слишком тонок для быстрой передачи современным ощущениям. Инки были, возможно, самыми прекрасными каменщиками в мире, но они не расточали свое мастерство на убранство комплексов храмов. Зато они перестраивали землю.

В Андах, где основой благосостояния были земля и труд, существенная часть труда людей — их налоги — вкладывались в почву с помощью возведения стен земледельческих террас. По сей день в таких местах, как Писак и Чинчеру, выложенные ярусами массивные каменные террасы покрывают склоны как свидетельство изящества инкского искусства каменной кладки. Эти стенки строились ради создания земли для Солнца, земли, которую Инки скорее создавали, чем отнимали у людей, земли, которая производила излишки, использовавшиеся для борьбы с голодом. За этими стенами тщательно укладывались слои почвы таким образом, чтобы обеспечивать дренаж и поддерживать рыхлость и проветривание. Собственно каменная кладка, мозаика соединения неправильных многоугольников, составляет десятки тысяч человеко-часов труда.

Хотя на первый взгляд это предприятие может показаться сугубо «земным», далеко удаленным от тайных, небесных забот, инкское строительство террас в действительности демонстрирует страстное стремление инков ответить на вызов Времени. На протяжении столетий эти стены доказали свою неуязвимость перед землетрясением, что должно говорить о победе над Змеей, ползающей под землей. Во время землетрясений камни стен инкских террас блокируют друг друга, позволяя всей стене одновременно быть гибкой и связанной. Инкские земледельческие террасы создавались вопреки Змее Времени, ради будущего, которое никогда так и не наступило.

Между тем фактически одновременно Война со Временем вспыхнула также в Мексике, потому что инкский эксперимент, хотя и был беспрецедентным, не был единственным экспериментом той эпохи. Ацтеки обладали всем чем угодно, кроме проницательности, утверждая, что состояние войны существовало между Солнцем и звездами. Ацтекский бог войны, Уицилопочтли, который идентифицировался с солнцем, был рожден в борьбе со своими братьями, «четырьмя сотнями южных звезд», которые тщетно стремились убить его. Мы уже видели участие «ревнивых звезд» в неудаче миссии Кецалькоатля по вознесению на землю богов с костями усопших. В другом мифе из цикла о Кецалькоатле, также записанном на науатле, мы узнаем, что смерть Четвертого Солнца (предшествующего Пятому Солнцу, которое ацтеки старались сохранить в живых) пришла от рук звезд. Этот миф, переработка несколько более старой (и, вероятно, уничтоженной) версии, имеет свой точный дубликат в Андах, в мифе о ламе и потопе[117]. Для ацтеков звезды были врагами Солнца, Пятого Солнца.

Снова, как и инки, ацтеки «стремились переделать все предшествующие версии мифологии о прошлом под покровом таинственности.

Они сохранили предание о своей истории, Но позже оно было сожжено. Во время царствования Ицкоатля. Властители Мексики установили это декретом, Властители Мексики объявили об этом; «Не подобает нашему народу. Знать эти изображения. Наш народ, наши подданные будут потеряны, и наши земли разрушены из-за того, что эти изображения полностью лживы…».

Причины такой практики нетрудно понять. Решающее изменение в техническом языке мифологии и в Мексике, и в Перу предполагало замену термина «Солнце» на «мир-век», а после принятия авторитетного значения этого термина «Солнце» задерживало исход всего предприятия. Мигель Леон-Портилья оказывается весьма близок к существу вопроса, когда отмечал:

«В диалектическом ритме, напрасно пытаясь придать гармонию динамизму противоборствующих сил, появлялись и исчезали разные Солнца. Ацтеки вызвались остановить этот процесс: они задумали честолюбивый план с целью воспрепятствовать или по крайней мере отсрочить катаклизм, который должен был положить конец их Солнцу, пятому в этом ряде. Эта идея превратилась в одержимость, которая стимулировала и сделала могущественными жителей Теночтитлана».

Единственные отсутствующие в этой картине элементы — это причины, по которым ацтеки предчувствовали, что Пятое Солнце было в непосредственной опасности, и основания их надежды на успех. Если должно быть «ясно», что контакты между инками и ацтеками есть химера исторического воображения и что все сходства между ними являются только «морфологическими», тогда в случае с ацтеками эти вопросы, быть может, никогда не получат ответа. Что касается инков, то они имели основания для определенного оптимизма.

Какой же ход мыслей одолевал тогда инков, что внушил им, будто следует взяться за осуществление не какой-то иной задачи, а остановить само время? Одно из сведений находится непосредственно в языке и включает слова для обозначения вселенского катаклизма, пачакути, и его синонима, приводимого Ольгином, пачатикра. Слово кути означает по-разному: «возвращаться, поворачивать обратно туда, откуда пришел» (volver alia el que vino), «делать пол-оборота» (dar media vuelta) или «отступать» (retroceder). Тикрай означает «переворачиваться, как лист, поворачивать в обратном направлении» {volver… al reves de lo que estaba), «опрокидываться)» (volcar) или «переворачивать что-то на другую сторону» (colocar de reves о contra su сага principal una cosa). Дело в том, что нигде в языке, описывающем прецессионное движение, не встречается понятие подлинно непрерывного вращательного движения. Скорее, слова для обозначения этого явления передают смысл взаимного движения, поворота и возврата.

Не случайно взаимное движение присуще той терминологии, которая появляется в мифологическом контексте, связанном с языком прецессионных образов. Андская балансирная мельница, которая дает свое имя Тонапе Виракоче, носителю оси небесной сферы, работала по принципу взаимного движения — качания назад и вперед, и глагол «молоть камнем, кут-ай как раз имеет общий корень с глаголом кит-ий. Точно так же палочка для добывания огня, используемая в ритуалах храма Солнца, действовала посредством взаимного движения, поскольку она подражала — подобно ацтекской палочке для добывания огня — зажиганию огня по всей длине галактики, когда на заре Века Виракочи древний бог огня и носитель мельницы принес солнца солнцестояний в Млечный Путь.

Следовательно, выходит, что господствующее у инков представление о характере прецессионного движения состояло в том, что оно было скорее возвратно-поступательным, чем непрерывно вращательным. Такие представления сохранялись также и в Старом Свете, как, например, у индусов (смотри рисунок 10.1), в понимании которых ось небесной сферы — изображаемая как гигантская маслобойка, мутящая Молочную Реку — обладала колеблющимся, возвратно-поступательным движением. А почему бы и нет? Человеческое понимание прецессии, очевидно, не простиралось еще далее половины оборота, пока все доступные для созерцания технологии состояли лишь в том, что «рука» Владельца Мельницы могла в какой-то момент двинуть гигантский механизм назад в противоположном направлении. Прежде всего и важнее всего из того, чем занимались инки, было необходимо остановить поступательное движение прецессионного времени, чтобы предупредить катаклизм. Если позже была бы доказана возможность повернуть обратно в направлении Золотого Века, то тем лучше. В их мифологическую терминологию были заложены основания надеяться, что такой результат был по крайней мере возможен. Необходимо было убедить Силы Наверху немедленно «перенестись вниз».

Убеждение, действительно, значило все. Именно с этой мыслью в головах инки осуществляли войну и именно эта мысль формировала тот способ, которым они вели ее: Второе из сведений о том, как инки собирались выиграть войну против прецессионного времени, находится в повести Муруа о том, как Инка Пачакути решил реорганизовать уаки, а вместе с ними андскую религиозную практику. Это решение являлось прямым ответом на зловещее видение Виракочи над Куско, которое показало неизбежность еще одного «потопа». Первым шагом по реорганизации уак состоял в их захвате либо посредством войны, или с помощью угрозы ею. Опять-таки не случайно информанты Муруа объясняли этот ритуальный аспект инкской войны:

«Когда Инка покорял новую провинцию или селение, то первым делом он захватывал главную [то есть родовую] уаку той провинции или селения и брал ее с собой в Куско, чтобы таким образом удерживать этот народ в полном подчинении и чтобы он не восставал… он помещал уаку в храм солнца, называемый Куриканчей, где имелось много алтарей… или еще он помещал эти уаки в другие части [храма], или на дорогах, ведущих в направлении провинции происхождения…» [Курсив наш.].

Предложение о том, что «захват» сыновьями Солнца андских родословных уак, земных изображений звезд, было действием сочувствующей магии на службе у Пятого Солнца, полностью подтверждается анонимным хронистом, который сообщает нам как раз о том, как поступали с этими уаками после того, как приносились в Куско. Говоря о храме Солнца, хронист утверждал:

«Имелся в Куско храм, который был подобен Пантеону в Риме, где были собраны все идолы [то есть уаки/ всех наций и народов, подчиненных Инке, каждый идол на своем алтаре, со своими знаками отличия, но с цепочкой на своих ногах, обозначающей подчинение и вассальную зависимость его народа». [Курсив наш.].

Там, в храме Солнца уаки стояли прикованными под Солнцем. Они имели цепочки не на руках и на шее, ни даже прикованными за одну ногу. Уаки были прикованы цепочкой за обе ноги, потому что, поскольку они представляли звезды, их обыкновение двигаться относительно Солнца должно было любой ценой быть приостановлено, чтобы Пятое Солнце оставалось в живых. Так что уаки находились под арестом.

Опять же, как и в случае с интиуатаной и системой секе в Куско, на первый план у инков выдвинулся господствующий образ мысли, привязывавший звезды к судьбе Солнца. Тем не менее даже эти очевидные образы могли подвергаться здоровому скептицизму. В конце концов, как сообщил анонимный хронист, считалось, что содержание уак в цепях «обозначало подчинение и вассальную зависимость народа». Если за этой картиной не стоит ничего более, кроме стремления инков посредством какого-то неопределенного космологического фетиша склонить обманом народы Анд к повиновению, тогда инки должны занять место среди самых великих в истории мошенников. Возвращаясь теперь к заключительной фазе плана Инки Пачакути по «реорганизации» уак, читатель, кому в конечном счете судить об истории, волен сам решать, были ли инки лицемерами; в какой-то мере искренность народов проверяется тем, что они готовы принести в жертву.

VI.

Согласно Муруа, Инка Пачакути, встретившись с Виракочей над Куско и выигрывав отсрочку в наступлении неизбежного катаклизма, немедленно предпринял два шага: во-первых, он предписал новый обычай поклонения уакам; во-вторых, распорядился, чтобы год начинался в декабрьское солнцестояние. Эту информацию подтверждают и другие источники, как, например, Бетансос, который утверждает, что Инка Пачакути изобрел обряды Капака Райми, инкское празднество, завершавшееся в декабрьское солнцестояние. Как упоминалось выше, именно в течение этого празднества происходили и угощение предков, и вооружение молодых воинов. При угрозе воротам на землю усопших со стороны мама миркук и имперской практике «ареста» родословных уак близость этих двух аспектов Капака Райми достаточно ясна.

Наряду с вооружением воинов и угощением предков, Пачакути постановил, что третий ритуал — называемый капакоча — также отправлялся в декабрьское солнцестояние. Капакоча представлял собой сложный обряд, включающий принесение в жертву животных, еды, текстиля, драгоценных металлов и человеческих детей обоих полов всем уакам Империи — то есть каждому священному месту и предмету, включая родословные уаки, но не только их. Этот ритуал представлял собой стержень плана Инки Пачакути по реорганизации уак, заключительную стадию Войны со Временем и, в буквальном смысле, тайну инков.

В то время как одни источники заявляют, что капакоча праздновался лишь иногда, другие утверждают, что он был ежегодным событием и происходил во время декабрьского солнцестояния[118]. Исследователь Анд Пьер Дювиоль доверяет обоим преданиям[119] то есть существованию ежегодного капакоча и возможности осуществления этого обряда в чрезвычайных обстоятельствах.

Во время капакочи инки приносили в жертву тысячи лам. Та фаза ежегодного капакочи, которая предполагала убой животных, в особенности убой лам, имела место в декабрьское солнцестояние, когда состояние борьбы небесной Ламы за то, чтобы удержать «потоп», могло непосредственно наблюдаться. По завершении убоя лам инкские жрецы помещали кровь животных в крошечные глиняные сосуды, которые должны были насчитываться десятками тысяч и распределяться по всей империи. Этот холокауст был одной из центральных тем в изображении капакочи. В обязанность каждому здоровому человеку в Империи вменялось поместить свою долю этих судов, освященных в храме Солнца, не только в каждой малой святыне поблизости, но также забрасывать их, если понадобится, то пращой, на вершину каждого холма, утеса и горы в империи. Очевидно, Инка Пачакути решительно придерживался мнения о зависимости между благосостоянием небесной Ламы и благоденствием Пятого Солнца. Он был готов вести вплоть до самых небесных ворот — через каждую топографическую вершину по всему хребту Анд — борьбу за то, чтобы сохранить жизнь Пятого Солнца.

Дювиоль характеризовал капакочу как «один из наиболее оригинальных институтов» Инкской империи. Действительно, фактически каждый аспект обряда был творением Инки Пачакути и каждый аспект, начиная со значения самого этого слова, представлял собой всесторонний ответ на пророчество Инки и в этом смысле являлся составной частью Войны со Временем.

В некоторых из ранних источников считалось, что термин капак коча означает либо «море царя» (или «море измерителя»), либо еще «королевское море». Ни один из этих переводов не несет в себе много информации, и синтаксически они, возможно, спекулятивны. Если данный термин использовался по отношению к жертвоприношениям богу, как, например, Виракоче, то это выражалось бы такими терминами, как куско капак и тикси капак, как коча капак, «(жертвоприношение) ему, который измеряет (небесное) море». С другой стороны, в наиболее авторитетных текстах, таких как у Пачакути Ямки и от информантов Авилы, данный термин переведен как капак уча.

Слово уча имеет несколько значений, одним из которых является предпочитаемый Дювиолем «грех», другим — «спекуляция», как в «делах», предпочитаемый Зуидемой. Наделение данного термина первым из упомянутых значений — «королевским грехом» или «грехом царя» — кажется, по моему разумению, судя по всему, совершенно невозможным, поскольку инки занимались расширением своей власти, а не порочили свои тайны. Интерпретация Зуидемы стоит ближе к моему пониманию термина. Как он отмечает, и Гуаман Пома, и Ольгин для обозначения имперских секретарей приводят следующие термины: Атум уча Кипок («хранитель Кипу о великих преданиях») и уча йачак (он, который посвящен в дела [уча] Инки»). Полезно обратиться к полной информации Ольгина:

Уча, или кама. Грех, или дело, или просьба. Рунаучан. Грех. Дьос Уча. Дело Бога. Руна уча. Мольба без родительного падежа. Учакта камакта йачак, или уча йачак. Секретарь Инки или советник в его делах или тайнах [secretos], кому [Инка] открывает свои выводы, к которым может привести его анализ.

Уча, следовательно, означает «грех, занятие (или дело) или тяжба». Согласно Ольгину, перевод капак уча как «грех царя» следует исключить, потому что, как пытался показать лексикограф, уча означает только «грех», если ему предшествует существительное в родительном падеже, типа руна-пучан, означающее «человеческий грех». Далее, когда оно относится к «Богу» или царям, то уча означает «дело» не в смысле торговли, а в смысле «дела и тайн», и Ольгин определенно упоминает, что Инку делился тайнами со своими советниками. Следуя Ольгину, стало быть, жертвоприношение капак уча могло бы означать «тяжбу» (pleyto) или какое-то «тайное дело» Инки. Как мы сейчас увидим, оно означало оба случая.

Капакоча был обряд колеблющейся включенности. Он начинался с торжественных ритуальных караванов, поступавших в Куско со всех уголков империи с данью — золотом, серебром, текстилем, ламами и «одним или двумя детьми, девочками и мальчиками, от каждого рода или племени, в возрасте около десяти лет». Дювиоль писал:

«Мы можем воображать великолепно разукрашенные процессии грузчиков, сановников и детей, отправлявшиеся из селений; их величественные шествия, которые, подобно притокам, впадающим в большие реки, сливали вместе разнообразные группы в районных центрах, пока они не вырастали в огромную, но дисциплинированную свиту, которая торжественно направлялась в столицу».

Все эмиссары и дань собирались затем на Аукайпате, большой площади в Куско, где во время празднования Капака Райми в декабрьское солнцестояние воинам раздавалось оружие. Священники окружали сборище гигантской золотой цепью — также постоянной принадлежностью обрядов декабрьского солнцестояния, — которая окружала всю площадь. Согласно Гутьерресу де Санта Клара, эта цепочка развешивалась на «множество столбов из серебра размером в рост человека». Таких столбов имелось не менее сорока. Так или иначе, воспитанные таким образом с раннего детства на образах всеохватывающего солнца, те, кто собирались на ка-пакочу, начинали торжественные церемонии. Они делали это не просто так.

Вся эта свита медленно двигалась вокруг статуй Виракочи, Солнца, Луны и бога грома. Затем жрецы делили огромную дань на четыре части, по одной для каждого из четыре суйус империи. В этот момент жрецы приносили в жертву множество детей. Согласно описанию Бетансоса первого капакочи, устроенного Пачакути после торжественного открытия храма Солнца, детей хоронили в фундаменте, а затем жрецы окрашивали свои лица и стены храма «лучами» крови ламы. В описании Молины (вероятно, самого разработанного ритуала из установленных после расширения империи) одних детей инкские жрецы душили, а у других вырывали сердца «пока они были живыми». Кровью детей окрашивались лица их родословных уак.

Затем торжественная процессия проделывала путь на вершину холма, называвшегося Чукиканчей, «золотым местом», где приступала к захоронению останков «незапятнанных» детей. Этот холм, расположенный на северо-восток от храма Солнца, использовался для соответственных наблюдений восхода и заката солнца в июньское и декабрьское солнцестояния. Иными словами, дети умирали во имя колюра солнцестояний, лунно-солнечной оси Пятого Солнца. Другие источники повествуют о человеческих жертвоприношениях на Горе Пачатусан, «столпе, поддерживающем мир-век», отмечающей восход солнца равноденствия так, как он видится из храма Солнца. Позже множество детей уничтожалось на холме Уанакаури, расположенном на юго-востоке, в качестве жертвоприношения богу войны, «брату» Манко Капака, Айар Качи, Марсу. «Впоследствии жертвоприношения осуществлялись у всех источников, холмов и других мест в Куско, которые считались священными; но для этих жертвоприношений уже не убивались дети». Подношения золота, серебра и текстиля предлагались 328 уакам, или святыням, системы секе, развернутым веером к горизонту в таком числе, как число узлов на сорока шнурах кипу.

Этим завершалась начальная стадия капакочи. Забивались тысячи лам ради того, чтобы распределить их кровь для каждой топографической примечательности империи. Собиралась дань, подлежавшая теперь перераспределению в пользу каждой святыни по всей империи, и дети приносились в жертву главным богам и особенно важным местам на горизонте Куско. Теперь вся символика оказывалась обновленной в масштабах всей империи. Процессии отправлялись обратно в места, откуда прибыли, чтобы нести капакочу к самым удаленным пределам известного мира и связывать каждый народ там непосредственно с Солнцем. Молина писал:

«По завершении церемоний жертвоприношений в Куско жрецы выявляли тех, кого следовало послать в другие части империи… порядок процессии с жертвоприношениями был таким, что всякий народ, который шел с Капакочей, называемым также Качауакой, проходил по дорогам отдельно от всех других. Они не следовали по царской дороге, а пересекали ущелья и горы по прямой линии, пока каждый из них не достигал того места, где должны были осуществляться жертвоприношения». [Курсив наш.].

Иными словами, возвращающаяся толпа развертывалась веером в своих шествиях, следуя по линиям системы секе. Зуидема отмечал:

«Причина, почему капак уча направлялся по прямой, была, вероятно, в том, что они должны были следовать по определенному секе. Так как считалось, что секе исходили от храма Солнца и так как определенные уаки также выполняли функцию с точки зрения астрономического наблюдения, мы можем допустить, что секе использовались как направления зрения для наблюдения солнечных, лунных и звездных восходов и закатов».

Как показывает описание Молины, перед нами разворачивается Тайна Инков: совершение человеческих жертвоприношений, чтобы убедить Силы Наверху остановить Время. Система секе в Куско служила микрокосмической моделью Империи Солнца, которая, в свою очередь, являлась моделью отношений Пятого Солнца со звездами. 328 уак системы секе представляли схему племен империи. Каждой уаке назначалась привязка к определенному дню года. От каждого племени империи требовалось содержать жреца в Куско, который бы заботился о его уаке и умилостивлял ее в соответствующие дни. Каждая уака помещалась на то направление или луч, который уходил по направлению к родине ее племени. Далее, каждая секе обладала астрономическим значением по отношению к звездам, которые всходили в том азимуте, на какой указывала секе. Аналогичным образом с древних времен считалось, что каждое племя происходило в идеале от определенной звезды или созвездия. Так, поскольку процессии со всех концов Империи отправлялись обратно домой одновременно, то каждая из них проходила по прямой линии в направлении своей родины и своей звезды.

Процессии включали предназначенных для жертвоприношения детей, и, так как они разворачивались веером по своим маршрутам, они начинали копировать в масштабах всей империи устройство системы секе в Куско. Они останавливались по пути в каждом провинциальном центре, чтобы принести там в жертву заранее выбранного местного ребенка. Тем временем каждой меньшей святыне отдавалась ее часть остальной дани и распределялась кровь забитых в Куско лам для окропления горных вершин. Каждая процессия сопровождалась инкским жрецом, который вел точный учет, следя за тем, чтобы каждая малая святыня местного почитания получила свое.

Чарующий резонанс, установленный между этими двумя полюсами ужаса и красоты, выражался в торжественности случая через детали этикета, придерживаться которому предписывалось в равной степени как участникам, так и зрителям. Молина писал:

«Когда те, кто с подношениями совершал поход по необитаемым местам, встречали других путешественников, они не поднимали свои глаза, чтобы рассмотреть их, а сами путешественники падали ниц и оставались лежа на земле, пока носильщики подношений не проходили. Когда носильщики жертвоприношений проходили через селение, жители не выходили из своих домов, а оставались в них, ожидая в глубоком смирении и почтении, пока указанный Капаккоча не проходил дальше».

Муруа отмечал, что жрецы никогда не отрывали глаз от земли и что смерть ожидала любого, кто был настолько глуп, что нарушал правила поведения.

Процессии продвигались вперед без остановки:

«И таким образом они проходили через завоеванные Инкой территории во все четыре стороны империи; и так они совершали указанные жертвоприношения, пока не достигали самых отдаленных пределов, где Инка поставил пограничные столбы».

Подобно золотой цепочке, висевшей на «множестве» столбов на площади Аукайпата в Куско, громадный периметр границ Империи Солнца — геомантический эквивалент эклиптики — опять-таки окружал все жертвоприношения капакочи.

Здесь последний из детей достигал конца линии. Они приносились в жертву на границах империи Солнца, устанавливая таким образом истинный «горизонт» Куско с точки зрения Пятого Солнца в Центре, откуда исходили все эти трагические траектории и к которому народы этих детей были теперь привязаны.

И дабы не оставалось никаких сомнений в отношении значения обряда, Молина сообщает решающее сведение о жертвоприношениях, осуществлявшихся процессиями на обратном пути: «Уместно заметить, что дети вообще не приносились в жертву уакам, а только главной уаке каждого рода или провинции». Иными словами, эти дети приносились в жертву от имени их племенных уак, идентичность и окончательное местопребывание которых находилось в звездах. Эти дети шли домой.

Здесь, вдали от полей сражения и рева военной музыки, проходил самый главный фронт в Войне со Временем. И здесь же находились все ключи как к трагическому блеску, так и к невообразимой уязвимости Инкской империи. В конечном счете инкские императоры поняли, что никакие героические меры никогда не смогут защитить Пятое Солнце. В конце концов могла преобладать только «мольба». Капак уча был действительно мольбой, и в этой мольбе заключалась тайна инков. Инки не приносили в жертву, подобно ацтекам, человеческие жизни, чтобы «кормить» Солнце; вместо этого они посылали эмиссаров в звезды, эмиссаров, несущих послание отчаяния.

Это не вымысел, потому что сохранились и имя посланника, и само послание. Молина, среди прочих, отметил другое название практики человеческих жертвоприношений: качауака, буквально «посланник к уакам». Это же слово кача, «послание», составляет также корень слова качауи, которое является синонимом секе. Само понятие прямых линий в направлении горизонта — секе — относится к попытке коммуникации. Инки, отчаявшись установить мир со звездами от имени Пятого Солнца и всех тех, кто обитал под ним, изобрели способ ходатайствовать перед небесами в делах человеческих.

Судьей выступал не кто иной, как сам Творец, Виракоча, бог Времени, который в конечном счете отдавал последнее распоряжение. Дети уак отправлялись ходатайствовать о деле, но они не могли этого делать столь прямо. В андской религии, как мы уже видели, к Виракоче обращались через посредничество родословной уаки. Именно уаки, а не само человечество, создал Виракоча над Титикакой много Миров тому назад. Таким образом, приносимые в жертву дети посылались на соответствующую родину своей уаки в звездах, неся капак учу, то есть царскую мольбу. Тогда, и только тогда, сами небесные звезды, умилостивленные их обращениями и говорящие в один голос, могли посодействовать тому, чтобы достичь ушей Виракочи, устрашающего носителя Мельницы, и ходатайствовать о деле своих земных детей.

Изображение этого события или скорее изображение, которое должно было вдохновлять воображение инков, существует по сей день в Тиауанако, непосредственно на Воротах Солнца. Рядом с изображением Виракочи находятся три ряда тех, кого упоминали как «ангелов» (рисунок 10.2). Всего таких объектов насчитывается сорок восемь, и они изображены либо как птицеголовые люди, либо как человекоголовые птицы, коленопреклоненные и молящиеся Творцу. В настоящей книге приводились многочисленные примеры из Перу, Мезоамерики и Сибири, где звезды уподоблялись птицам, сидящим на ветвях древа вселенной. В мифе о падении Лисы именно от Лисы, Пумы и «птиц каждого вида» исходила вся проблема. У каньяри родословной уакой был попугай. А на Воротах Солнца в Тиауанако находится изображение андского мифа о сотворении, выраженного в символике птиц-людей: родословных уаках всех племен (эйкумены Тиауанако), преклоняющих колени в молитве своему Творцу, создателю солнца, луны и звезд. Как же мог Виракоча, окруженный с таким почтением всеми коленопреклоненными звездами небесного свода, не ощутить справедливости в их просьбе?

Стойки Ворот в Тиауанако изображают древнюю логику, которая вызвала к жизни капакочу и теперь превращалась в отчаянное стремление к единственной цели — донести послание по назначению прежде, чем истечет Время. Снова, что неудивительно, именно.

Муруа сообщил содержание этого послания. Послание действительно было в форме мольбы, и, так как эта мольба повторялась снова и снова в течение многих недель, она должна была произноситься ради того, чтобы величественные процессии капакочи достигли пределов Империи. Поскольку жрецы шли «по четыре» с опущенными вниз глазами, они останавливались через каждые несколько сотен ярдов («расстояние выстрела из аркебуза») и повторяли слова, которые составляют квинтэссенцию двух тысячелетий андской мысли: «Может Солнце оставаться молодым человеком, а Луна — молодой девушкой; может мир не опрокидываться; пусть будет мир».

Следовательно, эту мольбу инки направляли Виракоче. Когда бог состарился, как случилось с самим Виракочей, конец его царствования был уже близок и время покидать землю приближалось. Так что инки молились о том, чтобы Солнце и Луна, Пятое Солнце и Луна, оставались молодыми. Если это было известно даже стоящим на более низкой ступени Мокови, то, конечно же, тем более инки осознавали, что Солнце «умрет», когда «время истощит его силу». Но Пятое Солнце, подобно принесенным в жертву в его честь детям, было рождено, чтобы умереть молодым. Так что мольба инков напоминала Тому, в чьей руке находилась Мельница, что Он, и только Он, обладал возможностью предотвратить неизбежное: «может мир не опрокидываться», Ама пачакути. «Пусть будет мир», потому что в конечном счете исход Войны со Временем был в руках Тонапа Виракочи.

Итак, инки скрывали свое пророчество и предпринимали попытки отсрочить его исполнение. Так как каждый новый Император после Пачакути неустанно расширял границы империи в стремлении достичь «мира», то возникает вопрос, стояли ли они также вместе со своими жрецами, чтобы разглядеть в ночных небесах какой-нибудь знак надежды? Или же Инки были лицемерами?

Уайна Капак, которого тяготила осведомленность, что ему было суждено стать последним Инкой, проявлял признаки отчаяния. Огромная инкская машина завоеваний прежде добивалась успехов как хитростью, так и силой. Все было мистикой, и войны, которые могли не увенчаться победой, попросту не предпринимались. Но Уайна Капак непреклонно продвигал завоевания все дальше на север, чтобы осуществить страсть своей души — перенести столицу в Кито. Снова и снова сражался он с определенными врагами — каньяри и чачапойа — и не останавливался перед резней, чтобы достичь своей цели. Может быть, он чувствовал, что последняя надежда на достижение ускользающего равновесия — опережение Мельницы — заключается в том, чтобы обеспечить солнцу место в центре мира, в Кито, которое находится на экваторе? Маловероятно, что на этот вопрос когда-либо будет получен ответ. Но ответ на капак учу, тайную мольбу инкских императоров, известен, и он был ужасным. Инки молились за мир, за сохранение Пятого Солнца, за то, чтобы Виракоча предотвратил потоп. Всему миру казалось, что Инкская империя находилась в своем зените. Но когда Уайна Капак лежал при смерти, а мост в мир предков уже погружался в воды времени, Виракоча прислал свой ответ. Он прислал испанцев.

VII.

Первым сведением о европейцах, достигшим ушей образованного гражданина одного из царств Солнца в Америке, было следующее: «Испанцы страдают сердечной болезнью, специфическим лекарством от которой является золото». Эти слова, сказанные с хладнокровным остроумием Кортесом эмиссару ацтекского царя Моктесумы, были похоронным звоном по Пятому Солнцу в Мексике[120]. Восьмью годами позже то же самое произошло в Перу. Война со Временем оказалась проигранной.

Несмотря на внешние сходства в гибели Царств Солнца в Америке, инки и ацтеки, за исключением подхода к образу мышления, имели мало общего. Ацтеки не стремились к достижению подлинной Империи. Их история была историей уединенного скитания, жестокого неприятия и самоуверенности в такой среде, в которой лица людей и лицо природы были одинаково безжалостны. Этот опыт выражен в ужасающей простоте их политических устремлений, которая состояла в том, чтобы создать владения, основанные на принципах господства и подчинения, — в политике, вся логика которой была подчинена единственной посылке: Солнце надо было кормить. Как дети Солнца ацтеки начнут и будут вести вечную войну в защиту Пятого Солнца.

«И эта война должна была иметь такой характер, чтобы мы не пытались уничтожать других полностью. Война должна продолжаться всегда, чтобы всякий раз, когда мы пожелаем, наши боги ели и пировали, чтобы мы могли идти туда [соседние города], как ходят на рынок покупать еду… организованной для захвата жертв, чтобы приносить нашему богу Уицилопочтли [Солнцу]».

Не интересуясь управлением завоеванных территорий, ацтеки рассматривали других людей как сырье, а другие культуры как «рынки», где они могли бы приобретать тысячи и тысячи жертв, которые ежегодно требовались им для подношений:

Скорее, чтобы найти подходящий рынок, куда наш бог смажет ходить со своей армией покупать жертвы и людей для еды, как если бы он ходил на ближайшую площадь покупать лепешки… всякий раз, когда он пожелает или почувствует нечто подобное. Наш бог сам будет питаться ими, как если бы он ел горячие лепешки, мягкие и вкусные, прямо из духовки.

Напротив, инки не воспринимали историю персонально, потому что андское прошлое было для них общим делом. Единственными «чужаками» в истории Анд, единственными людьми, которых по истине стыдится память, были властители Уари. Как отмечается в уарочирийском мифе, «Мы не знаем о происхождении людей того времени, ни откуда они появились». Инкская империя являла собой попытку навести порядок, вернуть андским народам их первородное право на единство в многообразии. Если, инки и проявили некоторое высокомерие, объявив себя исполнителями божественной воли, они тем не менее не пытались осуществлять видение, которое самоосознанно регулировалось исторической зрелостью. Так, во времена мифологического основания Куско в долине, которая испытала влияние и Тиауанако, и Уари, Манко Капак вместе со своими братьями и сестрами «обнес стеной» их опасного брата Айар Качи/Марс. Инки не были заинтересованы в оставлении бедствий, развязанных Уари. Они состояли в планетарном родстве с Юпитером, мудрым и могущественным царем, богом процветания и изобилия. Инкские императоры не имели более великой цели, чем возвращение к жизни наследия Тиауанако. В этом смысле они с самого начала действовали в рамках ими же установленных ограничений.

Хотя и ацтеки, и инки пытались сохранить Пятое Солнце, ацтеки впали в самый глубокий ад черной магии, где каждая метафора есть буквальная истинность, а всякая опасная человеческая черта — выражение божества. Ацтекские представления созревали на протяжении исторического инкубационного периода великих страданий и опасений. Называемые более старыми жителями долины Мехико чичиме-ками, «потомками собак», которые перемещались, чтобы заполнить вакуум, оставленный тольтеками, ацтеки кочевали более чем полтора столетия, прежде чем наконец осели приблизительно в 1325 году на единственной доступной им земле, скудном острове посередине болота. Подобно пожирающему змею ястребу на мексиканском кактусе, которого, как гласит легенда, они там встретили, ацтеки поднимутся на вершину господства над своими бывшими мучителями и превратят свой скудный край в столичный центр блеска и могущества.

Было так, словно ацтеки, длительное время предававшиеся засушливым и холодным краям мексиканского севера, стали теперь заколдованными, так как корзину за корзиной они вычерпывали из своего болота грязь, чтобы воздвигнуть себе остров и создать свои каналы. В подобном суеверию учении Дона Хуана из Карлоса Кастаньеды (или любого хорошего глубокого психолога), ацтеки стремились создать остров сознания, тоналъ, ацтекское слово для обозначения «солнца» и «света», среди черных вод подсознания, науаля, невидимого духовного мира. Их умственные конструкции, воплощенные в высоких белых пирамидах их племенного бога Уицилопочтли, идентифицировались теперь с (Пятым) Солнцем, освобождались от вод, чуждых привычным элементам их кочевого прошлого. Ацтеки были народом, окруженным врагами, третируемым как варвары, народом, который жадно поглотил героическое тольтекское наследие и столкнулся в нем с космической драмой своего собственного положения. Истина состояла в том, что ацтеки, как и Пятое Солнце, были полностью окружены врагами, — врагами, столь же многочисленными, как и звезды. Теночтитлан стал материализацией ацтекского тоналя, островной «крепостью сознания, вечно осаждаемой монстрами из глубин.

И так, таким же образом, как первой защитой души от страха является гнев, ацтеки создали империю Гнева, а Теночтитлан был ее котлом. Он кипел огнем, зажженным в грудной полости своих жертв с вырванными сердцами, и воспроизводился в десяти тысячах котелках победоносных воинов, которые поедали самые лучшие куски этих жертв, чтобы «сохранять Солнце живым». Поспешная экстраполяция из древней базы данных местной американской мифологии прототипов такого поведения привела некоторых современных антропологов к нелепому утверждению, будто человеческие жертвоприношения ацтеков были ответом на недостаток белков в питании в долине Мехико. Но тогда крайности неконструктивного материализма и фанатического мистицизма сходятся на том же одиноком мысе, изолированном в темноте под холодным суровым небом.

Это издание не разрешит загадку того, как Война со Временем задумывалась и осуществлялась — хотя и весьма различными способами — одновременно теми народами, между которыми, как думалось, существовало мало исторических связей. По крайней мере в настоящее время всякий ответ был бы преждевременным. Слишком много источников надо еще абсорбировать и слишком мало еще ученых предполагают существование технического языка мифологии.

Тем не менее в этом пункте кажется уместным отважиться на заключение. Когда падают Лиса и Кецалькоатль, которые не смогли привязать колюр солнцестояния к Млечному Пути и которым помешал вспорхнувший перепел с его специфической привычкой грызть кости усопших, наступает время позаботиться о методе и о здравом смысле. Пока господствует тупик, созданный условностями сравнительного метода, истинный контекст и драма исторического катаклизма, известного как испанская конкиста Нового Света, останется неисследованной.

Это замечание не является призывом к сверхупрощению. По той причине, что инки являлись наследниками той же древней идеи-формы, что и ацтеки, они не могли ответить иначе на признаки надвигавшейся катастрофы.

Инкская цивилизация была связана с давней печалью, проявляющейся через их мифы о великих циклах созидания и потерь. Как и множество других племен, инки пережили наследие войны и сохранили память о лучших днях. Это «переживание» придало инкам известную степень сострадания, беспристрастное управление их Империи и наследие красоты, которые они оставили после себя и многие из которых были разрушены. Инкский опыт отразил психологическую истину: что если сопротивляться гневу, что неизбежно вызывает страх, то наступает печаль, а вместе с нею отказ от героических поисков. Это проникновение в человеческую природу прекрасно схвачено в словах сказочника Майкла Мида: «Цена даров природы включает отказ от героических поисков и принятие циклов рождения и смерти… Красота в природе связана с печалью, и никакой героизм не может удалить печаль, не уничтожив красоту»[121].

Инки наиболее замечательны тем, что они встали над искушением позволить себе примитивную племенную ненависть своего времени. В борьбе с устрашающим видением будущего инки черпали скорее воды печали, чем гнева, моделируя империю по образу молитвы. И если эта молитва, возносимая в высь душами убитых детей, отображала подорванные силы веры, она также показывала самую страшную из всех печалей: предчувствие, что Творец мог отречься от своего творения. Подобно заядлому игроку, который, испытав горечь поражения, добивается божественного одобрения в настоящей полосе побед, инки рисковали всем ради знамения в небесах.

Для инков золото было символическим выражением этой печали, называемой ими «слезами Солнца», слезами, проливаемыми при виде человеческой глупости. Золото — а также серебро, слезы Луны — были настолько священными металлами, что ни один сделанный из них и привезенный в Куско предмет никогда нельзя было трогать под страхом смертной казни. На земле, не знавшей денежной системы, ценность золота заключалась в свойственной ему красоте, — красоте, которую инки использовали для выражения вечного удивления мира живых.

Первые достигшие Куско испанские всадники были ошеломлены золотым садом во внутреннем дворе храма Солнца. В нем были изображения в натуральную величину маиса и других продовольственных растений, цветов, золотых лам. У фонтана из золота стояли огромные золотые и серебряные урны, переполненные маисом и другими жертвенными подношениями. Внутренние стенки были покрыты золотом, а по направлению к восходу солнца располагалось изображение Солнца, покрытое изумрудами и другими драгоценными камнями. Бесчисленные золотые сосуды были покрыты изображениями всякой живой твари — птицы, змеи, рака и гусеницы. Инки тоже «страдали сердечной болезнью, специфическим средством от которой было золото». Конечно, если Солнце и Луна роняли такие слезы, то должно иметься милосердие в самом сердце мироздания.

Все незахороненное инкское золото теперь утрачено, переплавлено в слитки[122], которые пошли на финансирование отпора христианского мира Оттоманской империи. Возможно, самая незабываемая ирония андской истории заключена в этой концентрации золота. Если бы инки никогда не задавались целью вырвать более скромные циклы рождения и смерти из челюстей великого Крушения, испанцы могли бы подняться в Анды и встретить здесь заброшенное адское захолустье обнищавших и враждующих племен. Они же, напротив, нашли в слезах Пятого Солнца то «специфическое средство», которое выполнит пророчество Инки Виракочи.

Для инков всегда существовало только одно озеро — Титикака. Спокойное и не от мира сего, озеро Титикака по сей день остается неприступным из-за того, что содержит так много из прошлого, остается озером потерь в самом сердце Империи Печали. Я полагаю, что тот, кто решился бы пуститься в столь далекое путешествие, особенно в те беспокойные времена, совершил бы великую ошибку, если бы не пошел к Острову Солнца посмотреть там уникальное совершенство его инкской святыни, осуществляющей вечный круговорот вод из бездны. И находясь там, возможно, не было бы ошибкой если и не произнести молитву, то по крайней мере запомнить и для инков, и для нас самих твердый урок из нашего общего наследия: «Это также должно пройти».

ГЛАВА 11. ОБРАЗ ПРОШЛОГО.

I.

Современная схема черной магии не могла бы придумать более надежного сценария, чтобы затмить разум последнего Инки, Уайны Капака, нежели события и условия, которые терзали его последние дни. Обезопасив северную границу Империи и освободившись на время от формальных обязанностей при дворе в Куско, Уайна Капак пользовался редкой возможностью быть самим собой. Он любил женщин и спиртные напитки, однако обладал характером настолько великодушным, что эту интермедию в царстве Кито вспоминали со всей нежностью шекспировской пирушки. В разгар этого золотого момента с побережья пришли посланники, объявив о прибытии чужестранцев, приплывших в плавучих домах, — чужестранцев настолько жестоких, что они напугали ягуаров царских зоологических садов.

«Испуганный и подавленный» Уайна Капак уединился и, как делали его предки до него, предпринял строгий пост в поисках видения. Некоторое время спустя Уайна Капак, очевидно, начал галлюцинировать[123]. Видение в образе трех гномов, объявившее: «Мы пришли позвать тебя», побудило Императора крикнуть слуг. К тому времени, когда они примчались в комнату Инки, явление растворилось. Тогда-то Уайна Капак и осознал, что умрет вне всякого сомнения, и рассказал об этом. Только тогда оспа поразила двор. И эту прежде неведомую чуму нельзя приписать Писарро и его людям. Она пришла с другой стороны, из Карибского бассейна через ту территорию, которая сегодня является Колумбией. Если верить преданию о том, что Уайна Капак повелел, чтобы Империя была разделена между его сыновьями, Уаскаром и Атауальпой, тогда это означает, что Император также дожил до того, чтобы увидеть своего любимого сына и выбрать преемника, Нинан Куйчи, умершего такой же ужасной смертью, которая ждала и самого Уайну Капака. Так или иначе, Уайна Капак умер, согласно некоторым оценкам, со словами инкского пророчества на устах.

В духе магического реализма, достойного Борхеса или Гарсии Маркеса, последовавшие в Эквадоре события будут вспоминаться в таких рассказах, как этот:

«В обеденный час прибыл посыльный, одетый в черную накидку. Он поцеловал Инку с почтением, затем дал ему закрытую на ключ шкатулку. Инка приказал посыльному открыть шкатулку, но тот склонился в почтении, говоря, что Творец (Виракоча] распорядился, чтобы Инка сам открыл ее. Наблюдая за логикой ситуации, Инка открыл небольшую шкатулку, откуда вылетели бабочкой или выпорхнули несколько кусочков бумаги, которая исчезла. Это было оспа, и за два дня полководец Миакнакамайта вместе со многими другими военачальниками умер, их лица покрылись паршой. Когда все это увидел Инка, он приказал построить каменное здание, чтобы спрятаться там. И таким образом спрятавшийся, заточенный в камень, он вскоре умер. На исходе восьмого дня его полусгнившее тело вынули оттуда, забальзамировали и отнесли в Куско…».

Именно уарочирийские шаманы-жрецы оставят истории эпитафию по инкам. Не настолько приближенные ко двору Инки, чтобы руководствоваться политическими мотивами, и не настолько оторванные от общей судьбы всех андских народов, чтобы быть безразличными к этим событиям, мифотворцы Уарочири оставили после себя то, что, вероятно, можно было бы назвать последним мифом имперской Америки. Являясь уникальным сокровищем человеческого наследия, эта повесть, составленная как раз тогда, когда начал опускаться молот светского материализма, должна рассматриваться как одно из последних творений чисто архаичного разума, пока еще не замутненного крайне чуждым образом мышления.

Теперь поговорим об одном из подвигов Куни Райа Вира Кочи.

Говорят, что как раз перед появлением испанцев Куни Райа [Виракоча] направился к Куско.

Там он вступил в разговор с Инкой Уайной Капаком. «Подойди, сын, пойдем к Тити Каке. Там я открою тебе, кто я такой», — сказал он.

И там он поведал ему: «Инка, поднимай своих людей, с тем чтобы мы могли послать магов и всякого рода шаманов к Ура Тикси, нижним основаниям мира». Как только он сказал это, Инка быстро отдал распоряжение.

«Я — шаман-кондор!» — ответили несколько человек.

«Я — шаман-сокол!» — сказали другие.

«Я тот, кто летает как стриж!» — ответили третьи.

Он наказал им: «Летите к нижним основаниям мира. Затем сообщите моему отцу: «Твой сын послал меня сюда. Пошли меня обратно с одной из его сестер».

Человек, который был стрижом-шаманом, вместе с другими шаманами высказал намерение возвратиться не позднее чем через пять дней.

Стриж-шаман первым прибыл туда.

Когда он прилетел и передал свое послание, ему дали нечто в маленьком ларце и предупредили: «Ты не смеешь открывать его. Владыка Уайна Капак должен сам открыть его первым».

Когда человек уже почти доставил его в Куско, он подумал: «Нет! Я все же загляну внутрь. Что бы это могло быть?» И он открыл его. Внутри показалась очень статная и красивая девушка. Ее волосы были подобны волнистому золоту, _и она была одета в богатое платье, а в целом выглядела крошечной.

В тот же миг, как он увидел ее, девушка исчезла. И так, в подавленном состоянии, он прибыл в Куско, в местечко под названием Тити Кака.

Уайна Капак сказал: «Если бы ты не был стрижом-шаманом, я бы казнил тебя тотчас же! Убирайся! Возвращайся туда, откуда пришел!».

Стриж-шаман вернулся и понес девушку обратно. Когда он нес ее по дороге домой, умирая от голода и жажды, то стоило ему только сказать — как сразу же появлялся накрытый стол. И тогда ему хотелось спать.

Он доставил ее ровно на пятый день.

Когда он передал ее Куни Райа и Инке, те приняли ее вне себя от радости.

Но прежде чем открыть ларец, Куни Райа сказал: «Инка! Давай проведем линию поперек этого мира. Я вступлю в это пространство, а ты войдешь в эту другую часть вместе с моей сестрой. Вы и я не должны больше видеть друг друга!» — сказал он, разделив мир.

И он стал открывать ларец. В тот момент, когда он открыл его, мир осветился молнией.

Инка Уайна Капак сказал: «Я никогда не уйду отсюда. Я останусь здесь с моей царевной, моей царицей». Одному из своих людей, своему родственнику, он сказал: «Ты пойдешь вместо меня. Возвращайся в Куско и говори «Я — Уайна Капак!».

В тот же час Инка навсегда исчез со своей девушкой, и Куни Райа сделал то же самое.

Позже, после того, как Уайна Капак умер, люди вступили в борьбу за политическую власть, крича друг другу:

«Я первый!».

«Я первый!».

И именно в то время, как они продолжали вести себя таким образом, в Каха Марке появились испанские Вира Кочи.

Отчасти очарование этого предания заключено в его приверженности неизменно бодрому стилю всех уарочирийских мифов. Свободный от клаустрофобического причитания о гибели, которое пронизывало инкское мышление, этот миф черпает свою силу в том факте, что он более очевидно, чем любое другое предание, дошедшее до сего дня, позволяет беспрепятственно представить мыслительные процессы «классической» школы индейской мифологии Анд.

II.

Впервые прочитав это предание в начале своего исследования андской мифологии, я не знал, что с ним делать. Позже, когда в поле зрения начал попадать планетарный аспект андских богов, я снова и снова размышлял над этим мифом, но у меня не было способов исследовать его дальше. Об использовании планетария не могло быть и речи. Планетарий — это машина аналогий. В отличие от экспериментов, включающих солнечно-звездные (прецессионные) соответствия, где планетарий просто поворачивается на определенный год, вопрос о точном размещении планет в далеком прошлом требует поворачивать машину в обратном направлении физически через каждый день между настоящим временем и рассматриваемой датой в прошлом. Проблема, подобная этой, связала бы планетарий более чем на месяц. Планетарные Таблицы дают положения планет только в пятидневных интервалах и, следовательно, не дотягивают до сложности этого предания, которое описывает ряд взаимодействий планет в течение десятидневного периода.

Пока писались заключительные главы этой книги, случайное стечение обстоятельств связало меня по телефону с коллегой, который по причинам, не касающимся данного мифа, пояснил, что мне нужно было посмотреть компьютерную программу под названием «Скайглоб». В силу одной лишь компьютерной грамотности я мог выяснить недостающие моменты. Да, это можно было проделать на моем компьютере. Нет, это обходилось не в астрономическую сумму; это обошлось в целом в двадцать долларов. Да, прецессия была учтена.

Когда я понял, что эту программу можно было сделать, я почти сразу же подумал об том предании, которое называл «Эпитафией по инкам». И тут, в одиннадцатом часу, совершенно неожиданно вмешались заключительные средства проверки всех основных гипотез этой книги. Если до этого времени исследование хотя бы приблизительно было обоснованно, тогда рассматриваемый миф описывал сближение Сатурна и Юпитера (Виракочи и Уайны Капака), сопровождаемое коротким заходом Венеры («звезды с растрепанными волосами») в данную группу, а в заключение Марса (аукай-ока, «его с врагами», планетарного правителя войны) либо в, либо вблизи этой троицы. Надо было также выполнить еще два условия. Во-первых, такая последовательность событий должна была произойти во время или около времени смерти Уайны Капака. Во-вторых, при выполнении всех вышеуказанных условий, хвост Западного Скорпиона должен был в это время находиться в нижнем сближении, в его самой низкой (и невидимой) точке, лежащей на пересечении северно-южного меридиана за горизонтом, или, говоря андским термином, во «нижних основаниях мира». Я солгал бы, если бы не признался, что был просто немного напуган этой последней «возможностью».

Здесь я хотел бы просить читателя затратить время, чтобы ввернуться и повторно прочитать вышеупомянутый миф, и задаться несколькими вопросами. Есть ли какой-то иной способ «прочитать» астрономию этого мифа (если принять на время обоснованность предыдущих глав), нежели тот. способ, каким описал его я? Если его символы понимаются как планеты, то фактически этот миф не очень точен в отношении своего значения: сначала Сатурн и Юпитер, затем вспышка Венеры, далее сближение всех троих, потом их исчезновение, а после господство Марса? Если действия мифологических символов соответствовали в точности, шаг за шагом, движениям четырех планет в известную историческую дату, то где возможность того, что это есть бессмысленное совпадение?

Уайна Капак умер где-то между концом 1525 и 1527 годом. Дата, обозначаемая 1525 годом, исходит от Васко Нуньеса Бальбоа, «открывателя» Тихого океана и первого европейца, услышавшего о существовании Инкской Империи. Позднее он посетит Кито, где умер Уайна Капак, и услышит из первых уст свидетельства, называвшие 1525 год. Ранний хронист Веласко поступил аналогичным образом и пришел к аналогичному заключению. Несколько отличаются более поздние донесения, относящие данное событие к 1527 году. Эти подробности имеют важное значение, потому что уарочирийский миф описывает смерть Уайны Капака с точки зрения небесных событий, которые произошли раньше, в 1524 году.

Прежде, чем обратиться к рассмотрению этого любопытного факта и всего «донесения» «Скайглоб», несколько общих комментариев, относящихся к «Эпитафии по инкам». Когда приходит Виракоча, он предлагает Уайне Капаку пойти в Куско, в местечко под названием «Тити Кака». Как говорилось выше, общей практикой в Андах было и остается присвоение некоторым локальным кусочкам земли имени Титикака, которое ассоциировалось с предками и преисподней. Ввиду этой ассоциации и ввиду важности, придававшейся жрецами-астрономами Анд судьбе входа в преисподнюю в годы, непосредственно предшествующие конкисте, неудивительно, следовательно, узнать, что цель посещения Виракочи состоит в том, чтобы побудить Инку послать «всякого рода шаманов» ко входу в преисподнюю. Этому месту в предании дается имя уру тикси, буквально «нижние основания» мира. Как отмечалось выше, слово ура, или урин, использовалось в Андах для обозначения «низшего» сословия. Сам Куско разделялся восточно-западной условной линией на «высшую» и «низшую» половины, и к югу от этой линии находился урин Куско.

Когда Виракоча и Инка делили мир пополам, проводя линию, то, вероятно, как предполагают Саломон и Уриосте, это относилось как к воображаемой восточно-западной условной линии, делящей Куско, так и к разделению Империи, которое произошло после смерти Уайны Капака между его сыновьями Атауальпой и Уаскаром. Однако имеется третий, вполне астрономический, элемент для этого обозначения, который позже станет знаменитым.

Третий пункт, сделавший возможным тестирование программой «Скайглоб», касается астрономического тождества «трех шаманов». Согласно мифу, три шамана приняли форму птиц — кондора, сокола и стрижа. Этот факт привел меня к начальному предположению о том, что три птицы — это звезды, поскольку «птицы», как мы видели, — это своего рода мифологический термин для обозначения звезд. Эта посылка, далее, подкрепляется главой 29 уарочирийских мифов, той, которая содержит наибольшую часть явно астрономической рабочей информации. В ней, помимо самой ламы, описывается ряд других объектов. Льюту, или куропатка, упоминается как южный конец небесной Ламы. Затем рассказчик снова переносит внимание на фланги позади ламы, чтобы описать ее детеныша-сосунка. В следующем предложении мы читаем: «Мы также знаем, что там расположены три звезды на прямой линии. Они называли их Кондором, Стервятником и Соколом».

Здесь, следовательно, описывается созвездие из трех звезд на одной линии, представляющее три разновидности птиц, две из которых идентичны разновидностям, определяемым как «птицы-шаманы», посланные Уайной Капаком к преисподней. Известно, что Авила основывался на сведениях нескольких информантов, и, следовательно, абсолютно возможно, что «три звезды на одной прямой линии», подобно трем шаманам, понимались как группа птиц, разновидности которых могли называться несколько по-разному различными информантами.

В течение длительного времени у меня сохранялось подозрение относительно идентичности этих трех звезд[124]. Расположенные так, что они были видны по отношению к задним флангам Ламы, они, как мне казалось вероятным, представляли три звезды в Скорпионе, те же самые, которые составляют крестовину cruz calvario, то есть ипсилон Скорпиона и видимые двойные звезды, 1 и 2 мю Скорпиона и 1 и 2 зеты Скорпиона (рисунок 2.2). (Интересно, что миф определяет тех «людей» во множественном числе, представлявших каждую птицу, но, когда он упоминает действия стрижа-шамана, язык возвращается к единственному числу, и это говорит о том, что ипсилон Скорпиона представляла стрижа, а другие, парные звезды — других шаманов.) Поводом для этого подозрения, помимо того факта, что они находятся на прямой линии на задних флангах ламы, послужило то, что все три «птицы-шамана» из нашего мифа ассоциируются с землей усопших, потому как их посылают в преисподнюю. Все три эти звезды находятся у входа на землю усопших, как раз в области пересечения с Млечным Путем и эклиптикой в области декабрьского солнцестояния.

В главе 29 уарочирийских мифов, где они идентифицируются как «птицы», две из трех птиц — кондор и стервятник — являются пожирателями мертвечины и в этом качестве ассоциировались со смертью. Далее, переименование их после конкисты в cruz calvario в целях «партизанского синкретизма» имеет смысл, поскольку гора Голгофа находится в том же отношении к представлениям о смерти и возрождении в христианском мышлении, как и представление в андской мысли о честолюбивых хищных «птицах-шаманах», способных достигать земли усопших. В течение трех дней погребения Христоса между страстной пятницей и пасхальным воскресеньем, Он, как утверждается, спускался в преисподнюю (Ад), чтобы освободить мертвых. Эта же самая связь повторяется в мифе об Уайне Капаке, когда он выбирает «птиц-шаманов кондора, сокола и стрижа для полета к «нижним основаниям» мира.

Поэтому мне пришло в голову поискать расположение этих трех звезд в то время, о котором говорилось в рассматриваемом мифе. Те же самые принципы анализа, которые применялись мною в ходе данного исследования, подсказывали, что миф относится к 1 февраля 1524 года. Встреча Виракочи и инкского императора должна выражать сближение Сатурна и Юпитера. Далее, нельзя было ожидать, что такое сближение могло происходить в год смерти Уайны Капака или около того. Согласно Планетарным таблицам, такое событие имело место 1 февраля 1524 года.

В этот момент я доверил работу своей жизни «Скайглобу», чтобы посмотреть, что случится. Когда я стучал по клавиатуре, вызывая это небо далекого прошлого, мне вспомнилась другая ночь, когда я устало тащился под выпуклой луной в 3:30 утра на встречу с одним старым крестьянином, который должен был показать мне некоторые звезды, и лающая стая черных псов выбежала на набережную, чтобы цапнуть меня за пятки. Я должен был решить на месте, не повернуть ли мне обратно. Через полчаса пожилой человек показывал мне cruz calvario, пересекавший черное облако Лисы, у входа в преисподнюю. Теперь же, пока «Скайглоб» решал вопрос изображения по состоянию на 1 февраля 1524 года, я еще раз испытал радость спасения у ворот на землю усопших.

Рисунок 11.1 показывает южный горизонт вскоре после заката, в 6:52 пополудни того исторического дня. В это время, при расположении солнца на девять градусов ниже западного горизонта, объекты величины Сатурна и Юпитера, слабые в западном небе, впервые становятся видимыми в сумерках. Все три птицы-шамана были в точности там, где должны были находиться, согласно мифу. Как показывает рисунок, «три шамана» — ипсилон Скорпиона, 1 и 2 мю Скорпиона и 1 и 2 зета Скорпиона — находятся ниже горизонта, зависая прямо под и касаясь «нижнего основания мира», то есть южного тропика, у входа в преисподнюю. В астрономической терминологии все три звезды расположены у нижнего сближения; они также, случается, отмечают точку пересечения в звездах эклиптики и галактики, равно как и местоположение в звездах видимый восход в декабрьское солнцестояние. Этот результат заинтриговал меня, но это была лишь вершина айсберга. Поскольку я разыгрывал на экране компьютера последующие ночи, описанные в мифе, планетарные события были просто захватывающими.

III.

Рисунок 11.2а показывает вечернее небо по состоянию на 1 февраля 1524 года, день самого тесного сближения Сатурна и Юпитера. Виракоча пришел посетить Уайну Капака, и, как мы уже видели, птицы-шаманы летят в преисподнюю, «предполагая возвратиться не позднее чем через пять дней». На обратном пути из преисподней стриж-шаман совершает ошибку, открывая переданный ему ларец. В течение краткого момента он видит красивую женщину с «вьющимися» золотыми волосами, очень «маленькую», которая сразу же «исчезает».

Рисунок 11.2Ь показывает вечернее небо, также через тридцать шесть минут после заката солнца 5 февраля — то есть четырьмя ночами позже, в пределах обещания стрижа-шамана возвратиться «не позже чем через пять дней». Той ночью часка коильюр, планета Венера, идентифицированная в испанских хрониках как красивая женщина с вьющимися волосами, впервые вновь появляется из-за солнца после того, как в течение приблизительно восьми недель была невидимой. Как показывает рисунок, Венера, при понижении солнца на девять градусов, лишь на мгновение озаряется на горизонте, исчезая почти сразу же в этом своем первом новом появлении как вечерняя звезда. Далее, именно так, как упоминается в мифе, Венера в этой точке на орбите выглядит «самой маленькой» из-за ее удаленности от земли. В последующие ночи Венера будет задерживаться в западном небе все дольше и дольше.

Затем миф повествует, что разгневанный император[125] приказывает стрижу-шаману возвратиться в преисподнюю за красивой женщиной и что «ровно» через пять дней он доставил ее Инке. Ровно через пять ночей, как показывает рисунок 11.2с, 10 февраля, Венера вошла в сближение с Сатурном и Юпитером.

Наконец, как раз перед тем, как Уайна Капак «исчезает», он обращается к «родственнику», которому наказывает возвратиться в Куско вместо себя. Таким же образом, каким миф определяет, что красивая женщина есть «сестра» Виракочи, «родственник» регента Юпитера, Уайны Капака, также должен быть планетой. И действительно, в нескольких «шагах» от Уайны Капака, радующегося встрече со своей супругой, стоит планета Марс. В последующие мгновения (рисунок 11.2d), как и предсказывалось, Юпитер, Сатурн и Венера «исчезают». Единственным действующим лицом, остающимся на сцене, оказывается «родственник» Марс, возвращающийся теперь в Куско, чтобы руководить гражданской войной и испанской конкистой.

Данное подтверждение придавало этой картине некую завершенность, как будто коллективный дух андского жречества, оказавшийся теперь в центре поля зрения истории, снова смотрел неотступным пристальным взглядом, чтобы спросить: «Хорошо?» Я хотел бы сказать им, что это последнее сообщение человечеству из доколумбовых Анд будет оценено, но я не мог быть уверенным в этом. В какой-то момент я подумал, что прикоснулся к какой-то частице безбрежной печали, которая охватила андский мир. «Мы хотим быть людьми, а не индейцами».

Сколько же требуется мужества, чтобы, когда твой мир рушится вокруг тебя, продолжать делать свою работу, делать свои наблюдения и сохранять их для будущего, которое, быть может, уже разрушено? Сколько же любви надо питать к тем, кто пока еще не родился, чтобы создать настолько сентиментальное предание, составленное не для того, чтобы привлечь внимание к своей хитромудрости, а исключительно ради того, чтобы поймать в сети инструмент человеческой памяти — предание переполнено волшебными ларцами, прекрасными девами, темпераментными царями и нерадивыми слугами — и при этом все время мучиться сомнениями, будет ли оно когда-либо услышано?

Когда осведомители «искоренителя», священника Авилы, садились с его ученым писарем, чтобы излить из своих сердец на бумагу сущность своего образа жизни, они знали наверняка, что прощались со своим прошлым. Отчего же еще они говорили? Вполне возможно, что люди, беседовавшие с Авилой, не осознавали в полной мере значение пересказываемых ими преданий. Эти предания создавались специалистами для посева в общую память, для сохранения в умах и сердцах их людей. В минувшие времена эти предания, бившие ключом на границе между сознанием и интуицией, могли бы околдовать кандидаты в шаманы. Случайное упоминание старшим тех трех птиц-звезд — сокола, кондора и стервятника — могло бы внушить какому-нибудь молодому человеку, возбужденному ошеломляющей мыслью, что все эти истории, слышимые с детства, говорили о мире несравненно большем, чем он себе воображал когда-либо прежде.

В минувшие времена такой молодой человек приближался к жрецу-астроному и выражал свое намерение почти что в глубоком смятении, томимый страстным желанием того, что он едва мог бы постичь. Но все это было до конкисты. Теперь же шаман-астроном превратился в объект охоты, в самого опасного человека, поражавшего воображение конкистадоров. Андского шамана уничтожали, подвергали пыткам, калечили, забивали до смерти, четвертовали, сжигали заживо. Великая река знания, которая протекала через самое сердце Анд задолго до Рождества Христова, уменьшилась до ручейка, а затем превратилась в пыль. «Искоренители» лелеяли осведомителей, немногих недовольных или запуганных людей, которых удалось завербовать среди жрецов в черных юбках. Самая незначительная неосмотрительность могла обернуться смертным приговором. Поскольку голос Анд погибал молча, он оставил свою эпитафию.

Для меня, по крайней мере, проблема была улажена: астрономия андской мифологии действительно существовала. Даже в самых смелых мечтах я никогда не смел надеяться, что подберусь так близко к мыслительным процессам, которые сконструировали андскую мифологию. «Эпитафия по инкам» является крайне важным документом во всемирной литературе, потому что она говорит нам о складе архаичного мышления. Прежде чем обратиться к этой непредвиденной находке, было бы полезно подытожить причины, по которым этот миф, рассматриваемый по отношению к небу, дает независимое подтверждение каждому отдельному крупному вопросу, которые объяснялись в предшествующих главах и относились к астрономической космологии и практике в доколумбовых Андах.

Три «птицы-шамана» в Скорпионе, которые отмечали вход в преисподнюю, были невидимы за горизонтом. Чтобы узнать, где они находились, астрономы-жрецы должны обратиться к некоторым другим звездам. В момент нижнего сближения всех трех шаманов, западный край Млечного Пути в Близнецах располагался у верхнего сближении (то есть у пересечения основного меридиана, или линии, проведенной по небу с севера на юг) (рисунок 11.3). Как мы уже видели в главе 2 и других разделах, общей практикой в Андах было соединять дорожкой одновременно обе точки солнцестояния в звездах. Здесь эти точки солнцестояния находятся в верхнем и нижнем сближениях, независимо от горизонта. Так как данное предание обращается к положению звезды, не видной глазу наблюдателя, то оно оправдывает вывод, который подсказывается каждым из мифологических сюжетов, рассматривавшихся в предыдущих главах, и состоит в том, что андские мифотворцы зафиксировали в памяти и записали в мифе многочисленные связи внутри сферы неподвижных звезд, особенно тех звезд, которые наблюдаются при солнцестояниях. Этот последний факт должен раз и навсегда устранить ничем не обоснованные представления, будто коренные народы Анд не занимались и, следовательно, не могли заниматься наблюдением «звезды за звездой» «совершенно независимо от местоположения наблюдателя». Андские народы знали, где находились звезды, даже тогда, когда они не могли их видеть.

Далее, как проясняет рисунок 11.1, местоположение «нижнего основания мира» находится именно там, где и говорилось в» главе 3, то есть на южном тропике, что подтверждает общий тезис о том, что топографическая привязка является аналогом положений в сфере астрономии, и частный вопрос о том, что нижняя оконечность «этого мира», кай пачи, простирается настолько же, насколько и южный тропик, туда, где начинается земля усопших. Иными словами, язык этого мифа ясно показывает, что уарочирийские жрецы-астрономы мыслили в рамках понятия «астрономической земли», ограниченной точками солнцестояния. (Сравни рисунок 11.1а и рисунки 3.13 и 3.14.).

В-третьих, последовательное использование в мифе терминов родства — «отец», «сын», «сестра», «родственник» — между планетарными божествами и описание характеристик «птиц-шаманов/звезд», созванных Инкой в качестве царских подданных, подтверждает материал глав 6, 7 и 8, а именно, что системы родства в Андах исчислялись с точки зрения астрономических объектов и что отношение правителя к управляемым осмыслялось как воспроизведение на земле отношения планет к звездам.

Кроме того, по той причине, что миф связывает переход последнего великого Инки с положением ворот в преисподнюю у нижнего сближения — «нижнего основания мира», — миф еще раз подтверждает центральный тезис глав 9 и 10 о том, что главное астрологическое занятие Империи Инки было связано с «судьбой» этого местоположения в звездах.

Наконец, этот миф и его сравнение с ночным небом исправляет ошибочное представление о том, будто в доколумбовых Андах планеты не имели названий или не являлись объектами тщательного наблюдения, и подтверждает выводы 4, 5 и 8 относительно астрономической идентичности «актеров». Это миф, передающий свою интерпретацию как весьма специфическое состояние ночного неба, которая выдерживает проверку до мельчайших подробностей и которая формулировалась «под дулом» известной исторической даты. Если еще остаются такие, кто желает и далее утверждать, будто космология, описанная в этой книге, никогда не существовала в доколумбовой Андской цивилизации и не представляла собой могущественную силу в истории, тогда пусть они попробуют четко объяснить, почему связь между рисунками 11.1 и 11,2а — d и «Эпитафией по инкам» должна выступать бессмысленным совпадением.

Игнорирование значения данного мифа было бы, по моему мнению, бессмысленной тратой благоприятной возможности, обеспечиваемой этим уникальной совокупностью условий. Библиотеки мира переполнены этнографической информацией о бесчисленном множестве народов, — информацией, с которой консультируются прежде всего в целях формулировки «законов развития культуры». Если великая космологическая схема, попытка описать которую, пусть и неадекватно, предпринималась в настоящей книге, действительно существовала в Андах, тогда где бы она могла тоже не появиться? Если контакты между Старым Миром и Новым неприемлемы в качестве объяснения того, почему в Андах планета Сатурн представлялась как древний носитель мельницы, Юпитер — как властитель-громовержец, Венера — как красивая женщина с вьющимися волосами, а Марс — как владыка войны, тогда для тех, кто отвергает такое объяснение, настал черед самим выдвинуть и предложить вероятный альтернативный вариант. Наиболее важное заключение из этого исследования — весьма простое: из уважения к несовершенству методологии мы совершаем не что иное, как обрекаем историю человеческого рода, неожиданную и невообразимую, пылиться на темных полках.

Эта история особенно важна для современной нам эпохи, потому что она прежде всего свидетельствует о продолжительных поисках человечеством цели и смысла человеческой жизни на земле. В нынешний Век Науки, когда жизнь понимается как случайное возникновение, многие приходят к заключению, что такие поиски являются анахронизмом. Но прежде чем сбрасывать со счетов как простое заблуждение усилия тех, кто жил до нас, возможно, было бы полезно рассмотреть один заключительный аспект «Эпитафии по инкам» и его отношение к возникающему образу современного научного мышления. Этот аспект относится к тому любопытному факту, что миф описывает астрономические события, имевшие место до физической смерти Уайны Капака. Этот факт выявляет мир мышления, доступность которого для исследования в наше время представляет собой почти сверхъестественный реликт.

IV.

Так как самой ранней вероятной датой (Бальбоа) смерти Уайны Капака являлся конец 1525 года, то первый и наиболее очевидный факт, выявляемый «Эпитафией по инкам», состоит в том, что астрономические события февраля 1524 года должны были иметь место в рамках некой мнемонической схемы по крайней мере за полтора года до того, как они были сформулированы в мифе. Самое простое объяснение этому, как это и было сделано, заключается в том, что жрецы-астрономы Уарочири зафиксировали все подробности с помощью искусства записи. Хотя это может показаться и маловероятным, потому что описание астрономических событий не содержало в себе специфического значения для более поздних времен. Если бы простое увековечивание явлений, предпринимаемое с целью ретроспективного анализа, являло собой обыденную процедуру, то это подразумевало бы, что обыденное увековечивание сотен наблюдений осуществлялось ради возможного использования в будущем. Скорее всего жрецы-астрономы использовали своего рода памятную записку, вроде счетной палочки или кипу, из которых последний является наиболее вероятным.

Хотя утверждение о том, что программа «Скайглоб» «подтверждает» существование у андских жрецов-астрономов немалого искусства наблюдений и записи множества фактов, отдает некоторой снисходительностью, такого рода уступки современному восприятию, похоже, являются неизбежными. Наука функционирует на принципе экспериментального моделирования, а не на основе веры. Однако в любом случае ясно, что наличие в доколумбовых Андах класса профессионально подготовленных астрономов нельзя оставлять за порогом романтического воображения. Чтобы могло появиться такое предание, как это, должен был также иметься ряд условий: систематическое наблюдение, весьма точное ведение записей и, наконец, формулирование мифов для долгосрочного сохранения памяти о воспринимавшихся значительными астрономических событиях. От людей, которые простаивали всю ночь, наблюдая за небесами ради пользы сообщества, нельзя было требовать, чтобы они еще и весь день работали на полях.

Этот факт, в свою очередь, раскрывает фундаментальную причину авторитетного характера и роли андской мифологии в жизни Анд: в качестве членов профессиональной гильдии жрецы-астрономы Анд обучались искусству хранения точных записей. Обучение, которое они усваивали, и мастерство, которое они оказывались способными проявить в наблюдении и записи, являлись результатом прямой и непрерывной передачи знаний и умений из отдаленного прошлого. Подготовленные в русле такой традиции, андские жрецы-астрономы по этой причине безоговорочно доверяли мифологической базе данных, потому что знали, как ее следует составлять, а тщательность их собственной работы стала мерой их отношения к своим предшественникам.

В чем же тогда состояла цель этой традиции тщательного и продолжительного астрономического наблюдения, о котором мы мимоходом узнаем из предания о последних днях Уайны Капака? Эта история не может быть помечена астрологией, по крайней мере, в обыденном смысле слова, потому что она не является предсказанием земных событий. В наши дни, должно быть, чертовски надоело читать гороскоп по субботам. Однако похоже, что именно такой подход — создание базы данйых для ретроспективного изучения — порождает уарочирийское предание.

В нем содержатся свидетельства модели архаичного мышления при работе в поле, где все явления становятся признаком и ключом друг к другу. Этот миф подобен выполнению работы, очерку возможной связи между двумя событиями, которые происходили близко друг к другу по времени, но в различных масштабах. В рамках такого мировоззрения предсказание, будь то посредством небес или с помощью других андских методов, таких как осмотр произвольного образца листьев коки или внутренностей ламы, представляло собой попытку установить место для созерцания значимого образца.

Возможно, наиболее доступным для западного ума изучением этого образа мышления является известное предисловие Юнга к «И цзин»[126]. В нем Юнг рассматривал феномен синхронности, или «значимого совпадения», который «И цзин», китайская «Книга перемен», относит к числу наиболее сложных образцов мира. Знакомым по западной традиции событием, в котором синхронность, как утверждалось, играла решающую роль, было паломничество волхвов. Когда они увидели «звезду на востоке» — тройное сближение Сатурна и Юпитера в Рыбах в 6 году до н. э., — они не «предсказывали» рождение Христоса и рассматривали это астрономическое событие не как «причину», но, скорее, как некое знамение другого долгожданного события[127].

Точно так же, согласно китайскому представлению о причинной связи (синхронности, или значимом совпадении), во времени существуют; так сказать, «дыры». События попадают в эти «дыры» одновременно без видимой причинной связи. Если ради того, чтобы сконструировать элементы гексаграммы из «И цзин», подбрасывать стебли тысячелистника или монеты, то, согласно китайскому представлению, получится, что очевидная случайность этого действа на самом деле отражает сложность момента. Человек пребывает в неведении относительно чего-то, а оракул приоткрывает ему эту темную для него область, указывая на значимый образец, образец данного момента. Иными словами, «И цзин» говорит не о будущем; она говорит о настоящем. Точно такая же точка зрения совершенно очевидно присутствует в «Эпитафии по инкам».

Андская мифологическая «база данных», далее, представляла собой историю синхронных событий. Астрономические наблюдения, хотя и доказывают свою точность, следовательно, не были «научными наблюдениями» ни в одном из тех смыслов, которые мы вкладываем в данный термин. Андское астрономическое наблюдение — помимо практического применения по соблюдению календаря — предпринималось не для того, чтобы выяснить, как функционируют вещи, а для того, чтобы выяснять, что эти вещи означают[128]. Архаичное воззрение на естественный мир заключалось в том, что оно выступало носителем образцов, которые функционировали одновременно на разных уровнях, и. что эти образцы представляли собой проявление разума высшего порядка в действии. Наблюдая небесный танец, можно было бы уловить признаки замысла Балетмейстера. Понимая «послание» образца, развертывающееся во времени, человечество могло бы найти отведенную ему самому роль в этом танце. Современная наука, напротив, не «допускает» осмысленности в естественном порядке и, в сущности, зашла довольно далеко в утверждении о свойственном естественному порядку вещей отсутствии смысла.

В архаичном представлении вопрос заключался не в том, существовал ли этот смысл, а в том, как найти его. Поэтому было невозможно отделять тщательное наблюдение естественного мира от метафизических поисков. Функциональный аспект материального мира представлял просто меньше интереса для андского мышления, чем его качество как цикла обратной связи, относящейся к состоянию единства между человечеством и Сильными Мира Сего. Предсказание образца сил, действующих в настоящее время, могло предполагать соответствующие приготовления для встречи будущего. Временная глубина базы данных в том виде, в каком она прослеживалась, по крайней мере, в течение семнадцати столетий, обеспечивает — подобно спектру гексаграмм в «И цзин» — богатство сравнительных ситуаций для измерения по ним значения современных условий. Заботой андских капакас было благосостояние людей. Они не имели времени, чтобы забавляться наукой.

И подобно совету «И цзин», наблюдаемые андскими жрецами-астрономами астрономические образцы предоставляли возможности для понимания того, как могли люди наилучшим образом служить великой гармонии. В 200 году до н. э., при открытых мостах между мирами, послание должно было предвещать времена больших возможностей. Сочетание событий в 650 году н. э., напротив, предсказывало напряженность вследствие дисгармонии уровней. В мифах о потопе крестьяне, ставшие небрежно относиться к священной природе жизни и переставшие прислушиваться к голосу своих собственных пакос, внезапно осознали надвигающееся бедствие и ради того, чтобы пережить невзгоды, сами вернулись к древним обычаям. Историческое доказательство такой линии развития мы находим в сословной системе. Крестьянство выжило, избежало катастрофы после Уари путем совместного использования земли (в духе взаимности) и сохранило автономное право самому выбирать своих руководителей и культовые обычаи.

События, начинающиеся в 650 году н. э., похоже, предвещались в сфере механистической астрологии, в которой «посвященным в курс дела» стало «легко» интерпретировать небесный рисунок. Образ и без того весьма грозного бога становился еще более грозным соответственно тому, как на небеса проецировалось своеволие человечества. Рассмотрение альтернативных толкований небес уступило место ощущению неизбежности.

На смену попыткам постижения смысла настоящего пришла механистическая астрология, искусство предсказания. Поскольку первоначальные границы, отводившиеся использованию астрономических наблюдений, рухнули, то первостепенным занятием жречества воинов стало не столько приспособление, сколько управление. Окончательно это изменение было завершено инками, которые, сочтя астрономические образы не отвечавшими их вкусу, решили попытаться заменять сами эти образы.

Тем не менее не следует упускать из виду то обстоятельство, что Инки предсказали событие масштаба конкисты и что уарочирийские жрецы-астрономы хорошо осознавали также неизбежность открытия такой «дыры во времени». В действительности рассуждение, которое привело к инкскому пророчеству, было скорее всего следствием устрашающего образа, который, за неимением более подходящего слова, можно было бы назвать «объективным» в том смысле, что он на самом деле имел место. Главные датировки периодов андской археологии, определенные радиоуглеродным методом и керамической стратиграфией, с большой точностью совпадают с моментами катаклизмов конца света — пачакути, которые отмечают и андские мифы. Кроме того, андская мифология и археологические данные находятся в полном соответствии в отношении существенного содержания таких центральных моментов и следовавших за ними веков, за исключением лишь того, что во многих случаях андская мифология проявляет большее понимание их динамики, чем способна обеспечить археология. Это сравнение создает возможность сформулировать любопытное утверждение о факте, основанном исключительно на археологических данных, один из которых, однако, был также хорошо известен инкам из их собственной мифологической базы данных: начиная приблизительно с 200 года до — н. э. андское общество подвергалось фундаментальным преобразованиям всякий раз, когда солнце солнцестояний входило или выходило из Млечного Пути. Кроме того, сближения Сатурна и Юпитера с периодичностью в восемьсот лет также происходили на фоне Млечного Пути в то же самое время, когда осуществлялись крупные социальные преобразования на земле.

Западному мышлению, непривычному к анализу этих сопровождающих историю образов, все это представляется совпадением. Для андских же жрецов-астрономов оно было доказательством синхронности, одновременного вступления на сцену важных образов на разных уровнях. Напрягая воображение, мы, современные люди, могли бы породить чуточку сочувствия, к тем людям, которые «растрачивали себя» на метафизические предположения. Мы могли бы даже ощутить маленький шок, узнав, что сближение Сатурна и Юпитера, регулярно происходящее с периодичностью в восемьсот лет, состоялось как раз в 1444 году, усилив предчувствие Пачакути Инки и жрецов-астрономов, что андский мир снова балансировал на грани потопа. Мы могли бы, далее, изумиться предсказанной инками специфической синхронности в небесах, если бы заметили, что астрономические события, описываемые наряду со смертью Солнца-Царя в «Эпитафии по инкам», по еще одному совпадению начались как раз накануне прохождения солнцем своего зенита над Куско, в тот момент, когда Империя Инков тоже пребывала в зените, но ее могуществу уже было предопределено пойти на убыль[129]. Лежащие в основе андской мифологии умение и желание наблюдать и запоминать на протяжении двух тысячелетий повторяющееся тройное сближение планетарных, прецессионных и исторических событий поистине впечатляют. Но свидетельствует ли это о необыкновенной духовной восприимчивости или же о повышенной внушаемости людей от занятия историей? Не принимать в расчет пророчество инков как «самоисполняющееся» — значит недооценивать способность андских шаманов к восприимчивости и, конечно, недооценивать решение европейцев завоевать новые миры.

На мой взгляд, единственный из наиболее привлекательных вопросов, поднятых данным исследованием, состоит не в том, каким образом технический язык мифологии попал в Анды, или даже не в том, где и как он впервые был разработан, а, скорее, в том, почему эта система мышления так легко воспринималась народами по всему миру. Восприятие — это самая искренняя форма признания. Тогда что же такого привлекательного содержалось в этом мировоззрении, если оно побуждало такое множество народов на земле в одно и то же время выверять свою судьбу по звездам и связывать свой удел с движением планет-богов, каждую из которых все народы наделяли одними и теми же свойствами и характеристиками? Если в этой системе мировоззрения не было чего-то такого, что несло в себе подлинно духовное восприятие феноменального мира, тогда почему даже после ее заката мы находим почтительные упоминания о ней во всех более поздних религиозных традициях — от юдаизма до буддизма и от христианства до ислама и индуизма?

«Эпитафия по инкам» навевает яркие картины: жрец-астроном (а быть может, и несколько) стоит один в холодном высокогорье, наблюдая в течение долгих ночей танец структуры планет, записывая, изучая, обдумывая. Зачем? Были ли это забитые и суеверные люди, занимавшиеся совершением уже известных из прошлого «ошибок»? Или же участие андских жрецов-астрономов в этой древней и удивительно широко распространенной традиции подсказывает, что они обладали доступом к такому образу восприятия, который делал практику астрономических наблюдений полезным способом выявления и понимания значительных образцов?

V.

Конечно, не время становиться апологетом астрологии, да я бы и не смог. Однако существуют некоторые факты, касающиеся технического языка мифологии, которые можно устанавливать без обращения к вере. Прежде всего сама сложность этого языка означает, что данное учение служило не только или даже не столько «практическим» целям, вроде составления календарей. Поступать таким образом было бы все равно, что использовать корабль как пресс-папье. Кроме того, это было предание, которое — по причине своей зависимости от весьма специфического метаязыка, употребляющего своеобразные символы, — требовалось передавать. На всем протяжении этого предания описывалось отношение между учителем и учеником. В свою очередь, эта логика предполагает, что в передаче таких идей имелся некий элемент внутреннего усвоения, — элемент, связанный с воспитанием восприятия. Способность к восприятию естественного мира требует такого взгляда, который видит одновременно и внутреннее, и внешнее. Картины Рембрандта сохраняют способность очаровывать именно потому, что они изображают внутреннее восприятие внешнего мира. Представляла ли собой андская мифология, как и всякая связанная с астрономическими событиями мифология, аналогичную «обработку» данных о явлениях посредством некой внутренней натренированности глаза?

Аналогичным образом можно было бы в отношении австралийских аборигенов, которые исторически, насколько известно, не подвергались обучению техническому языку мифологии, задаться вопросом, как могло случиться, что они пришли к хорошо задокументированному выводу о том, что Марс был не очень-то надежным парнем. Если аборигены самостоятельно идентифицировали в той или иной мере крутой нрав Марса, тогда, по крайней мере, появляется вероятность действия некоего механизма восприятия, посредством которого люди были способны «связываться» с планетами[130].

Вторым аспектом этого учения является тот, который я до сих пор не подчеркивал, хотя он скрыто присутствует во всем, о чем говорилось. Это понятие шкалы. Андская космология в целом, связывающая мертвых, живых и богов, представляла собой шкалу особого рода. В этом качестве она участвовала в архаичной теории шкал, которая на первый взгляд кажется весьма простой.

Китайская поговорка гласит, что «календарь и звучание свирели настолько плотно примыкают друг к другу, что невозможно просунуть между ними даже' волосок». Это та идея, которая была бы хорошо понятна Кеплеру или Пифагору: понятие действия законов на различных уровнях и в различной среде, — законов, в одинаковой мере поддающихся выражению математической точностью астрономии или посредством звуковых колебаний. Подобно китайской свирели, андская свирель настроена на пятитональную шкалу. Андское мышление буквально пронизано этой «квинтэссенцией»: пять Солнц, пять ступеней на пирамиде, пять мумифицированных супружеских пар императоров в храме Солнца, пять нот в звуковой гамме.

Шкала. Это слово происходит от латинского слова, обозначающего «лестницу» и выражающего восходящие ступени как музыкальной гаммы, так и лестницы к звездам. В Перу, где она иногда называлась лестницей, хотя чаще мостом, шкала имела пять ступеней. Последняя «ступенька», по которой Виракоча переходил через Млечный Путь в Близнецах на землю бессмертных, без видоизменений фигурирует в «Божественной комедии» Данте (четырнадцатое столетие) под названием scala, или лестница, по которой поднимался Данте, чтобы переместиться от неба Сатурна к сфере неподвижных звезд в Близнецах[131]. Патроном Данте был Сап Grande della Scala, буквально «Большой Пес Лестницы», обозначавший Сириус, звезду из созвездия Большого Пса ниже Близнецов по большой лестнице галактики. Данте и его окружение принадлежали к «старой школе».

Хотя корни этого учения, быть может, восходят к столь древним временам, что даже трудно себе представить, его следы все еще обнаруживают себя в средневековом музыковедении. В нем мы находим нотации, которые сегодня являются обычной для Запада музыкальной гаммой из семи нот — до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. Эти названия представляли собой латинскую мнемонику для составных элементов «шкалы» организации космоса, схемы, которая была древней уже и во времена Данте.

Эта «шкала» во всех отношениях согласуется с современными западными представлениями об организации космоса. Она берет начало от абсолюта, абсолютного «ничто», Бога в буддистском мировоззрении. Оно вырастает в спутники планет, или луны. Затем происходит наша собственная планета, то есть точка наблюдения, начало жизни, делающее возможным само наблюдение. После в совокупности, или солнечной системе, возникают планеты. Далее наступает переход на совершенно иной, высший уровень организации, к самому солнцу. После этого данная шкала переходит на уровень составления совокупностей солнц в галактики, опять же в соответствии с современным мышлением. Затем возникает сфера всех видимых астрономических объектов, звездное небо, или сфера неподвижных звезд. И в завершении происходит возврат к абсолюту, Богу во всех формах.

В скрытом виде в этом учении всегда присутствовало представление о сознании. Согласно этому представлению, восходящий порядок космической организации соответствует возрастающим уровням организации разума. Эта древняя идея недавно получила широкое хождение в так называемой «Гее-гипотезе» геохимика Джеймса Лавлока. Лавлок постулировал, что биосфера Земли — это форма саморегуляции разума. Так, несмотря на то, что архаичные представления о шкале могут выглядеть почти простодушно-наивными, подобно блокам накопления у детей, они всегда предполагали единую теорию знания, в которой действуют те же законы, каковым подчиняются управление вселенной, звуковые колебания или возможности человеческого познания (эти несколько «наборов» называются здесь лишь ради примера).

Прежде чем устанавливать один простой факт об архаичной теории астрономической шкалы, для оценки которого не требуется быть приверженцем мистицизма, было бы полезно сказать несколько слов о том, как некоторые тенденции в научной мысли, связанные с радикальным сдвигом в научном мировоззрении последнего столетия, нынче выглядят совершенно «архаичными» в своей оценке шкалы.

Направление современной науки в нынешнем столетии приняло драматический оборот со вступлением в принцип неопределенности. Появление неопределенности подняло ставки в науке посредством постановки под сомнение самих основ научного знания. Один из таких вызовов был брошен самому измерению, Необходимейшему условию экспериментального моделирования. Принцип неопределенности Хайзенберга устанавливал, что измерение одного из двух связанных количеств, таких как положение и кинетическая энергия частиц атома, обязательно создавало неопределенность в измерении другой.

Одинаково революционным открытием было очевидное исчезновение предсказуемости поведения материального мира, рассматриваемого на уровне структуры атома. Начиная с Ньютона и на протяжении всей, викторианской эпохи вплоть до теории относительности Эйнштейна (1904) считалось, что посредством достаточно точных измерений можно было предсказать поведение любого физического процесса. Такой взгляд на мир заключал в себе своего рода уверенность в том, что человек может подчинить себе физическую среду, проникнув в тайны законов управления процессами, задуманные Творцом. Поэтому всех повергло в шок осознание выводов таких работ, как труды Курье, о том, что неопределенность, похоже, находилась в самой основе материальных процессов. Исследуя радиоактивный распад радия в свинец, Курье заключил, что момент, когда наступит трансформация определенного атома радия, не сможет быть предсказан в течение 500 000 лет. В этом мире атомного ядра отвергались законы причины и следствия.

Путь преодоления очевидной потери «контроля» над принципами организации материального мира обеспечивался в соответствии с теорией квантовой механики Планка, которая заменила предсказуемость принципом статистической вероятности. Если взять в достаточно больших количествах частицы, скажем, радия, то период его трансформации можно было бы установить статистически, даже если поведение отдельно взятого атома не поддавалось предсказанию. Таким образом, наличие непредсказуемости в основе материального мира оказывалось возможным обойти, так как статистической вероятности для технологических применений было достаточно.

В области теоретической физики, однако, темпы открытий отставали. Единой теории поля, которая бы объединила в себе все открытия ядерной физики, сформулировать не удавалось. В этих условиях начало нарастать недовольство среди части ученых, у которых возникло ощущение возникновения своеобразного теоретического тупика. Искусство ядерной физики заключается в создании крупных экспериментов, — экспериментов, в которых регистрируется как можно больше переменных, чтобы сосредоточиться на одном явлении. Поскольку казалось, что такой путь занятия наукой исчерпал свои пределы, то, следовательно, испарялась надежда на дальнейшее обращение к проблемам в «реальном» мире, то есть к таким проблемам, как прогнозирование погоды, в котором тоже огромное число переменных.

Поначалу думалось, что возможности гигантских цифровых компьютеров по уплотнению данных смогут помочь решить такие проблемы, как прогноз погоды. В действительности же компьютеры начали показывать и во сне не снившуюся непредсказуемость материального мира, такое поведение, которое, как оказалось, парадоксальным образом распадалось на структуры по сложности. Эти и им подобные открытия начали складываться в новую науку, называемую Хаосом. «Оказывается, что за фасадом порядка может скрываться невообразимый хаос — и, кроме того, глубоко внутри хаоса скрывается даже более высокий порядок».

«Современное изучение хаоса началось в 1960-е годы с постепенного осознания того, что абсолютно простые математические уравнения могли бы моделировать системы, столь же интенсивные, как водопад. Незначительные различия на входе могли бы быстро становиться всеобъемлющими различиями на выходе — явление, названное «чувствительной зависимостью от начальных условий». В погоде, например, оно выливается в то, что лишь полушутливо называется Эффектом Бабочки, представлением о том, что колебания воздуха, вызываемые бабочкой сегодня в Пекине, через месяц могут трансформироваться в штормовые ливни в Нью-Йорке».

Или бабочка, однажды появившаяся из кокона в Кито, через несколько лет могла бы буквально разрушить Куско.

Современная теория хаоса зависит от математического моделирования в выявлении тех теоретических идей, которые «И цзин» отображает интуитивно: что в более высоком порядке различимой структуры участвует буквально Несметное множество взаимодействующих явлений. Этот порядок существует обособленно от предсказуемости или предопределенности, скорее как танец, чем уравнение, но в еще большей мере как признак интеллекта, чем написание произвольного идиотизма.

Одно из наиболее убедительных открытий теории хаоса заключается в том, что традиционное научное представление о- том, что «разные системы ведут себя по-разному», похоже, более не содержит истину. Теория хаоса создает такой мир, в котором для решения непреодолимых трудностей, с которыми сталкиваются экологи при моделировании неустойчивости популяций насекомых, предлагается прочесть статью «о химическом хаосе в сложном лабораторном эксперименте». Иными словами, очевидная произвольность поведения природы, проявляется ли она в биологических или химических системах — то есть в системах, действующих на совершенно разных уровнях, — выступает составной частью моделей универсального характера. Это — древняя идея.

«Первые теоретики хаоса, то есть ученые, которые положили начало данной дисциплине, обладали некоторой общей восприимчивостью. Они умели разбираться в моделях, особенно в таких моделях, которые выступали на разных уровнях в одно и то же время». [Курсив мой.].

Жрецы-астрономы Анд также искали модели между разными уровнями. Подобно современным теоретикам хаоса, андские жрецы-астрономы наблюдали за «системным поведением» небес ради постижения смысла модели, то есть выявляли значение «дыр» во времени, когда, говоря языком теории хаоса, целые системы переходят из одного состояния равновесия в другое посредством хаоса.

Возможно, было бы большой ошибкой как преувеличивать, так и недооценивать это сравнение.

С одной стороны, человеческое восприятие непреодолимой непредсказуемости в мире столь же мало утолялось научным методом, как и астрологическим предсказанием. Никто не может говорить о будущем. С другой стороны, как древние представления о шкале, так и современные понятия хаоса интуитивно обнаруживают функционирование такой формы интеллекта, которая посредством своих парадоксальным образом непредсказуемых «системно-мыслительных» способностей предполагает возможность правомерного вмешательства науки. В прошлом такое стремление существовало под многими названиями, в том числе Дхармой и Дао.

Перед тем как обратиться к краткому рассмотрению того, что это может означать для нашей нынешней эпохи, настало время доказать последнее положение относительно древних представлений о шкале, выражавшихся в астрономической космологии. В Андах, где «лестница» к сверхъестественным мирам восходила по шкале из пяти нот, один элемент, как и в западной гамме из семи нот, весьма примечателен. Это — выдающаяся роль, отводимая в обеих системах Млечному Пути во взаимодействиях между этим миром и следующим.

Плоскость эклиптики, приблизительно соответствующая экватору солнца, пересекает плоскость нашей галактики в двух местах: в области, отмеченной Скорпионом и Стрельцом, и в области, отмечаемой Близнецами и Тельцом. Обе эти области соответственно отмечают также направление центра нашей галактики и ее ближайший (к нам) внешний край. Быть может, является просто совпадением то, что в андской космологии (как и древней космологии во всем мире) усопшие «возвращаются» через мост в Скорпионе, центр галактики, в то время как бессмертные, подобно буддистам, выходящим из «круга кармы», «покидают» этот «круговорот» смертей через самый короткий маршрут — вне Близнецов — к самому высокому небу, находящемуся за пределами нашей галактики. Это «убеждение» можно было бы объяснить как результат ассоциации Близнецов с «престижным» северным направлением и предназначением этого места знати для «переправы через великую реку».

Что, однако не так-то просто объяснить, так это четкое предназначение нашей галактике, Млечному Пути, в космологиях всего мира «соответствующей» (для западной научной точки зрения) позиции в космической шкале. Ля, являющаяся Via Lactea, или Млечным Путем, — это последняя остановка перед си, все видимое пространство вселенной. Во время «переправы через большую реку» позади остается наша солнечная система и сама наша галактика и достигается «другая сторона» си, область всех звезд, или родовых уак, — предпоследнее по высоте небо, а последнее, самое высокое небо — это до, местонахождение высшего божества без какой-либо формы и субстанции. Причина того, что постоянное присутствие этого древнего понятия — помещение Млечного Пути в его точную, с научной точки зрения, позицию в космической шкале между солнцем (индивидуальными звездами) и всеми звездами в совокупности — не так-то просто объяснить, — заключается в том, что, как и по отношению к западной научной традиции, составной элемент космической шкалы, известной как «галактика» (от греческого слова, обозначающего «молоко»), был обнаружен и введен в научный словарь только в 1924 году[132]. У более поздних греков, кому мы считаем себя обязанными «основанием» западного научного метода, соображение по поводу вопроса.

О природе полосы галактики было выдвинуто в утверждении Аристотеля, согласно которому Млечный Путь представлял собой концентрацию болотного газа.

VI.

8 сентября 1940 года, когда битва за небо над Англией вступала в свою решающую стадию, маленькая собачка по кличке Робот исчезла в дыре на земле на станции слежения у французской деревни Монтиньяк-сюр-Везер. Хозяин собачки, молодой ученик механика, с тремя своими друзьями спас собаку и в расширении щели открыл вертикальную шахту в коренной породе. Они проползли двадцать футов по полу пещеры и простым фонариком посветили на окрашенные стенки и потолки, которые пребывали во тьме в течение приблизительно семнадцати тысяч лет. Этот луч света в нашем столетии возродил для будущего Пещеру Ласко и дал надежду на то, что главный вопрос нашего беспокойного времени — «В чем состоит наша человеческая природа?» — мы сможем получить какие-то ответы.

Является ли это «открытие пути» к нашему общему наследию предков, совершенное маленькой собачкой по кличке Робот — таким же образом, как и египетский бог Анубис с головой шакала или Лис в Андах — жизненным случаем, подражающим мифу, — этим вопросом вряд ли будет задаваться современная наука. Ибо по-прежнему предметом веры[133] в научный позитивизм остается положение о том, что сознание возникает из материи и является побочным продуктом неисчислимых связующих искр, преобразованным Богородицей Естественным Отбором в стратегию выживания. Именно при таком мифе и в этом мире слово миф стало синонимом искаженного представления, а мудрость понимается как сведение в кодекс материальных законов. Это мировоззрение опасно в период кризиса, потому что оно подсказывает обыкновенным людям, что наши собственные внутренние ресурсы, наше сознание суть не более, чем зал зеркал. Если такие теоретики, как Джеймс Лавлок, правы, доказывая существование больших полей интеллекта, частью которого является и человеческое сознание, тогда научный, детерминизм питает — хотя и неосознанно — не что иное, как дезинформацию и опасную сдачу позиции: что в конце концов, поскольку сознание является результатом случайных событий в материи, то само сознание не обладает существенным значением, и мы одиноки во вселенной. Это означает приглашение к Великой Спячке.

По этой причине вопрос о том, представляет ли наше общее мифологическое наследие человеческое восприятие или человеческое проектирование, имеет не просто антикварный интерес. Потому что этот вопрос непосредственно вторгается в существо проблемы: Кто мы и для чего мы здесь? Но именно этот вопрос наука не только не ставит, но также всячески доказывает, что в нем отсутствует внутренний смысл. Нет никаких мостов, никаких взаимных обязательств, нет ничего по ту сторону. Вселенная — это клоака тепла.

В этом электрическом поле между мифом и наукой современное человечество борется, чтобы выковать свою душу. Наука пытается подчинить силы мрака свету разума. Каким бы героическим ни было это стремление, быть может, самая главная опасность, подстерегающая науку на. каждом шагу, состоит в ошибочном принятии границ знания за границы ответственности. В то время как жизнь в этом столетии разбирается в своей структуре, силы тьмы в действительности совсем близко. Мифология же, с другой стороны, используя язык природы, пытается установить диалог осознанием, чтобы задать Великие Вопросы о сущности и о величине человеческой ответственности. Риск мифологии заключается в том, что, подобно Гилгамешу, мы можем бороться с прошлым сколько угодно, но только возвращаться будем с пустыми руками.

Однако мифология сохраняется, потому что она не просто повествует о сотворении мира, но и сама являет собой творческий потенциал, ту энергию ртути, которая в тигле человеческого опыта была переплавлена в удивительный корабль, пущенный в обширное море времени. «Вначале было Слово, и Слово было с Богом, и Слово было Бог». В Ведах материальный мир — это воплощение Брахмана, кристаллизация чистого сознания в форму. С не меньшим благоговением, но с большей смелостью индейцы кечуа стали бы утверждать, что именно великий бог Виракоча создал солнце, луну, звезды, людей, растения и животных, а также законы человеческого взаимодействия и почитания, под чем они просто подразумевали, что понимание таких вопросов исходило свыше, а не снизу.

Поскольку современная научная культура определяет наше представление о природе сознания, то она определяет также и наше представление о прошлом. Хорошо ли, плохо ли, но наука стала синонимом пределов познания. Ее великая сила состоит в принципе верификации, экспериментальном моделировании. Ее великая слабость заключена в ограниченности средств измерения. Что не может быть измерено, не может пока еще и быть познано. Следовательно, за пределами досягаемости в Век Науки находятся способы познания, которые невозможно выразить количественно, — «ноумены», «Тайны Золотого Цветка», «мудрость души», а следовательно, также и история их поисков, чем и являются мифы. Этим занимаются сегодня вытесненные на обочину основного культурного потока сравнительная религия и парапсихология.

Точно так же тяжелые времена переживает и историческая наука. В настоящее время динамика человеческой природы во все возрастающей мере понимается как проблема, которой должны заниматься биологи, как продукт генов и изменения химии крови. В мире, где природа человека определяется биологически, для истории нет места. Если прошлое представляет собой не более, чем последовательные взрывы генетических импульсов, тогда архивные материалы имеют ценность лишь для социальных инженеров. Тогда героизм — это всего лишь тестостерон, и так далее. Так думать не следует хотя бы уже потому, что это ведет к мысли, что и настоящее окажется «повестью, рассказанной идиотом…».

Мы наделили историю такими функциями, которые сводят ее к хронике «поведений» и воплощаются в сентенции, типа: «Люди в прошлом ни в чем от нас не отличались, за исключением того, что мы теперь знаем больше, чем они знали тогда; и поэтому мы должны быть немного знакомы с историей, чтобы не повторять ошибок прошлого». Это звучит подобно наставлениям, которые произносят родители перед тем, как зачерпнуть ложкой порцию касторки.

Если мы хотим, чтобы у истории было будущее, ей надо помочь реанимировать современное познание человеческой природы. За исключением психологии, этой проблемой не занимается ни одна из светских дисциплин. История — это пересказ. Генетический детерминизм или любая другая интерпретация, наложенная на человеческую природу современным позитивизмом, способствует загниванию истории. Здесь не будет второго акта, то есть такой сцены, в которой герой. сталкивается с противоречием и в итоге вступает на поприще великих дел. Ведь помимо того, история, как убедительно показывает исследование Маршака, посвященное передвижничеству в ледниковый период, есть как раз то, что додумывалось создавать человечество с момента своего возникновения около сорока тысяч лет тому назад. На протяжении всего ледникового периода человеческая деятельность — пещерная живопись, счетные палочки, торжественные похороны и все остальное — были сосредоточены на области «составления преданий о смысле».

Предания всегда повествуют о существенных выборах, совершаемых перед лицом неопределенности, — о выборах хороших, о выборах плохих, о выборах отвергнутых. То, что делает выбор и возможным, и существенным, — это присутствие опасности[134]. Именно к этому аспекту жизни и обращается предание, подтверждая тем самым существование свободы воли и реальность выбора решения. В этом смысле мифология выражает представление о нашей человеческой природе и о характере мира, которое никак не соответствует подходу детерминистской науки. Когда пако сообщает весть крестьянину, то крестьянин волен запустить в него еще одним початком священной кукурузы. Вместо этого крестьянин решает прислушаться и тогда, отреагировав на реальную угрозу жизни, спасается от потопа.

Предания, исследованные в настоящей книге, выявляют моменты максимальной опасности, — моменты, в которых результаты оказывались значительными, но в которых и неопределенность результата была высока. Их своеобразные виды на будущее состоят в том, чтобы представить «одновременные образцы» событий, происходящих на различных уровнях. Они суть повествования о выборах, стоящих перед людьми, о выборах, совершаемых с сознанием образцов, встречающихся одновременно в разных сферах. Они суть повествования именно потому, что показывают, как осуществляется выбор перед лицом опасности. В этом смысле можно утверждать, что технический язык мифологии представляет собой язык, разработанный для того, чтобы изучать опасности в развитии человеческой истории. Сказанное — это всего лишь многословный способ выражения того, о чем мифология говорит кратко: каждый из миров разрушается и создается новый. Говоря языком современной науки, астрономический уровень мифологии связан с тем, как целые системы на всех уровнях переходят из одного состояния равновесия в другое посредством хаоса.

Представление о Сотворении с вплетенной в его ткань опасностью — это весьма древнее представление, значения которого были поняты, но утрачены, и, возможно, будут осознаны заново. Говоря словами «Ригведы» (приблизительно 2000 год до н. э.):

Кто поистине знает и кто может поведать, Откуда возникло и куда направляется это творение? Боги явились после этого сотворения мира, кто же Тогда знает, когда он впервые возник? Он, Первоисточник этого мироздания, создавал ли Он Все это или не создавал, Он, кто глядит на все С самого высокого Неба, Он единственный знает, Но даже и Он может не знать.

Хотя предания всех народов мира показывают тесную связь человечества с опасностью, идея о Боге с засученными рукавами, о Боге, который неустанно трудится во имя спасения вселенной, одолеваемой неопределенностью, — это идея, которая, выражаясь языком истории, не обладала большой выносливостью. Понимание космической природы опасности — это знание, которое.

«исчезает время от времени, потому что в человеке есть нечто, что ужасно влекло его к опасности и в то же время внушало страх перед нею. Нас довели до того, что мы ищем способы отрицать реальность опасности и за пределами судьбы стремимся к чем-то такому, что от судьбы свободно. Человек всегда был склонен проецировать на свое понимание Бога представление о пребывании вне опасности, о высшей силе, которой не может угрожать рок и неопределенность, которые мы видим в этом мире».

Инки весьма близко подошли к осознанию последствий космической неопределенности. Богом, на которого они проецировали свое восприятие опасности, являлось Солнце. Различные хронисты отмечали, что инки рассматривали Солнце как Бога за работой. Рассказывали, что легендарный Инка Рокка смеялся над представлением, будто Инка, подобно Солнцу, отдыхает в блеске роскоши. Он, как говорили, отвечал, что Солнце никогда не отдыхало от своих трудов. Подобные чувства выражал и Инка Пачакути. Но в конечном счете инки сделали ставку на погоню за химерой управления, «лоббируя» перед творцом в пользу освобождения от законов его собственного творения.

Влечение/отрицание, пережитое человечеством в предвидении опасности, заключено в самих корнях западной традиции. В греческой мифологии Прометей был наказан за кражу «огня» у богов. Эта странная формулировка — в которой обретение человечеством первородного творческого начала, известного также как «огонь», вызвало гнев у богов — является отражением глубоко противоречивого отношения западного человека к способностям собственного восприятия. Для него именно в Прометее — пра марта, или пожаре/осях небесной сферы — представлено приобщение человека к творческому пониманию через созерцание небес. Знамение в небесах предвещало опасность. Вопрос для человека всегда состоял в том, как правильно жить по отношению к этому знанию.

Аналогичным образом в основе мифологии юдо-христианского мышления история об Адаме и Еве Кануне покоится на том же страшном испытании человеческой природы. Как и в мифологии американских аборигенов в эпоху, предшествующую земледелию, Адам и Ева обитают в саду, питаясь плодами деревьев. Им запрещается только одна вещь — вкусить плод древа знания о добре и зле, что они, конечно же, вскоре и делают. Результат? Они выдворяются из Рая, состояния блаженной невинности, и отправляются жить тяжким земледельческим трудом.

Хотя еврейские первоисточники о Происхождении четко не определяют этот плод любопытства, в западной традиции-он всегда считался яблоком. Почему именно яблоком? Это один из тех вопросов, которые я много лет назад отложил в ящик для «вопросов, не имеющих ответов», до тех пор, пока я, в точности как это сделал мой отец и, быть может, делали все отцы со времен Адама, не показал моему сыну «звезду» в яблоке. Если вместо того, чтобы разрезать яблоко по его полюсам, то есть от хвостика до нижней части, вы разрежете его по «экватору», то обнаружите пятиконечную звезду. Помните?

Вот он, тот же «первородный грех», как и у Прометея. Яблоко является универсальным[135] западным символом для всех звезд в небе. Пять концов звезды отображают в символической форме то, что в традиции западной алхимии именовалось «квинтэссенцией», способность проникать взглядом в истинный смысл вещей. (Смотри главу 2, примечание 21.).

В этих удивительных историях о Прометее и об Адаме и Еве их «первородный грех» является бессмысленным, если не понимать его в качестве потенциального греха. Эти истории суть выражение почти невыносимой ностальгии по безвозвратно канувшем в Лету золотом веке, когда мы были едины с природой. Эта возможность была навсегда утрачена, когда началось Время, когда человечество поняло космические масштабы опасности, выраженные прецессией, а вместе с этим вкусило плод от древа знания о добре и зле. Такой плод должен был иметь двойственный характер; он полностью зависел от того, что каждый стремился с ним сделать. Неудивительно, что боги разгневались. Со времен Рая и Прометея первородный грех, который человечество отныне должно было совершать снова и снова, означал стремление занять активную позицию по отношению к Балетмейстеру, стремление «устанавливать» закон судьбы. «Первородный грех» возник не потому, что посредством непослушания мы обретаем свойственный нам творческий характер, но потому, что мы — и в этом состоит непреходящий урок последних шести тысяч лет человеческой истории — испытываем непреодолимую тягу к дурному использованию наших способностей, — способностей, которые расцвели в Раю, когда было положено начало времени. По крайней мере об этом говорит нам послание мифологий[136].

Если и есть урок предостережения в трагедии инков, то он заключается в признании иллюзии управления. Если вы хотите рассмешить Бога, сообщите Ему о ваших планах. То, что подразумевают миф или научное признание универсальной непредсказуемости, состоит в том, что для оказания реального воздействия на мир вовсе не следует пускаться в крупномасштабные предприятия. Опасность поджидает нас не с этой стороны; она действует через ощутимую зависимость от первоначальной сущности. Ничто не предопределено заранее, так что все имеет важное значение. Как в добром сказании, судьба подтверждает существование и значение свободы воли.

Иллюзия управления, смешение уровней и возможность катастрофического ущерба — все это хорошо знакомые приметы нашего собственного времени. Одной из областей, в которых эти признаки изобилуют, является западная медицина. Язык современного медицинского обслуживания — «борьба» с болезнью, «объявление войны» СПИДу, «уничтожение» бактерий, поиск «волшебного снадобья» — говорит не о благополучии, а о битве за обуздание болезни. В то же время медицинские страховые компании не будут оплачивать такие дополнительные способы лечения, как гомеопатия, которые стремятся, скорее, укреплять иммунную систему, чем «бороться» с болезнью. Гомеопатию нельзя «проконтролировать» с научной точки зрения, потому что никто, кроме нее самой, не знает, как она функционирует. Не случайно, что такие медицинские методы требуют активного участия «пациента».

Теперь хорошо известно, что многие новые опасные напряжения организмов, которые считались давно уже «уничтоженными», фактически были созданы (вызваны в видоизмененном виде) беспорядочным употреблением наркотиков, разработанных как раз для их «уничтожения». В этом смысле западная медицина укрепила иммунные системы скорее у патогенов, чем у людей. В последние годы, несмотря на недостаточное финансирование программ медицинского страхования, многие люди предпочли искать выход из этого тупика, обратившись к альтернативному медицинскому обслуживанию. Возрастающая опасность со стороны патогенов в ухудшающейся окружающей среде не столько способствует «борьбе» с болезнями, сколько делает их заложниками «практически здоровых». Не исключено, что видимость разобщенности действий, предпринимаемых отдельными людьми и в малом масштабе, в конечном счете окажется обманчивой, и эти действия станут наиболее значительным развитием медицины конца двадцатого столетия. Возможно, действительно правда, что если съедать по яблоку в день — разрезанное по экватору, — то не будет надобности ходить по врачам.

VII.

В наше время, величайшим мужеством является способность действовать так, как будто если бы наша жизнь стала иной. Мифология стремится поведать нам о самой удивительной способности человечества открывать дверь в мудрость космоса: если мы постучимся в нее, она сама откроется. Она делает это, в конечном счете оставляя нас наедине с универ-, сальным мифом древних, с мудростью наших предков, посвященных в таинства древнего сокровища. Каким бы знанием ни обладали древние люди, ныне утраченным и ныне же обретаемым заново в последовательной смене миров восхождения человечества к свету, вполне возможно, что конкретный характер этого знания является менее важным, чем существование самой мифологии. Мифология обращается к скрытым в каждом из нас архетипам некой неразрывной линии передачи, энергию которой сообщает любовь к малышу. Это мифология побуждает нас быть достойными настоящего. Это история манит нас назад, к самим себе, назад к нашему настоящему, назад к постижению того, что время мифологии — это теперь.

Мы — древняя раса. Мы, вопреки темным демонам нашей собственной природы, умудрились не только выжить, но и обмануть само время, сохранив по крайней мере часть эпической истории. Не всегда легко помнить эти предания и часто еще труднее поверить в них. Однако они сохранились, возможно, потому, что мы, люди, не можем продолжать жить без наших преданий. И потому кажется, что остается только подружиться с устной историей, с преданием о книге и о святом, с преданием о древних в наше собственное время и о передачи идей, которые, быть может, восходят к последнему ледниковому периоду.

Книга о которой идет речь, называется «Арктической Родиной в Ведах» (1903) и была написана во времена британского владычества в тюремной камере Б. Дж. Тилаком, позже ставшим соратником Махатмы Ганди. В этой книге Тилак, в совершенстве владевший санскритом, проанализировал описания движений небес в самых ранних ведийских текстах и пришел к заключению, что такие наблюдения могли проводиться изнутри Северного Полярного Круга. Хотя всякий, кто пролистает эту редкую книгу, мог бы найти определенную обоснованность в ее аргументах и хотя наисовременнейшее геофизическое и археологическое знание не может, по крайней мере, исключить гипотезу Тилака, книга остается фактически неизвестной, еще одной-непознанной «диковиной».

Святой, известный под именем Шивапури Баба, родился с сестрой-двойняшкой в 1826 году в Керале, в индийском роду браминов. Его дедушка после осмотра младенцев объявил, что назначение родового семейства теперь было выполнено и, следовательно, завершилось. Девочке, как и ее брату, было предписано принять обет бедности и удалиться от мирской суеты в санниасины. Мальчик в возрасте пяти лет начал учиться в школе и к двенадцатилетнему возрасту наизусть цитировал «Веды». В восемнадцать лет он удалился в джунгли, а спустя несколько лет, после смерти своего дедушки, он исчез в глубине джунглей Нарбады, чтобы последовать по пути Абсолютного Постижения Бога Вне Всяких Форм и Образов. Он не встречался с другими людьми на протяжении двадцати пяти лет. Когда эта часть его задачи была выполнена, в 1875 году он вышел из джунглей и, следуя наказу своего дедушки, вырыл бриллиантовое сокровище, отложенное его семейством для новых поколений с целью финансирования паломничества.

Обычно это означало паломничество по святым местам Индии, но в данном случае, как разъяснил его дедушка, Шивапури Баба должен был путешествовать пешком и на лодке по всему миру. Через Персию он попал на Восток, был допущен в Мекку, прошел через Иерусалим и Рим, а когда достиг Англии, был вызван королевой Викторией. Хотя записи о ее восемнадцати встречах с Шивапури Баба позже были вырезаны из ее дневников принцессой Беатрис, известно, что королева Виктория предложила (то есть приказала) Шивапури Баба оставаться в Англии до ее смерти. Поэтому он задержался в Англии на четыре года и продолжил свое паломничество в 1901 году. После путешествия по Америке, посещения островов Тихого океана, он наконец в 1915 году, спустя сорок лет, вернулся в Индию, пройдя через Китай и Юго-Восточную Азию.

Наконец после выполнения своего обета паломничества в Индии он удалился в Гималаи, чтобы прожить остаток своих дней в хижине из бамбука в маленьком заповеднике, предоставленном непальским правительством. Там дикий леопард регулярно выходил из леса, чтобы находиться у него в ногах.

Незадолго до своей смерти в 1963 году, во время обсуждения его воспоминаний о политических восстаниях в Индии в начальный период его долгого паломничества, его спросили, был ли он знаком с одним из участников тех событий — Б. Дж. Тилаком. Шивапури Баба ответил, что, да, он знал Тилака и когда-то «немного обучал его астрономии».