Патриоты борются.

Было уже около шести часов утра. Мы теперь бродили в районе Сенной улицы. Каждая минута уносила с собой частицу надежды. Я совсем было отчаялся найти Дмитрия живым или мертвым, как нас догнали два бойца из отделения Юзефа. Они вышли на поиски сразу же после того, как узнали, что я был выброшен не один.

— Нашли!

Я бросился к ним, забыв о больной ноге, и чуть было не упал, меня поддержал Хожинский.

Ведя нас по знакомым уже подвалам, повстанец рассказывал:

— Он там, между Хожей и Сенной! Не так далеко от дома, на который спустились вы… Он повис на балке, на пятом этаже.

— Жив? — закричал я.

— Не знаю, пане капитан… Там дальше, за Сенной, наших нет. Вдвоем мы не смогли достать его оттуда. Поэтому и побежали к своим за подмогой. По дороге узнали от водопроводчиков, что вы здесь.

Мы бегом, насколько позволяла моя больная нога, направились к месту, где находился сержант Стенько. Дом горел, вернее, курился. Все в нем, казалось, уже выгорело, но откуда-то тянулись полосы черного дыма, затягивавшие почти всю стену. Слабый ветер порой относил дым в сторону, и тогда возникали зияющие провалы окон. Где-то там, высоко над землей, уже много часов висел Дмитрий Стенько.

Позабыв о боли, я торопливо поднялся по ступенькам первого этажа, потом второго, третьего… Лестница вперед обрывалась — целый пролет разнесло снарядом, остались только искореженные железные балки… Спасибо Хожинскому и Юзефу — они протащили меня по ним, рискуя свалиться в глубокий провал. Наконец я снова встал на твердый, надежный цемент ступенек. Четвертый этаж, пятый…

За время войны я привык ко многому, но то, что я увидел, выйдя на полуразрушенный балкон, заставило вздрогнуть. У меня потемнело в глазах…

Тело Дмитрия висело над улицей почти горизонтально. Голова упиралась в перила балкона, а ноги застряли среди исковерканных прутьев ограды. В первую секунду я не мог понять, что удерживает Стенько в таком положении. Потом увидел: тело было неестественно скрючено и обмотано. Дмитрий был без сознания или мертв. Стропы парашюта удерживали тело на весу…

Ножом я перерезал стропы, а Хожинский и Юзеф втащили Дмитрия внутрь дома. Из раненой правой ноги Стенько потекла кровь. Пульс не прощупывался. Расстегнули куртку. Я положил руку на грудь Дмитрия и вскрикнул от радости: сердце билось, хотя и очень слабо. Жив! Жив!

Я наскоро перевязал ему ногу (индивидуальным пакетом), Юзеф и Хожинский понесли его вниз. Не помню теперь, как мы перебрались через взорванный пролет, где были в это время бойцы, обнаружившие Стенько, — наверное, это они помогли мне спуститься вниз, сам я был еще очень слаб.

Когда мы вышли на улицу, она была сплошь забита колонной беженцев. Гитлеровцы захватили несколько домов, и людям пришлось покинуть прежние убежища. Отряд повстанцев сопровождал их к другому подвалу, подальше от баррикад. Все были настолько обессилены, что равнодушно и тупо глядели перед собой, оставляя на дороге свои узлы и чемоданы. Среди беженцев были матери и сестры многих восставших варшавян. Бойцы старались чем можно помочь им. В колонне то и дело слышались тяжелые стоны, крики, рыдания. Кто-то искал отставших, окликая друг друга…

— Дорогу раненому русскому десантнику!..

Люди замедлили шаг, и без того ломаный строй колонны нарушился. Нас окружили женщины, старики, дети. Странно было видеть светлые улыбки на этих изможденных лицах. Но в глазах людей сразу вспыхивали тревога и сострадание, как только они видели Дмитрия…

Меня оттеснили от друга. Несколько десятков рук подняли его и бережно понесли. Сильно припадая на ногу, я поспешил следом. Рядом со мной оказался высокий старик, который говорил по-русски.

— Пан офицер! — сказал он мне. — Как хорошо, что вы остались живы и сейчас вместе с нами в такие дни. Нам твердят, будто у нас нет друзей… Знаете, мы не очень-то этому верим. Мы верим, что Красная Армия сделает для нас все, что только возможно. И вот советские тут! Это доказывает, что наша надежда не была напрасной… Спасибо вам!..

Он не расставался с нами до самого подвала, куда мы принесли Дмитрия, и дожидался, пока привели врача. Услышав его заключение, что надежды нет, старик твердо возразил:

— Вы, пане доктор, забываете, что ваш пациент есть русский, советский человек. В эти годы только они во всем мире бьют и гонят фашистов. Не забывайте о том!..

Позже мне рассказали об этом старике. Повстанцы хорошо знали его. Это был инженер-текстильщик из Лодзи, побывавший в ссылке при царизме и дважды в тюрьме при «санационном» правительстве.

После осмотра врача Дмитрия перенесли в подвал, в котором находился командный пункт майора Сенка, и там уложили поудобнее. Майор Сенк, сидя в стороне, разложил на столе крупномасштабную карту Польши и украдкой наблюдал за нами. Я снова склонился над Дмитрием, но он по-прежнему был без памяти.

Медсестра, в черной косынке и мужских брюках — молоденькая, почти ребенок, — перевязала Стенько и потом подошла к майору. Когда она сняла с Сенка пальто и пиджак и закатала рукав окровавленной рубашки, я встревожился, увидев, что он ранен. Но майор усмехнулся в ответ на мой взгляд.

— Пустяки! — облизывая сухие губы, сказал он и стер капнувшую на стол кровь. — Плохо другое: даже приличной карты не имеем. Нет ли у вас карты города?

Я вытащил из планшета и отдал Сенку карту Варшавы.

— Вот спасибо! Теперь мы сможем всё наносить подробно.

Медсестра достала из кармана брюк кусок материи — видимо, от парашюта, — разорвала его на узкие полосы и вытерла спиртом раненое предплечье майора, перевязала его и вернулась к Дмитрию.

Обдумывая какой-то свой план и рассказывая мне вкратце обстановку, сложившуюся в Варшаве, Сенк наносил на карту отметки в местах, где находились отряды Армии Людовой.

— Эти пункты были захвачены первого августа, в первый же день восстания… А вот это — Театральная площадь, Политехническое училище. — Тупым концом карандаша он провел линию около Старого города. — Нам удалось потом расширить занятую территорию, но позднее пришлось вернуться на исходные позиции, да и те не везде удержали… Гитлеровцы с первых же дней применили методы, знакомые Варшаве еще по временам уничтожения восставшего еврейского гетто в апреле 1942 года. Они тогда ходили от дома к дому — взрывали, поджигали, забрасывали этажи и подвалы гранатами, бутылками с горючей смесью, убивали каждого, кто попадался им на глаза… Так жгут сейчас всю Варшаву. А город, как видите, красивый — даже на карте…

Он помолчал, водя карандашом по паркам и улицам. На одной из них он задержался, грустно улыбнулся какому-то воспоминанию.

— Да… В августе гитлеровцы предъявили нам ультиматум: они требовали, чтобы все население Варшавы с белыми флагами вышло из города в западном направлении. Обещали хорошо обращаться. Кое-кто поверил им.

Он сдвинул брови, глаза его сузились.

— Вы, русские, знаете, что такое ненависть. Мы тоже знаем. Всех, кто вышел из города, фашисты бросили в концентрационный лагерь… Ты был в подвалах? Даже это не так страшно — здесь человек может умереть, худшего не будет… А там, в лагерях… Ну ладно, хватит!.. — оборвал он сам себя. — Значит, обстановка такая… Точно установить число стянутых к городу гитлеровских соединений нам трудно. Каждый день появляются новые части. По сведениям разведки, в районе Варшавы насчитывается пять дивизий, из них — три в самом городе. Командует гитлеровскими войсками в Варшаве какой-то обергруппенфюрер СС фон дем Бах… Вчера Юзеф принес мне документы убитого танкиста из дивизии «Герман Геринг». Вся ли дивизия здесь, мы еще не знаем. Попадаются отдельные саперные батальоны, какие-то пулеметные роты из укрепленных районов Германии. Ну и, конечно, всякие отряды СС и гестапо. Ясно, что эти шакалы сами не воюют — они за другими следом идут, но учитывать их надо: опасны… Трудно, говорю, разобраться в этой путанице отдельных частей и подразделений, тем более что штаб Бура никаких данных нам не сообщает. Как только стало ясно, что Буру удалось поднять варшавян на восстание, мы сразу же заявили, что готовы биться плечом к плечу с аковцами.[22] Сперва Бур хотел использовать это как удобный случай, чтобы разделить нас на мелкие группы и уничтожить по частям. Должен тебе сказать, что «ясновельможные» разного сорта дружили с германскими фашистами еще до начала войны…

— Вот эти-то господа, — продолжал Сенк, — и сделали все, чтобы только вбить клин между Польшей и вашей страной. Бывшее правительство Рыдз-Смиглы и Бека привело Польшу к изоляции, а потом подготовило немецкому фашизму почву для порабощения нашей страны… Эх, да что говорить! Эти «правительственные» деятели в Лондоне и сейчас не только Варшаву, но и всю Польшу продадут, лишь бы им вернуть свое господство… Только ты не думай, что нас, бойцов Армии Людовой, легко провести — мы скоро поняли, что замышляют в Лондоне, и не позволили себя одурачить. Сначала многие наши бойцы и даже командиры не верили, что лондонская эмигрантская клика будет так открыто заигрывать с фашистами. Однако многие у нас все еще не совсем ясно это понимают… Но хорошо уже то, что многие волонтеры и офицеры из АК насторожились: им тоже не нравятся действия их вожаков.

Мне вспомнился некий поручик, которого я встретил в одном из дальних подвалов. Я спросил:

— Кто это?

Сенк нахмурился:

— Я уже слышал о нем. Кажется, офицер для поручений от Бура. Переброшен сюда из Лондона еще до восстания, фамилия какая-то выдуманная, похоже что двойной шпион. Пробовал к нам в штаб втереться, не удалось. Теперь иногда заявляется сюда как порученец…

Еще до своего вылета в Варшаву, я знал, что происходит в городе, и был подготовлен к тому, что услышу самое плохое о реакционерах, проникших в ряды участников восстания. Но то, что рассказали мне Сенк и Юзеф и что я сам увидел в подвалах, превзошло все ожидания. Гнев, горечь и ярость овладели мной.

Я попросил Сенка определить меня в любое подразделение. Нельзя оставаться в стороне от борьбы друзей. Было решено, что я пойду к Юзефу. Его баррикаду наполовину разнесло артиллерийским обстрелом, и гитлеровцы несколько раз безуспешно пытались ее занять. Когда фашисты пошли в новую атаку — шестую атаку за последние четыре часа! — повстанцы выбежали из подъездов, вылезли из окон полуподвальных помещений, где они прятались во время орудийного и минометного обстрела, заняли свои места на баррикаде и открыли по наступавшим беглый огонь. Стреляли из-за обломков развороченной баррикады, из-за простенков разбитого дома, из окон. Юзеф четко отдавал приказания. Гитлеровцы отступили, оставив убитых, и скрылись за дальними развалинами домов.

У повстанцев оказалось очень мало автоматов. Но зато у них были противотанковые ружья (ПТР), сброшенные нами с самолетов.

Сноровку в уличном бою повстанцы приобрели хорошую, действовали они с замечательным хладнокровием и боевым подъемом. Выработалась у них и своеобразная повстанческая тактика.

Обозленные неудачей, гитлеровцы бросили против нашей баррикады танки. Четыре «тигра» гуськом двигались по узкой улице. Головной танк бил из орудия прямо по баррикаде. Три других поливали пулеметным огнем дома по обеим сторонам улицы.

Подземными переходами несколько повстанцев подобрались к последнему танку, ударили по нему из противотанкового ружья и обстреляли из автомата смотровые щели. Другая группа била из ПТР по остальным танкам. В головную машину из-за баррикады полетела самодельная противотанковая граната; надо было иметь большое мужество, чтобы решиться взорвать такой силы снаряд всего в нескольких шагах от себя. Повстанец, который сделал это, был сильно контужен. Но и удача была большая — поврежденная гусеница слетела, танк покрутился на месте, уперся пушкой в дом и замер. Задний танк был поврежден мало. Правда, он задымился, но все же смог отойти, очистив путь к отступлению для второго и третьего. На улице осталась только одна вражеская машина; три скрылись за углом, со страшным грохотом перевалив через груды кирпича и камней.

После недолгого затишья гитлеровцы снова начали бить по участку Юзефа — на этот раз из ротных и батальонных минометов. Мы укрылись, ожидая начала новой атаки, и снова победа была на нашей стороне — повстанцы удержали баррикаду. Но потери были тяжелые: выбыли из строя четыре товарища. Гитлеровцы же оставили на подступах к баррикаде пять убитых солдат. Раненых они успели подобрать. Трое смельчаков во главе с Юзефом попытались было доползти до убитых врагов, чтобы забрать оружие, боеприпасы, документы и фляги с водой, но безжизненно стоявший посреди улицы танк вдруг открыл по ним пулеметный огонь.

Один из повстанцев пополз к танку.

— Назад, Карковский! — крикнул Юзеф. — Смотри-ка, на что гранату вздумал портить!.. Ребята, тащите побольше дров — мы их одной спичкой возьмем!..

Действительно, через несколько минут вокруг танка полыхал огонь.

Меня вызвал Сенк. Оставив баррикаду, я направился к командному пункту. Там шли приготовления к совещанию: два пожилых повстанца сколачивали деревянную скамью, двое других укрепляли ножки откуда-то принесенного стола.

Вечером в подвале Сенка собрались командиры двенадцати подразделений Армии Людовой, а также члены Варшавского комитета Польской рабочей партии. Совещание это напоминало сбор командиров в штабной землянке нашей партизанской бригады. В людях было что-то знакомое, родное. Они были одеты в пиджаки и френчи, рабочие блузы и военные мундиры, пальто и шинели, сапоги и ботинки.

Приветствия, с которыми входившие обращались к Сенку, были по-военному подчеркнуто четкими. На худощавом лице командира светилась приветливая улыбка. Он дружески протягивал каждому руку, обменивался несколькими словами.

Когда все собрались, майор Сенк сказал:

— Друзья, я должен ознакомить вас с обстановкой, сложившейся в Варшаве. Имеются документы, которые стали мне известны совершенно случайно… Недавно состоялось заседание Совета Национального Единства,[23] на котором Бур и его сообщники решили начать с гитлеровцами переговоры о капитуляции! Это ли не гнуснейшее предательство?.. Вести переговоры с генералом фон дем Бахом будет сам Бур! Решение командования Армии Людовой — драться до полного освобождения столицы и всей нашей родины от гитлеровцев.

— Так, только так! — сразу раздались голоса.

Сенк продолжал:

— Пока еще у нас мало успехов, но мы гордимся уже тем, что продолжаем славное дело борьбы польского рабочего класса… Наши командиры и бойцы учились военному делу в огне восстания. Но положение сейчас таково, что именно на наши слабо вооруженные рабочие дружины легли самые тяжелые боевые задачи. И мы выполняем их… Это значит, что польские рабочие имеют в своих отрядах передовых, сознательных людей. Это значит, что когда Польша будет свободной страной и трудящиеся создадут новое, демократическое государство, у него будут люди, способные защитить страну и от внутренней реакции и от нападений извне. О, как бы хотелось, чтобы все вы дожили до этого светлого времени! Однако надо смотреть правде в лицо — не всем это удастся. Мне перед вами нечего скрывать: у фашистов подавляющий перевес и в людях и в технике. И все-таки я еще раз скажу: если бы генерал Бур воевал честно, а не плел политические интриги, можно было бы сделать попытку нового прорыва к Висле, чтобы соединиться с Советской Армией и Войском Польским южнее или севернее города… Однако в числе руководителей Армии Крайовой все же есть люди, которые пересматривают свои политические позиции. А среди рядовых аковцев насчитываются тысячи настоящих патриотов, которые не разделяют политических взглядов своего главнокомандующего.

Но будем откровенны: тысячи варшавян еще и по сей день думают, что, идя за Буром, они сражаются за Варшаву, за Польшу. Наша задача каждодневно объяснять варшавянам, кто их друзья, а кто враги.

Сенк помолчал, потом посмотрел на меня, на командиров и сказал:

— А сейчас я должен сообщить вам еще одну очень важную новость. Сегодня ночью десантировались к нам два советских разведчика. Один из них тяжело ранен, ему оказана посильная помощь… А вот здесь перед вами капитан Колосовский. Давайте послушаем его.

Я поблагодарил за все, что было сделано для нас с Дмитрием, и сообщил польским друзьям, что для информации командования 1-го Белорусского фронта пойти на переговоры с генералом Бур-Комаровским и предложить ему, чтобы он отдал приказ все повстанческие силы сконцентрировать по берегу Вислы, с тем чтобы открыть артиллерийский заградительный огонь, что даст возможность передовым подразделениям наших войск форсировать Вислу.

— Я предлагаю, — сказал Сенк, — выделить несколько волонтеров и командировать их во главе с капитаном Колосовским в штаб АК для переговоров.