В трудный час.

С высоты девятиэтажных каменных корпусов — от них оставались лишь одни каркасы — группа Юзефа наблюдала за небом, на фоне которого мрачными утесами дыбились разбитые каменные громады. То слева, то справа изредка ухали орудийные залпы. Высокие зарева пожаров освещали небо, а внизу, среди развалин, пробиваясь сквозь черные клубы дыма, словно из кратеров вулканов, поднималось багровое пламя.

Бесшумно скользили лучи прожекторов. На востоке, около Праги, гроздьями рассыпались и подолгу мерцали созвездия ракет. К северу в полнеба тускло полыхали красноватые отблески сражения на Висле. Неверный багровый свет далеко раздвинул безлунную сентябрьскую ночь.

Минуя Варшаву, оглашая рокочущим гулом ее окраины, шли на запад тяжелые советские бомбардировщики.

И вдруг десятки самолетов пошли к Варшаве! Когда я услышал их приближение, мне показалось, что воздух вокруг наполнен шумом бесчисленных винтов.

Яростно затявкали автоматические немецкие зенитки. Вокруг стоял грохот от сплошных разрывов.

Я стал всматриваться в ночную темень. Верно! Вот прожектор выхватил из темноты штурмовик «Ил-2», второй, третий… Они на бреющем полете охраняли небо осажденной Варшавы.

И вот в небе возникла новая волна самолетов, на этот раз невидимых и еле слышных «кукурузников», которые сбросили парашюты с драгоценным грузом — оружием, продовольствием, медикаментами.

Парашюты неслись к нам вниз, то вспыхивая в лучах разрывов, то пропадая во мраке. Их было не менее пятидесяти. За этими последовала новая партия грузов.

— Да-а… — улыбаясь, протянул майор Сенк. — Хорошо! Вот это помощь, товарищ капитан… — Он оглядел меня с ног до головы. — Ты теперь настоящий поляк! В этом костюме тебя от миллиона варшавян не отличишь.

После известия о том, что Бур-Комаровский собирается схватить советских десантников, я ушел в подполье и действовал нелегально.

Помрачнев и подойдя к краю чердачного настила, Сенк добавил:

— Миллиона?.. Нет, конечно. Может, осталось полмиллиона, да и то вряд ли… А до войны здесь было полтора миллиона. Посмотрите вниз. Под этими камнями лежат тысячи трупов. А сколько еще Польша потеряет людей?!

Сенк, этот железный человек, вдруг скрипнул зубами, повернулся и, тяжело ступая, пошел к лестнице.

…На рассвете меня разбудил веселый голос неунывающего Юзефа. Он распоряжался раздачей сухарей и консервов волонтерам в соседнем подвале. Я встал, отряхнул подаренное им, насквозь пропыленное пальто, надел шляпу. Потом посмотрел на спящего Дмитрия. На его щеках пробивался румянец, но дышал он как-то странно.

Сам я в медицине ничего не смыслю. Неужели Дмитрию стало хуже? Нет, лицо спокойное… Наверно, он просто крепко спит, выздоравливает… Так ли это? Врач сказал, что главное — сон, запретил Дмитрия тревожить, а я его уже в третий раз сегодня переношу из подвала в подвал.

…Юзеф вздрогнул, когда я окликнул его.

— Ох, это вы, товарищ капитан!..

— Сколько подобрали?

— Сто сорок мешков, но много все-таки попало к Буру.

— А населению сколько передали?

— Шестьдесят с продовольствием.

К нам подошел Адам, командир одного из подразделений Армии Людовой, широкоплечий, бородатый гигант лет тридцати. Улыбаясь в бороду, окинул меня внимательным взглядом и подал мне руку.

— Ты, Юзеф, не очень-то раскошеливайся! — сказал он. — Экономить нужно.

— Ничего! — ответил тот бодро. — Гитлер за шесть лет хорошо научил меня экономить. Я, например, работал по канализации, получал двадцать злотых… Чего смеетесь? Хватало выкупить продукты по карточкам.

— А что ты получал по карточкам?

— О! Столько, что и домой не дотащишь. Двести граммов эрзац-хлеба на день и двести граммов сахара на месяц.

— И правда, что не дотащишь! — вставил Адам. — По дороге съешь и домой голодным придешь.

— А я всегда домой приносил, — вздохнув, вмешался Хожинский, — ребенка берег…

В подвал вдруг проник слабый утренний свет: кто-то с улицы оттащил от окна мешок с песком.

— Панове, швабы шевелятся! — вместе с холодным ветром ворвался в подвал тревожный возглас. — Все на баррикаду!

Повстанцы поспешно оставили подвал.

— Вы тоже с нами? — спросил меня Адам, увидев, что я с трудом поднимаю Дмитрия. — Давайте вдвоем!

Мы подняли Дмитрия и, по возможности бережно, перетащили в безопасный подвал.

Уходя на баррикаду, Адам попросил меня записать ему несколько куплетов песни «В чистом поле, поле под ракитой…».

— «В чистом поле, поле под ракитой…» — пропел он звучным, приятным голосом.

Дверь за ним захлопнулась. Еле слышно донеслись слова: «Где клубится по ночам туман…».

Я ходил по темному подвалу из угла в угол. Дмитрий лежал молча, стиснув зубы.

Вскоре пришла медсестра. В руках у нее была немецкая фляга. Гордо улыбаясь, она искоса взглянула на меня и сказала:

— Почти полная… Майор Сенк дал мне тысячу злотых: вздорожала вода! А стоять в очереди нам, военным, некогда. У спекулянтов покупаем.

Дмитрий лежал совсем обессиленный. Когда медсестра поднесла к его губам флягу, он поморщился, попробовал подняться, но не смог. Вдруг, видимо собрав все силы, он протянул руку за флягой.

— Молодец! — весело сказал я, подбадривая друга. — Считай, что теперь тебе станет легче…

Стенько не ответил и как-то болезненно улыбнулся. Я попробовал было снова заговорить с ним, но он молчал. Потом с трудом произнес:

— Не смотрите на меня так. Я еще…

Отчетливо помню эти его слова. Помню также, как вдруг качнулся и заскользил из-под моих ног цементный пол…

Когда я открыл глаза, яркий дневной свет свободно проникал в подвал. Стены словно и не было. Обломки ее в одном месте зашевелились, из-под них показалась чья-то рука. Рядом со мной лежал Дмитрий. Из его раздробленной головы лилась кровь. Кровь была и на посиневших губах.

Я дотянулся до него рукой. Осторожно прикоснулся к мокрой от крови щеке.

— Дима! Димка!..

Услышал ли я, или только показалось мне:

— Прощай… товарищ!..

Не стало Дмитрия…

Прибежал Юзеф, за ним майор Сенк. Пришло много незнакомых мне людей. Я не запомнил их, как не запомнил и тех, кто увел меня от Дмитрия, и тех, кто перевязывал мои царапины. Я плохо видел, плохо слышал… Из ушей и носа у меня текла кровь. Вероятно, контузило взрывом.

В подвал внесли какого-то человека и положили рядом с Дмитрием, на одну окровавленную шинель. По бороде и по огромному телу я узнал Адама.

Издалека, как бы из глухо звенящей дали, донеслись до меня обрывки какой-то речи, с трудом я осознал, что это говорит Сенк.

— …Рядом с советским воином… Старейший защитник Варшавы… Отстаивая Мадрид, он сражался и за Варшаву… Две тысячи польских волонтеров полегли у стен Мадрида… Смотрите, поляки, и не забывайте этого! Кровью лучших людей России и Польши спаяна наша дружба!..

Он поднял руку над Дмитрием и Адамом. Потом его рука тихо коснулась моей.

После контузии и гибели Дмитрия Стенько я чувствовал себя очень скверно. Состояние мое было просто тяжелым. Но надо было работать. В каменном подвале на улице Кручей, где я обосновался, ночью коптила лампочка. Она тускло озаряла стол, рацию, бумаги, оставляя углы в густой тьме.

Стены подвала содрогались. Били шестиствольные минометы. Гитлеровцы методически обрушивали на город шквал огня. Но как бы то ни было, а нужно было выполнять задание. Кое-что я уже знал. Например, то, что в Варшаву прибыли такие отборные дивизии, как «Викинг», «Мертвая голова», переброшенные из Италии и Франции. Об этом подробно рассказал взятый нами пленный офицер.

Вот как это было…

Ночью я пригласил помогавших мне польских товарищей, среди которых, конечно, был Юзеф, и изложил план похищения гитлеровского штабного офицера. Они выслушали меня.

Юзеф сказал:

— Это очень сложно. Но мы пойдем по канализационным трубам, по траншеям. Подойдем к зданию, где находится штаб, и будем дежурить у люка…

Так и сделали. За сутки нам пришлось пять раз пробираться по траншеям и канализационным трубам к зданию штаба и вести наблюдение. Наступил вечер. Мы приоткрыли люк, и я увидел, как к зданию подъехала машина. Хлопнула дверца. Смотрю — вышел офицер и тут же скрылся в дверях.

Пришлось его подождать, хоть это было не безопасно. Мы знали, что гитлеровцы периодически проверяли канализационные люки, часто бросали туда гранаты, пускали отравляющие газы.

Сидим час. Подошла грузовая машина, солдаты стали сгружать какое-то имущество. Когда машина ушла, подкатили еще две машины с ящиками. За ними — три легковых. Видно было, что кто-то прибыл из начальства. Но кто именно?

Мы приготовились действовать. У нас были гранаты, пистолеты и два автомата. Пришлось ждать еще минут сорок. Видим, из штаба вышли два офицера. Они подошли к машине, которая ближе других стояла к люку. Вот тут-то мы одного офицера за ноги — и в люк… Он даже крикнуть не успел. Второй офицер, который был за машиной, стал звать своего друга. Но, увидев, что люк открыт и напарник бесследно исчез, поднял тревогу. Пришлось дать автоматную очередь и уничтожить паникера. Шофер как сидел в машине, так и остался сидеть там, испугался, видно.

Когда мы отошли метров на триста, услышали взрывы гранат. Гитлеровцы поздно хватились…

Схваченный нами офицер оказался капитаном. С трудом притащили мы его в расположение повстанцев, стали приводить в чувство. Медсестра, бывшая в это время в отряде, нашла бинт и перевязала офицеру небольшие царапины.

Я стал рассматривать документы, которые оказались у него в портфеле. Выяснилось, что офицер — один из адъютантов штаба дивизии, расположенной в районе Океньце. Он приехал в штаб гарнизона для доклада.

В одной папке лежала докладная записка о расположении войск в одном из пригородов Океньце.

Капитана допросили. Он рассказал, что их дивизия укрепляет оборону в районе Океньце — Познаньское шоссе, что с Запада прибыли танковые части, что командование собирается в ближайшие дни полностью разделаться с повстанцами. Он не знал, что Бур-Комаровский уже готовился в эти дни к переговорам с фон дем Бахом о капитуляции.

Получив эти сведения, я сразу же передал их по радио в Центр. Сведения были важные. Из Центра их передали в штаб 1-го Белорусского фронта.

Как-то — это было на четвертый день после гибели Дмитрия — в подвал вбежал до крайности возбужденный Юзеф. Он, буквально захлебываясь от радости, перебивая сам себя, пытался рассказать что-то и хотел, чтобы я непременно пошел с ним. Я покорно подчинился.

Освещая путь фонариком, Юзеф шел впереди и громко рассказывал:

— Гитлеровцы еще ни разу такого шума не поднимали! А советские самолеты снизились до самых крыш… Майор говорит, что груз они сбрасывали со ста пятидесяти метров!.. Парашютов, парашютов сколько! И все к нам. Штук пять только к врагу попало. Нынче у нас праздник… А буровцы прямо волосы на себе рвут — до того злятся. Как же! За одну ночь мы получили больше, чем они от своих хозяев за все два месяца! Тут тебе и колбаса, и сало, и консервы рыбные и мясные! Автоматы такие, как вы тогда сбрасывали… А вот чего майор никак не простит себе, так это, что сержанта не уберег от предателей. Такой был геройский парень!..

— Постой! — закричал я, хватая Юзефа за руку. — Разве это предатели убили Дмитрия?

— Не исключено, что это их работа! Майор Сенк об этом сказал… Вероятно, кто-то шепнул гитлеровцам, а те прямо по нашему подвалу и шарахнули. Хорошо, что ты хоть жив остался…

Юзеф вскрикнул от боли — так крепко сжал я его локоть.

Ярость и ненависть душили меня… Я побежал, увлекая за собой Юзефа, оставляя позади подвал за подвалом. Мне хотелось немедленно выйти на улицу, на баррикаду.

Давно уже стал я в подвалах своим человеком, узнавал многих и старался не глядеть на умерших, чтобы не встретить знакомое лицо. Где тот старик, старый солдат русской армии? Может, и его уже нет?.. Жив старик! Вон он держит лучину там, в углу, где женщины получают из рук повстанцев сухари и консервы, сброшенные с советских самолетов…