Прочие вопросы. Вопрос, который возникает чаще всего: каковы возрастные ограничения работы с карточками? Поскольку карточки – это изображения, они могут быть использованы в работе с людьми разных культур, разных социальных слоев и разных возрастов. Однако «взаимодействие» с картами требует определенного уровня развития абстрактного мышления, способности работать с образом и метафорой. Поэтому, решая вопрос о возможности и уместности применения терапевтических карточек для решения своих профессиональных задач, попытайтесь оценить, насколько эти способности развиты у ваших клиентов. На это стоит обращать внимание особенно при работе с маленькими детьми и людьми с ограниченными интеллектуальными возможностями. Что касается детей, например, то мы считаем, что применять в работе с ними карточки можно, начиная примерно с 5-летнего возраста. Опишем опыт работы с дошкольниками. Здесь по дорогам разные истории скитаются… Поскольку начала я эту зарисовку строчкой из песни Высоцкого к сказке про Алису, то и продолжить хотелось бы цитатой оттуда же: «Этот рассказ я с загадки начну, даже Алиса ответит едва ли…» А загадка такая: «С какого возраста можно использовать терапевтические карточки?» Отвечаю: «Не знаю, но сама я использовала их в работе с пятилетними детишками, и шло отлично!». В Израиле дети должны посещать детский сад за год до поступления в школу. Это обязательное обучение. Поэтому школьные психологи начинают работать уже в детских садах. Там основная наша задача – подготовка к школе, но рассматривается она довольно широко: это не только когнитивная подготовка, но и эмоциональная, и развитие моторики, и консультирование родителей, и такая базисная вещь, как помощь воспитателю в самых разных областях. С малышами работать интересно, но хлопотно. Они непредсказуемы, требуют внимания, терпения, их доверие нужно заработать. Зато весело. Есть у меня один любимый детский сад. Молоденькая воспитательница Николь работает там третий год. Очень напоминает мне Мэри Поппинс: жутко строгая, много не «рассусоливает», лаконичная, работает в основном взглядом и отбиванием ритма ладошами, а дети у нее – счастливые и обожающие. Как у них с «Мэри» это получается? Ум а не приложу. В первый же год своей работы Николь была выбрана для участия в пилотном использовании методики по выработке у малышей иммунитета к стрессовым состояниям. Пришлось к ее отсутствию опыта добавить мой избыток, так что я помогала ей чуть больше, чем обычно получается у загруженного школьного психолога. Проект предполагал, что на первом этапе дети расширят словарный запас выражения чувств, научатся описывать свои сначала приятные, а потом и неприятные впечатления по особой схеме. Вот такое занятие мы и провели вместе с Николь, и о нем я собираюсь поведать потенциальным пользователям терапевтических карточек. Собственно, авторы проекта расписали каждый шаг воспитателя в работе с детьми, но, как часто случается, в реальном исполнении проявились наши и технические, и индивидуальные особенности. На занятии по обогащению словарного запаса, по моему наблюдению, Николь слишком увлеклась. Может быть, ею двигали гуманистические идеалы, заставляющие дать каждому равные возможности, только она дала слово буквально каждому из 35-ти детей, да еще позволила остальным высказывать свои комментарии по поводу рассказа каждого. А рассказывали они о своих чувствах радости, грусти, раздражения, гнева и удовлетворения. Вам тоже показалось, что это немного слишком для группового занятия с пятилетками? Ее занятие вместо запрограммированных тридцати минут вылилось в полтора часа и продолжалось бы дольше, не начни я делать пассы рука ми и глазами, давая понять, что дети уже устали, хотят есть, гулять и т. д. На «разборе полетов» Николь загрустила, дескать, как же так – не проработать тему с каждым ребенком? Ведь тому, кому не дали высказаться, обидно, да и поди знай, понял ли он, если ничего сам не сказал, а? Стали мы думать, как дать каждому ребятенку рассказать о приятном впечатлении от какого-то события так, чтобы у воспитательницы была возможность проверить, понял ли он задание, усвоил ли план рассказа и т. п. Не знаю, приходилось ли вам бывать на уроках в детском саду или в первом классе. Воспитатель задает вопрос, скажем: «Что вы делали в этот выходной?» Один рассказывает, что выходил гулять с собакой. Все, понеслось, сейчас будет ворох рассказов про собак. Про собак соседа, про собачку у бабушки, про то, «как у нашей собачки родились щеночки» и т. д. и т. п. А хотели ведь послушать про выходной, а не про всех собачек на свете! В группе малышей существует какая-то необъяснимая цепная ассоциативность. Может, дети думают: «Если он про собачку рассказал и воспиталка похвалила, значит, про собак надо?», а может: «Про выходной наверняка и дальше будет спрашивать, а вот про собак больше не удастся поговорить!» Не знаю, что они себе там думают, только о впечатлениях точно надо говорить с каждым отдельно. Мысль моя показалась Николь здравой. «Только где я столько времени найду, чтобы с каждым отдельно сидеть?». А если задание они будут выполнять все вместе, но не сразу вербализовать свои впечатления? Например, мы разложим на полу терапевтические карточки и предложим каждому выбрать карточку, напоминающую о чем-то приятном, произошедшем на прошлой неделе. Пусть он эту карточку крепко держит в руке и пока ничего не говорит (чтобы избежать групповых ассоциаций), а потом каждый со своей карточкой сядет за стол, положит ее на середину белого листа и дорисует, что, сколько и как хочет. (Техническая подсказка: пусть помощница/нянечка наклеит на середину белого листа кусочек двустороннего скотча, чтобы карточка не двигалась во время рисования.). Почему не просто рисунок? Увы, должна сказать, что большинство детей рисует довольно стандартно. Они сами не представляют, насколько могут быть выразительны, если позволят себе выйти за рамки передаваемых друг другу схем типа: «домик-цветочек-солнышко» или «морда зайчика-котика-мишки». А потом? Пока они дорисовывают, мы будем обходить столы и беседовать с каждым. Во-первых, это обяжет ребенка рассказать/ пережить свое собственное приключение-впечатление, во-вторых, легче будет «вблизи» увидеть, насколько он понял задание и выполняет именно его. И «интима» больше, то бишь индивидуального подхода. Провели мы это занятие с большим энтузиазмом. Скажу честно, не знаю, как дети, а я получила большое удовольствие, профессиональное и зрительское, поскольку таких неожиданностей наслушалась, так посмеялась вместе с ними, чего и вам в рабочее время желаю. Мы использовали карточки из наборов «Сага» (убрав гробы и отрезанные головы; честно говоря, я их всегда убираю), «положительную» часть набора «Аниби», поскольку понимали, что большая часть рассказов должна быть связана с родителями, и часть набора «Хабитат» (тоже не весь, так как он содержит не только позитивные картинки, но и конфликтные), потому что большая часть израильтян в выходные любит сливаться с природой. Требуемый от ребенка рассказ должен был содержать ответы на два вопроса. Первый – «Что было?» («Что произошло?», «Что я видел?»), второй – «Что я чувствовал?». Ребенок должен был описать событие как будто снятым на видео. Разделения на «чувствовал» и «думал» от малышей мы не требовали, хотя надеялись, что дети уже смогут это сделать. Увы, у израильских детей любого возраста есть несколько жаргонных словечек, описывающих весь диапазон эмоций, в чем они не сильно отличаются от пресловутой Эллочки-Людоедки. «Кейф» – это хорошо, «Ихса» – это плохо, так что проект выполнял в любом случае благородную функцию, обучая детей выражать свои чувства: находить их в своей душе, опознавать и сопоставлять со словами. Одно из моих наблюдений таково. Дети, как и все люди, делятся на тех, для кого приятное переживание связано с чем-то новым (прямо как все у той же Алисы из страны чудес, помните: Мне так бы хотелось, хотелось бы мне / Когда-нибудь, как-нибудь выйти из дому – / И вдруг оказаться вверху, в глубине, / Внутри и снаружи, – где все по-другому!), и тех, для которых всякое изменение всегда сопряжено с переживанием тревоги, и это переживание всегда вносит ложку дегтя в любое приятное приключение. Я говорю об обычных детях, а не о детях с проблемами общения, для которых тревога – почти постоянное и острое переживание. Нам требовалось потренировать вербализацию, поучить детей выражать впечатление о чем-то приятном, чтобы уже потом перейти к рассказам о неприятных переживаниях. Соответственно с первой группой последователей Алисы работа шла легко и весело, а со второй возникали казусы. Вот, например, мальчик Том, красиво подстриженный блондинистый очкарик, непоседа и немного задира (я хорошо была с ним знакома, поскольку при любом моем появлении в саду он не упускал возможности поболтать со мной по-русски). Он выбрал карточку, на которой изображена старушка на берегу моря. Том рассказывает: «Мы ездили к бабуле в Ашдод, моя бабуля живет на море. Вот я и взял эту картинку. А ты была в Ашдоде?» – «Том, я хочу послушать про твое приятное переживание. Значит, в субботу ты ездил с родителями к бабушке и ходил там на море. Правильно?» – «Ага. Только бабуля не пошла с нами купаться, она обед готовила». – «А тебе бы хотелось, чтоб она с тобой пошла?» – «Ну да». – «А что было тебе приятно? Ну, например, что с бабушкой повидался?» – «Конечно». – «Отлично. И что ты чувствовал?» – «Радость. Я был радостный. И довольный. У меня была радость в сердце и в животе». Мальчик Авишай, кареглазый смышленыш, у него в детском саду есть сестренка-близняшка, которую поначалу он, видимо, по негласному, а может, и гласному требованию родителей, постоянно опекал. Под влиянием мудрой «Мэри Поппинс» Авишай обрел своих собственных друзей, позволив сестре, пугающейся собственной тени, начать свою жизнь и попытать силы в установлении контактов с миром. Однако это в детском саду. Дома же ситуация явно оставалась прежней. Авишай выбрал карточку с изображением подарка. «У нас с сестрой был день рождения, должны были прийти все родственники, и я ждал, чего же мне подарят. И я боялся, что все подарки будут общие. Я хотел велосипед, но родители сказали, что раз Лиран не умеет кататься, то нехорошо покупать только мне». – «А что все-таки было приятного, хорошего? Раз ты выбрал эту картинку, ты хотел рассказать про хорошее, правда?» Авишай улыбается: «Мама и папа подарили мне все-таки велосипед. И я был очень счастливый». Моя тезка Галя, толстая девочка с косой (вылитая я в пять лет!) выбрала карточку с машиной в пустыне: «Мы поехали в пустыню, я так и знала, что меня будет тошнить!» – «Ты хочешь рассказать про хорошее переживание или про не очень хорошее?» – «Николь велела про хорошее рассказать. Я рассказываю, что в субботу мы с мамой, папой и моим братом поехали в пустыню.» – «И?» – «Сначала дома я боялась, что меня будет тошнить. Но потом я смотрела в окно и мне было интересно». – «Было интересно? А что ты еще чувствовала?» – «Кейф!» – «Мы договорились не говорить “кейф”, помнишь? Вы учили другие красивые слова». – «Я чувствовала радость, что мы все вместе. И было интересно. Мне понравилось». Думается, что мне удалось осветить преимущества использования карточек в работе такого рода с маленькими детьми: в карточке дети находят зрительную ассоциацию, что позволяет им избежать схематичности, ассоциативности и «стадного рефлекса» при передаче их собственного, индивидуального опыта. Кроме того, если вы запомните выбранные конкретными детьми карточки (некоторые их специально нумеруют – именно для этой цели, чтобы легче было запоминать), то у вас будет возможность вернуться к детскому рассказу в случае, если вас что-то там встревожило. Или если вы хотите поближе с этим ребенком познакомиться. Техника «Расширение рисунка» дает ребенку толчок к самовыражению. Может быть, это происходит за счет понижения его ответственности за рисунок, но в любом случае облегчает принятие решения нарисовать нечто нестандартное. Попробуйте попросить ребенка нарисовать, скажем, его день рождения. Большая часть детей откажется, сказав, что не умеют этого делать. А Авишай, например, положив на середину листа картинку с коробкой, перевязанной ленточкой, продолжил и нарисовал другие подарки, людей вокруг, стол с угощением, словом, целую картину, чего и сам от себя не ожидал. А вот пример того, как карточки могут помочь в работе со взрослыми людьми. В описанном ниже случае – с воспитателями детского сада. И чего только нет в сумке школьного психолога… Нет, я не расскажу, чего именно у меня в сумке нет. Да и не стану перечислять все, что там есть. Право слово, это сюжет для иного повествования. Расскажу только об одной находке. Отправляясь в отпуск, наводя порядок в столе, папках, шкафах и сумках, обнаружила в одном из многочисленных карманчиков пачечку терапевтических карточек. Что же это такое? Откуда? Все карточки из разных наборов, и откуда же они скакнули ко мне в сумку? Перебираю стопку и по содержанию начинаю догадываться, когда и где я их использовала и (о, позор мне!) почему не вернула в их родные колоды. «Дело было вечером, делать было нечего…» Ну, дела-то всегда найдутся, так что для истории подходит только начало сей поэтической ассоциации. Однажды вечером, зимой этого года, позвонила мне подруга: «Галя, выручи! Мне послезавтра надо воспитателям детских садов лекцию читать, а я зашиваюсь, не могу!» Выяснив, что за лекция и что за воспитатели, я согласилась. Речь шла о внедрении в детские сады проекта по психологической адаптации дошкольников к жизни в условиях военных угроз и регулярных бомбежек. В предыдущем году в детских садах мы «попробовали» его в пилотном формате, а в этом году он должен быть внедрен во все детсады. Авторы сочинили хороший учебник с пошаговыми инструкциями для воспитателей, которые должны были провести с детьми десять специальных занятий. Отчего же мне было не согласиться посидеть с группой воспитательниц и поговорить с ними о вещах, в которые я сама верю и убедилась, что они хорошо работают? Собрались мы группой психологов, обсудили план проведения занятия. И вот – вечер самого семинара/встречи/занятия, назовите, как хотите, только бы мне поскорее перепрыгнуть через это пренеприятнейшее воспоминание!!! Еще одна небольшая преамбула, чтобы было понятно, отчего ж я была настолько не подготовлена к тому, что случилось в тот вечер. Дело в том, что мое общение с воспитательницами (перейдем на женский род, с мужчинами-воспитателями мне работать не приходилось, хотя я слыхивала, что таковые существуют, и даже в нашем городе…). Обычно психолог в детском саду – предмет желанный. (Я сказала: «Обычно».) Скажем так, у воспитательницы есть проблема, она зовет психолога. Устроено таким образом, что к каждому садику приписан свой психолог. Существует так называемая модель, у нас есть своя тайная цель, подразумевающая, что мы непросто «обслужим» какой-то определенный проблемный случай, а научим воспитательницу, что делать с подобными случаями в будущем. Разумеется, воспитательница знает, что от прихода психолога работы не убавится, просто она изменит свой характер. Конечно, необходимость поиска ошибки в работе, необходимость изменений в себе, в стиле работы вызывает определенный негативизм у воспитательницы (а у кого бы не вызвал? Работа с психологом всех раздражает), однако… Однако один на один мы справляемся с этим. Помогают общие (воспитательницы с психологом) успехи («Сара, я знаю, что это непросто, но помнишь, как замечательно это сработало с родителями Ханы? И сейчас у тебя получится. Я даже ни капельки в тебе не сомневаюсь!»), конкретность мотивации («Все перепробовала, а Давид все хулиганит, сладу нет с ним. Что делать?»), личные отношения и кое-какие секреты из профессиональной копилки. Что же случилось в тот вечер, что превратило группу бойцов педагогического фронта в компанию разнузданных, подростково-негативистских, бабски-базарных, змеино-шепчущихся и лишь очень-очень частично сотрудничающих… кого? Помните термин «трудновоспитуемый», был такой в моем детстве? Так вот, это была компания труднообучаемых. Кто бы мог поверить, что передо мной в комнате сидят двадцать пять строгих менторш молодого поколения? Вот парочка пьющих кофе из бумажных стаканчиков (надпись при входе в класс гласит: «Запрещено вносить напитки»), увлеченно делящихся новостями, не обращающих внимания на окружающих (и на меня? И на меня…). Вот сидящая с краю, насупленная, сплетшая руки а-ля «не подступись» девушка, позволяющая себе отвечать на телефонные звонки или писать эсэмэски, а тут несколько откровенно зевающих. А кто же со мной? Вот они, их двое. Одна с видом отличницы-ботанички заглядывает в глаза и ловит каждое слово, вторая веселая хохотушка, ага, узнаю ее по участию в пилотной работе, значит, знает, о чем пойдет речь, уже замотивированная, уверенная в себе, поскольку имеет представление о материале и может блеснуть передо мной и коллегами. Вечер после работы… Никто не хочет учиться, даже если учение решит им в будущем массу проблем, даже если упражнения, которым они научатся, помогут и им самим справляться с тревогами, страхами, избежать психосоматических реакций. Ну а чуточку терпения? А я не устала? А я не после обычного рабочего дня? А я не оставила дома голодного мужа и любимого ребенка? Короче, три часа сплошного разочарования. Практически исполняя клоунские трюки, пойдя на уступку – пообещав отпустить на четверть часа раньше («…если мы успеем пройти весь материал, вы ж понимаете, не я решаю»), я дожила до конца этого самого моего неуспешного выступления на арене и, встретившись с подругами, проводящими «урок» с другими группами, убедилась, что и у них положение не намного лучше. Решили, что перед следующим занятием засядем за проработку мотивационной части. Почему приняли программу в штыки? Может, это не программу, а нас приняли в штыки? Бросаем идеи: это был вечер, все устали, слишком много проектов, слишком много требований предъявляется к воспитателю, теперь они еще ответственны и за стрессоустойчивость? То есть, если у ребенка страхи, значит, опять воспитательница не доработала? А может, перемена позиции психолога? Воспитательница привыкла, что психолог приходит к ней на помощь, выслушивает, сочувствует. В том числе сочувствует и сверхзанятости, а теперь – что же: и психологи тоже «грузят»? В общем, все вместе стали думать, как облегчить им научение. (В том, что мы обязаны «скормить» воспитателям эту программу, у нас сомнений не было.) «А почему бы нам не сделать то, что мы лучше всего умеем делать?» Разумная мысль! «Возьмем-ка мы карточки да предложим им самим рассказать нам, что им мешает, а что помогает». На том и порешили. Поделили все имеющиеся на работе наборы карточек. Я «отхватила» себе «Мерлина» (я его люблю), «Экко», «Аниби», «Очки», «Хабитат». Конечно, задание было с подвохом. Мы попросили воспитательниц выбрать карточку, метафорически отражающую роль воспитателя, какой они ее видят, а в процессе беседы в кругу каждому я задавала вопросы по поводу важности обучения детей выражать свои эмоции, описывать происходящее с ними, «перерабатывать» отрицательное переживание, учиться правильно дышать и т. д. Эта встреча настолько впечатлила меня, что мне жаль было сразу расставаться с этой колодой, хотелось поделиться с коллегами, потому и сохранила карточки в сумке. А сейчас отсканировала их для вас. Почему впечатление от встречи было настолько сильным? Во-первых, волшебство эмпатии – из мелкопоместных фурий наши «студентки» превратились в знакомых нам людей – да, фрустрированных, да, перегруженных эмоционально, – но сотрудничающих, ответственных и, разумеется, понимающих, насколько необходимо учиться новому в новой для города реальности (я имею в виду ракетные обстрелы). Второе сильное впечатление – одиночество воспитателя. Думаю, в России, где детские сады состоят из многих групп, где есть коллектив воспитателей, обслуживающий персонал, дирекция, воспитателю есть с кем поделиться успехом и провалом. Не то в Израиле, где детский сад состоит максимум из двух групп! Воспитатель один несет ответственность и за физическую сохранность ребенка, и за его эмоциональное состояние, и за его подготовку к школе. От воспитателя ждут рекомендаций по поводу трудностей ребенка, то есть, если требуется – направления к логопеду, физиотерапевту или психологу, кроме того, он должен взаимодействовать с родителями и т. д. и т. п. В каждом саду есть помощница, но по статусу она занимает ступеньку ниже воспитательницы, и те, как правило, помнят об этом и не воспринимают помощниц как равных себе партнеров. И наконец, третье преприятное впечатление – это эффективность работы с карточками. Приведу несколько примеров из той встречи. Итак, задание: «Выберите карточку или несколько карточек, метафорически изображающих роль воспитателя, как вы ее видите». Отвечает Мишель – ухоженная, самоуверенная и наиболее раздражавшая меня на предыдущей встрече. Когда я на прошлом нашем занятии объясняла схему описания неприятного переживания и попросила Мишель выразить какое-то ее негативное чувство, она, глядя мне в глаза, заявила: «Мое неприятное переживание – это участие в сегодняшнем семинаре. Психолог не дает мне спокойно пообщаться с подружкой, заставляет участвовать в упражнениях. Меня это раздражает. Я чувствую усталость и раздражение. Оно разливается по всему моему телу». К слову, между занятиями я провела некоторую партизанскую работу. У Мишель не было на занятии учебника, что затрудняло ее участие в общей работе. Она пожаловалась, что не пришла на встречу с инспектором, когда та раздавала руководства по проекту, а впоследствии учебники почему-то кончились. Между занятиями я раздобыла для нее руководство и с психологом детского сада передала ей. Мишель оценила мой жест. Ее взгляд обрел теплоту. Мишель показывает карточку, на которой изображены множество масок, висящих на стене, и ребенок, разглядывающий эти маски. Мишель: Я выбрала эту карточку по нескольким причинам. Во-первых, ни для кого не секрет, что как воспитатель я едина во многих лицах. У меня множество функций, множество «лиц». Не стану повторять ся, вы все это прекрасно понимаете. Вторая причина, и именно по этой причине здесь изображен ребенок, что и для ребенка я меняю свои «лица», свои «маски». Я обязана быть иногда мамой, ласковой, понимающей, иногда – директивной, критикующей, оценивающей, иногда – даже наказывающей, горькой. Моя задача – сделать эту смену масок понятной для ребенка, конструктивной. Г.: Чем будет для вас добавление еще одной маски? Я имею в виду наш проект, обучение детей стрессоустойчивости… М.: Все-таки это не еще одна маска, эта работа впишется в мою привычную ежедневную деятельность. Все обучение будет проходить в игровой форме. Содержание работы, которую вы предлагаете делать, другое, но форма – привычная для меня. Натали – милая молодая девушка, этот год – второй в ее воспитательской практике. Я знакома с ней заочно (в прошлом году я была супервизором практиканта, который работал психологом в ее детском саду). Перед началом занятия я немного побеседовала с ней, объяснила, что мы заочно знакомы. Психолог-практикант и воспитатель без всякого опыта столкнулись с необходимостью функционировать, продолжать работать в ситуации, когда у одного малыша из их группы умерла мама. Было трогательно услышать, что Натали поддерживает связь с мальчиком и в этом году (он уже учится в школе). Натали выбрала карточку с очками-сердцами. Заметна разница между стилем работы и видения Мишель и Натали. Конечно, Натали больше «работает сердцем», сказывается и юношеский пыл воспитательницы, и отсутствие опыта. Она же и сама менее защищена от стрессов, от тревог. Галя: Натали, чем будет эта программа для вас лично? Чего вы ожидаете? Это будет трудно? Вам проект поможет или, наоборот, только затруднит работу? Натали: На первых порах будет трудно, но я чувствую, что стоит вложить силы, чтобы защитить детей в будущем. Честно говоря, я и сама нуждаюсь в техниках, позволяющих мне успокаиваться, быть собранной, не пугаться. Моя умница-отличница еще с первого семинара, она выбрала карточку «Мерлин с драконом». Воспитательницы видят эту карточку и начинают хихикать: «Это ты и дети?». Н.: Нет, не дети, это те трудности, которые встречаются на моем пути, я не отворачиваюсь от них, я не воюю с ними, я пытаюсь их приручить, понять. И детей этому же учу. Вы, Галя, конечно, зададите вопрос про проект, мы уже вашу хитрость раскусили. Так вот, думаю, этот проект даст мне большую защиту от драконов. От драконов войны, от детских страхов да хоть от распространенного страха темноты. Здесь на картинке Мерлин кормит дракона яблоками. Он стоит очень близко к дракону. Мы должны подойти к страхам, тревогам близко, чтобы разглядеть их получше, понять, научиться приручать и управлять ими, уверена, что то, чему психологи хотят нас научить, очень поможет. Мораль сей басни такова: с помощью карточек мы дали возможность воспитательницам выразить себя, проявили эмпатию, завоевали их доверие, а в конечном итоге вернули их на позицию взрослого. И тогда уж можно было начинать воспитателей воспитывать… Начиная работать с терапевтическими картами, люди обычно задаются вопросами такого рода: «Какие наборы выбрать? Обязательно ли использовать только одну колоду или можно несколько разных? Сколько карт может быть в работе в один момент времени?» И так далее. Подобные вопросы – на первый взгляд второстепенные, но абсолютно понятные и осмысленные. Ведь тому, кто осваивает новое, важно знать, что повлечет за собой то или иное его действие. Поэтому мы постарались ответить на некоторые из них. Обязательно ли работать только с одним набором или можно одновременно с разными? Краткий ответ таков: с разными колодами одновременно работать можно, иногда нужно. Более развернутый ответ выглядит примерно следующим образом. Надо понимать, что происходит, когда люди имеют дело с карточками одной колоды, а что – когда одновременно с разными. Карточки одного набора предоставляют клиенту более узкое поле для выбора. Людям легче «найти себя» в разных колодах – с разными стилями и разным содержанием изображений. Как психолог вы можете решить для себя: вы хотите заузить проблематику или расширить ее? В первом случае предлагайте клиенту работать только с одной колодой, во втором – с несколькими сразу. В случае работы с группой наличие на столе карт только одного набора позволяет участникам больше сопоставлять себя друг с другом, что, в свою очередь, провоцирует групповую динамику. Если группа большая, то высока вероятность того, что разные люди захотят работать с одной и той же карточкой, имеющейся в единственном экземпляре, и будут вынуждены как-то договариваться по этому поводу. Подумайте, входит ли в поле ваших целей провоцирование такого рода ситуаций и обсуждение подобной проблематики? Если да, то «нехватка» карточек и возникающая по этому поводу конкуренция работают на вас. Если же нет – то захватите с собой несколько одинаковых колод. Конечно, вероятность того, что одних и тех же карточек все равно не хватит (мало ли – может, все участники захотят одну и ту же!), остается, но все же она гораздо меньше. Разные наборы, напротив, предоставляют участникам больше возможностей для выбора, больше разнообразия для идентификации и «уменьшают» конкуренцию. Каким бы ни был ваш выбор, во всех случаях вы имеете возможность обсудить с членами группы не только саму карточку, но и процесс выбора и принятие окончательного решения. Сколько карт надо задействовать одновременно в индивидуальной работе? Малое количество специально подобранных карт имеет смысл в ситуациях, когда вы хотите подтолкнуть клиента к выражению и обсуждению только некоторых, определенных аспектов его личности, большое – когда вы хотите предоставить ему свободу самовыражения. Иногда слишком большое количество возможностей для выбора пугает пациента (особенно тревожного), и в таком случае стоит начать с 20–30-ти карточек. Если ему кажется, что этого недостаточно, то вы можете продолжать выкладывать на стол карточки из колоды, или он сам может делать это, перебирая все ваши карточки, для чего можно дать колоду карт ему в руки, передавая ему тем самым контроль над ситуацией. Это бывает важно для тревожных пациентов и для тех, кто сопротивляется внешнему контролю. Вы можете сформулировать инструкцию пациенту по-разному – представить себя только одной карточкой или сразу несколькими (создать коллаж). Выбор одной карточки заставляет клиента сконцентрироваться на том, что он считает самым существенным, чтобы выразить себя максимально лаконично, коллаж, напротив, дает возможность выразить разные свои стороны и соответственно поговорить об этом. Галя: Из опыта знаю, что многим бывает трудно выбрать только одну карточку. Опять же в зависимости от состояния клиента вы можете ограничить его, а можете – нет. В работе с детьми, например, если я хочу заострить проблему и мне важно, чтобы ребенок все же сделал выбор, я говорю ему: «Можно выбрать не одну карточку, а три, но тогда ты получишь два штрафных очка». У детей игровая мотивация и желание побеждать очень сильны и перебарывают тревогу выбора. Можно ли разрешить клиенту, получившему карточку «вслепую», поменять ее, если она ему не нравится, вызывает у него отторжение? Можно. Есть люди, которые снова и снова хотят менять карточки. Это их способ отношения к проблеме – не дотрагиваться до болезненных тем. Желательно только не «выбрасывать не глядя» отложенные карточки, а вернуться к ним позже, когда человек в большей степени будет готов к разговору о тревожащей его проблеме. Может ли психолог работать не со всеми картами колоды, а только с некоторыми, специально отобранными им? Вы не обязаны использовать все карточки из набора. Можно проклассифицировать их по разным основаниям (тема, способ работы, степень эмоциональной реакции) и убрать те, которые с высокой вероятностью могут вызвать у вашего клиента излишне эмоциональную реакцию. Например, карточки могут не соответствовать возрасту ребенка. Поэтому советуем вам ознакомиться поближе с комплектом и, возможно, удалить некоторые карты ДО встречи с клиентом. Надо ли протоколировать выбор карт и рассказ клиента? Протоколировать, может, и не нужно (это отвлекает от сути взаимодействия), но психолог должен помнить (если ему это трудно, то как-то помечать для себя), какие именно карточки выбирал его клиент, потому что в дальнейшем можно использовать эти карточки вторично, чтобы посмотреть динамику. Запоминать следует и отвергнутые клиентом карточки, потом можно будет вернуться и обсудить причины подобных решений. Важно только понимать, что ваша задача – запоминать не вашу интерпретацию, а прямую речь пациента. Надо ли покупать наборы карт, почему нельзя просто скопировать картинки и работать с ними? Известно множество техник работы с изобразительным материалом. Все они украшают терапевтический процесс, в особенности работу с детьми и семьями. Однако работа с метафорическими картами предполагает именно работу с КАРТАМИ. Имеет значение и их размер (он возвращает нас к выкристаллизованному временем стандарту игральных карт), и полиграфическое качество (с хорошо исполненными хочется иметь дело, их приятно держать в руках, рассматривать). Проявите уважение к себе и к пациенту, работайте с качественным материалом. Среди детских психологов, например, давно ведется дискуссия по поводу того, надо ли и можно ли хранить в психологическом кабинете сломанные игрушки. Большинство склоняется к мнению, что – нет. Наверное, и нам следует задуматься, как повлияет на пациента внешний вид, эстетика того инструмента, которым мы пользуемся в работе. В данном случае – терапевтических карточек. Может ли практический психолог самостоятельно разработать свою собственную колоду карт и работать с ней? Отчего же нет, конечно, может. Если вы не будете ставить на основе работы с картами диагнозы, формулировать клиентам ваши интерпретации и сделаете карты достаточно качественными (см. предыдущий вопрос). Ну и, конечно, если вы при разработке колоды подумаете о том, что может слишком сильно фрустрировать ваших пациентов, а и тем более выходить за границы возрастных возможностей их восприятия.