ОКНА И ДВЕРИ. Метафора взаимодействия с внешним миром. Катя: Следуя предложенной тобой, Галя, стратегии, которую мы с успехом (как мне кажется!) применили, анализируя карточки про дороги и пути, я попробовала повспоминать всяческие образы, слова и выражения, связанные с дверями, и пришло мне в голову вот что: • Дерни за веревочку, дверь и откроется… • Сезам, откройся! • Отворяя двери надежды… • Отвори потихоньку калитку… • Не запирайте на ночь дверь, пусть будет дверь открыта… • Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца, никто не загородит дорогу молодца… Посмотрев на то, что получилось, я увидела, что двери прежде всего открывают и закрывают. Закрытая дверь – это преграда, которую надо преодолеть, чтобы попасть внутрь (ВХОД) или наружу (ВЫХОД). Дверь (ворота) часто охраняют всякие злые существа. Например, Цербер – трехглавый пес, служит богу Царства мертвых Аиду. Стоит в преддверии Ада и охраняет его вход, следит за тем, чтобы из подземного царства мертвых никто не вышел. Иногда охранников можно уговорить открыть двери или вынудить их сделать это. Ту же функцию выполняет замо́к, который просто так не откроешь – только при наличии специального инструмента (ключа) или специальных умений или знаний. Преодолеть преграду можно силой («выломать дверь»), умом, хитростью, особыми какими-то умениями (вспомним Бильбо Бэггинса из сказки Дж. Р. Толкиена «Хоббит, или Туда и обратно») или знаниями (пароль «Сезам, откройся», открывающий двери в пещеру с сокровищами в сказке про Али-Бабу). Галя: Ты уже назвала несколько тем, хотя видно, что действительно дверь в твоем подсознании связана с препятствием. Интересно, почему? Ведь, как ты только что сказала, двери могут быть не только закрытыми, но и открытыми. Ты права: часто необходимы самые разные усилия, чтобы попасть в ту дверь, в которую ты хочешь войти. Это замечательно описано у Льюиса Кэрролла, когда Алиса никак не может попасть в волшебный сад. Она меняет свой рост, то вырастая, то уменьшаясь в размерах. В результате она то не протискивается в нужную дверь, то не может дотянуться до ключика. У тебя были в жизни такие ситуации? Ты знакома с такого рода трудностями, когда никак не можешь саму себя переделать под эту дверь? А войти хочется! Катя: Вообще-то мне свойственно вламываться напрямую. Я не очень умею подделываться под кого-то и, как правило, не считаю нужным это делать. То есть если дверь открыта (ну или мне ее открыли), я войду, если нет – то мне туда и не надо. Так я жила себе всю свою сознательную жизнь. И вдруг недавно, можно сказать, на старости лет мне очень захотелось восстановить отношения с людьми, с которыми я не общалась очень долго – больше двадцати лет. Это была исключительно моя инициатива, люди эти были очень удивлены и чувств моих не разделяли. Короче, двери были закрыты. А мне почему-то до смерти важно было их открыть. Сначала я, не думая, действовала как обычно – типа: вот она я! Но увы… Настороженность не проходила, меня впускали, конечно, но так… не дальше порога. А мне ужасно хотелось прямо-таки внутрь помещения пройти и устроиться там с комфортом. И тогда, может быть, впервые за много лет мне пришлось, как Алисе, «подстраиваться». В результате кто-то мне дверь открыл, впустил, усадил, чаем напоил, но кто-то – нет. Так, чуть-чуть приоткрыл, немножко. Мне обидно, конечно, но я понимаю, что ресурсы моего «подделывания» иссякли. И теперь уже я опять такая, как всегда была – нет так нет! Такие вот у меня отношения с дверями. Когда я задумалась над твоим вопросом об аналогии с Алисой, мне сразу же пришла в голову именно эта история. Сейчас, прочитав, что написала, я подумала, что ассоциации мои могут показаться странными. Но тут уж – по законам проекции и избирательности восприятия, о которых мы все время толкуем, – «у кого чего болит…». Вот есть у меня такая проблема, ассоциирующаяся со словом «преграда», и я ее озвучила. Обобщенно эту проблему можно было назвать, наверное, так: «Всегда ли я могу быть самой собой? Готова ли я подстраиваться под других ради того, чтобы они открылись мне?» Это – тема «открывания» людей, установления доверия и налаживания взаимодействия с ними. Думаю, что я все-таки не одна такая и есть еще люди, у которых карточки-двери пробуждают именно подобные проблемы и размышления. Но чаще, наверное, открывание дверей будет ассоциироваться с преодолением трудностей другого рода. Например, говорят выпускникам школ: «Перед вами открыты двери во взрослую жизнь!» На самом деле, чтобы услышать эти слова, надо сильно потрудиться: закончить школу, сдать выпускные экзамены (ЕГЭ, по-нынешнему)… А чтобы перед тобой открылись двери в вузы, надо еще и не просто сдать ЕГЭ, но сдать хорошо, а иногда еще сдать и дополнительные вступительные экзамены. Надо отгадать загадки, продемонстрировать свои знания, умения, навыки, проявить упорство. У кого-то, наверное, запертые двери ассоциируются именно с этой проблематикой – упорство в достижении цели, умение терпеть, учиться, ждать. Галя: Блестяще. Ты нам, метафорически выражаясь, «открыла много дверей» в самые разные темы. Действительно, когда я говорила про Алису, то думала именно о таких вещах, как поступление в университет или на работу. Ты трактовала мой вопрос куда как более психологично. Действительно, можно «входить» в отношения, и для этого надо совершать какую-то работу над собой – открывать новые двери в самом себе. Ты использовала слово открывать и в отношении других людей. Действительно, в русском языке есть такой оборот «открыть душу», «открыться». Об этом тоже можно поговорить с помощью карточек, используя их как метафору. Мы говорим о людях – «закрытый», «открытый». Человек, пришедший на прием к нам – всегда ли он закрыт, или есть круг, где он открывается? Что помогает ему это делать? Что дает ему закрытость, от чего защищает? Был ли в его жизни опыт, когда открытость привела к травме? Откуда он вообще знаком с ощущениями открытости – закрытости? Каким было отношение к этой проблеме в его доме, в его детстве? С какими людьми он сам предпочитает общаться – с открытыми, с закрытыми? Все эти вопросы скорее всего «всплывут» при работе с дверными карточками. И все это – возможности и темы нашей психологической работы. Катя: Кстати, ты упомянула о детстве, и я вспомнила вдруг, что в моей семье было принято держать все двери в комнаты открытыми. Мы жили вдвоем с мамой, и это нас не смущало. Когда я вышла замуж, я продолжала жить все в той же квартире уже не только с мамой, но и с мужем, и с детьми. И по-прежнему никому не приходило в голову закрывать двери днем. Только на ночь. А вот когда дети подросли и мы переехали в квартиру, в которой у каждого из них была своя комната, они стали закрывать двери и требовать, чтобы так и было! Я не обращала на это внимания, но сейчас, когда мы говорим об открытых и закрытых дверях, я представила наш нынешний дом и поняла, что ВСЕ двери ВСЕГДА закрыты. И моя младшая дочка, которой сейчас 15 лет, не выносит, когда дверь в ее комнату открыта. Вообще – никогда! Ни днем, ни уж тем более – ночью. Вот интересно, правда? Галя: Дети хотят жить своей жизнью, неподконтрольной родителям. Здесь есть и положительные стороны вопроса (личностный рост, развитие индивидуальности, признание ценности и уважение к частной жизни), и отрицательные (родительская тревога, потеря контроля). Транслирование родителем доверия к детям, разрешение на «закрытие дверей» очень ценится детьми, поддерживает их, помогает «не сбиться с пути истинного». Постоянный и жесткий контроль пугает детей, поскольку дает им ощущение собственного бессилия против соблазнов и инстинктов. Катя: Если я правильно поняла, ты дала довольно комплиментарную интерпретацию закрытым дверям у меня дома. Галя: Ты правильно поняла. Я немножко знакома с его обитателями. Катя: Однако самая напрашивающаяся метафора закрытых дверей внутри дома – это отстраненность одного члена семьи от другого, незаинтересованность в жизни другого члена семьи, равнодушие. Галя: Конечно, ведь стены разъединяют. И соединиться можно, только если открытая дверь приглашает к общению. Катя: Вообще мне кажется, что культурной нормой считаются все-таки закрытые двери. И когда Окуджава поет «Дверь не забудьте распахнуть, открытой дверь оставьте», то это воспринимается прежде всего как пафос отрицания устоев, призыв к нарушению привычного. Галя: Еще одно замечание, связанное с понятием границ в семье. Этот термин ввел Сальвадор Минухин. Библия семейной терапии гласит о необходимости проведения границы между родительской и детской ячейками семьи. Супружеская жизнь родителей обязана проходить за закрытыми дверями. Принятие родительских решений также. Метафорически можно сказать, что в доме есть родительская половина и детская. Меж ними обязана быть связь, но не путаница. Так что с пациентами можно образно поиграть в то, как и когда двери между этими половинами распахиваются, а когда – закрываются. Как было в их детстве: на двери, ведущей в родительскую половину, всегда висел замок? В их детской двери был глазок для подсматривания? Или родительский дом представлялся анфиладой комнат, то разделяющейся на комнаты, то превращающейся в одно целое пространство? Катя: Мы начали с Алисы, которая хотела войти в чудесный садик. У каждого свой «садик», некое идиллическое представление того места, куда хочется войти, открыв заветную дверь. Мне, например, хочется открыть дверь, за которой – скалистый берег моря, с глыбами изрезанных и обточенных волнами и ветром камней. По ним можно лазить, с них можно прыгать в море. Такое воспоминание моего севастопольско-балаклавского детства, куда всегда хочется вернуться. Галя: За заветной дверью может быть и реальное место, куда человек хочет вернуться или мечтает попасть впервые, и абсолютно воображаемое. Собственно, тема фасада, разделения на «внутри» и «снаружи» подводит нас к теме окон. Катя: То есть ты считаешь, что набор карточек с окнами также необходим в терапевтической работе? Тогда позволь углубиться в ассоциации, связанные с образом окна. Тут мне пришло в голову следующее: • Там живут мои друзья, и, дыханье затая, в чужие окна вглядываюсь я… • Они, как люди, смотрят на меня… (из той же песни). • Распахнул я окно, стало душно невмочь… Окна – это «глаза дома» («они, как люди, смотрят на меня…»). А глаза, как известно – «зеркало души». То есть, с одной стороны, окна – фасад, а с другой – «замочная скважина», ведь через них, собственно, и внутрь заглядывают. Когда я смотрю на окна, у меня возникает желание не попасть внутрь, а пофантазировать о том, кто там живет и как. А что ты думаешь по этому поводу? Галя: На этот счет у меня есть личная ассоциация. Давным-давно мой муж, который в тот момент еще им не был, учился в московском институте и жил в общежитии. В наши последующие совместные годы он часто рассказывал, что, проходя мимо зажженных окон, в которых за шторами горел «негасимый свет», он испытывал острую тоску по дому, по домашнему уюту, ему очень хотелось «заскочить на огонек», погреться у чужого очага. Трогательная история, при том, что он – человек веселый, оптимистичный, компанейский и в общежитии не скучал. Однако вот вид чужих горящих окон в темноте улиц вызывал у него грусть по родительскому дому. Катя: Мне кажется, это понятно. А вот у меня при взгляде на зажженные окна скорее возникает любопытство и умиление. Я, например, в юности много ездила в поездах, да и сейчас порой бывает такое. И вот едешь, особенно зимой, когда рано темнеет, мимо каких-нибудь деревушек или просто отдельно стоящих домиков, а там горит свет в окнах, и так тепло на них смотреть. И кажется, что за каждым таким окошком – жизнь какая-то уютная, домашняя, устроенная. Вокруг снег, сугробы, темень кромешная, и горящие окошки воспринимаются как островки мира и спокойствия. Может, эта особенность восприятия идет от рождественско-новогодних открыток, а может, наоборот, на рождественских картинках именно окошки во тьме изображают, потому что это символ дома и мира душевного, не знаю… В общем, окна для меня – это прежде всего ДОМ, семья, близкие, тепло, уют… Соответственно и проблематика отсюда с этим связана – либо грусть по оставленному дому, либо стремление его обрести, либо гордость, что он у тебя есть. Что-то в этом роде. И тут же – чужое окно. Это чужой дом, другая семья. Любопытно: какие там люди? Какова их жизнь? Как они общаются друг с другом? В общем, размышления об устройстве своего дома и семьи и любопытство по поводу устройства других домов и семей – вот что такое для меня окна на карточках. Есть еще один аспект, важный для меня в связи с окнами. Я совсем не боюсь сквозняков и стараюсь держать окна открытыми. Поскольку обычно я встречаю сопротивление окружающих, которые вопят: «С ума сошла! У тебя ужасно холодно! Закрой сейчас же!», то для меня открытое настежь окно – это еще символ независимости, может быть, свободы. Галя: Поскольку мы говорим и про окна, и про двери, то я напомню народное высказывание: «Его – в дверь, а он – в окно», являющееся, кстати, интернациональным. Когда я только начинала работать школьным психологом в Израиле, то частенько слышала это высказывание. Сначала на семинаре, где обучалась умению устраиваться на работу. Молодые тренеры-американцы обучали нас умению отбрасывать скромность и преуменьшение личных заслуг, к чему в те времена были склонны мои соотечественники. Едва устроившись на работу, я слышала это высказывание бесчисленное количество раз от начальницы. Тогда еще не все школы пускали школьных психологов на территории, на которые нам было интересно войти (управление, тренинги для учителей, системное консультирование), желая, чтобы мы оставались на уровне индивидуальных вмешательств, таких как диагностика, терапия, консультации родителей. «Не пускают в дверь – входи в окно» – это ассертивность, настойчивость, навязчивость, обсессивность, в зависимости от умения просчитать ситуацию. Когда Клячкин пел: «Я к тебе в окошко войду…» – это было романтично, однако я могу вообразить ситуацию, когда вхождение в окно совсем нежелательно и воспринимается как агрессия или навязчивость. Итак, окно может восприниматься и как некая небанальная альтернатива двери. С одной стороны, это дополнительный канал взаимодействия с внешним миром, с другой – незащищенная от чужих прореха в доме. Катя: Таким образом, из наших пусть путаных, но искренних показаний выкристаллизовываются темы и проблемы, провоцируемые дверными и оконными карточками. Окна и двери – это прежде всего взаимодействие с внешним миром. Через дверь можно попасть в желаемое место, а в психологическом смысле – присоединиться к той или иной социальной группе или структуре, построить отношения с теми или иными людьми. Это не всегда бывает просто, «открывание дверей» может быть сложной задачей, решение которой требует усилий, изобретательности, настойчивости, терпения, умения обращаться с просьбами и прислушиваться к чувствам других. В то же время для тех, кто находится внутри, дверь – это способ защиты от нежелательных вторжений. Карточки с дверями – это разговор о доверии, страхах, тревогах, возможности быть собой, ни от кого особенно не защищаясь. В отличие от дверей окна – это все-таки не приглашение войти, а приглашение заглянуть. Это тоже способ взаимодействия с внешним миром, но через окна обычно проникают не люди, а солнечный свет, воздух, прохлада… И наверное, при работе с оконными карточками разговор зайдет скорее об ощущении свободы, «чистого воздуха», перемен. Несмотря на то что окна тоже занавешивают и даже закрывают ставнями, их держат открытыми (или приоткрытыми) чаще, чем двери. Хотя вероятность, что какой-нибудь наученный американскими психологами «специалист» войдет к тебе через окно, есть, но все-таки шторами защищаются скорее не от нежелательных гостей, а от холода, чересчур яркого света и неприятного вида за окном. Это – метафорически, а в нашей с вами психологической жизни – наверное, от излишней информации, впечатлений, неприятного окружения. Кроме того, зажженные окна – символ домашнего тепла и уюта, а значит, все, что связано у клиентов с этой проблематикой, выплывет наружу при работе с «оконными» карточками. При взаимодействии с внешним миром важно еще, как ты выглядишь, поэтому окна и двери – это еще и «фасад». Это – внешний вид, первое впечатление, соответствие статусу дома. А значит, в психологической работе – это разговор о возможности или необходимости украшать себя, «держать лицо», снимать и надевать маски и пр. Галя: Ну, я думаю, что эти карточки, как и все остальные, предоставят психологу гораздо более широкий круг проблем и тем. Да и вы, читатель, думаю, имеете свою точку зрения на обсуждаемые нами вопросы. И это здорово! Ведь наша задача – только лишь дать затравку, подтолкнуть вас к размышлениям. И традиционно опишем вам два случая работы с применением «оконно-дверных» карточек. Окна Тальи. Талья обратилась ко мне как к школьному психологу по поводу сына, ученика второго класса, мальчика закрытого, непослушного. Она просила помочь ей установить контакт между сыном и ее новым другом, за которого собиралась в скором времени выйти замуж. По телефону она заявила: «Я приведу к вам мальчика, побеседуйте с ним, познакомьтесь, а уж после скажите мне, что в нем не так, чего он дичится и что мне с ним делать». Я пригласила Талью прийти ко мне одной и рассказать о себе, о семье, о Йони (так звали ее сына). Мое предложение Талья приняла в штыки, однако смирилась и пришла. Талья: Вам будет легко запомнить мое имя, ведь оно отличается от вашего всего одной буквой. Галя: Мне действительно приятно, что у нас похожие имена. Т.: Ну а остальное-то вряд ли похоже. Моя история отличается от всех других людей. Дело в том, что я – вдова. Мне 37 лет, у меня двое детей от моего мужа, который погиб на работе в результате аварии, и я вот уже четыре года вдова. Что вы еще хотите знать? Видно было, что Талья не столько рассказывает, сколько «докладывает» свою историю. Она напряжена, холодна, защищена броней ухоженной внешности, вежливых улыбок, колючих глаз. Я выслушиваю ее жалобы на то, что Йони хочется постоянно находиться у бабушки, мамы погибшего мужа, он не любит бывать дома, хотя, по словам Тальи, почти сразу после смерти мужа она продала их квартиру, находившуюся рядом с коттеджем родителей мужа, и переехала в новую, в современном доме, где у каждого из детей есть своя полностью оборудованная комната, и «чего ему вообще не хватает?». Слушая Талью, ее трагическую историю, я понимала, что одной встречей для знакомства с этой историей не обойтись, и пригласила ее на еще одну индивидуальную встречу, что вызвало у нее недоумение и раздражение. Т.: Я думала, вы будете мне говорить, что делать, а вместо этого только я и говорю, а вы все новые вопросы задаете. Однако, несмотря на все ее протесты и раздражительность, на парадоксальные реакции («Когда наши встречи закончатся, кто еще будет слушать все мои глупости?» и тут же: «Когда же я услышу ваш вердикт, дайте какое-нибудь заключение, что вы-то здесь видите, почему все так происходит?»), Талья, как мне показалось, даже с какой-то тайной радостью подчинялась моим указаниям по поводу состава приходящих на семейную терапию, дисциплинированно являясь то в одиночестве, то приводя детей, кандидата в мужья или свою бывшую свекровь. Но до этих встреч было еще далеко. Мне казалось необходимым притормозить «деловую» Талью и дать ей возможность медленно, не торопясь пережить снова ее трагическую историю, понять свои собственные чувства тогда и теперь и чувства окружающих ее любимых людей. На следующей встрече я предложила ей использовать для рассказа карточки с изображениями окон. Г.: Хочу предложить вам вглядеться в эти картинки. Здесь сфотографированы разные окна. Вас окружают разные люди, про которых мне хотелось бы послушать, чтоб понять, кто был с вами в детстве, кто ваши партнеры по воспитанию Йони сейчас. Может быть, вам будет легче рассказывать, если для каждого героя вашего рассказа вы выберете карточку с окошком, чем-то похожим на этого человека. Для каждого – свою карточку. Мне все равно, чем картинка будет похожа на этого человека, это вы сами решите. Здесь нет никаких правил, просто мне так будет легче воспринимать. Мы будем сначала класть картинки так, чтобы они отражали вашу семью. А потом посмотрим… Хорошо? Все понятно? Давайте начнем с ваших родителей. Талья перебирает карточки. Вздыхает. Хмурится. Т.: Как это ни странно, но я начну со своей свекрови. Я уже вижу карточку для нее. Отложу пока в сторону, а потом объясню вам, почему именно эта карточка ей подходит. Значит, хотите начать с мамы и папы. Ну, понятно. Психологи всегда хотят начать с мамы и папы. Вот эта карточка подходит для мамы. (Талья вертит в руках картинку с изображением окна в глухой стене, напоминающей крепость.) Т.: Моя мама… Говорят, я на нее похожа. Я так не думаю. Хотя, как это ни странно, но со мной случилось то же, что и с ней. Она тоже осталась вдовой с двумя детьми. Только этим мы и похожи. Я тогда была маленькой, у меня был старший брат. Папа был в резервистской службе, погиб случайно. Когда я уже выросла, все выспросила у матери. Какой-то инцидент на границе. Не война. Уходил человек веселым, смеялся, целовал нас, и – раз, и нет у меня папы»… Талья выбирает карточку с изображением «французского» окна с флажками и почему-то протянутой рукой. Т.: Пусть вот эта будет папина (Приложение 4, рис. 4.1). В ней есть что-то армейское или, может, что-то государственное, все-таки он на службе погиб. И потом, это окно красивое, и папа был красивый. Г.: Талья, а почему все-таки мамина картинка – именно эта? Т.: Знаете, я передумала, пусть будет вот эта (Приложение 4, рис. 4.2). Не хочу быть злюкой. Конечно, не крепость. Просто вот такая стенка, аккуратная, чистая, дверь тоже аккуратненькая, комар носа не подточит. А что там за стенкой, за дверью – никто не знает. Г.: Эта картинка представляется мне более «теплой», нежели первая… Т.: Теплой? Да просто мама тоже на море живет, в Ашдоде… И все-таки – мама. Хоть у нее такой характер, что она от нас всегда порядка требовала, чистоты, поведения хорошего, но, с другой стороны, и заботилась, чтобы все у нас было. Не хочу огульно хаять ее. Г.: А окно в крепостной стене было «хаяньем»? Т.: Оно подходило к маме. Как она все вытерпела, когда папа погиб? Но и закрытость ее. Она со мной никогда про это не говорила. И ко мне она прохладно относилась. К брату – по-другому, я в мелочах это чувствовала. Наверное, поэтому я и вышла замуж за Йоси. Он меня боготворил. Для него я была на самом первом месте. Ни одна женщина не получала такого мужа. И больше у меня такого не будет. Он был идеальным, понимаете? Г.: В чем? Т.: Ну, например, он обожал меня кормить. Готовил он, как шеф. И каждый день что-нибудь новое. Понимаете, я из иракских евреев. У нас кухня своя. А он – из марокканских. Не знаю, насколько для вас понятна разница, но про кухню могу сказать, что марокканцы любят вкусно поесть и умеют. Как он кускус готовил! Я иногда во сне его ем, так когда просыпаюсь, у меня во рту еще вкус остается, и запах чувствую. Да… Поэтому я, собственно, так готовить еду и не научилась. Йоси все сам готовил, а если не успевал, заезжал к маме своей и привозил нам теплое. Мы тогда совсем рядом жили. Он даже хлеб сам пек. А сейчас… Детям нравится, когда я пиццу на дом заказываю, а отъедаются они у бабушки, у Йосиной мамы. (Талья держит в руках картинку.) Вот это мой Йоси (Приложение 4, рис. 4.3). Наверное, я выгляжу немного удивленной ее выбором, Талья бросается объяснять. Т.: Конечно, вы ожидали что-нибудь ресторанное, потому что я про еду рассказывала. Но еда – это только пример. А главное – что в его глазах я была прекрасна и так я себя и чувствовала. Эта скульптура, наверное, богиня какая-нибудь. И я была богиней. Это такое чудесное ощущение… А когда мне позвонили с его работы и сказали, что на него там что-то упало и он в больнице, в тяжелом состоянии… Для этих дней у меня нет слов. Ни слов, ни картинок… Я позвонила брату в Ашдод, чтоб он приехал, забрал детей, и поехала в больницу. Как такое могло произойти? Вы знаете, я до сих пор не верю, что со мной такое могло случиться! И папа, и Йоси! Как же так? Почему? Я часто просыпаюсь утром рядом с чужим человеком и не понимаю, что он здесь делает вместо Йоси? А иногда так задумываюсь, езжу по кругу, езжу… Мне кажется, если я проеду семь кругов, тогда вся лента этого ужаса открутится назад, и Йоси с работы вернется, и все снова у нас будет хорошо. (Талья держит в руках следующую карточку – Приложение 4, рис. 4.4.) Как вы думаете, эта орхидея – настоящая? Г.: Важно, как ВЫ это чувствуете. Для кого эта карточка? Т.: Для меня, конечно. Собственно, все равно, живая она или пластмассовая. Не округляйте глаза, я только хочу сказать, что мне эта картинка в любом случае подходит. Сейчас объясню. Вы поймете, вы хорошо слушаете, хотя я и думала, что слушать здесь буду я… Так вот, когда Йосю похоронили, я не поехала ни к свекрови, ни детей забирать, отсидела шиву в нашем с Йоси доме, а потом сразу занялась его продажей. Работы я ни одного дня не пропустила. Мне шли навстречу, когда надо было ехать оформлять что-нибудь, отпускали, не чиня препятствий. А бюрократии было ой как много всякой. А я раньше ничего такого не делала, не знала даже, где какие бумаги лежат, на ипотеку, например. Во всем пришлось одной разбираться, и на каждом шагу наталкивалась на Йосину заботу. Так у него все было разложено по папочкам, подписано. Шиву я всю проорала, чуть волосья из себя не повыдергивала, хорошо, что детей дома не было, а потом – все, как будто рот на молнию застегнула. Только работа, заботы. И еще я в тренажерный зал ходила по вечерам, чтобы умучиться так, чтобы упасть в постель и до следующего рабочего дня проспать. Г.: А дети? Что было с детьми? Т.: А их свекровь к себе забрала. И я подумала, что это правильно. Дочка в том районе в школу ходила, а Йони – в детский сад. Я не хотела их дергать. Я уже тогда переехала в другой район. А они до сих пор здесь учатся, в этом микрорайоне, а что – удобно, утром я их привожу, а после школы они идут к бабушке, из ее окон прямо школьный двор видно. Там у них все – и учебники, и игрушки, и друзья. А вечером я их забираю. Только вот с Йони проблема – он возвращаться домой не хочет, приходится его часто оставлять там. Поэтому я и обратилась к вам… Пора уже домой его вернуть… Г.: Хорошо, мы поговорим об этом. Я вас перебила про орхидею. Т.: Да. Про орхидею. Я и есть орхидея. Иногда – живая, ухаживаю за собой, занимаюсь спортом, все у меня тип-топ в смысле косметики, одежды, маникюр-педикюр, все такое. Развлекаюсь, за границу езжу. На работе очень продвинулась. А вот чувствую себя частенько – как будто за стеклом, как будто в стеклянном шаре. Смотрю на все вокруг, словно они – живые, а я – пластмассовая. Так куда эту карточку класть? Я кладу карточки по схеме генограммы: мама-папа, под ними кар точку Тальи, сбоку – карточку ее погибшего мужа. Г.: Вы говорили про старшего брата. Это тот самый, у которого вы оставляли детей, когда Йоси умер. Для него хотите подобрать карточку? Т.: Конечно. Причем я дам им вот эту, двойную (Приложение 4, рис. 4.5). Ему и его жене. Они как нитка с иголкой. Вечно вместе, думают одинаково, ко всему одинаково относятся. Как близнецы. Г.: И здесь нет одного окна мужского, а другого женского? Т.: Да не важно это. Важно, что их двое. Нет, у них, конечно, и дети есть. Четверо. Но они всегда – единым фронтом. И в хорошем смысле, и в плохом. Друг без друга никуда. Короче, с ними все понятно. Это – мой резерв. Я к ним и детей могу отправить, они и за мамой ухаживают, поскольку в одном городе живут. И когда помочь надо было по хозяйству, мне приятней, чтоб брат приехал, а не свекор. Я их у себя не очень-то хочу видеть. Г.: Раз вы заговорили про свекровь, может, уже покажете карточку, которую подобрали для свекрови? Талья довольно улыбается, почти ухмыляется. Переворачивает и подает мне вот такую карточку (Приложение 4, рис. 4.6). Она довольна произведенным на меня эффектом. Т.: Ага! Вы-то были уверены, что она доб рая марокканская бабушка? Ухаживает за внуками, варит? А для меня она – вот такая, лев с открытой пастью. Даже если бы она была здесь, я бы все равно выбрала для нее такую карточку. Г.: Ну что ж, я и сама не была без ума от свекрови, а все-таки почему же лев? Да еще такой – с разверстой пастью, с клыками. Он же страшный… Т.: А вы сами посудите, что она со мной делает! Начнем с того, что я для нее никогда не была хороша, а уж как Йоси погиб, так и вовсе все я неправильно делаю. Главное, конечно, что переехала от них подальше, что не умерла от горя, что на работе продвинулась, что выгляжу хорошо, что женихи у меня есть. Г.: Довольно ожидаемо. И выражает она все это по-львиному? Т.: Она – хищница, потому что забрала у меня сына. Думаете, он просто так домой ехать не хочет? Она же его избаловала вконец. Он у них делает что хочет, ест что хочет. Г.: Ест? Т.: Да. Что хочет и когда хочет. У меня дома – порядок. Чистота. Мои правила. А он начинает капризничать, ночью просыпается, говорит: «Хочу вермишели!» Ну каково? И не засыпает потом. Потому что бабушка побежит варить для него все, что он ни попросит, в любое время суток. Г.: Вы же не думаете, что она специально его балует, чтобы вам с ним потом трудно было? Т.: Нет, конечно, нет. Но у нее совсем крыша поехала по отношению к Йони. Она и зовет его то Йони, то Йоси. Каково мне это слышать? А из своего дома они устроили Йосин музей. Все завешано его фотографиями, на полках – его игрушки, только что распашонки не вывесили. Знаете, какую картинку его мама бы для Йоси подобрала? Вот эту (Приложение 4, рис. 4.7). Во-первых, потому что у них еще три дочки, у которых миллион детей, но только Йоси для нее – свет в окошке. А теперь – мой Йони. Такое чувство, что от Йоси осталась вот эта дырка, которую они сейчас затыкают Йони. И вся эта конструкция – что-то застывшее, не сдвинешь с мертвой точки. Г.: Вам часто приходится бывать в этом «музее»? Т.: Говорю же вам, каждый день я забираю оттуда детей. Конечно, сижу у них несколько минут. Иногда ем. Уговариваю Йони поехать домой. На прошлой неделе он согласился поехать, а по дороге говорит: «Возвращай меня назад, иначе открою дверь машины и сам выпрыгну». Пришлось вернуть. Он пытается и мной вертеть, как он бабкой вертит. Г.: А что Йосин папа? Кто он в этой картине? Т.: Он меня меньше раздражает, хотя, понимаете, ведь он воспитал Йоси, научил его всему, играл с ним, теперь он и Йони учит тому же. Получается, что Йони становится все больше и больше похож на Йоси. Он повторяет все дедовы жесты, интонации, а это ведь и Йосины жесты и интонации… Г.: То есть мама Йоси создает музей из предметов, а папа – из внука? Т.: Получается, что так. Но ему, как это ни странно, я благодарна. Ведь Йони не привязался ни к одному из моих потенциальных женихов, а мальчику все-таки нужен мужчина. Если бы еще он его не баловал, не потакал бы бабушке, слушал меня, а не ее… Но он под пятой у нее… Я выберу ему вот эту карточку (Приложение 4, рис. 4.8). Это – дверь в раскрашенном киоске со всякими глупостями, которые дети так любят. Это подходит моему свекру. Г.: Отец и мать Йоси тоскуют по нему, ощущают его отсутствие. Вы тоже очень остро чувствуете, как вам его не хватает, даже фантазируете, что все может вернуться назад. Вот это общее, что есть между вами: горе, потерю, – вы обсуждали когда-нибудь с его родителями? Т.: Я – не «тоже»! У меня совсем по-другому. Они хотят взять себе моего Йосю, отобрать его после смерти! Мы его до сих пор делим. Каждую секунду в их доме я чувствую, как они осуждают меня за то, что я хочу жить дальше. Надо бы забрать у них Йони силой и больше никогда к ним не возвращаться. Но ради Йоси я не делаю этого. Вы себе не представляете, как он любил свою маму! Как нет больше такого мужа, так нет больше и такого сына! Они разговаривали по телефону каждый день, он заезжал к ним каждый день! Все праздники мы проводили только у них. Как он нахваливал ее стряпню! Понимаете теперь, почему я не могу отобрать у них Йони? У свекрови всегда было больное сердце, отбери я у нее Йони, еще случится чего… Г.: А вашего кандидата в мужья вы когда-нибудь привозили к ним знакомиться? Т.: Вы серьезно? Конечно, нет!!! Они никогда не упоминают его имени, ведут себя так, как будто я и не собираюсь замуж. У меня уже есть дата свадьбы. Не скоро, конечно, но определенно. А я вынуждена справлять у них все праздники без него, без Виктора! Ну, нормально это? Г.: Вы говорите, что разница в том, что вы хотите жить дальше, а родители Йоси хотят законсервировать память о нем… Т.: Понимаете, Йоси у нас как будто разный. Вот как у меня на карточках: для меня один, а для них другой. Своего я все равно не отдам. Вы думаете, меня это злит, что они его образ как-то изменяют? Отбирают не только сына, но и мужа? Г.: Я думаю о тех словах по поводу пластмассовости орхидеи. Почему вы остановили процесс переживания боли, постарались отрезать, уехать из дома, уйти в работу и спорт? Очевидно, что боль была невыносима… Т.: Я перестала чувствовать. Но это – ощущение не из приятных. Влюбиться я не могу, радоваться по-настоящему не могу. Сплю с мужчиной, собираюсь за него замуж, а сама как будто смотрю на это со стороны. Как будто это и не я. Свекровь, конечно, не такая. В этом смысле, знаете ли, марокканцам вообще можно позавидовать, вот уж у них чувства, так чувства. Они не боятся чувствовать. Вы именно это мне хотели сказать? Что меня бесит, что они чувствуют, а я – нет? Г.: А это действительно так? Т.: Надо подумать. Простое объяснение. Но меня ведь можно понять, правда? Мне надо было продолжать все одной, а они были вместе, мне реально было куда сложнее! Я понимаю, что страшно потерять сына, единственного и любимого. Но остаться одной с двумя детьми – думаете, не страшно? Г.: Страшно и больно. Т.: Давайте дополним картину семьи. У Йоси три сестры. Это я делаю просто потому, что люблю порядок. Что начала, обязана закончить. Но они, видите ли, абсолютно о-ди-на-ко-вы-е! Кажется, что Талью веселит тот факт, что она может высказать про каждого все, что думает. Так же, как и в случае с выбором картинки для свекрови, ее веселит возможность быть агрессивной по отношению к родственникам Йоси. Т.: Я вот тут нашла три похожих окна. Они простые женщины, клуши – дом, дети, сплетни, покупки. Я, конечно, знаю имена всех их детей, всем подарки покупаю, мы же все праздники вместе празднуем, но где они и где – Йоси! Вот их карточки (Приложение 4, рис. 4.9, 4.10, 4.11). Ну, посмеялись, а теперь я хочу выбрать карточки для своих детей. Знаете, что смешно? Когда вы предложили мне это задание, я подумала: «Психологи, что с них возьмешь, придумают какую-то ерунду!» А теперь вот так увлеклась, самой хочется подумать, поперебирать эти картинки и выбрать для детей. Моя Нина – вы еще про нее ничего не слышали – замечательная девочка. Вы должны прийти на ее спектакль в школу. Она будет играть главную роль. Нина совсем не такая, как Йони. Она не грустит, не капризничает, она веселится, живет полной жизнью. У нее много подруг, она все время в фэйсбуке, общается с подругами. Какое же окно я выберу для нее? Я могла бы выбрать вот эту, с ангелочками, она обожает ангелочков, всю комнату ими украсила. Но здесь мне не нравится, что часть окон открыта, часть – закрыта. А Нина – вся открытая, веселая, деятельная. Я, пожалуй, выберу вот эту (Приложение 4, рис. 4.12). Эта больше ее отражает. Цветная, яркая, выдающаяся. И все окна открыты. Г.: Когда вы говорите про Нинину открытость, вы имеете в виду, что она делится с вами своими чувствами, вы обсуждали и смерть папы, и его музей у бабушки и дедушки? Она ведь каждый день возвращается туда из школы, я правильно понимаю? Т.: Правильно, что возвращается из школы к бабушке. Не правильно, что мы что-то обсуждаем. Мы ничего не обсуждаем. С ней не надо обсуждать. Что обсуждать? Я же вам говорю, она – веселая, довольная. Она любит свою комнату в нашем новом доме, уходит туда, сидит в фэйсбуке, общается с подружками, у нее их пропасть, она очень популярна. Что еще тут обсуждать? Г.: То есть Нина, так же, как и ваша мама после смерти мужа, так же, как и вы после смерти вашего мужа, ведет очень деятельный образ жизни, но не рассказывает вам о том, что она чувствует? Т.: Я не смотрела на вещи под таким углом. А вы думаете, что она чувствует что-то другое, что она не веселая на самом деле? Что вы хотите сказать? Что в этом плохого? Г.: Я только хочу сказать, что, как вам и говорили, видимо, вы действительно во многом похожи на свою маму, а Нина похожа на вас. И вы можете понять, что она чувствует, понаблюдав за собой. Вы говорили, что вам трудно не чувствовать и что вы были очень деятельны после смерти Йоси и остаетесь деятельной сейчас. Если мы посмотрим на Нину, вы видите что-то похожее в ней на вас? Т.: Мне трудно так сразу… Видите ли, я считала, что Нина – это мой успех, там мне не надо ни о чем думать. Не надо волноваться. С меня довольно и Йони. Я хочу поговорить о Нине потом, когда вы с ней познакомитесь. Не верю я, что ей плохо. Мы с ней любим наши девчачьи вылазки на шопинг, она такая же модница, как и я. Когда устаем мотаться по магазинам, садимся в кафе. Если бы ей было плохо, я бы заметила. Г.: Хорошо. Тогда закончим карточкой для Йони? Т.: Йони, Йони! Сколько мне хлопот с этим мальчишкой! И знаете, я обвиняю Виктора, что он совсем не хочет мне помочь. Если бы он делал для Йони то, что делает его дед, занимался бы с ним, обнимал, целовал, Йони больше хотел бы быть дома. Г.: Скажите, а у вас дома тоже есть фотографии папы Йони? Т.: Нет. Совсем нет. Достаточно одного музея… У меня все по-другому. И я считаю, что это правильно. У меня дома есть границы, у меня нет еды (смеется), у меня чистота, так что все его игрушки у бабушки. Но в его новой комнате – хорошая мебель, лучший компьютер! Конечно, все друзья живут возле школы, но я готова когда-нибудь позвать к нам мальчиков, подвезти их. Может, на его день рождения? Хотя все равно бабушка устроит его лучше, и друзьям его удобнее туда прийти… Так какая же карточка для него? Нужно что-нибудь маленькое, незащищенное, но и такое, как бы сказать… Вот как для старушки я выбрала льва, так и для этого малявки надо найти что-то, чтобы показывало, как он нами всеми крутит… Вот эта подходит тем, что он – между (Приложение 4, рис. 4.13). Между одним домом и другим. Не дает мне обрубить эту связь. Нине уже бабушка с ее музеем не нужна. Да бабушка и сама Нину отпустила. А Йони все еще там. Она его крепко держит. Да. Это окно – это Йони. Драгоценный, потому что он – сын Йоси… Висящий между нами. Талья откинулась на спинку стула. Т.: Я устала. Это было нелегко. Спасибо. Двери хлопают. Какой набор карточек выбрать для того или иного случая? Задаваясь этим предполагаемым вопросом, я припомнила случай из недавней практики. Был такой спектакль – «Двери хлопают». Про что – я точно не помню. А название всплыло в памяти, когда я слушала рассказ мамы двух моих маленьких пациенток. В ее рассказе двери открывались, закрывались, распахивались с треском, захлопывались с такой силой, что стены сотрясались, так что не нужно было много думать, чтобы предложить рассказчице использовать «дверные» карточки для организации ее запутавшего меня повествования. Впрочем, посвящу читателей в детали этого случая. В конце августа, прямо перед началом учебного года город, в котором я живу и работаю, подвергся ракетному обстрелу. Парадокс влияния ракетных обстрелов на детей заключается в том, что самих ракет мало кто боится, да и мало кто от них пострадал физически. Зато многие боятся сигнала тревоги, мерзкой заунывной устрашающей сирены, накрывающей город пеленой ужаса, мгновенно его опустошающей, совершающей с ним непонятное превращение. Сирены, взволнованность родителей, иногда их излишне истеричное поведение во время обстрелов – и, как результат, огромное число обращений к психологам после каждой порции ракетных атак. А тут еще и прямо перед первым сентября! Среди многих обращений было и обращение по поводу девочки Ноа. В школе сообщили: хорошая девочка, перешла в третий класс, в прошлом году избрана в школьный совет от младших классов, учится хорошо, подружек много, в параллельном классе учится ее сестра-близнец, девочки очень похожи, но у сестренки – большая родинка на лице, так что их легко различить. С просьбой направить дочь к психологу обратилась мама, описывающая поведение девочки дома, разительно отличающееся от поведения в школе. По словам матери, Ноа не соглашается выходить из защищенной комнаты (домашнего бомбоубежища) и ночевать в своей комнате, более того, она требует, чтобы и мама и все четверо детей спали в бомбоубежище, и добивается своего криками и плачем. Ноа не отпускает маму в туалет, требует, чтобы та оставляла дверь в туалет открытой. На встрече с Ноа я знакомлюсь с красивой, крупной, физически сильной девочкой с хорошей речью и способностью к самовыражению. Однако ее поведение в присутствии матери разительно отличается от поведения «один на один». Передо мной две Ноа: одна – противная капризуля, другая – сотрудничающая, разумная девочка. Прошу Ноа нарисовать место, где она чувствует себя абсолютно защищенной, и, к моему удивлению, получаю рисунок класса. Ноа подробно и любовно рисует каждый стол и стул, подписывает имена детей, изображает их школьные рюкзаки, висящие на спинках стульев, подробно рассказывает мне, какие плакаты и таблицы развешаны на стенах в ее классе. Разумеется, такой выбор заставляет задуматься. Обычно дети выбирают свою комнату, свое место возле компьютера, кровать, родительскую спальню, очень часто – воображаемое место на берегу моря или что-то из приятных воспоминаний поездок с родителями в парки, иногда – автомобиль, в котором вся семья отправляется на отдых. Однако выбор места, никак не связанного с домом и родителями, которые по определению должны защищать, явно наводит на мысль, что не все в порядке «в датском королевстве». С этим вопросом я и обращаюсь к матери. А дальше от встречи к встрече я слышу от нее фрагменты семейной истории, которые никак не складываются в моей голове в целостную картину, а вызывают то самое впечатление постоянно хлопающих дверей, с которого я и начала свой рассказ. Г.: Михаль, я хочу остановить вас и попытаться понять, что же все-таки вызывает у Ноа, а теперь уже и у ее сестры Авиталь их тревоги и страхи. Когда я вам рассказала, что Ноа в качестве места, где она чувствует себя абсолютно защищенной, выбрала свой класс, вы заплакали. Слезы так и брызнули у вас из глаз, настолько это сообщение было неожиданным и болезненным. До этого, когда я спрашивала вас о возможных стрессах, которые перенесли дети, кроме ракетного обстрела, вы сказали, что дома все в порядке, хотя два года назад вы расстались с папой девочек. На прошлой встрече вы рассказали, что расставание ваше было очень болезненным и сопровождалось ссорами, взаимными обидами, битьем посуды. Однако сейчас дети регулярно встречаются с отцом, и вы не видите никаких особых проблем в их взаимоотношениях. Михаль кивает и неловко улыбается, она хочет, чтоб я поняла суть ее взаимоотношений с мужем, и в то же время ей неловко, что я знакомлюсь с импульсивными сторонами ее характера. Г.: Мы с вами предположили, что сирены и ощущение опасности вызывают в девочках травматические воспоминания о периоде вашего бурного расставания с мужем, и тогда Ноа, а за ней и Авиталь пытаются контролировать ситуацию, диктовать, что вам делать. Удивительно, что по прошествии двух недель с момента окончания обстрелов и после нескольких встреч у меня ситуация в вашей семье только ухудшается. Я заходила к девочкам в класс, наблюдала за ними на уроках и на переменах. Они внимательны, выполняют все задания, на переменках веселятся, играют с подружками. В школе все в порядке. Сегодня вы рассказываете, что папа очень хочет вернуться и просит вас об этом. Вы рассказывали об этом девочкам? Что они думают об этом? Михаль чувствует себя неловко, но начинает рассказывать. М.: Алон возвращался несколько раз с тех пор, как ушел из дома. Он совершенно сумасшедший. Он приходит пообщаться с детьми и умоляет меня позволить ему остаться. Несколько дней у нас все прекрасно, мы любим друг друга, а потом он опять уходит. Девочки каждое утро проверяют, дома ли его вещи, им так грустно, когда он уходит. Г.: То есть когда вы говорили, что расстались с мужем… М.: Конечно, мы расстались. Он постоянно живет со своей мамой. Но он заваливает меня эсэмэсками, хотите почитать? Я получаю в день до десяти эсэмэсок. Вот, читайте сами! Г.: Если вы хотите, то просто перескажите их содержание. М.: Он пишет, что я – лучшая женщина на свете, самая красивая, самая привлекательная, он извиняется за свое поведение и умоляет позволить ему вернуться домой. Г.: И? М.: Не знаю, иногда я его жалею и позволяю вернуться… А как вы думаете? Разрешить ему вернуться? Даже если знаешь заранее, что потом он опять уйдет? Г.: Как часто это случается? И что такое эти два года после расставания? Чем они отличаются от тех времен, когда вы ссорились, но не расставались? Что вы объясняете детям по поводу приходов и уходов отца? Михаль затрудняется ответить на вопросы в обобщенном виде, для нее каждый уход и каждое возвращение мужа – это отдельный случай со своей отдельной причиной. Она пытается рассказать по порядку, что происходило между ними, что вызывало гнев со стороны каждого из них и приводило к разрывам. Не знаю, как и что понимали дети в отношениях родителей, но у меня шла кругом голова. Двери хлопали и хлопали в этом доме. Г.: Михаль, мне нужен небольшой порядок, я перестала понимать, что происходит, и думаю, что это отражает и ваше состояние, и состояние детей. Давайте попробуем взглянуть на папины уходы и приходы со стороны. Представьте себе ваш дом и входную дверь в нем. Я так и слышу, как она хлопает, то впуская, то выпуская Алона. М.: «Впуская» – это правильно. Но вот его уходы… Честно говоря, иногда он уходит сам. А иногда я его выгоняю. Г.: Посмотрите, вот у меня картинки с изображениями разных дверей. Вы попытаетесь рассказать мне все сначала и каждый приход и уход Алона будете отмечать кажущейся вам подходящей картинкой. Михаль улыбается. Отстранение успокаивает ее раздражение, она хочет понять, что происходит в ее отношениях с мужем, как это влияет на детей. Постепенно она начинает брать часть ответственности на себя. Хотя Алон до сих пор описывается ею как «сумасшедший». Впоследствии мы продолжали использовать формулу хлопающих дверей, поскольку приходы и уходы Алона продолжались в течение почти всего учебного года. Михаль рассказывала, что подала заявление на развод, а потом звонила и заявляла, что она счастлива с лучшим мужчиной на свете. Жалобы на поведение дочек продолжались. Было понятно, что с сиренами их проблемы мало связаны. Девочки, что называется, привели своих родителей на терапию, что часто случается, когда дети развивают у себя симптомы, вызывающие тревогу у родителей. А на терапии выясняется, что причина «плохого поведения» – внутри семьи. Супружеские отношения – совсем не моя территория. Я школьный психолог. На встречах с Михаль и Алоном я пыталась, насколько возможно, работать с ними как с родителями, а не как с парой, убеждая их обратиться к другому психологу для прохождения супружеской терапии. Было ясно, что мама и папа не собираются расставаться, хотя при этом они обвиняли друг друга во всех смертных грехах и как могли, демонстрировали окружающим, что ненавидят друг друга. Они успешно развалили семейный бизнес, расшатали свою экономическую базу, нервы двух прелестных девочек (с двумя мальчиками я не познакомилась), поссорили семьи своих родственников, впутывая их в свой конфликт, – все пошло в топку этой любви-ненависти. На встречах со мной Михаль брала в руки карточки с дверями, раскладывала их в том порядке, в котором разложила в первый раз, постепенно наполняя содержанием то, что «между дверями»: влияние родственников и «друзей», финансовые проблемы, всплески ревности, унижения и оскорбления со стороны Михаль, инфантильность Алона, чуть что убегающего к маминой юбке, а в основном – недопонимания и те «проверки», которые Михаль и Алон устраивали друг другу. Постепенно Михаль выстроила последовательность картинок, которая помогла ей обобщить и понять причины размолвок с Алоном. Между тем поведение девочек дома становилось все более агрессивным. Михаль и Алон осознали, что причиной тому служит не плохой характер Ноа и Авиталь, а жизненная потребность девочек сохранить семью или хотя бы одного из родителей. На последние две встречи Михаль и Алон приходили вместе. Алон был в курсе игры в «хлопанье дверей». Их работа по формированию общего взгляда на то, что происходило «между хлопающими дверями», ощущалась мной почти физически. Они обсуждали ситуации, стараясь не обидеть друг друга, вместе с тем пытаясь объяснить партнеру, что чувствовал каждый из них. Не всегда они приходили к общему видению, тогда кто-то из них напоминал другому, что они и не обязаны относиться ко всему одинаково, важно только признать право каждого на свое видение и не гневаться. Родители школьниц-близняшек заявили, что теперь они – команда, готовая вернуть своим детям защищенный дом. Поскольку я привела этот случай, желая проиллюстрировать еще раз использование карточек, попробую сфокусироваться только на их роли в данной терапии. Запутанный и запутывающий рассказ Михаль, тонущей в эмоциональных подробностях уходов и возвращений мужа, заставил меня ввести технику отстранения и дать Михаль возможность взглянуть на ее историю со стороны. Подбирая определенные картинки к определенным ситуациям, Михаль начала задумываться и о том, кто из них и когда был инициатором уходов и приходов. Оказалось, что ее муж не такой уж и «сумасшедший», как она хотела это представить вначале, так как в большом числе случаев не Алон, а она сама инициировала возвращения мужа или по крайней мере сотрудничала с Алоном, провоцируя у того желание вернуться, а затем создавала невыносимые условия, вынуждающие его в очередной раз хлопнуть дверью. Выстраивая вновь и вновь последовательность, достраивая и изменяя ее, она в конце концов увидела борьбу двух супругов за власть и контроль в доме, осознала разрушительные последствия своей несдержанности для себя, для своего комфорта, для бизнеса и карьеры мужа, а главное – для психологического здоровья любимых ею детей.