Сельдь.

На другой день я увидел и кусочек настоящего моря и кусочек настоящей морской ловецкой жизни.

Море волновалось, но не было шторма. Мы бросили якорь в месте сельдяного лова недалеко от Мангишлака. Моей обязанностью было объехать, сколько успею, рыбаков, проверить, у всех ли имеются промысловые свидетельства и законны ли их сети. Дело в том, что, предупреждая лов слишком молодой, недоросшей еще рыбы, закон устанавливал (и теперь устанавливает) определенный размер ячей сети: сети, ячеи которых имеют меньший размер, подлежат конфискации; подлежала конфискации также и вся уловленная незаконными сетями рыба.

Капитан дал хорошо известный ловцам сигнал свистком шхуны, и вскоре же к борту подошла одна из ловецких лодок, готовая принять меня «для обмера сетей».

Лодка, конечно, колыхалась и болталась; я, конечно, первым делом схватился руками за ее борт и вовремя был предупрежден криком:

— Ни в коем случае не хватайтесь за борт; отобьет все руки!

Действительно, борт лодки все время стукался о борт шхуны; руку не только придавит, но и размозжит.

Рыбаки сели за весла. Шхуна медленно стала отдаляться от нас и, наконец, стала казаться только лодкой.

Мы подъехали к сетям; это были плавные сети, то есть сети, свободно плавающие по поверхности моря; плавные сети употребляются там, где ветер часто переменяет направление.

Ветер производит местное течение морской воды, а течением несет большое количество водорослей и других растений неглубокого здесь моря. Так как течение, все время переменяясь в направлении, меняет и направление плавной сети, вытягивая ее каждый раз по направлению течения, — плавная сеть никогда не может быть «забита» травами, что непременно случилось бы со «ставной» сетью, то есть с такой, оба конца которой прикреплены неподвижно к двум колышкам, вбиваемым в дно моря. Понятно, что если трава забьет все ячеи сети, сеть уже бесполезна для лова.

И вот одна за другой сети начали появляться из воды. Их вытягивали слева от меня, проволакивали через мои колени, а я измерял их ячеи бывшим у меня шаблоном.

— Хороша! — говорил я, когда ячеи были надлежащего размера.

— Отложить! — когда ячеи были мелки.

Но какая масса рыбы! Уже не говорю про то, что ни разу не попалась ни тогда, ни позднее хотя бы одна сетка без сельди; не помню случая, когда в разгар сельдяного лова мне попадались бы хотя бы несколько ячей подряд без рыбы; чаще всего в каждой ячейке было по сельди. И приходилось долго выбирать, пока не попадется свободная ячея, которую можно измерить.

— Живорыбный садок; действительно живорыбный садок! — невольно повторял я про себя название, которое так часто — и так справедливо — дают северной части Каспийского моря.

А рыбаки терпеливо продолжали протягивать одну сеть за другой; один десяток за другим десятком, и одну сотню за другой.

В разгар сельдяного лова люди эти не знают отдыха. Они или ставят новые сети, или вытягивают поставленные раньше. Они отвозят на небольших лодках уловленную рыбу в другие, более крупные парусные суда, а когда возвратятся оттуда, пора уже осматривать и собирать улов с вновь поставленных сетей.

Когда они отдыхают? Рыбаки смеются и отвечают:

— После лова! На берегу!

Каспийская сельдь чрезвычайно легко теряет свою чешую. И когда я к вечеру возвратился на шхуну, я сам был похож на большую сельдь: до такой степени густо я был почти весь покрыт блестящей, серебристой чешуей.