VI.

Только было Грасселлини прервал следствие, как поступило предписание Актона — контрприказ, отменявший распоряжение Симонетти. В этом неаполитанском правительстве — как на палермском рынке: суматоха, бедлам, кто кого обжулит… Аббат приуныл: его заявление о краже именовалось в циркуляре «побасенкой», а монсеньору Айрольди предписывалось без промедления взять дело в свои руки, разобраться и Веллу разоблачить, что для бедного монсеньора Айрольди было равносильно тому, чтобы собственноручно заготовить себе веревку для виселицы, выставить себя на позор и осмеяние.

Десять дней спустя другое предписание, поступившее на сей раз из министерства юстиции, все вернуло на прежние места — к тому, о чем распорядился Симонетти. Аббат воспрял духом настолько, что решил встретиться с Хагером — подвергнуть вопрос о подлинности кодексов публичному обсуждению. Хагер к этому времени с кодексом Сан-Мартино, иначе говоря с «Сицилийской хартией», ознакомился полностью и собирался свое заключение, изложенное без обиняков, отправить в Неаполь; заключение было зубодробильное. Однако не принять вызова аббата он не мог, счел, что надо выбрать из двух зол меньшее: уклониться значило признать за Веллой победу, которую в противном случае можно было оспаривать, хотя встреча, так или иначе, должна была закончиться с перевесом в пользу аббата; тот наверняка был не менее умным спорщиком, чем фальсификатором.

Председательствовать на диспуте назначили епископа Липарских островов монсеньора Гранату, каноников Де Козми и Флереса, священника Липари и кавальере Спечале — ни один из пятерых арабского языка не нюхал.

Первым выступил Хагер; он сказал, что изучил кодекс Сан-Мартино от корки до корки и с чистой совестью может заявить: текст от начала до конца и в самое недавнее время испорчен, искажен; тем не менее он готов поклясться, что сумел расшифровать следующие слова: «Посланец Бога, коему Бог благоволит», — а также разбросанные по всей книге имена членов семьи Магомета, географические названия и данные, несомненно связанные именно с легендой о Магомете; отсюда есть все основания заключить, что содержание кодекса — история жизни Магомета, а вовсе не история Сицилии.

Аббат, все время смотревший на Хагера уничтожающепрезрительно, когда тот закончил, изобразил на лице брезгливую гримасу.

— Синьор Хагер — человек ученый, представитель культурной нации. Я же, — аббат смиренно опустил глаза долу, — всего лишь переводчик, человек без всякого образования… У меня с детства была тяга к изучению арабского языка; на Мальте имелась возможность практиковаться; я его изучил и теперь знаю, можно сказать, лучше, чем итальянский… Вот все, что я могу заявить… Но мне хотелось бы спросить у синьора Хагера, каково его мнение, — тут аббат эффектно повысил голос, — о профессоре Олафе Герарде Тыхсене, не считает ли синьор Хагер его тоже обманщиком, как меня? — Велла оглядел зал, улыбаясь грустноиронической улыбкой. — Или же он согласен с тем, что Тыхсен — непревзойденный знаток арабского языка, арабской истории?

— Профессор Тыхсен — крупный ориенталист, но…

— Так он не обманщик?

— Он не обманщик, но…

— Вы хотите сказать, что знаете больше, чем он?

— Вовсе нет, но…

— Вы хотите сказать, что я его ввел в заблуждение?

— Пожалуй… Да.

— Стало быть, я знаю больше, чем он?

— Нет.

— Он — больше, чем я?

— Да, но…

— Он знает больше, чем я, и все же мне удалось ввести его в заблуждение… По-вашему, это вероятно?

Это выглядело невероятным. На лицах пятерых председательствующих было написано, что они в такую вероятность не верят. В глубине зала зааплодировали.

— Оставим в покое профессора Тыхсена! — сказал Хагер. — Тем более я уверен — он пересмотрит свое мнение.

— Вы полагаете, что он согласится с вашим?

— Да.

— Стало быть, вы знаете больше, чем он!

— Понимайте как угодно… Лучше давайте поговорим конкретно, с кодексом в руках.

— Давайте! — согласился аббат.

Кодекс лежал на столе. Хагер подошел и раскрыл его.

— Я хотел бы, чтобы аббат Велла, — сказал Хагер, обращаясь к монсеньору Гранате, — показал мне имя Ибрахим бен-Аглаб, которое в его переводе встречается сотни раз.

Монсеньор Граната передал кодекс аббату.

— Вот! — перевернув две-три страницы, ткнул пальцем Велла.

— Но я читаю здесь «Укба ибн Аби-Муайт», — возразил Хагер, расправляя спину, пунцовый от возмущения.

— А кто вам не велит? — с ледяной улыбкой отпарировал аббат.

— Тогда найдите мне другое место, где было бы написано то же имя! — рассвирепел австриец.

Аббат перелистал еще несколько страниц и снова ткнул пальцем.

— «Ан Надр ибн аль-Харит», — прочитал Хагер и закричал: — Ну, знаете, это уже слишком! Сравните, сравните: «Ибрахим бен-Аглаб» один раз написано так, в другой раз иначе. Сравните!

Пять голов склонились над текстом: действительно, значки были разные. Председатели повернули озадаченные лица к аббату.

— У синьора Хагера, — усмехнулся Велла, — к арабской культуре поистине похвальное влечение, но этого мало, нужны многие годы занятий, долготерпение… Уже один его молодой возраст говорит о том, как далек он пока от цели… Его молодости можно позавидовать, но знаниям, увы, нет. Не сомневаюсь, со временем он их накопит, но пока их у него нет… Видите ли, господа, этот кодекс написан мавросицилийскими буквами…

— Никогда, ни от кого — кроме как от вас, разумеется, — ни о каком мавро-сицилийском алфавите я не слыхал.

— Вот видите? Даже не слышали. Ручаюсь, что вам неведомы и разнообразные, бесчисленные варианты начертания куфийских букв.

— Об этом я слышал, это я знаю…

— Тогда почему же вы удивляетесь, что имя Ибрахим бен-Аглаб пишется то так, то эдак? — по-отечески журил Хагера аббат.

— Перейдем к сверке! — предложил монсеньор Граната, открывая том, содержащий перевод кодекса Сан-Мартино, и обращаясь к аббату: — Если не возражаете, откройте кодекс на двадцать второй странице… Вот, вот, переведите…

Аббат перевел; держался он с поразительной уверенностью; каждое произнесенное им слово точно соответствовало тексту, который монсеньор Граната держал перед глазами.

— Хорошо, довольно! — сказал монсеньор и сообщил Хагеру: — Совпадает, слово в слово.

Хагер хмыкнул.

— Переведите вы! — предложил Велла.

— Прямо с листа?..

— Лучше бы, конечно, совсем без листа! — съязвил аббат.

В зале пересмеивались, а Веллу так и подмывало рубануть с плеча — сделать всем этим обалдуям, друзьям и недругам, настоящий перевод двадцать второй страницы: «Абд аль-Мутталиб нарек его Магометом, потому что привиделась ему во сне серебряная цепь, которая…».