Дисциплина.

1.

Под крутыми крышами сараев, всхлопывая крыльями, во второй раз пели петухи. На улице в бешеном танце кружилась метель.

Конюх второй бригады Минай Кукушкин, надев полушубок, глубоко надвинул на голову красноармейский шлем и вышел из избы.

С высокого крыльца его обдало густым снежным вихрем. Он еле устоял на ногах.

Увязая выше колен в сугробе, Минай пробрался к большому сараю, где стояли десять порученных ему колхозных лошадей. В ворота яростно бился ветер. Минай выждал момент, когда порывы ветра на секунду стихли, проворно вынул железный засов и, чуть приоткрыв ворота, боком полез в темноту.

Лошади стояли каждая в своем стойле. Двор был оборудован хорошо. Осенью заново перекрыта крыша, подновлены стены. В этом немалую заботу проявил и Минай. Он еще летом, после молотьбы, поставил на общем собрании вопрос о ремонте.

Почуяв Миная, кони смотрели большими лиловыми глазами на желтый пучок света, льющегося из фонаря «летучая мышь».

Минай вешал над кормушками фонарь, выбирал из них объедки и, похлопывая коней по крупам и шеям, ласково разговаривал:

— Ну как, Васёк? Не замерз?.. То-то!.. Обманули мы зиму, никак ей не попасть во двор — каждая дырка залатана.

А когда дошел до мухортой, низкорослой кобылки, задержался. Осмотрел ее заметно округлые бока, старательно поправил на ней попону и проговорил:

— Машка, хожу за тобой, мерзавкой, вон как. Смотри у меня, коняшку принеси хорошего.

Разложив корм, он вынул из кармана склянку и подошел к понуро стоявшему Чалому.

— Ну, Чалко… ветеринар мази прописал… давай полечим. Пройдет, говорит, скоро.

Чалко вздрагивал, переступая ногами.

— Стой, милок, стой, — уговаривал Минай, — знаю, что больно… Потерпи маленько… Федька все виноват, чертила этакий, разгильдяй… Дисциплину надо ввести, как в армии, вот что. Да!..

…Это было три дня назад. Федор Козырев на Чалке возил в школу дрова и не заметил, как войлок из-под седелки сбился и оголенным железом Чалку натерло холку.

Когда Минай после работы принимал от Федора Чалка, он заметил, что холка стерта и из свежей раны сочится густая кровь. Сжав в руке снятую седелку, он подошел к Федору и зло кивнул в сторону Чалка:

— Видишь?

Козырев усмехнулся и хитро повел тараканьими усиками.

— Ну, вижу… что ты, леший, буркалы-то на меня выпятил? Эк, енерал какой, подумаешь…

— Чей это конь? — наступал Минай. Федор недоуменно смотрел маленькими щелками глаз то на Миная, то на Чалка.

— Кажись, Спирьки Дыннова был…

— Сейчас чей?

— Сейчас… — Федька не торопясь свертывал цигарку, — известно чей — колхозный.

— А колхоз чей?

Табак высыпался. Федор бросил в снег обмусоленный клок бумаги и раздраженно замахал большущими рукавицами:

— Ты, Минай, отстань!.. Я к тебе что, на екзамен пришел? Молодой еще учить меня… Тут тебе не в солдатах…

— В Красной Армии, а не «в солдатах», — поправил Минай. — Вот и я говорю: дисциплину нам нужно ввести, как в армии, тогда этого безобразия не было бы.

— Ха! Я ли не я — солдат Минашка, медная пряжка… Медаль хочешь выслужить, значок? Уда-ар-ник! Беги скорее с жалобой: Федор, мол, холку стер у Чалка… Старатель!

Громко хлопнув калиткой, Козырев быстро вышел.

Минай отвел Чалка во двор. Прибирая сбрую, тихо разговаривал сам с собою:

— Ну и чудак. Видишь, какое у него понятие об ударниках, как будто в том и дело, что выслуживаться да ябедничать.

…Смазав Чалому рану, Минай поднял фонарь на уровень холки и пристально посмотрел.

«Кажись, затягивать начинает», — подумал он и, еще раз окинув коней заботливым взглядом, направился в избу.

Вернувшись со двора, он улегся на печь и долго ворочался на горячих кирпичах. Подготовка коней к весне беспокоила его так же, как и боевая подготовка в армии.

Ему не спалось. Подстелив под себя полушубок, Минай сел на край печи и, достав кисет, стал свертывать цигарку.

С тех пор как началось соревнование на лучшую подготовку к весенней посевной с колхозом «Комбайн», на душе у Миная стало и беспокойно, и радостно. Крепко затянувшись, он вместе с дымом выдохнул вслух:

— Эх, кабы упитать лошадей, да так, чтобы они играли!

Минай кормил лошадей, сообразуясь с упитанностью и с тем, работала лошадь или нет. Он изучал норов и особенности каждой лошади. Он не выдавал лошадь, пока не узнавал, для какой работы она требуется. Если работа предстояла тяжелая, он давал лошадь покрепче, а если легкая — послабее.

— Это очень важно, — убеждал Минай каждого.

2.

Еще до призыва в армию Минай считался примерным колхозником. В летнюю пору на лугах, в поле, ездил на сенокосилке или на жнейке-самосброске, управляя парой лошадей. В этом против него никто не мог устоять. И скосит он больше, и лошадей не измучит, как другие. Бригадир Количкин восхищался им при всех:

— Вот дак Минайка!.. Землю роет…

Минай гладил широкой ладонью вспотевшую, пропыленную свою грудь и молча улыбался.

Осенью Минай покинул колхоз. Отец на прощанье в десятый раз советовал:

— Смотри, сынок, старайся… Не отставай от других… В военной службе расторопность нужна и сметка… Может, в машинную часть какую угодишь, рукомесло будет… Попросись.

Но Минай попал в артиллерию. Кстати, это его очень радовало. Еще будучи мальчишкой, он много наслышался диковинных историй от старого артиллериста Романа Новичкова, который, бывало, сидя с мужиками на завалинке, рассказывал о своей службе в германскую, о конях, и о том, как военному человеку ухаживать за ними, и, наконец, о пушках разных систем, называя каждую своим именем.

Минай старался запомнить каждое название пушки, но на второй же день забывал: мудрены были для него эти названия, непривычны.

С первых дней призыва в Красную Армию он долго не мог привыкнуть и к казарменной обстановке, и к плотно облегающей его широкую спину шинели.

Минай был несколько неповоротлив, угловат в движениях и всегда немного пасмурный, словно его только что подняли с постели.

И неизвестно — то ли от перемены условий, то ли с непривычки, Миная в первые дни постоянно одолевал сон. При всяком удобном случае, едва только стоило ему приткнуть куда-нибудь голову, как он тотчас же засыпал.

Однажды он заснул на политчасе. Политрук, назвав его фамилию, задал такой вопрос:

— Товарищ Кукушкин, расшифруйте вот эти четыре буквы: РККА. Что они означают?

Миная толкнули в бок. Он вскочил и, повертывая маленькой головой, глупо смотрел по сторонам сонными глазами. Получилось неудобно и смешно. На первый раз ему было сделано замечание…

Потом над Минаем долго трунили:

— Кукушкин у нас «бессонницей» страдает…

— Верно… Ночью спит, днем досыпает…

— И вдобавок на ходу дремлет… Замучился парень…

А в «Ильичевке» появился рисунок с заголовком: «Кукушкин занимается», на котором Минай был изображен спящим во время политчаса.

Миная это задело. Ему стало не по себе, обидно. «Ну что особенного, — думал он, — ну заснул… Важность какая… Я ведь не лошадей проспал к молотьбе». Он то вставал и ходил, то опять садился и думал: «А что если бы узнали об этом в колхозе да увидели, как меня здесь пропечатали, вот была бы стыдобушка!.. Сказали бы: «Ну и Минай, достукался»…».

На второй день Минай написал в редакцию «Ильичевки» письмо.

«Товарищи из редколлегии! — писал он. — В газете меня пропечатали здорово, мне даже стало обидно и неловко. Но я сам виноват. Признаюсь. За такие факты нужно наводить критику, и хорошо это. Сам не знаю, что это со мной? Наверно, с непривычки. А скажу я вам, товарищи, что на жнитве, бывало, аль в лугах на косьбе у себя в колхозе я за пояс затыкал многих и шел наперед всех. Бригадир Количкин мою работу очень одобрял и гордился. Я и здесь хочу быть таким же и даю свое слово, что со мной больше этого не случится. Вызываю на соревнование Глушкова и Максимкина из нашей батареи. А РККА я знаю что. Это — Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Прошу мою заметку напечатать в стенгазете. В чем и подписуюсь. Боец 3-й батареи М. Кукушкин».

С тех пор над Минаем товарищи больше не трунили. Но на голову его свалилась новая «беда». К нему прикрепили коня Беркута. Что бы, казалось, тут хитрого? Ведь он, Минай, не из тех, кто лошадей только издали видел. Он всю жизнь с лошадьми. А оказалось не так-то просто. Тут тебе точный распорядок времени кормления и уборки, отдельный ящик у каждого со щетками, чистота в стойле и кормушках… Когда Минай узнал все эти правила, они показались ему удивительными и непонятными.

Первые дни он заходил в стойло с нахмуренными бровями, нехотя брал ящик с чистильными принадлежностями и, когда подходил к смирному Беркуту, тыкал его в бок щеткой и без нужды прикрикивал:

— Стой ты! Я те вот пофыркаю… Ишь, лощеный… Может, в баню тебя сводить?..

Минай неуклюже изгибался, приседал на корточки и незаметно для самого себя входил в азарт. Пыхтя и отдуваясь, он нажимал на щетку, старательно скреб тугие бока Беркута. Беркут покачивался, переступал ногами и настороженно косил глаз на Миная.

…Как-то после уборки, когда Минай был дневальным, в конюшню зашел командир батареи. Он внимательно оглядел каждого коня. Проходя мимо Беркута, неожиданно остановился.

— Товарищ дневальный, кто убирает этого коня? — спросил он. Минай вздрогнул, но не от испуга, а от прилива радости. Он твердо был уверен, что коня он чистит не хуже других.

— Я, товарищ лейтенант, убираю…

— Конь у вас хороший, это верно, но вы, товарищ Кукушкин, плохо за ним ухаживаете. Посмотрите, — указал лейтенант на правую сторону подбрюшья, где цепко прилип к вороной шерсти помет, смешанный с черноземом.

Минай почувствовал, как лицо его вдруг вспыхнуло и зарделось. Он думал, что командир его сейчас похвалит, а вышло наоборот.

— Конь балованный, товарищ лейтенант… Передним копытом бьет… Не иначе брыкнул, а ошметок и прилип, — оправдывался он.

— Нет, тут не то. Вы просто невнимательно смотрели во время чистки… Приказываю вам, товарищ Кукушкин, привести коня в полный порядок, — проговорил лейтенант, уходя из конюшни.

День ото дня Минай все глубже и отчетливее сознавал, что уход за конями — дело большой важности. И оттого, что он, Минай, начинал понимать серьезное значение этого дела, у него стали пробуждаться беспокойные мысли о колхозных лошадях. Ему только теперь стало понятно, почему прошлой зимой у них в колхозе пало шесть лошадей. Они оказались жертвой исключительно безобразного ухода.

…И вот теперь, когда Минай вернулся из Красной Армии, он принес с собой навык в уходе за лошадьми. Он принес дисциплину, любовь к делу, бережное и внимательное отношение к каждой мелочи.

3.

С гор, булькая и звеня, бежали мутные, студеные ручьи. По увалам, на чуть появившихся проталинах, заметно начала пробиваться робкая щетинистая трава. На ветлах, у колхозного клуба, суматошно горланили грачи. Земля на полях набухала. В воздухе пахло спелым расколотым арбузом. Небо бледно-голубое и чистое. По утрам резво заливался жаворонок. Шла весна, близился сев.

Ивановских колхозников она не застала врасплох. К севу они начали готовиться еще с первозимья: произвели полную очистку и сортировку семян, отремонтировали весь сельхозинвентарь, машины и сбрую.

После того как была проведена проверка конюшен, прошел смотр и испытание всему конскому поголовью, председатель колхоза Сорокин выступил на общем собрании с докладом об итогах подготовки к севу. Он не без гордости произносил имя молодого и знатного конюха:

— Так нужно ухаживать за конями, как ухаживает товарищ Кукушкин. Почему в его бригаде лошади по упитанности выше? А надо сказать, что у него кони в годах, следовательно, поправить их было гораздо труднее…

— Это потому, — закричал Федор Козырев, перебивая докладчика, — что у Минайки дисциплина… Он из Эр-ка-ка принес ее… Он меня знаешь как мурыжил за Чалого, даже взопрел я!.. Сперва я думал, что Минай просто-напросто форсит, думал, языком только умеет балабонить, а он не тут-то было…

— Постой, ты, дядя Федор, обожди… В прениях слово возьмешь, — призвали к порядку Козырева.

— Серчал я на Минайку, — не унимался Федор, — зеленый, мол, ты учить меня… Поживи с мое… а все напрасно. Без этой самой дисциплины нам не обойтись. Дело тут, верно, не в годах… Прямо скажу. У Минайки, хотя он и молодой, учиться надо порядку.

По скамейкам заметно прошло движение.

— Это хорошо, товарищи, — продолжал Сорокин, — хорошо тем, что мы открыто признаем свои ошибки… Вот дядя Федор — он откровенно признался. И если он действительно последует примеру товарища Кукушкина, то я опять скажу, что это больно хорошо. Конечно, у Кукушкина выработалась определенная дисциплина, но, товарищи, скажите, кому не знакомы правила ухода за конем? Все отлично знают эти правила, но беда в том, что не каждый полностью выполняет их на деле. Каждый конюх может и должен работать так же, как работает товарищ Кукушкин. Этого мы будем требовать от каждого.

Собрание кончилось далеко за полночь…

* * *

Наступал сев. Горячее солнце беспощадно расплавляло почерневшие, тяжело осевшие сугробы.

Минай, гоняя лошадей на водопой, любовно смотрел на их гладкие бока и крутые крупы.

С водопоя, раздувая розоватые ноздри, кони высоко вскидывали задние ноги и, круто подгибая головы, вихрем неслись до самых ворот конюшни.

Минай, закрывая ворота, еще раз заботливо оглядывал лошадей, и, уходя, радостно вздыхал, и говорил вслух:

— Вот теперь, пожалуй, можно и написать…

В один из вечеров, поджидая кольцевого почтаря, он сидел за столом и усердно выводил чернилами на конверте адрес командира батареи, в которой служил.

Минай крепко хранил свое обещание держать постоянную письменную связь со своей частью. В письме он подробно описал подготовку колхоза к севу, а также и свою работу. Вложив письмо в конверт, он на минутку задумался, быстро вынул его обратно и в самом конце, сбоку, приписал:

«…А еще сообщаю, что Машка вчерашней ночью ожеребилась. Принесла жеребчика… Жеребчик вороной, на лбу звезда, породистый. Уж такой жеребчик — картинка! Назвал я его Беркутом. Ну вот и все пока».

1939 г.