Часть третья. НАСТРОЕНИЕ – ЛОЖЬ.

Глава XVII. Обитатели третьеразрядной гостиницы.

Настроение сцены и антуражи происходившего в этой истории менялись вновь. Совершенно противоположное следующему настроение создал бы шикарный вестибюль в каком-нибудь пятизвездочном отеле – блеск, бои в форменных костюмах… Вот оттолкнувшись от этого, можно было представить себе что-то совершенно противоположное. Этим противоположным был убогий маленький номер в гостинице Лефортовского рынка.

Кругом были нагромождения хлама, какие-то стулья без ножек, горшки для цветов, вдетые один в один, старые репродукции в рамках, скатанные ковровые дорожки. Все это было освещено свисавшей с потолка тусклой лампой в старинном и на удивление – красивом абажуре, покрытом какими-то многоцветными когда-то, а теперь – малость выцветшими, аппликациями. Под абажуром – потертый диван, которому, на взгляд постороннего, исполнилось не меньше ста лет.

На диване, поджав ноги по-турецки, восседал Томмазо Кампанелла, который еще недавно носил театральный фрак, – теперь он был в какой-то невообразимой одежде, явно с чужого плеча, – мятых и грязных штанах, которые были ему сильно длинны, таком же поношенном, как и штаны, пиджаке и во все тех же остроносых лакированных концертных туфлях, – только они к этому моменту изрядно запылились. Рядом с ним, обезьянничая и, по примеру Томмазо Кампанелла, поджав ноги по-турецки, сидел Охапка, щурясь от дыма истлевшей до фильтра сигареты.

На полу перед диваном, подоткнув под себя полы рваной шубы, – нищий Рохля, взирал на них снизу вверх. Все трое сосредоточенно смотрели в карты, которые держали в руках.

– И-и-их, ить… при хорошем питании можно жить в этом… Как его… И в унитазе!.. В армии… Прапорщик говорил. Эхма!.. – многозначительно изрек Рохля и протянул руку с черными ногтями к Охапке, при этом тот отшатнулся, но неудачно, – Рохля все равно вытащил у него изо рта окурок, поднес его к лицу, бережно сжал губами и с наслаждением затянулся.

– До-обрый табак! – произнес нищий.

Это был окурок от недорогой сигареты «Дукат», которая даже при том, что она была не очень дорогая, досталась Охапке бесплатно. На днях сигаретная компания рекламировала свой товар, и возле метро «Бауманская» девушки в куртках и кепках фирменных «дукатовских» цветов и с «Дукатом» большими буквами через всю спину раздавали сигареты бесплатно. Охапка церемонно взял одну, да и от той чуть ли не долго отказывался, но тем не менее запрятал ее в карман, где она вся измялась, – лежала, грея Охапке душу воспоминанием о девушке, которая угостила его бесплатной сигаретой. И вот теперь Рохля столь бесцеремонно отнял у него это «сокровище», которое он, вообще-то, собирался выкурить как-нибудь в полном одиночестве, – не дал насладиться последней затяжкой. Охапка начал раздражаться, но пока еще ему было вполне по силам держать себя в руках и ничем не выказывать своего состояния.

– Карты!.. Мы играем в карты, – приговаривал Томмазо Кампанелла. – Прошу не подталкивать разговор к самой болезненной для меня теме и сосредоточиться на игре в карты, которая, как мне кажется, идет у нас слишком вяло. Как-то непрофессионально, я бы сказал, и без интереса.

Рохля «зашел». Сначала Охапка, потом Томмазо Кампанелла положили свои карты.

– Карты… Мы играем в карты, – повторял Томмазо Кампанелла монотонно.

– Может быть, ты расскажешь мне, подлый нищий, что же это за необычная история – история тюремного паспорта. Может быть, ты расскажешь мне? – проговорил он, вовсе не обращаясь к нищему, а точно бы обращаясь к самому себе.

Ждать от нищего какого-либо рассказа было совершение бесполезно, и Томмазо Кампанелла это уже прекрасно понимал, потому что он много раз за этот вечер спрашивал нищего но тот ни разу ему так ничего и не ответил. Томмазо Кампанелла говорил про паспорт совершенно автоматически, совершенно не для того, чтобы услышать что-либо от Рохли. Ему просто необходимо было как-то забыть хоть на мгновение о своем кошмаре, о том напряжении, которое разрывало на части его голову, его душу, его тело, его мозг, его сердце. Каждую часть его тела разрывало необыкновенное напряжение:

– Вчера я гулял по улице. Здесь недалеко. Дома – старые улицы – старые. Все, как обычно, – магазины, деревья, небо. То есть «как обычно» – для Лефортово – обычно. На самом деле, здесь есть какая-то атмосфера. Она отличает эти улицы от каких-нибудь других улиц. Хотя все «как обычно»! Почему же у меня постоянно плохое настроение? Я не могу освободиться от этих улиц. Я чувствую – они есть. Я – раб этих улиц! Они порождают во мне странные фантазии. Мне кажется, в этих улицах должны жить…

Нищий поднял заскорузлый палец к небу и многозначительно произнес:

– Одно уточнение, пожалуйста… Одно уточнение. Живут.

– Да-да, – проговорил Томмазо Кампанелла. – Живут очень странные персонажи. Поскольку я теперь актер самодеятельного, самого необыкновенного в мире театра под названием «Хорин», мне кажется, что кругом живут персонажи из пьесы. Кругом нет обычных, нормальных людей. Но, с другой стороны для меня как для актера это даже интересно, это даже важно чтобы персонажи были необычными. Ведь такую пьесу, с необычными персонажами, будет очень интересно смотреть. Да верно, кругом нет обычных, нормальных людей.

Нищий, дождавшись пока Томмазо Кампанелла закончил свою тираду и почесавшись, вновь поднял свой палец кверху.

– Одно уточнение, пожалуйста… Одно уточнение. И не было!

– Да-да! – с жаром подхватил Томмазо Кампанелла. – Мне, точно, кажется, что в этих улицах никогда и не было обычных нормальных людей. Только какие-то персонажи из странной пьесы. А сами эти улицы – как театральные декорации для какой-то очень мрачной пьесы, от которой у меня портится настроение. Постоянно портится настроение.

Нищий в третий раз поднял свой заскорузлый палец кверху.

– Дома и улицы – настоящие. Я бы хотел уточнить. Это не мрачные декорации, здесь все настоящее. Места наши, действительно, очень дремучие. Не места, а темный лес, бор, ельник. Не места, а тайга, медвежий угол. Здесь все как при царе Горохе было, так и сохранилось.

– А как при каком царе, Рохля? При каком царе здесь все было построено, да так без изменений и осталось, а? – спросил Томмазо Кампанелла и испытующе посмотрел на Рохлю.

– Кажись, при Петре Великом! – ответил Рохля. – Хотя я точно не уверен. Да здесь все как при царях было построено, так и сохранилось. Здесь никто ничего не переделывал. Только ветшало все, разваливалось. Но при хорошем питании не то, что здесь, в унитазе жить можно.

В номере гостиницы Лефортовского рынка, находившейся по адресу Авиамоторная улица, дом 1, продолжалась игра в карты.

– Пойду в нужник, – произнес Охапка и на время покинул их, проскрипев старой, низенькой дверью, для чего-то обитой войлоком.

– Ну что, Рохля, раскроешь мне тайну тюремного паспорта? Что это за паспорт такой? – произнес Томмазо Кампанелла, как бы между делом, едва только за Охапкой притворилась дверь. Голос его звучал недобро.

Нищий отшатнулся, но ничего не ответил.

Тогда Томмазо Кампанелла набросился на него и начал душить, впрочем, несильно, так, чтобы придушить, припугнуть только, но, конечно же, не до смерти. Нищий сопротивлялся, пытался сбросить с себя обидчика, но силы того, кажется, были удесятерены какой-то невероятной эмоцией.

Нищий чувствовал, что с Томмазо Кампанелла ему не справиться:

– Бес! Бес! Ай-ай!.. Охапка, на помощь! Помогите! Что?!. Что с тобой, Томмазка?! – пытался выкрикивать он, хрипел и брызгал слюной. – Милиция! Караул!

Едва только Рохля позвал милицию на помощь, как Томмазо Кампанелла отпустил его, кошкой подскочил к двери и задвинул щеколду:

– Милиции только не хватало!

Спустя какие-то мгновения в дверь начали отчаянно стучать.

– Ну! Говори! Не то придушу тебя здесь, старый черт! – выкрикнул Томмазо Кампанелла. – Замучил ты меня уже, замучил! Что ты издеваешься надо мной, что ты уже столько времени тянешь, не говоришь? Все начинаешь, раззадориваешь, а не говоришь! Я же знать, знать должен! Никто, кроме тебя, сказать не может! Ты знаешь, мне есть чего терять, но мне терять совершенно нечего! У меня есть только одна ночь! И этой ночью я должен победить! А то, что я действую такими методами, то все борцы за счастье действуют такими методами! Уж не взыщи! Сам-то ты меня с фраком обжулил! Договорились, небось, с барыгой! Друг называется! Обжулить помог, про паспорт ничего не рассказал, хоть с самого «Хорина» обещаешь!

Взвыв и поминутно ударяясь головой об пол, Рохля начал причитать:

– Ох, что же за гниды кругом! Вот ведь, думал, веселый человек, в карты с ним играли. А он – душить. Паспорт этот был сработан узниками во Владимирском централе еще до войны с немцами. Никому верить нельзя, никому! Все обдурить норовят! И Людоед прибьет! Потому и не рассказывал. Каждый, кто овладеет им, получает все преимущества воровской масти: фарт, удачу то есть, работать не будет, а кушать всегда станет сладко! На одном месте держаться долго не станет, потому как бродяга отныне он тюремный. Дома своего у него не будет никогда, но и занудства, тоски, работы тяжелой в его жизни тоже никогда после этого не будет. Лефортово вот такого вот мрачного в его жизни никогда долго не будет. Вот люди, вот сволочи! Ведь ни за что, ни за что же меня чуть не придушил! Хочу – рассказываю, хочу – нет. А фрак бы свой сам и продавал бы! Артист чертов!

– Что ты сказал?! Что ты сказал?! Лефортово мрачного никогда долго не станет?! Занудства, тоски не станет?! – неистовствовал Томмазо Кампанелла.

В эту секунду он выпустил Рохлю из своих цепких рук и в мгновение ока выхватил из кармана паспорт:

– Вот же, смотри! Занудства, тоски, плохого настроения, Лефортово мрачного больше не будет! Вот этот паспорт! У меня он! У меня в руках!

Нищий потрясенно вскрикнул. В дверь стали молотить еще сильнее, уже не один вернувшийся из нужника Охапка, уже присоединились к нему еще много человек, – служки гостиницы, постояльцы из других номеров, всполошившиеся от криков Рохли о помощи.

Все они собрались в узком коридоре с обшарпанными, кое-где ободранными обоями. Среди прочих стояли выскочившие прямо из-за стола хориновский художник Фома Фомичев и его приятель, которые, как мы помним, тоже были в этой гостинице Лефортовского рынка. Послали человека за милиционером, который по случаю как раз зашел погреться и сидел сейчас в одной из комнат на первом этаже.

Пьяный Охапка стоял уже дальше всех от двери – его оттеснили другие постояльцы, поскольку толку от него все равно никакого не было, – и, пошатываясь, говорил:

– Фабрика к чертям собачьим пошла. Все свои работы этой ночью к чертям собачьим послали. Никому до фабрики дела больше нет. И слава богу!.. Фрак Томмазки продали – и пьем-гуляем. Номер… Номер сняли. У метро – сигареты. Бесплатно раздают!.. А этот – отнял, а теперь его бьют. И правильно бьют. Не будет болтать больше. Особо посвященного из себя строит. А сигарету отнял. И жульничал. И в карты подсматривал.

– Рохля, открывай! – закричал Охапка во всю глотку. – Открывай, чертов нищий! Эта ночь – особенная! А ты… А ты!.. – он так и не нашелся, в чем обвинить нищего, и проговорил, впрочем, уже более спокойно:

– Надо напряжение раскручивать. Пару сейчас надо наддать. Увеличить давление, уголь в топки подкинуть. А он – заперся…

Пошатнувшись, Охапка прислонился к обшарпанной стене. Фома Фомичев похлопал его по плечу:

– Не спи! Ночь впереди длинная.

– Не-ет!.. Я не сплю, – откликнулся Охапка. – Мне еще пить и пить. Только вот куда дружок мой, Николай, подевался?.. Где же мне его разыскать?.. Я же с ним на сегодня договорился… А с этим я больше пить не буду. Он Томмазку обманул. Обещал рассказать, а не рассказал!

Тем временем, номерная дверь трещала, но пока никак еще не поддавалась напору атаковавшей ее кучки людей. Как назло выяснилось, что милиционер из гостиницы уже успел уйти.

За дверью номера, располагавшегося под самой крышей гостиницы, в эту секунду происходило следующее…

– А сейчас проверим, дает ли он, действительно, фарт! – с этими словами Томмазо Кампанелла, который уже накинул пальто, вспрыгнул на какой-то старый стол, стоявший в углу, и в мгновение ока отодрал какую-то фанеру, которой было заколочено оказавшееся за ней маленькое оконце. Судя по всему, под самой крышей. Оконце это выходило на крышу другого дома, шедшую чуть ниже. Ярко светила полная луна и лучи ее тускло отражались в кровельной жести.

– Помни… Помни еще, дурак, что всяк, у кого этот самый тюремный пачпорт в кармане задержится – в тюрягу… В тюрягу попадет! А ежели, пока ты в тюрьме сидишь, пачпорт твое имя носит, ежели не найдут его и себе не заберут, – пачпорт тебя из тюрьмы вызволит. Выйдешь из тюрьмы вскорости опять на свободу! Опять на свободе гулять станешь! Как и не садился! – кричал вслед Томмазо Кампанелла, вылезавшему на крышу через узкое окошко, нищий. – Но помни, помни еще: коли нет, коли не сохранится, пока ты в стенах тюремных за тобой этого особенного пачпорта, – станешь гнить в камерах без всякого срока. Никогда тебе свободы и солнышка яркого не увидеть. Никогда! Так и знай! До самой своей смерти! Только смерть тебя уже от тюрьмы освободит.

Но Томмазо Кампанелла уже почти вылез из окошка, и если бы не зацепился своими длинными, не по размеру, брюками за какой-то гвоздь, если бы не треснула громко брючина, – уже бы и бежал давно по крыше! Неясно было, слышит ли он то, что выкрикивает ему вслед нищий, а если и слышит – не пропускает ли в горячке своего бегства мимо ушей.

Меж тем Рохля еще и не успел всего сказать, еще продолжал он кричать вслед обидевшему его беглецу:

– А ежели не сбережешь пачпорт, ежели потеряешь его где, когда ты с ним на воле, – встать тебе в этом месте на вечном якоре, покудова вновь этот тюремный пачпорт не разыщешь и к себе в карман не вернешь!..

От обиды, от того, что сбежал от него Томмазо Кампанелла, нищий наконец разрыдался. Целый вечер он чувствовал себя королем положения, все больше и больше напускал тумана вокруг тюремного паспорта, и вот все кончилось так обидно – Томмазо Кампанелла принялся его душить, бросил его здесь. А нищий рассчитывал просидеть здесь в хорошей компании до самого утра. Сейчас его выгонят отсюда…

Тут с шумом отворилась поддавшаяся наконец дверь, но ворвавшиеся в каморку люди увидели лишь рыдавшего нищего на полу, который держался за свое сдавленное горло, да ногу беглеца в лаковом ботинке, ускользавшую через окно куда-то в темную ночную бездну. В Лефортово, в московский Ист-Энд. Да еще луну, пожалуй, увидели – полнехонькую и такую яркую, что слепило глаза.

– Что здесь происходит?! – потрясенно произнес Фома Фо-мичев, который ворвался в каморку первым.

Из-за спины его выглядывали несколько разбуженных и примкнувших к собравшемуся в коридоре народу торговцев овощами с Лефортовского рынка, пожилой гостиничный вахтер, какая-то старушонка, неизвестно что здесь делавшая, но державшаяся крайне бойко.

– Беглеца-то поймать бы надо! – проговорила она писклявым голосом.

– И растворился в московском Ист-Энде! – проговорил Фома Фомичев, который слышал про Ист-Энд все от того же Томмазо Кампанелла.

– Давай, убирайся отсюда! – велел нищему пожилой вахтер. – Одни скандалы от твоих дружков! Чтобы духу вашего через пять минут здесь не было! Скандалы да драки… Алкоголики чертовы!

– А моя доля? – возмутился нищий, памятуя о том, что помог уговорить Томмазо Кампанелла продать фрак, а главное – хорошие наручные часы совсем дешево. Золотые.

– Золотые… Встали часы! И больше не ходят! На твою долю замок починим! – заорал на него вахтер, словно читая его мысли. – Давай, уматывай! А то сейчас дозвонимся в отделение… Говорили же, что тихо себя вести будете…

– Часики-то хорошие, – ворчал Рохля, выметаясь из номера. – Небось, давно такие хотел. Золото – высшей пробы! Генеральские! Маршальские! Сам Буденный их носил! Механизм – швейцарский. Завода на неделю хватает. Тик-так, тик-так! Ремешок – кожа африканского крокодила. Пойман в реке Нил. Еще позавчера только плавал и пасть разевал. Стрелочки – ажурные, циферки – с виньеточками. Достались тебе за рупь за двадцать! А замок твой и так на соплях висел. Разве это замок! Вот у нас на заводе замки точили! С ключом не откроешь! А фрак? Фрак! Небось завтра же по рынку в нем щеголять станешь! Барыга! Совести у тебя нет!.. Дай, дай бутылку заберу… Бутылка наша. Забыл… Отойди, Охапка! Моя это бутылка…

Глава XVIII. Лефортово – московский Ист-Энд.

Черт с ней, с этой бутылкой, черт с ней! Надо срочно описывать новую сценку из этой истории. Томмазо Кампанелла уже добрался до самого края крыши и смотрел вниз. Только бы он нечаянно не сорвался оттуда!

Между прочим, представьте себе эту гостиницу, в которой только что был Томмазо Кампанелла, вы только вдумайтесь: гостиница при Лефортовском рынке! Вот где, должно быть, антуражи так антуражи! Грязь, пыль, тоска. Но полно, выйдем из того состояния, в котором мы, вместе с нашим героем, только что были: состояния чрезвычайно возбужденного, когда запыхавшийся Томмазо Кампанелла едва покинул номер в гостинице через маленькое окошко и крался по гулкой крыше к краю, водосточной трубе. Примерим на себя возбуждение уже немного другого рода.

Новая сценка: ночь, крыша в Лефортово. С крыши по водосточной трубе, рискуя каждую секунду сорваться вниз и разбиться насмерть, спустился Томмазо Кампанелла. Оказавшись один на пустынной лефортовской улице, он первым делом, еще не отдышавшись, выхватил из кармана тюремный паспорт и поцеловал его, как самую дорогую для него вещь на свете. То ли он не слышал того, что сказал ему напоследок Рохля, то ли смысл сказанного до него не дошел. Казалось, Томмазо Кампанелла нисколечко не пугало то, что в тюремный паспорт теперь была вклеена его фотография. А значит, все действие, на которое только был способен тюремный паспорт, было направлено на него, на него одного, родимого, на Томмазушку Кампанеллушку!

Томмазо Кампанелла огляделся по сторонам, хотя ему казалось, что у него совершенно нет на это оглядывание времени, хотя ему казалось, что ему нужно спешить, – куда, он толком не смог бы сказать. Но он все же огляделся: сегодня эти улицы никак нельзя было назвать окраиной, но сто лет назад здесь была самая настоящая окраина Москвы. Глухая рабочая окраина! Как Ист-Энд был в девятнадцатом веке рабочим районом Лондона с дешевыми кабаками, притонами курильщиков опиума, сумеречными, небезопасными улочками, так Лефортово было фабричной окраиной Москвы. Здесь были фабрики, фабричные общежития.

Машинально Томмазо Кампанелла сунул руку в карман пиджака, уже привычно обхватил лежавшую там рацию, пощелкал просто так, от нечего делать каким-то переключателем, назначения которого он не знал. И тут из динамика рации послышалось:

– Томмазо Кампанелла! Ну что же вы не откликаетесь! Было плохо слышно, но мы поняли, что вы играли в карты в номере гостиницы Лефортовского рынка. Потом мы прослушали все про тюремный паспорт. Какой-то бред пьяного нищего! Но, с другой стороны, достаточно интересно. Можно сказать, занимательно. Мне кажется, если эту историю с тюремным паспортом включить в нашу пьесу, то она, безусловно, будет держать зрителей в напряжении. Нас этот «бред» натолкнул на одну мыслишку. Теперь, насколько мы поняли из всего услышанного, вы находитесь на одной из улиц неподалеку от гостиницы Лефортовского рынка. На Авиамоторной улице или какой-то другой? – это был голос учителя Воркута. – Нам это очень важно знать, потому что сейчас к вам подойдут дети из детской группы «Хорина». Мы хотим поэкспериментировать и устроить нечто вроде театра под открытым небом. В той записи, что пойдет по радио в «Новом театре у микрофона», будут настоящие звуки улицы: шум проезжающих машин, голоса прохожих. Возможно, какие-то их отклики на наше представление. Так сказать, по горячим следам. Правда, боюсь, что из-за позднего времени там будет довольно пустынно. Но все равно… Побудьте там хотя бы немного. Хориновской революции в настроениях нужно, чтобы вы побыли там некоторое время. Вы необходимы там как часть сюжета. Побудьте немного на улицах, примыкающих к небольшой площади перед гостиницей Лефортовского рынка.

– Побыть на улицах?! Как часть сюжета?! То есть для того, чтобы состоялся какой-то там сюжет, я должен подольше побыть на тех улицах, которые ужасно меня угнетают?! – возмутился Томмазо Кампанелла, вынув из кармана радиостанцию и вновь переключив ее на передачу. – Нет, это не улицы! Это какие-то декорации из пьесы про Лондон начала века, про Джека-Потрошителя. Ну ничего! Ничего, что Лефортово – это московский Ист-Энд. Тюремный паспорт должен все в момент решить. Это мое чудо! Мое спасение от всех бед!

Учитель Воркута настаивал:

– Томмазо Кампанелла, вы не ответили на мой вопрос. Вы знаете название улицы, на которой вы сейчас стоите? Я сообщу ее руководителю группы хориновских детей.

– Нет, я не знаю, как она называется, – твердо ответил Томмазо Кампанелла. – И никакой таблички с названием здесь поблизости на доме нет.

Затем, спохватившись:

– Черт возьми, мне очень нужно спешить, потому что все очень сжато по времени! Но, не смотря на это, я не могу не оглядываться по сторонам. Сто лет назад здесь была фабричная окраина. Но сегодня – это не окраина. Нет-нет!.. Это вовсе не окраина. Черт возьми! Мне нужно спешить. Сейчас такой момент: наконец-то история может разрешиться. Это вовсе не окраина. Окраины много-много дальше. На окраинах современные дома. Но полно, полно! При чем тут окраина? Сейчас у меня совсем другое дело! Уже… Впрочем, хоть и другое дело, а все дела мои от него, от Лефортово. От этого московского Ист-Энда. Но надо спешить. Но куда спешить? Я даже не представляю, куда я могу спешить, но понимаю, что мне надо спешить. Разрешение!.. Удачное разрешение всего… Вот что мне срочно нужно получить!

– Ладно, черт с ним. Дети найдут вас. Там не так много мест, где можно искать. Вокруг гостиницы Лефортовского рынка, от которой вы не могли уйти далеко, не так много улиц, – устал расспрашивать учитель Воркута. – Они станут искать вас очень настойчиво. И в конце-концов обязательно найдут, где бы вы ни стояли.

– Поторопитесь, потому что очень скоро все в моей жизни переменится. Я в этом просто уверен. Может быть даже, мне придется покинуть эту улицу. Кто знает, как станет действовать мой тюремный паспорт? – в голосе Томмазо Кампанел-ла слышалось сильное напряжение. Должно быть, он очень всерьез отнесся к истории с тюремным паспортом, раз теперь рассуждал, какое у нее будет в самом ближайшем будущем продолжение. Ведь должно же было у нее быть в самом ближайшем будущем продолжение!

– Да ну, какая чушь! – в голосе учителя Воркута чувствовалась улыбка. – Вы уже начинаете говорить об этом тюремном паспорте, как будто он живой человек.

– Нет, не чушь. Я верю Рохле. Он не врал про тюремный паспорт. Я не знаю, как это все будет выглядеть, как это все будет происходить, но я просто уверен, что тюремный паспорт избавит меня от лефортовских эмоций, – с жаром произнес Томмазо Кампанелла.

– От тоски, от угрюмого настроения, от занудной работы? – перечислил учитель Воркута весьма издевательским тоном. – От этого он вас избавит?

– Да-да, не смейтесь. И от этого он тоже избавит. Знать бы, как это все начнет происходить! – Это был основной момент, вокруг которого вертелись сейчас все мысли Томмазо Кампанелла и вокруг которого он делал свои предположения. – Как он себя обнаружит, этот тюремный паспорт, в чем проявится его действие? Когда он начнет действовать? Это для меня пока еще не ясно.

– Томмазо Кампанелла, вы ренегат! – раздался из радиостанции голос женщины-шута. Тон у нее был очень злой. – На самом деле вы не верите ни в какой тюремный паспорт. Просто вы испугались вечера решительных действий, который уже начался в нашем «Хорине». До сих пор вы умело маскировались под истинного хориновца. Но истинный хориновец должен быть готов идти в революции настроений до конца. Но вы не истинный хориновец, и потому вы струсили. В самый ответственный момент вы сговорились со своим собутыльником Рохлей, инсценировали целую историю про тюремный паспорт и начали морочить нам голову тем, что он избавит вас от тоски, от угрюмого настроения, от занудной работы. – Можно было представить, что женщина-шут воображала себя эдаким разоблачителем, который ловко вскрыл все махинации ренегата Томмазо Кампанелла. – Вы все пытаетесь подвести нас к тому, – продолжала она, – что теперь, когда вы стали обладателем тюремного паспорта, вам больше не нужно участвовать в хориновской революции в настроениях. Вы просто ничтожный предатель! Вы трус! – звенели оскорбительные для Томмазо Кампанелла слова в радиостанции. – Вы ренегат и законченный представитель «болота»! Да нет, пожалуй, теперь даже любой представитель «болота» обидится, если мы сравним его с вами.

– Ладно, Мандрова, не тратьте на него попусту свою нервную энергию, – проговорил учитель Воркута. – Все равно Томмазо Кампанелла – это неотъемлемая часть хориновской революции в настроениях. Если настоящий Томмазо Кампанелла струсит идти в ней до конца, пусть не думает, что это хоть как-то сможет ослабить наши позиции. Мы найдем ему на замену другого Томмазо Кампанелла, который будет более настоящим, чем даже сам настоящий. Пусть Томмазо Кампанелла ждет, когда тюремный паспорт освободит его от лефортовских эмоций. Вольному воля. Настоящий момент таков, что это его ожидание нас устраивает. Заодно дождется группу детей. Они уже вышли к нему, пока мы переговаривались. Решительно и без всякого промедления хориновская группа детей во главе со своей революционной учительницей выдвигается в район улиц, соседствующих с гостиницей Лефортовского рынка, – твердо закончил учитель Воркута.

– Если они выйдут на связь только с вами, поторопите их. Я тоже их буду торопить со своей стороны, – попросил Томмазо Кампанелла.

– К чему такая спешка? Что, уже начал действовать тюремный паспорт? – съязвил учитель Воркута. – Вы, Томмазо Кампанелла уже чувствуете, как в вашей жизни начинают происходить какие-то события, связанные с тюремным паспортом?

– Да нет, просто революция в лефортовских эмоциях это обширная и многообразная работа, и у нее много адресов. Один из таких адресов мне и надо посетить. Там у меня есть одно революционное дело. Агитационная работа. Работа, которую я хотел бы провести раньше, чем начнутся события революционного хориновского вечера, в которых мне придется принимать непосредственное участие, – с некоторой озабоченностью в голосе пояснил Томмазо Кампанелла. И тут же резко:

– Кстати, я не потерплю, чтобы меня называли ренегатом, трусом, представителем болота и даже предателем. Подлая пропагандистская кампания, развернутая женщиной-шутом должна быть: а) осуждена всеми истинными хориновцами, б) по этому поводу должно быть сделано специальное постановление хориновского актива, в) женщина-шут в рамках «Хорина» должна быть подвергнута наказанию вплоть до самых драконовских мер против нее.

– Ах вот как! – взвилась женщина-шут. – Это вы, Томмазо Кампанелла должны быть подвергнуты в рамках «Хорина» наказанию, вплоть до самых драконовских мер. Господин Радио, я требую, чтобы…

Ее прервал учитель Воркута:

– Погодите-погодите, Мандрова. Во-первых, Господина Радио рядом с нами нет. Так что непонятно, к кому вы обращаетесь. Во-вторых, никаких требований! В такие решительные моменты, как сегодняшний вечер, всякая внутрихориновская борьба смерти подобна. А вы, Томмазо Кампанелла, сами виноваты. Кто бросил нас и сбежал с нищим в самый решительный момент? Если вы истинный и непоколебимый хориновец, то дождитесь группу детей, отыграйте свою роль в сценке, а потом срочно приходите обратно в «Хорин», – чувствовалось, что учитель Воркута пытался соблюдать некий нейтралитет в жаркой перепалке между женщиной-шутом и Томмазо Кампанелла.

– Я не могу сейчас прийти в «Хорин». У меня есть работа по агитации, по экспорту революции в настроениях в чужие умы. Или вы считаете, что революционеры в лефортовских эмоциях не должны проводить работу по агитации? Может у меня быть неотложная работа по агитации?! Тем более что она займет не так много времени. Сделаю ее и приду в «Хорин». Мне к тому же еще надо придумать, в каком ключе эту агитацию проводить. Какие тут употребить агитационные приемы? Это очень важно. Тут важно не ошибиться с методами. А потом Господина Радио, насколько я понял, с вами тоже сейчас нет. Однако никто же не сомневается в том, что он истинный и непоколебимый хориновец! Ведь ему вы не отказываете в праве проводить какую-то самостоятельную революционную деятельность. Почему ко мне вы применяете совсем другие стандарты? Долой двойные стандарты в подходах к участникам самого необыкновенного в мире самодеятельного театра! – Томмазо Кампанелла негодовал.

– Ну, это не совсем так. Господин Радио на самом деле здесь. То есть он не то чтобы совсем здесь, его нет ни в зрительном зале, ни на сцене, ни в каморке за сценой. Он вышел. Но вышел недалеко. Он сейчас, должно быть, стоит на улице где-нибудь перед входом в «Хорин». Ему неожиданно стало плохо, и он пошел подышать свежим воздухом, – проговорил учитель Воркута.

– Плохо?! – поразился Томмазо Кампанелла. – Насколько я помню, Господин Радио никогда не жаловался на здоровье. Так что, наверное, он просто струсил, испугался вечера решительных действий, который начался у нас в «Хорине». И давно ему стало плохо?

– Да нет. Недавно. Мы слушали ваш, Томмазо Кампанелла, разговор с нищим про тюремный паспорт, и тут как раз ему и стало плохо. Действительно плохо. Я все видел сам и ручаюсь, что он не притворялся. Как раз на последних словах нищего Рохли он ужасно побледнел, потом начал тереть лоб и виски ладонью, потом сказал, что ему как-то нехорошо и попросил нашего разрешения отпустить его ненадолго на свежий воздух проветриться, – рассказал учитель Воркута.

– Очень странно! – не верил Томмазо Кампанелла.

– Да ничего странного здесь нет. В «Хорине» сейчас действительно ужасно душно и накурено. Ну мы-то, курильщики, такую атмосферу переносим нормально. А Господин Радио не курит. Вот и стало ему нехорошо! Это вполне объяснимо. С моей точки зрения странным является то, что у вы Томмазо Кампанелла, решили заниматься революционной агитацией именно сейчас. Сейчас, когда наступил вечер решительных действий и близка кульминация революции в настроениях – ловко перевел разговор на самого Томмазо Кампанелла учитель Воркута.

– Да. Конечно. Кульминация революции в лефортовских настроениях близка. Но именно на пике революции в лефортовских настроениях мы, как истинные пламенные борцы, должны заняться экспортом революции настроений в чужие умы. Сегодня я случайно встретил своего сына Шубку на улице. Бедный Шубка! Он такой хороший! Он учится на одни пятерки. И в кого он только такой пошел? Точно не в меня. Может, в деда? Мой отец закончил школу с золотой медалью. Я знаю, ему, Шубке, еще хуже, чем мне. Он страдает точно так же, как я, от этого ужасного района, только он еще маленький и беспомощный. Я хотел поговорить с ним, я хотел ободрить его, но слезы сердечной жалости душили меня. Той самой сердечной жалости, про которую вы так здорово рассказывали мне, Воркута. К тому же я был пьян, и он, не став ждать пока я смогу вымолвить хоть слово, ушел. Но эта сердечная жалость из меня никуда не делась. Она убьет меня именно так, как вы рассказывали мне, Воркута, в вашей истории про спавших в переходе сироток, убьет, если я не помогу Шубке, экспортировав революцию в лефортовских настроениях в его мозг. Я хочу приобщить его к своей революции в лефортовских настроениях, поделиться ею с ним, потому что только революция в настроениях может спасти его от страданий, вызванных ужасным районом Лефортово. Но только я не знаю, как это сделать. Как приобщить его к революции? Мне кажется, просто разговор, так, как если бы я разговаривал со взрослым, здесь не подействует. Для революционной агитации Шубки надо придумать какой-то очень необычный, оригинальный способ. Я хочу приобщить его к революции, потому что уверен, что он страдает точно так же, как и я. О, он, должно быть очень сильно похож на меня, раз страдает по тем же самым причинам! Промолчать женщина-шут не смогла:

– Только что, Томмазо Кампанелла, вы сказали, что характером ваш сын совершенно на вас не похож. И потом, откуда вы знаете, что он страдает по тем же самым причинам, что и вы, то есть, на сколько я вас знаю, от «ужасных лефортовских эмоций», если вы даже не смогли с ним поговорить? По-моему, вы просто изводите мальчика, являясь к нему в пьяном виде, да еще и заливаясь при этом горючими слезами. Представляю его ощущения! Увидеть такого папашу! Который при этом уже целую неделю ночует на вокзале. Должно быть, и видок же у вас был! Как он только не плюнул на вас, а всего лишь развернулся и ушел?!

– Не смейте так говорить! Мальчик никогда бы не плюнул на революционера. Мальчиков всегда интересует все необычное. А тем более мой мальчик никогда бы не плюнул на революционера-отца!

– Да и ваш ли это мальчик? – не унималась женщина-шут. Голос ее звучал издевательски. – Насколько я знаю вашу историю, из его отчества и фамилии следует совсем другое. Да и Лефортовская Царевна во время ссоры говорила вам да и всем соседям, что это не ваш мальчик вовсе… Знаю я вашу историю. Мы же соседи. Впрочем, с вами-то мы, Томмазо Кампанелла, и не соседи вовсе. Соседи мы с Лефортовской Царевной и Шубкой. А вы только появляетесь в их квартире. И то только в последние пару недель. А раньше-то вас там никто никогда не видел. Прописаны-то вы совсем по другому адресу. Потому и не нравится вам Лефортово, что нездешний вы, попали сюда совсем недавно, а ваш родной и любимый рай он – совсем другой. Где-то на окраине, если не ошибаюсь!

– Врете! Мой район – в самом центре! Тверская улица, Манежная площадь, Охотный ряд. Я вырос и жил до самого последнего времени в квартире с видом на Кремль. Только последние недели я маюсь в этом ужасном рабочем Лефортово. Только последствия несчастной любви могли забросить мен в такое ужасное место, как это Лефортово! Нет, если не решительная ночь хориновской революции в настроениях, то уж тюремный-то паспорт точно разрубит Гордиев узел моих кошмаров! Иначе и быть не может! Иначе мне останется только повеситься!.. Но сейчас я все-таки хочу экспортировать революцию в лефортовских настроениях в мозг Шубки. Революция в лефортовских настроениях – только она может спасти его от ужасных страданий, связанных с этим районом. О, моя Шубка!.. О, печальный грех моей юности! Если бы той безумной ночью мы не оказались с Лефортовской Царевной в одной постели, то в этом ужасном мире мучилось бы одной невинной душой меньше. Как я спешу скорее увидеть его!.. Мое печальное дитё декабриста. Прав Рохля – кругом дети декабристов. А мы, декабристы, революционеры… «Во глубине северных руд, храните гордое терпенье…» Нету больше никакого терпения. Все терпение накануне кончилось. Семь дней на вокзале ночую! Как только до сих пор крокодильей чешуей не покрылся, ума не приложу! Но уж сегодня-то точно покроюсь! – слезы зазвучали в голосе Томмазо Кампанелла.

Наступила некоторая пауза.

– Насчет того, что я струсил, что я решил исчезнуть из «Хорина» в самый решительный момент… Нет, как видите, все мои мысли по-прежнему связаны с революцией. Я думал о нашем театре. О нашем самом необычном в мире самодеятельном театре.

– Вы только думаете, Томмазо Кампанелла, а время раздумий давно прошло, – злобно заметила женщина-шут. – Нужен готовый спектакль.

Но Томмазо Кампанелла не обращал больше на нее внимания:

– Так вот, не знаю, что вы там еще придумали за время моего отсутствия, – голос Томмазо Кампанелла звучал заинтересованно, страстно. Таким голосом говорят о чем-то, что очень важно для говорящего, что чрезвычайно его волнует. – Но я предлагаю включить в нашу будущую пьесу концертные номера. Так, пожалуй, станет интересней. Надо бы здесь придумать и прорепетировать какой-нибудь номер для нашей пьесы, – предложил Томмазо Кампанелла, в то время как воображение принялось рисовать ему картины его будущих сценических выступлений одну отчетливее другой.

– Отлично, придумайте и прорепетируйте. А лучше дождитесь группу детей, а потом приходите сюда и порепетируем концертные номера вместе, – предложил учитель Воркута.

Затем, спохватившись, Томмазо Кампанелла проговорил:

– Черт возьми, мне очень нужно спешить, потому что в сегодняшний решительный вечер хориновской революции все должно быть очень сжато по времени! Но несмотря на это, уважаемый учитель Воркута и не менее уважаемые самодеятельные артисты «Хорина», я не могу не оглядываться по сторонам. Сто лет назад здесь была фабричная окраина, – произнес Томмазо Кампанелла. – Но сегодня – это не окраина. Нет-нет! Это вовсе не окраина. Черт возьми! Мне нужно спешить. Сейчас такой момент: наконец-то история может разрешиться. Это вовсе не окраина. Окраины много-много дальше. На окраинах современные дома. Но полно, полно! При чем тут окраина? Сейчас у меня совсем другое дело. Уже… Впрочем, хоть и другое дело, а все дела мои от него, от Лефортово. От этого московского Ист-Энда. Но надо спешить. Но куда спешить? Я даже не представляю, куда я могу спешить, но понимаю, что мне надо спешить. Разрешение!.. Удачное разрешение всего. Вот что мне срочно нужно получить! Невероятная, волшебная, сказочная атмосфера должна сгуститься. И тюремный паспорт как-то, я уверен, поможет этому сгущению. Быть может, дальше моя судьба станет этим вечером вертеться больше вокруг тюремного паспорта, чем вокруг «Хорина». И «Хорин» как-то вдруг покажется мне неважным. Не столь важным. Уйдет на второй план. Но нет! Я не могу так вот в одночасье забыть про «Хорин», перестать интересоваться его делами. «Хорин» – это и мое детище тоже. Я вложил в него столько своей фантазии! Так что я не могу забыть про «Хорин» из-за этого тюремного паспорта. Я дождусь, я обязательно дождусь детскую группу хора.

Томмазо Кампанелла был очень впечатлительный человек. Если уж его одолевало какое-то чувство, можно было оставаться уверенным: он не отмахнется от него. Испытал, вроде и ладно. Забыл и продолжает жить дальше. Нет, уж если Томмазо Кампанелла был хотя бы раз захвачен какой-то эмоцией, то ему становилось не до шуток. Нет, пошутить он, конечно, в таком состоянии тоже мог, да только все равно – держись крепче! Эмоция, как вихрь, подхватывала его, и вместе с этим вихрем он был готов нестись куда угодно, чего бы это ему ни стоило. Если жизнь была бы заявлена ценой какого-нибудь достижения в той истории, которую он начинал под воздействием того чувства, той эмоции, – он бы и жизнь заплатил без всяких колебаний. А что, раз такое дело! Эмоция для него была дороже денег, работы, жизни.

Тут Томмазо Кампанелла повернулся лицом к воображаемому зрителю и произнес монолог следующего содержания (на самом деле, он произнес все это в микрофон своей рации, и монолог его мгновенно стал достоянием хориновцев, которые находились в подвале дома по Бакунинской улице, а также во многих других точках Лефортово):

– Мы… Я… Мы сейчас должны достичь такой степени усиления чувства… Чувство должно усилиться до такой степени, что жизнь с этой степенью чувства должна быть просто невозможна. Чувства предвкушения чего-то невероятного, прекрасного, замечательного, потрясающего, что вот-вот свалится на наши головы, что вот-вот произойдет, случится с нами. Это «нечто невероятное» станет результатом работы нашего самодеятельного театра «Хорин». Это должна быть настолько яркая вспышка, что терпеть ее, не повредив глаза, не обжегшись всему с ног до головы, можно лишь какие-нибудь доли секунды. А главное, терпеть ее долго, не повредившись умом, практически невозможно.

– Верно! Верно! – воскликнули хориновцы, и возгласы их, в свою очередь, стали слышны Томмазо Кампанелла.

«Надо бы все-таки здесь придумать и прорепетировать какой-нибудь номер для нашей пьесы! – думал Томмазо Кампанелла, и воображение вновь принялось рисовать ему картины одну отчетливее другой. – Может быть, прочесть стихи или спеть песню? Хотя бы вот так…» И он принялся сочинять «концертный номер».

После этого Томмазо Кампанелла достаточно продолжительное время стоял посреди улицы, то и дело выхватывая из кармана пиджака мягкий блокнотик и что-то помечая в нем огрызком карандаша, чем вызывал любопытные взгляды прохожих, которых ввиду вечернего часа было в округе не так много. Потом Томмазо Кампанелла вообще зашел с улицы в какую-то подворотню, где совсем никого не было и где ничьи заинтересованные взгляды не отвлекали его от творчества.

– Может быть, прочесть стихи или спеть песню? Хотя бы вот так… – проговорил он наконец в рацию и принялся читать с выражением:

Вечер мглою все закроет, Волк на Севере завоет, Но, конечно, я, друзья, Ждать не стану без конца. Ждать не стану, как царевна Во хрустальном во гробу, Потому что я, ребята, Не засну, а я умру!.. Ночь Лефортово закроет, Черт тюрьму для нас построит, Если нынче не сбегу – Завтра точно быть концу. Верю я, портной исправит Ворот тот, что давит, давит Шею бедную мою. Но, конечно, я, друзья, Ждать не стану, не засну… –

Закончил Томмазо Кампанелла. Кажется, стихи собственного сочинения ему понравились, особенно понравилось про ворот, что давит бедную шею и который будет исправлен неведомым никому портным. Томмазо Кампанелла представлял себе портного как огромного роста толстого дядьку с окладистой бородой, со зверской улыбкой разрезавшего ворот, который уже приобрел черты одушевленного лица и плакал, и скулил, и молил о пощаде под ножницами тоненьким противным голоском. «Но ведь ты же давил! Давил бедную шею Томмазо Кампанелла! О чем же ты тогда думал, когда это делал?! Не знаешь?! – спрашивал портной и с еще большей силой налегал на ножницы. – Ну так не проси теперь пощады!». И ворот уже тихо и не помышляя ни о каком снисхождении принимал свою участь.

Восторг от собственных стихов был у Томмазо Кампанелла так велик, что в один момент он даже начал «приговаривать» их, распевать речитативом. Вечер, и правда, давно уже, несколько часов тому назад укутал лефортовские окрестности густой чернильной мглой, а за завывания волка с большим трудом, но все же при наличии богатого воображения можно было принять радостные вскрики и нечленораздельные восклицания, которыми Томмазо Кампанелла перемежал многократное повторение собственных «виршей». На словах «ждать не стану без конца» он, и вправду, пустился в припляс, являвший собою нечто среднее между бегом трусцой на месте и конвульсивными подрагиваниями человека, уже битый час из последних сил разыскивающего в многолюдном центре большого города общественный туалет. Хориновцы, знавшие Томмазо Кампанелла уже целую вечность – целых две недели – вероятно, поразились бы, увидав его за исполнением подобных шаманских вывертов. Впрочем, от шамана, исполняющего свой танец с бубном и заклинаниями, Томмазо Кампанелла отличала явная истеричная веселость, которая, с тех пор как нищий Рохля поведал ему зловещую историю тюремного паспорта, становилась в хориновском герое все заметней и заметней. Он чему-то улыбался, хохотал и вообще вел себя как человек, спешащий домой с известием о крупном выигрыше в лотерею. Собачонка, поначалу выскочившая из кустов с явным намерением укусить Томмазо Кампанелла за щиколотку, в самую решительную секунду отскочила от него в сторону и, так и не замеченная им, почла за благо позорно ретироваться в кусты. Между тем радость, посетившая Томмазо Кампанелла после сознательного обретения тюремного паспорта, продолжала стремительно переходить многочисленные границы, рискуя в скором времени преодолеть все сухопутные и приняться, за неимением других, за границы морские.

Ворот тот, что давит, давит Шею бедную мою…

– продолжал Томмазо Кампанелла безумный вечер художественного слова в темной лефортовской подворотне.

Но, конечно, я, друзья, Ждать не стану, не засну.

– Точно! Точно! Ведь я же не царевна, которая спит в хрустальном гробу бесконечным сном с алыми губками и розовыми щечками. Ее-то принц поцелует, и она встанет, как новенькая, а я?! – вскрикивал Томмазо Кампанелла.

Но временами темная туча сомнений в подлинности своего авторства закрывала от Томмазо Кампанелла алмазный небосвод, открытый ему тюремным паспортом. Тогда Томмазо Кампанелла пытливо и строго вопрошал себя, а еще – пока безмолвных, по причине включенности рации только на передачу, обитателей хориновского подвала по Бакунинской улице:

– Кажется, это уже где-то было! Пушкин? Лермонтов?

Но недолгим был кризис самоуверенности, и, отмахнувшись от всех страхов и терзаний, Томмазо Кампанелла провозгласил:

– Ну ничего. Было, так было. А у нас своя пьеса! Хоринов-ская, наша!

Звезды сияли алмазным блеском, тюремный паспорт отодвигал в воображении нашего героя один ржавый засов за другим, Сим-Сим открывался, разволакивая с чудовищным грохотом в разные стороны огромные скалы, и новоявленный лефортовский Али-Баба уже набивал в своих фантазиях карманы обтерханного, приобретенного в обмен на часы и фрак («чтоб было в чем уйти») пиджака беспризорным разбойничьим золотом.

– Пьеса ваша станет наша! Общая, – вдруг услышал Томмазо Кампанелла.

Он обернулся. Кто бы это мог быть? Уж не стали ли галлюцинации закономерным итогом случившегося с Томмазо Кампанелла безудержного веселья? И точно: рядом в подворотне никого по-прежнему не было. Только молодая женщина-продавец возникла на углу с ведерками чахлых, уже заморенных холодом цветов.

Нет, женщина эта, выходило, тут явно ни при чем. Ведь голос-то был мужской!

– Да кто это?! – Томмазо Кампанелла уже явно не выдерживал, и голос его рисковал сорваться на истеричные нотки. Он внимательно осмотрел ближайшие кусты, но никого там не обнаружил.

– Это я! Священник из церкви Петра и Павла, что в Лефортово. Может, знаете… Находится рядом с Госпитальной площадью.

Томмазо Кампанелла хлопнул себя по карману.

– О, Боже! Так ведь можно сойти с ума! Опять я забыл про эту рацию. Никак не могу привыкнуть к тому, что она есть. Нечаянно переключил ее на прием… Это же доносится из рации, – и тут же, спохватившись, он спросил:

– Но, постойте, откуда у вас рация?! Ведь средства связи только у участников «Хорина».

– Все правильно. Но у меня здесь сидел один из ваших, – сказал тот, что представился священником из церкви Петра и Павла.

– Вот как! Так дайте же мне с ним поговорить! – Томмазо Кампанелла явно хотелось поделиться своим радостным ражем с хориновцем, чье имя ему было неизвестно, но который тем не менее неизвестно для чего находился в церкви Петра и Павла. – Я хочу сказать ему, если он этого еще не знает, что сегодня вечером все должно решиться. Победит хориновская революция в настроениях или нет. А потому мы должны спешить со своими действиями. Никто не отменял самого главного фактора успеха – фактора времени, – крайне возбужденно проговорил Томмазо Кампанелла. – Скоро в Лефортово наступит глубокая ночь. И если до рассвета мы не успеем добиться решительного перелома в настроениях, то завтра нам будет стыдно смотреть друг другу в глаза. Сегодня мы должны убежать. Убежать каждый от своего кошмара: кто, как я, от мрачного настроения, которое постоянно возникает у него в Лефортово, кто, как Господин Радио, от собственной профессии, которая его совершенно не устраивает. Кто-то, и таких в «Хорине», наверное, большинство… – Томмазо Кам-панелла на мгновение замолчал. – Черт его знает, даже не могу себе представить, от чего они бегут!

Он посмотрел по сторонам, словно разыскивая где-то поблизости того или тех, у кого можно было спросить, от чего бежит этим вечером большинство хориновцев.

– Ну я не знаю… От чего можно бежать?! – спросил Томмазо Кампанелла поистине патетическим тоном.

– От чего можно бежать? Самое простое: просто от ежедневной рутины, обычной жизни, – принялся занудно перечислять священник из церкви Петра и Павла, видимо, приняв этот вопрос на свой счет. – От такой жизни, где давно уже не происходит ничего такого, от чего бы могло застучать беспокойно сердце. Но, может, они вовсе и не по таким простым причинам бегут? – усомнился священник. Видимо, червь сомнения этим вечером подползал не только к Томмазо Кампанелла.

– Если сегодня не спроворимся убежать – «завтра точно быть концу»! – нет-нет да и возвращался к цитированию собственного, столь полюбившегося ему стихотворения Томмазо Кампанелла. – Завтра нас окончательно доконает кого, как меня, мрачное Лефортовское настроение, кого, как Господина Радио, чувство, что он так и не смог приобщиться к тому, к чему ему так хотелось приобщиться всю его жизнь. Кого-то… А черт его знает, что может стать с кем-то завтра! Тут ведь дело такое… – философски заметил Томмазо Кампанелла. – Да, если сегодня нам не повезет, то завтра точно нам настанет конец.

Но, видимо, в сознании его еще остался один маленький уголок, в котором еще не путался в парусах ошалевший ветер нервного возбуждения. Ведь действительно – не только «с кем-то что-то может стать завтра», но и с Томмазо Кампанелла. Наш герой похолодел, потому что он в одно мгновение вспомнил, о чем предупреждал его лефортовский нищий Рохля: всякий, у кого в руках окажется тюремный паспорт, не только обретет «фарт» – удачу, но, рано или поздно, угодит за решетку, в тюрьму «Матросская тишина». Мрачные казематы мгновенно выстроились вокруг Томмазо Кампанелла в дьявольском, странном порядке. Но он собрал в кулак всю все еще остававшуюся при нем несерьезность и видение исчезло растворилось во мраке, а на небе вновь запереливался алмазы звезд, чьих названий он не знал, но был уверен, что называются они как-то очень красиво, романтично и вовсе без научной сухости.

Тем временем, там, где подворотня граничила с большое улицей, возникла группа детей, предводительствуемых их учительницей. Дети учились в той школе, в которой в самом начале этого вечера проходил сбор участников «Хорина».

Учительница некоторое время вглядывалась в полусумрак, а потом, все же разглядев в нем Томмазо Кампанелла воскликнула:

– Отлично! Вот он. Как всегда разрабатывает мошеннические планы. Лишь бы не работать! Готов делать что угодно готов изощряться и изгаляться, затрачивая при этом колоссальные силы, только чтобы не работать.

– Я работаю! Я – артист! – гордо проговорил Томмазо Кампанелла.

– Да, конечно. Вы – артист, – подтвердила учительница. Да только артист самодеятельности. Актер самодеятельной театра. А настоящее ваше рабочее место, как вы нам рассказывали, – на фабрике в Лефортово. Но именно там вы никак не появляетесь! Так каждый из нас может изобрести для себя самодеятельный театр, объявить себя артистом. И перестать ходить на работу. А где брать деньги? Самодеятельность это хорошо в свободное от работы время. Но на жратву само деятельностью не заработаешь. Так я думаю… Деньги-то очень нужны. А мы здесь занимаемся ерундой и теряем время в которое могли бы зарабатывать. Не-ет, как хотите, а я, пожалуй, всей этой дребеденью заниматься прекращу. Я думала, что самодеятельность помогает расслабиться после работы, а от нее еще больше устаешь. Особенно от такой, как это «Хорин». Бросать его надо! Бросать… Пока не поздно. А то вон уже – милиция приходила. Еще на работу потом бумагу какую-нибудь пришлют. Объясняй потом, как по глупости да по совету соседки в этот «Хорин» ввязалась!

– Что это за странную руководительницу детской группы вы мне прислали? – уже было начал говорить Томмазо Кампанелла в рацию. – Я здесь ждал. Мне надо спешить. Но я честно и терпеливо ждал. И вот… Она меня агитирует бросить «Хорин»! И это в самый решительный вечер революции в настроениях!

– Ну ладно, ладно! – поспешно прервала она его речь. – Мы начинаем. Так уж и быть. Раз я столько искала вас, Томмазо Кампанелла, по всем закоулкам, то доведу дело до конца. А там пойду домой. Устала я от всей этой самодеятельности. Итак… Смотрите и слушайте! Мы хотим сейчас представить на суд зрителей, а вернее, слушателей… Ой, да что это я?! У нас же есть свой маленький конферансье. Конферансье! На сцену! – и чуть слышно:

– Если улицу, конечно, можно назвать сценой… Вперед вышел маленький мальчик и звонко, тоном заправского ведущего концерта произнес:

– Плач деток по Томмазо Кампанелла! Исполняет детская группа самодеятельного театра «Хорин»! Солист Вова Курочкин!

Из маленькой толпы детишек вышел еще один мальчик и стал громко, на всю подворотню причитать, натурально размазывая по лицу слезы. «Плачу» вторили, когда повторяя некоторые его слова, а большей частью просто стеная и театрально заламывая руки, стоявшие в толпе детишки. Многие из них спешно повынимали из карманов одноразовые бумажные платочки, чтобы вытирать слезы.

Глава XIX. Плач деток по Томмазо Кампанелла.

«О, бедненький разнесчастненький Томмазушка Кампанеллушка, человечишко не живой, не мертвый, не схороненный, не воскрешенный, не на небе сидящий, не под землей лежащий.

По тебе слезоньки льем, ручеечки неперсыханные, моря не осушенные, окияны неперплываемые, небеса не осушаемые.

Закатился ты, как копеечка во темный уголок, закатился днем с огнем не разыщешь.

А разыщешь не выкатишь.

Закатился ты, копеечка золотенькая, копеечка самая дорогонькая, копеечка неразменная, нечеканная, гербом и годом не отмеченная. Только одни буковки на тебе сияют.

Буковки твоего имени.

Человечек ты был умненький.

А не умен.

Человечек ты был хороший.

Да нехорошо кончил.

Человечек ты был красивый.

Да никто больше красоте той не порадуется.

Было тебе в жизни дано годочков длинных нескончаемых, солнышек жарких не остужаемых.

Да ничего-то ты брать не стал…».

Мальчик замолчал и обернулся на остальных детей, так, как если бы он ждал чего-то, что должно было произойти именно в этом месте.

Тут из маленькой толпы детей вышла девочка, а мальчик, Вова Курочкин, напротив, вернулся обратно ко всем детям. Девочка начала нараспев причитать, а остальные дети в нужный момент дружно поддерживали ее слова стонами и плачами… Итак, девочка причитала:

«Уж как мы с ним разговоры всякие разговаривали, уж как уму его ясному дивились, как придумки его распрекрасные использовали, как его словечко каждое замечательное на лету ловили, как представления его разные расталантливые по многу раз рассматривали, как нарадоваться на него не могли!

Но нет его больше. Хоть и жив.

Но то не смертушка к нему пришла, то не болесть к нему пришла, то не утонул он во время купания в реке-Москве, не лежит он на том дне, на дне илистом и грязном, не едят рыбы и раки глазонек его, не шевелят течения речные волосонек его, то не уехал он за тридевять земель в другие царства-государства. Живет он на улице московской, в городе столичном, живет по адресу, который в карте есть, почтальон по тому адресу письма и газеты доставляет!

Ан нет его в городе. Хоть и есть.

Живет – не живехонек, дышит не воздухом, ходит не по горнице, смотрит на небо не в окошенько. Ест не кушанья, спит не на полатях, говорит не разговоры, думает не думки, страшится не страхов!

Ан не умер еще. В тюрьме сидит!».

Этот плач, конечно, мог произвести на Томмазо Кампанелла совершенно удручающее воздействие. Ведь плач был связан с тюремным паспортом. А тюремный паспорт лежал в кармане Томмазо Кампанелла. Но Томмазо Кампанелла только ужасно развеселился. Он хохотал и не думал, что, может быть, в тот самый момент, пока он хохочет, тюремный паспорт уже начинает действовать…

Дальше Томмазо Кампанелла произнес в микрофон радиостанции следующую речь:

– Проснуться в полдень в светлой, чистой комнате, в большом доме на центральной оживленной улице. Подойти к окну, распахнуть его и увидеть, как идут по бульвару люди, как едет вдоль тротуаров троллейбус, как веселые школьники выбежали откуда-то из-под арки и покупают в киоске мороженое. И светит солнце! И уже несколько дней, как наступила весна! И знать наверняка, что я везде, всюду – первый! И если и вспомнить Лефортово – то только вскользь, мельком. Светит солнышко. Радуются люди. И кругом блеск такой, что никакому театру и аэропорту не сравниться. Проснуться в какой-то вечно блестящей жизни, где есть только большие, самые престижные дома и улицы – только оживленные и центральные. Где полно успеха и внимания, где все газеты печатают только мои портреты. Где в шкафах у меня только роскошные одежды – возможно ли это?! Разве это не глупо и не несбыточно?! Но ничто другое уже не может помочь мне! Если я не обнаружу себя вдруг, как можно скорее в неком совершенно идеальном, поросячьем счастье, я просто больше не выдержу. Мне нужно такое усиление счастья, что просто… Меня не устраивает нормальная жизнь. Мне нужно постоянное утро поросячьего счастья. Постойте! Я, кажется, сам немного запутался. Чего же мне нужно? Утро чего мне нужно? Мне нужно постоянное утро после избавления… Вот накануне я наконец-то избавился от чего-то ужасного, мрачного и страшного, что ужасно тяготило меня, забылся наконец сном, и вот – наутро я проснулся, обнаружил себя в светлой, чистой комнате в большом доме на центральной оживленной улице и тут вспомнил… Боже, наконец-то, как я счастлив – я же наконец избавился! И тут я подхожу к окну, распахиваю его и вижу: троллейбус, пешеходы, жизнь, активность, яркое солнце светит! Остановись, мгновенье, ты прекрасно!.. Как остановить это мгновенье?! И ведь ничто другое не будет избавлением. Нужно только это. Только это можно считать единственной целью жизни. После этого мой мозг наконец выработает тот самый, единственно нужный гормон счастья – химическое вещество, которое разольется вместе с кровью по всему организму.

– Но это же какой-то новый Город Солнца нового Томмазо Кампанелла! Так не бывает! Разве может существовать такой идеал?! Надо быть более реалистичным, – откликнулся радиоэфир голосом одного из участников «Хорина», пожилого, степенного представителя «болота», того, что был в школьном классе в черном, изрядно поношенном костюме и белой, застегнутой до последней пуговички под горло рубашке с застиранным воротником. Он тогда еще говорил про гуляш, который на плите скворчит, и огурчики домашнего соления из трехлитровой банки.

– Может, может существовать такой идеал! Но просто, чтобы достичь его, необходимо некое очень большое усилие. А мы пока не дотягиваем… Просто не удается развить такое усилие!.. Город Солнца не забыт, человек не перестает мечтать о Городе Солнца… Городе вечного избавления… И избавиться надо не путем долгой дороги, а за одну ночь – каким-то невероятно хитрым, ловким, чудовищно правильным и мощным усилием. Потому я и говорю о факторе времени!.. Это и есть в моем понимании фактор времени!.. Чтобы избавиться так быстро!.. – сказал Томмазо Кампанелла.

– Да что вам нужно?!. Что вам нужно наконец!.. – воскликнул представитель хориновского «болота».

– Мне нужно нечто, противоположное Лефортово!.. – ответил Томмазо Кампанелла.

– То есть вы сами, Томмазо Кампанелла, подтверждаете, что вам неизвестно и непонятно, что вам нужно!.. – послышался в радиоэфире голос учителя Воркута.

– Совершенно верно!.. Не знаю, что мне нужно в наивысшей и окончательной степени!.. Степень моего незнания наивысшая и окончательная!.. То есть мне нужно попасть в мое утро в моем Городе Солнца и вспомнить, что я избавился от мрака Лефортово и мой мозг больше не вырабатывает под его воздействием ужасный гормон мрака… Но что мне для этого сделать, я не знаю, я не знаю, куда мне бежать, но я больше не могу стоять на месте и поэтому я бегу на месте…

– Кругом одни безумные!.. – а это уже сказал тот самый представитель хориновского «болота», который только что призывал хориновского героя к тому, чтобы быть реалистичным.

– Я согласен хвататься за любую соломинку, пусть даже она мне самому кажется призрачной!.. Я согласен на все!.. – не унимался Томмазо Кампанелла.

– А что? Прекрасная идея!.. Я думаю, что никто из нас не отказался бы от участия в проекте «Новый Город Солнца»!.. Давайте бежать на месте!.. – предложил учитель Воркута.

– Давайте!.. Давайте раскрутим наши эмоции настолько, до такой степени придем в состояние лихорадочного возбуждения, что может быть… Может быть, мы сойдем с ума и, кто знает, может быть, для нас наступит вечный Город Солнца!.. – а это сказала женщина-фельдшер.

– Потому я и говорю о роли эмоции!.. Маховик, двигатель эмоции должен быть раскручен до такой степени, чтобы ракеты наших душ преодолели земное тяготение и оторвались от земли… – проговорив это, Томмазо Кампанелла замолчал. Примерно полминуты никто вообще ничего не говорил. Общение по радиомосту замерло. Потом вновь раздался голос хориновского героя:

– Спокойно!.. Спокойно!.. Я уже вижу эту комнату в большом доме на большой центральной улице… Раньше домишки в нашем городе были маленькие, кособокие и деревянные… Так я читал в одной детской книжке… Но потом пришли строители и построили большие и светлые дома, и все это сразу, быстро. Неожиданный, молниеносный переход… От грязных кособоких домишек и кабаков, из которых вываливались пьяные, к большим светлым домам!.. Вот это – фактор времени!.. Тот самый фактор времени, который есть подлинная революционность!..

В этот момент в «Хорине», где все слушали эту речь Томмазо Кампанелла, с грохотом распахнулась входная дверь, и, быстро пробежав лабиринт из музейных стендов, а на выходе из него споткнувшись, в хориновский зальчик рыбкой влетел Журнал «Театр» и растянулся на полу между колченогих стульев. Потом, совершенно обалдевший и всклокоченный, он наконец встал, потер ушибленные места, поморщился и проговорил:

– Кажется, ночь закончилась безрезультатно… Мы проиграли!.. Никакого фактора времени быть не может!.. Все это – ерунда!.. Ничего у нас не получится. А все потому, что ничего у нас с самого начала получиться и не могло!..

Вид у него в эти мгновения был чрезвычайно малодушный…

Глава XX. Девять раз «Да!».

Томмазо Кампанелла закончил свое «выступление», и учительница, что руководила хориновской группой детей, неожиданно высказала ему свое мнение по поводу этой да и всех предыдущих его речей:

– Дело не в Лефортово, дело в Томмазо Кампанелла. Какое-то очень глубокое дело заключено в Томмазо Кампанелла. Что же это за глубокое дело заключено в Томмазо Кампанелла, а? Почему вы так мечетесь, Томмазо Кампанелла, отчего так напираете на то, что что-то в Лефортово вас угнетает? Да что же вас здесь угнетает? Назовите!.. Вас, Томмазо Кампанелла, непрерывно колотит какая-то агония. Что с вашими настроениями? Вас постоянно что-то не устраивает в ваших же собственных настроениях, но разобраться в этом вы никак не можете! – сказала учительница стоявшему перед ней Томмазо Кампанелла.

– Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да!

– … учительница была поражена тем, сколь истово и страстно согласился с ней Томмазо Кампанелла.

– Вы совершенно правы, – добавил он мрачно к своим «да».

Томмазо Кампанелла вдруг пошатнулся от чудовищной усталости. До этого момента он, как мы помним, все время пребывал в состоянии лихорадочного нервного возбуждения: сначала он говорил о том, что ему нужно спешить, но он не знает, куда ему спешить. Потом он торопился экспортировать революцию в лефортовских настроениях в мозг Шубки. Затем начался период сочинения стихов, во время которого Томмазо Кампанелла приплясывал, как шаман. Потом пришла учительница с группой детей, и Томмазо Кампанелла волей-неволей был вынужден прослушать «Плач» деток по самому себе. Видимо, то сильное нервное возбуждение, в котором он пребывал все это время, а особенно – те крайности, в которые входило его настроение (он то с ужасом представлял себе казематы тюрьмы «Матросская тишина», то ликовал по поводу собственных поэтических успехов), так вот, все вместе это в каждую минуту вечера чрезвычайно истощало его и без того ослабленные нервные силы. Особенно тяжело ему дался «Плач деток по Томмазо Кампанелла». Прослушав в качестве зрителя «Плач», хориновский герой внешне ничуть не расстроился. Хотя на самом деле ощущения его были ужасными. Плач он воспринял как пророческий, как предупреждение свыше. Это был первый момент, когда он испытал в связи с тюремным паспортом по-настоящему сильный страх и глубокую удрученность. Но эти отрицательные эмоции Томмазо Кампанелла постарался загнать подальше в глубь своей души. Он постарался отмахнуться от них. Они и вправду исчезли с авансцены его настроения. Он принялся подбадривать себя и как истинный хориновец, пользуясь радиосвязью, подбадривать и своих товарищей тоже. Так он прочитал свой монолог про гормон мрака и гормон счастья. И все это время он чувствовал страх и подавленность, которые были где-то глубоко внутри него. А на поверхности была веселость, чтение монолога. Такая раздвоенность ужасно истощила Томмазо Кампанелла. Он вдруг почувствовал очень сильную усталость и понял, что если такие же нагрузки станут ложиться на его психику и дальше, он может не выдержать. У него может начаться ужасный провал настроения. Ему может стать совершенно не до хориновского энтузиазма. В таком случае его будет одолевать страх тюрьмы, ему захочется бежать куда-то… Куда – он сам не знал. «Ведь не просто же так я обрадовался этому тюремному паспорту?! Ведь он же кажется мне удачным способом преодолеть угнетающее меня воздействие лефортовских окрестностей», – думал, пытаясь как-то вернуться в прежнее свое состояние, Томмазо Кампанелла. Но потом он вдруг разочаровался в этой своей мысли. Ему стало очевидно, что эта мысль – неправда. Он подумал, что все внутри него, в его мыслях и настроениях, и ощущениях оказалось вдруг ерундой и неправдой. Ерундой, неправдой и не-выходом были его ощущения и страдания по поводу того, что Лефортово его угнетает. Ерундой и неправдой был «Хорин» с его революцией в настроениях. Сами настроения были сплошным самообманом, на основании которого он делал какие-то далеко шедшие, а по сути, бредовые выводы. Монолог его был чушью и самообманом. В тюремный паспорт он вдруг верить перестал. И его одолели такая апатия, безволие, упадок сил и отчаяние, что ему стало по-настоящему страшно и жутко за самого себя.

– … учительница по-прежнему не могла преодолеть шок и вымолвить хоть словечко. Она стояла остолбенев и смотрела на Томмазо Кампанелла. Она, конечно, хотела разоблачить Томмазо Кампанелла, но она никак не ожидала, что он так страстно разделит ее критику в свой собственный адрес.

– Меня постоянно что-то не устраивает в моих же собственных настроениях, – проговорил Томмазо Кампанелла после некоторой паузы. – Понимаете, когда я попал в этот район, я осознал, что другого такого района нет нигде больше в Москве. Эти дома, эта река, даже железная дорога полны мрачного очарования, – действительно, с одной из сторон Лефортовского рынка лежали рельсы ветки Московско-Рязанской железной дороги. – А мрачное очарование – это тоже очарование. Красота может быть не только светлой и доброй. Может быть мрачная и угрюмая красота. Клянусь, я полюбил этот район с первого взгляда! В моей душе всегда сумерки. И когда я вижу сумерки наяву, они мне нравятся. В них я вижу отражение собственных внутренностей.

– Внутренностей? – поразилась учительница. – В сумерках вы видите отражение собственных внутренностей? Это очень странно.

– Да, – подтвердил Томмазо Кампанелла. – Это очень отранно. Но потом я подумал: «А кто знает, какие у меня внутренности?» С чего я взял, что они у меня именно мрачные? Моя любовь к Лефортово была странной: любя, я уставал от мрака Лефортово. Как будто в Лефортово мне все время навязывали точку зрения о том, что я мрачный, мрачный, мрачный. Да и не только я.

– Кто навязывал вам эту точку зрения? – спросила учительница. – Мы, участники «Хорина», ничего вам не навязывали.

Но Томмазо Кампанелла не обратил на ее слова внимания:

– Мне кажется, всем, кто был здесь, навязывали точку зрения, что кругом все мрачно, мрачно, мрачно. Что кругом сплошная депрессия. Было ужасно от этого навязывания, ему волей-неволей приходилось поддаваться, в него сразу начинал верить.

– Никто ничего вам не навязывал! – воскликнула учительница.

– Да, – наконец вновь согласился с ней Томмазо Кампанелла. – Теперь я понимаю, что никто ничего не навязывал. Черт его знает, откуда я все это взял?! Из чего я все это нафантазировал? Может, я грешу на Лефортово потому, что этот район – просто физическое место, декорация, в которой я впервые ощутил некоторые сумеречные настроения. И от этих сумеречных настроений на всю округу ложится мрачная тень.

– Если Лефортово – это театральная декорация, но театральная декорация не виновата, что именно в ней разыгрались ваши мрачные настроения, – заметила руководительница хориновской группы детей. – Какое отношение между декорацией и настроением? Никакого!

Но Томмазо Кампанелла пришла в голову другая мысль:

– А может, по-другому: только в этой декорации и могут разыграться определенные сумеречные настроения? Так ведь может быть… Но нет, – вдруг проговорил он, словно испугавшись. – Так не может быть.

– Нет-нет, конечно, не может быть! – подтвердила учительница.

– Но тогда, значит, что-то не в порядке в самой моей жизни. Может, мне не хватает ярких эмоций, может, чего-то еще. Но Лефортово в этом не виновато. Оно лишь декорация, в которой мне не хватало ярких эмоций. И значит, моя борьба с сумеречными настроениями будет гораздо сложнее, чем я думал до этого. Я-то до самого последнего момента думал, что мне достаточно одолеть лефортовские эмоции, и мое настроение сразу станет хорошим. Но даже только эта задача, одоление лефортовских эмоций, только она одна казалась мне невероятно сложной и, если и разрешимой, то, полагал я, приложить к этому разрешению надо какие-то титанические усилия. Так что же теперь-то мне надо преодолеть, раз, получается, не в лефортовских эмоциях дело?!

– Неизвестно что! Вы окончательно запутались, – со злорадством проговорила учительница.

– Получается, мне надо преодолеть всю свою жизнь. Но это же просто физически неразрешимая задача! Разве это реально, преодолеть эмоции, которые вызваны всей твоей жизнью? Да и какие эмоции надо преодолеть? Все? А как это можно вообще уместить в своей голове: преодолеть все эмоции, которые вызывает в тебе вся твоя жизнь?!

На этом месте Томмазо Кампанелла дико захохотал. Учительница отпрянула от него. Уже когда он начал все это говорить, она стала все больше и больше понимать, что с ним не все в порядке. Что с ним что-то ужасное происходит. Между тем Томмазо Кампанелла продолжал хохотать, правда все тише и тише. Хохот его постепенно перешел в смех, потом в какие-то отрывистые смешки, перемежаемые долгими паузами и молчанием. Наконец прекратился вовсе.

Учительница смотрела на него с нескрываемым страхом.

– К черту все! – проговорил Томмазо Кампанелла. – В этой ситуации реальной ценностью может обладать только отчаяние. Только отчаяние можно реально потрогать руками.

– Отчаяние? Руками? – поразилась учительница.

– Да, только отчаяние реально. Только о нем можно думать. Все остальное полный бред. Путаница. На остальное нельзя положиться. У меня больше нет ни капельки сил. Со мной что-то не в порядке. У меня постоянно плохое настроение. Но поправить себя у меня нет сил. Это слишком невероятная и всеобъемлющая задача: преодолеть все отрицательные эмоции, которые вызваны всей твоей жизнью. Я сломался. У меня нет сил справиться с такой задачей, – в голосе Томмазо Кампанелла действительно звучало отчаяние. – Это задача для титана. А я сейчас очень плохо себя чувствую. Даже физически плохо себя чувствую: мне очень хочется есть, я устал, у меня болит голова, сердце, саднит желудок. Меня тошнит и у меня перед глазами все время плавают в мутном воздухе какие-то черные мушки. – Через паузу он добавил. – Да, я чувствую, что вот именно сейчас мне стало очень плохо. Мне кажется, я просто умираю. Может быть, вы вызовите мне скорую помощь? Вы можете вызвать мне скорую помощь? – спросил он предводительницу хориновской группы детей.

Но та никак не вняла его просьбам. Может быть, она полагала, что Томмазо Кампанелла просто играл очередную хориновскую роль, разыгрывал очередную хориновскую сценку? Учительница сказала ему, вместо того чтобы вызвать скорую помощь:

– Вы просто больны. Понимаете, вы больной человек. Все эти признаки: и ваши «ужасы по поводу Лефортово», и то, что вы, как вы говорите, покрываетесь «крокодильей чешуей», если вы долго не бываете в ванной с горячей водой. И то, что сейчас вы не покрываетесь крокодильей чешуей, несмотря на то, что вы уже семь дней ночуете на вокзале…

Томмазо Кампанелла прервал ее:

– Ах, какая вы умная! Думаете, объявите все, что со мной происходит и что я вам тут в рации наговорил, болезнью и все станет на свои места? Какая вы умная! Нашли себе простое решение. Чтобы уж больше ни о чем не думать. Навесить человеку бирочку, что он болен, а соответственно и все, что он говорит, не стоит внимания, и пойти домой отдыхать. Нет, я не болен. Вам придется всерьез рассматривать и обдумывать все то, что я говорил вам на хориновских репетициях! Я не болен.

– Вы же только что говорили, что вы больны! Что вы ужасно плохо себя чувствуете! – воскликнула руководительница хориновской группы детей.

– Я здоровее всех! Просто я поставил перед собой такую титаническую психологическую задачу, какую ни один нормальный, здоровый человек перед собой никогда не поставит. Что он, идиот, что ли?! Ведь такая задача не решаема. Начни ее решать и перенапряжешься тут же так, что и вправду ум за разум зайдет. А, может, у меня и зашел?! Но я же только что сказал вам, что я не болен. Выходит, я сам себя опроверг. Нет, я не болен. И нечего цепляться к моим словам. Это я говорил так, для лучшего объяснения ситуации. Для красного словца. Не верю я в простые решения. И никто не поверит. Болезнь – это было бы слишком просто. Вроде как достаточно отыскать в списке лекарств нужную пилюлю. Принял и все в порядке. Нет, я не болен. Я категорически это отрицаю! – вошел в раж Томмазо Кампанелла. – Я не болен!

– Но и не в Лефортово дело! – воскликнула руководительница хориновской группы детей.

– Да. Дело не в Лефортово, – еще раз подтвердил свое согласие с ней Томмазо Кампанелла. – Пожалуй, это утверждение про то, что дело не в Лефортово, – это самая окончательная истина в самой последней инстанции. И я клянусь, что более я никогда не стану говорить никаких плохих слов про Лефортово. Потому что причина моего плохого настроения вовсе не в Лефортово. Она во мне. Но я болен. Именно сейчас я физически болен. Голова болит, тошнит, и эти проклятые мушки в мутном воздухе перед глазами! Но Лефортово здесь ни при чем, – Томмазо Кампанелла обхватил свой лоб ладонью.

– Да, Томмазо Кампанелла, причина вашего плохого настроения вовсе не в Лефортово. На Лефортово вы просто переносите то дурное состояние, которое уже изначально есть при вас и без всякого Лефортово. И я знаю еще одну тайну, – не унималась руководительница хориновской группы детей, хотя теперь уже стало очевидным, что Томмазо Кампанелла действительно самым натуральным образом плохо физически.

Впрочем, это было неудивительно: условия, в которых протекал решительный вечер хориновской революции в настроениях ставил физические силы самодеятельных артистов на грань полного истощения. Без еды, время для которой давным-давно подошло, без отдыха, с огромными нагрузками на эмоциональную сферу, этот вечер лишь чудом мог не отправить кого-нибудь на карете «скорой помощи» в больницу.

– ?.. – Томмазо Кампанелла вопросительно посмотрел на учительницу. Внешне по нему сейчас никак нельзя было определить, что же он там себе думает: действительно ли он скрывает какую-то тайну, или его удивление по поводу последнего утверждения учительницы вполне искренно. По внешности Томмазо Кампанелла можно было определить лишь то, что он ужасно плохо себя чувствует в самом примитивном, физическом смысле этих слов: он был невероятно бледен, огромные синяки под запавшими глазами, языком он все время облизывал моментально пересыхавшие, растрескавшиеся губы. Вообще, его вид наводил на мысли о том, что совсем недавно он вольно или невольно проглотил какую-то ужасную отраву, которая вот сейчас все сильнее и сильнее начинала действовать на его организм.

Похоже учительницу физическое состояние Томмазо Кампанелла просто не волновало. Она продолжала разоблачать хориновского героя:

– Вы, Томмазо Кампанелла, совершенно не тот, за кого себя выдаете. Вы, Томмазо Кампанелла, на самом деле – одно очень значительное лицо. Помните, тогда, когда вы стояли на сцене во фраке, белой манишке и лаковых ботинках. Вы сказали такую фразу: «Однажды вечером я очутился перед подъездом самого необычного в мире театра…» Мир «Хорина» – это не ваш мир. Мир Лефортово – это не ваш мир. Просто однажды случилось что-то, и вы попали в «Хорин». От этого «что-то» и все ваши мрачные лефортовские эмоции. Нет, вы совсем не тот, за кого вы себя выдаете. Знаете, когда я это поняла?

– Очень любопытно узнать. Какую еще чушь вы придумаете? – Томмазо Кампанелла заговорил каким-то очень монотонным, лишенным эмоций голосом. – Расскажите мне вашу чушь. Мне плохо, но я способен еще стоять на ногах. Я способен выслушать вашу чушь до конца. Я способен после этого дойти до дому и лечь в кровать самостоятельно.

– Ну разве какой-нибудь, так скажем, средней руки забулдыга стал бы падать настолько низко, чтобы дружить с нищим?! Только человек, который стоит очень высоко на общественной лестнице может позволить себе такую «экскурсию вниз», как дружба с нищим. И вот что я еще хотела сказать… – учительница говорила страстно, с отчаянием человека, который уже не боится решительного разговора, который может иметь самые серьезные последствия. Но договорить учительница не успела, Томмазо Кампанелла так и не узнал, какие еще разоблачительные фразы она для него приготовила и что собиралась бросить ему в лицо под самый конец, потому что на углу, там, где заканчивалась подворотня и начиналась улица, появился Господин Радио собственной незабвенной персоной.

– Как вы смели агитировать моих артистов против занятий в самодеятельном театре?! – вскричал он, подскакивая к учительнице. – Я все слышал! Избавьте от себя наш самодеятельный театр. Я исключаю вас из «Хорина»! Уходите от нас куда хотите!

Уже поворачиваясь к Томмазо Кампанелла, который оказался теперь у него за спиной, Господин Радио проговорил:

– А с вами, Томмазо Кампанелла, я очень хочу поговорить…

Через мгновение он повернулся и увидел, что Томмазо Кампанелла уже и след простыл. Как-то очень молниеносно Томмазо Кампанелла куда-то улетучился.

Бросив учительницу стоять в подворотне, словно на самом деле тайной целью его появления здесь была вовсе не отступница-учительница, а именно Томмазо Кампанелла, Господин Радио бросился искать хориновского героя.

Господин Радио выбежал на улицу, быстро посмотрел по сторонам, но Томмазо Кампанелла нигде не обнаружил. Он посмотрел еще. Нигде, ни справа, ни слева, даже очень вдалеке от того места, где он был сейчас, не виднелось удалявшейся фигуры Томмазо Кампанелла. Но потеряться из виду так быстро Томмазо Кампанелла не мог. Не больше полминуты руководитель самодеятельного театра стоял совершенно без движения. Затем он подумал, что Томмазо Кампанелла и не уходил из подворотни, а просто спрятался в подворотне: отступил в темноту, к стене. Господин Радио бросился обратно в подворотню. Прекрасно понимая, что что-то происходит, дети по-прежнему стояли в темноте, прижимаясь друг к другу и немея от охватывавшего их страха. Но Томмазо Кампанелла в подворотне все же не было. И теперь не было и учительницы. Она исчезла.

– Вот ренегатка! Украла радиостанцию! – выругался Господин Радио.

Но тут его радиостанция затрещала и из нее донесся голос той самой, только что исчезнувшей руководительницы хориновской группы детей. Видимо, она находилась где-то совсем поблизости.

– Господин Радио, как вы уже, наверное, успели заметить, я все же ухожу из «Хорина», хотя и делаю это вовсе не потому, что вы меня из него выгнали. «Хорин» – это общественная организация, а не ваш личный крепостной театр. И не вам решать, кому быть в нем и репетировать пьесы, а кому навсегда его покинуть. Но я ухожу из «Хорина». Ухожу прежде всего потому, что я действительно считаю, что от такой самодеятельности не только не отдыхаешь и не отвлекаешься от своей работы и от прочих проблем, а еще больше, еще сильнее устаешь.

– Наш театр не является развлечением. Это то место, где мы делаем нашу великую революцию в настроениях. И я как главный режиссер вполне… – начал было Господин Радио. Но бывшая руководительница хориновской группы детей его не хотела слушать.

– Да перестаньте вы! Вы только называетесь главным режиссером. А на самом деле вы ничего не понимаете ни в театре, ни в профессии режиссера. Режиссер прежде всего должен разбираться в людях. А вы… Вы пошли на поводу у Томмазо Кампанелла. А вы знаете, что этот человек – никто иной, как сошедший с ума нынешний министр культуры. Он увлекся женщиной и от любви, и от всех переживаний сошел с ума! Именно это я и хотела рассказать вам напоследок. Знайте! Дарю вам эту информацию!

– Какая чушь! – возмутился Господин Радио. – Я знаю нынешнего министра культуры в лицо. И он, хотя возраст у них примерно одинаковый, совершенно не похож на Томмазо Кампанелла. И к тому же женщина-шут живет по соседству с женщиной Томмазо Кампанелла. Уж та бы ей сказала, если бы он был министром культуры!

– Ничего подобного, – спокойно парировала бывшая руководительница группы детей. – Лефортовская Царевна – очень скрытный человек и общается с женщиной-шутом лишь от случая к случаю, встречаясь на лестничной площадке. За эти две недели, прошедшие с тех пор, как Томмазо Кампанелла стал обитать в Лефортово, женщина-шут лишь однажды подслушала фразу, которую крикнула Лефортовская Царевна через открытую дверь уходившему Томмазо Кампанелла. Видимо, это было продолжение ссоры: Лефортовская Царевна крикнула по поводу Шубки: «Ты не его отец!». И все. А никаких разговоров между Лефортовской Царевной и женщиной-шутом по поводу Томмазо Кампанелла просто не было и не могло быть, поскольку у них не такие отношения, чтобы Лефортовская Царевна как-то посвящала женщину-шута в свою жизнь. Женщина-шут, вероятно, старалась подслушать что-нибудь, стоя под дверью, поскольку человек она очень любопытный, да только много ли так услышишь, если вообще услышишь что-нибудь?! За подслушиванием могут и застать. И тогда не избежать скандала.

– Все это ни о чем не говорит, – заметил Господин Радио.

– Ни о чем не говорит?.. Да это говорит об очень многом! Если бы с Томмазо Кампанелла было все чисто, то про него давно бы уже все все знали. А так… Появился он здесь вдруг, ни с того ни с сего. Не известно даже… Вот у вас, помимо хориновского, есть настоящее имя? – вдруг спросила бывшая руководительница нынешнего главного режиссера.

– Есть, – довольно спокойно ответил Господин Радио.

– Отлично. А вы знаете, к примеру, настоящее имя Журнала «Театр»? – продолжала задавать наводящие вопросы учительница.

– Знаю…

– Уверена, что точно так же вы знаете и настоящие имена всех остальных участников самодеятельного театра, использующих на его репетициях псевдонимы. А вы хоть раз слышали, как настоящее имя Томмазо Кампанелла? – наконец спросила учительница главное. – Вы знаете про него что-нибудь, кроме псевдонима?

– Нет, – Господин Радио и вправду был немного смущен, оттого, что все эти мысли ни разу до этого не приходили ему в голову.

– То-то же!.. Прощайте, Господин Радио! – проговорила бывшая руководительница хориновской группы детей. – Я так разочаровалась в «Хорине» и самодеятельности вообще, что даже не могу вам передать. Надеюсь, вы простите меня за то, что я оставила свои обязанности до срока и бросила вас одного с группой детей в той подворотне. Распустите бедных детишек по домам. А лучше и сами идите домой. Если вы, конечно, можете еще принимать здравые, нормальные решения. Хотя, скорее всего, нет… Уже не можете. Да, кстати, я передам вам радиостанцию завтра. Через одного из моих учеников. Уж извините, встречаться с вами лично мне как-то больше не хочется. А рацию на сегодняшний вечер я оставляю для того, чтобы узнать, что же еще там у вас дальше будет. Чем закончится вся эта глупость?

– Ага! – вскричал Господин Радио. – Вот вы и опровергли себя, несчастная ренегатка! Вам интересно! Наш театр привлекает вас как зрителя. Значит, мы стараемся не зря. А вы просто не наш человек. Вы не прирожденная революционерка настроений. И вам, действительно, не место в нашей компании. Всего хорошего! Следите за интерактивными радиомостами! Не забывайте про центральное радио и телевидение. Следите за газетами. «Хорин» там скоро появится!

С этими словами Господин Радио быстро пошел из подворотни прочь, оставив детей в темноте. Он, конечно, понимал, что ему надо как можно скорее вернуться за ними, но сейчас самым главным для него было все же попытаться разыскать Томмазо Кампанелла. Господин Радио все-таки был уверен, что хориновский герой не мог так быстро покинуть этот квартал и, скорее всего, прячется где-нибудь поблизости. Через несколько мгновений, предварительно споткнувшись о какую-то брошенную прямо на щербатом асфальте картонную коробку и едва не упав, руководитель самого необычного в мире самодеятельного театра вновь оказался на улице, судорожно пытаясь догадаться, куда же мог скрыться Томмазо Кампанелла.

Глава XXI. «Вызовите мне "скорую помощь"!».

Поскольку ничего путного не приходило Господину Радио в голову, он просто побрел вдоль по тротуару в сторону видневшегося вдали перекрестка Авиамоторной улицы с широким и оживленным практически в любое время суток шоссе Энтузиастов, бывшим Владимирским трактом, переименованным так, потому что именно по нему покидали Москву революционеры, да и не только они, а вообще все приговоренные к каторге, шагавшие в Сибирь в кандалах и под конвоем. Он внимательно смотрел по сторонам, заглядывая в каждый закоулок, присматриваясь к каждому темному силуэту, видневшемуся на расстоянии нескольких домов. Он то и дело оборачивался, опасаясь, что Томмазо Кампанелла нарочно избегает разговора с ним. Господин Радио боялся, что когда он минует место, в котором прячется Томмазо Кампанелла, тот просто выйдет из-за какого-нибудь столба или торгового павильончика, посмотрит ему вслед и преспокойненько зашагает в противоположном направлении.

Тротуар был щербат и грязен, росшие вдоль проезжей части деревья – черны и скрючены, стены же освещенных уличными фонарями зданий, вдоль которых Господин Радио шел, неровны и грубо замалеваны бурой краской. Впрочем, иного он и не ожидал. Он бывал на этой улице не часто, но каждый раз встречал здесь именно такой антураж. Сегодня же Авиамоторная улица, что приютила Лефортовский, бывший Калининский, еще раньше – Донгауэровский, или, как проще называли его в свое время старушки, Донгаровский рынок, с ее неуютными домами, строенными, по всему, еще в тридцатых годах, произвела на Господина Радио особенно тягостное впечатление. Все здесь было очень старо, ветхо, неуютно. Но Господин Радио совсем не собирался вечно жить в Лефортово. Напротив, ему не очень нравился этот район и он уже давно планировал перебраться из него в какое-нибудь место получше. И даже было у него уже несколько вариантов обмена.

Вот Господин Радио миновал гостиницу Лефортовского рынка: двухэтажный дом с серой, обитой железом крышей стоял прямо на территории рынка, лишь торцом, фасадом с вывеской выходя на Авиамоторную улицу. Руководитель «Хорина» припомнил, как рассказывала ему его бабушка, что здесь когда-то располагалась слобода, в которой жили рабочие фабрики Донгауэра. И тут неожиданная идея пришла в голову Господина Радио. Причем он сразу подумал, что это очень плохая идея и не нужно ему делать этого. Но он тем не менее уже не мог сдержаться. Как раз на этих днях он договорился созвониться с человеком, с одним из тех двоих, с которыми обсуждал варианты обмена. Спешить со звонком не было никакой нужды, но…

Господин Радио быстрым движением вытащил из кармана один из мобильных телефонов и, найдя в памяти нужный номер, принялся дозваниваться. Соединение установилось на удивление быстро. Трубку на другом конце телефонного канала сразу взял именно тот человек, что был нужен, и это уже само по себе показалось Господину Радио достаточно странным, потому что прежде этот человек никогда не брал трубку сам. Всегда подходила к телефону его жена.

– Здравствуйте, это я. По поводу обмена на Лефортово. Ну как, вы подумали? – замирая от недоброго предчувствия, спросил у него Господин Радио.

– Ой, вы знаете, мы так по… – начал говорить этот человек. – Нет, Лефортово – это не тот вариант, который мог бы нас устроить. Конечно, квартира у вас хорошая, но вот… Короче говоря, мы решили отказаться.

Ничего не говоря, Господин Радио нажал отбой. Сам по себе этот разговор мог оказаться случайным. Но учитывая историю с тюремным паспортом, он заставил Господина Радио занервничать еще больше. Однако, он быстро взял себя в руки. Нет, он не мог поверить в реальность существования тюремного паспорта. Но все же… Ночь решительных хориновских действий была необыкновенной ночью. В такую ночь действительно многое возможно. К тому же Господин Радио очень сильно устал, и это обстоятельство накладывало отпечаток на весь ход его мыслей. Наверное, утром, хорошенько выспавшись, умывшись и плотно позавтракав, он никогда бы не поверил ни в какие истории о тюремном паспорте. Но сейчас… Как только Господин Радио услышал историю тюремного паспорта, его стала одолевать одна странная мысль, задумка, осуществи он которую… Но нет. Он слишком сильно сомневался в реальности существования тюремного паспорта. Эх, глянуть бы ему сейчас на этот паспорт! Внимательно рассмотреть его! Он бы смог по какой-нибудь малозаметной на первый взгляд детали, пропущенной слишком эмоциональным и спешащим неведомо куда Томмазо Кампанелла, определить, что есть этот паспорт: действительно тюремный паспорт из легенды или чья-то шутка? Господин Радио был уверен, что такая деталь обязательно отыщется.

Руководитель самого необыкновенного в мире самодеятельного театра вновь остановился и принялся смотреть по сторонам.

На другой стороне улицы торчала довольно высокая металлическая конструкция – нечто вроде скульптуры, изображавшей развевавшееся на ветру полотнище, под которым некогда трудящимся полагалось шагать навстречу очередным победам. Справа от «знамени» – неудачный дом: может быть, его и задумывали перед войной как образцовое жилище для рабочих масс, но сейчас он, скорее, производил впечатление временной и угрюмой постройки, лишь по стечению странных обстоятельств не снесенной вскоре после своего, не стоившего строителям особых сил и денег, возведения. Таких домов здесь набиралось на многие улицы: эту, соседние, соседние с соседними. Те, что за Яузой. Соседние с теми, что за рекой…

Все вместе они, каждый по-своему неудачный и случайный, более временный, чем строенный на века, образовывали атмосферу, складывались строчками реквиема, похоронного марша, и вот уже мрачная рулада стелилась неповторимыми, едва различимыми звуками по тротуару. Рулада была гениальной – то, что носилось в воздухе было пронизано беспредельным, законченным совершенством. Тягостный мотив был по-своему прекрасен, и, услышав его раз, – Господин Радио был в этом уверен, – невозможно было не захотеть услышать его еще и еще.

Господин Радио посмотрел на другую сторону перекрестка. Там был старый дом, а перед ним – низенькая ограда с подстриженными кустиками. Руководитель самодеятельного театра прошел еще несколько шагов вперед и остановился. Повернулся лицом к проезжей части и упер руки в бока. Где здесь искать Томмазо Кампанелла, он не представлял. За его спиной были приткнувшиеся друг к другу, низкие постройки Лефортовского муниципального рынка с нарисованными на закрытых воротах двуглавым орлом и Георгием Победоносцем, поражающим змея.

От рынка отъехал маленький грузовичок. Господин Радио повернулся. Чуть поодаль от него, обхватив голову руками, на деревянном ящике из-под фруктов сидел Томмазо Кампанелла. Мгновение назад его не было видно из-за машины.

Господин Радио медленно, не спеша преодолел те несколько шагов, что отделяли его от хориновского героя.

– Томмазо Кампанелла, я хочу тебя спросить по одному очень важному вопросу, – проговорил Господин Радио тихо, но внятно. Томмазо Кампанелла по-прежнему сидел, обхватив голову руками.

– Есть одно дело, по которому нам надо поговорить, – повторил Господин Радио.

Казалось, Томмазо Кампанелла его не слышал. Он так и сидел, не поднимая головы. Господин Радио подошел к нему и легонько потряс его за плечо. Томмазо Кампанелла опустил руки и исподлобья пристально посмотрел на руководителя самодеятельного театра, затем очень твердо и мрачно, словно полный злости на кого-то или на что-то, сказал:

– Никогда не знаешь, что перед тобой. Эмоции так все изменяют. Я никак не могу понять, кто я, что передо мной. Я не знаю, смеяться или плакать. Можете ли вы понять мучения человека, который не знает, что ему делать: смеяться или плакать? Можете ли вы вообразить себе такого человека? – спросил Томмазо Кампанелла наконец.

Но Господину Радио было сейчас совсем не до вопросов Томмазо Кампанелла. У него был свой вопрос, ради которого он и прибежал сюда, к Лефортовскому рынку.

– Томмазо Кампанелла, мне надо с вами поговорить. Понимаете, я тоже держал этот паспорт в руках. И потом… Понимаете, там произошла одна история.

Неожиданно Томмазо Кампанелла вскочил с ящика, на котором сидел, взял его в руки и с силой бросил в ворота рынка. Раздался ужасный грохот. Ящик упал на землю. Господин Радио в ужасе отскочил от хориновского героя.

– Невероятно! Невероятно! Я сам себя обманул! – закричал Томмазо Кампанелла на всю улицу. – Как же жить, если самый главный обманщик – это я сам?!

Он подскочил к валявшемуся у ног ящику, схватил его вновь и, сперва подняв над головой, затем с силой треснул об асфальт.

– Тише! Тише! – ужасно перепугался Господин Радио. Каким-то боковым зрением он замечал, как останавливаются где-то вдалеке люди и смотрят с изумлением и страхом на них. – Что вы делаете?! Что вы так взбеленились? Я пришел просто потому, что хотел спросить вас об одной вещи. Я хотел попросить вас…

– Попросить?! О чем? Я же плохо себя чувствую! – не давал ему говорить Томмазо Кампанелла. – Неужели вы не понимаете? У меня болит голова. У меня перед глазами летают какие-то мушки. Это просто невыносимо! Я не могу этого больше терпеть.

– Это не мой паспорт. Но перед этим была еще одна история и… Но не сейчас же мне это рассказывать, не здесь, у рынка. Это как раз тот самый сюжет для нашей пьесы, который я вам всем много раз предлагал, – все торопился рассказать что-то Господин Радио.

– Я не могу этого больше терпеть!.. – опять вскричал Томмазо Кампанелла.

– Ну хорошо-хорошо, успокойтесь! Оставьте вы этот ящик! Если вам так плохо, то вам во всех случаях лучше посидеть спокойно, – Господин Радио заметил, что шагах в десяти от них остановилась какая-то женщина и с изумлением и неодобрением наблюдает за ними.

– Нет… Я спокоен. Извините меня, – вдруг действительно успокоился Томмазо Кампанелла. Он пристально посмотрел на руководителя самого необычного в мире самодеятельного театра. – Скажите мне… Что вы хотели мне сказать? Я хочу знать, какое вы имеете отношение к тюремному паспорту?

Сказав это, Томмазо Кампанелла принялся тереть ладонью лоб и виски. Меж тем Господин Радио вновь заговорил про паспорт:

– У меня не было другого выхода. Так получилось, я был вынужден сунуть этот паспорт себе в карман. А потом, понимаете…

– Больно опять, – не дослушав, перебил его Томмазо Кампанелла. – Опять болит все в голове. И саднит желудок, и еще меня тошнит. Все мысли перепутались. Вся голова словно вымазана изнутри черной краской. Помогите мне. Нет ли у вас какой-нибудь таблеточки?

– Нет! Нет… Таблетки нет. Вот пойдемте обратно в «Хорин». Там есть таблетки! Там вы отдохнете, – схватил его за рукав Господин Радио.

– К чертовой бабушке весь этот «Хорин»! Я больше никогда туда не пойду. Я не хочу ничего про него слышать. Проклятье! – Томмазо Кампанелла выдернул руку.

– Погодите, погодите, дайте мне поговорить с вами. Это было ужасно… Я опять был вынужден… Просто вынужден. У меня не было другого выхода. В каморке висел ваш пиджак, Томмазо Кампанелла.

– Что за чушь вы несете? Какой пиджак? Я устал от ваших путаных рассказов, Господин Радио, – раздраженно произнес хориновский герой.

Томмазо Кампанелла вновь вскочил и схватился за ящик. Тут он с силой швырнул его в сторону стоявшей поблизости и почему-то неработавшей торговой палатки. Ударившись о металлическую перекладину витринки, ящик наконец развалился на несколько частей. Сама же витринка со звоном разбилась, и стекла посыпались вниз. Грохот и звон разнеслись далеко вокруг.

– Я совершенно потерял ориентиры. Каждый раз я не знаю, что мне делать. Я не знаю каждый раз, что мне делать, – смеяться или плакать? – вновь повторил Томмазо Кампанелла.

– Постойте, постойте, я не понимаю, что вы говорите? Как так? Почему вы не знаете, что вам делать, – смеяться или плакать? Ведь каждый человек знает, какое у него настроение! Каждый человек чувствует свое настроение, – руководитель самодеятельного театра вновь попытался схватить хориновского героя за руку, но Томмазо Кампанелла ловко отстранился, схватил с асфальта отломанную часть ящика и зашвырнул ее куда-то в сторону проезжей части. Водитель мчавшейся там в этот момент машины в самый последний момент успел сделать вилек рулем, чтобы не наехать на неожиданно возникшее перед мордой автомобиля препятствие.

– А я не чувствую! Я не чувствую, какое у меня настроение! – вскричал Томмазо Кампанелла. – Я запутался в своих настроениях. Я делаю на основании своих настроений какие-то выводы. Я очернил Лефортово на основании своих настроений.

Господин Радио схватил Томмазо Кампанелла за лацканы пиджака и принялся трясти его:

– Вы куда-то вышли и тут… Я услышал его голос. Его шаги приближались. И я засунул паспорт в карман вашего пиджака. У меня было всего несколько секунд. Я должен был спрятать паспорт. Я не смог признаться, что я его утащил. Я не крал его. Он мне не нужен. Все вышло очень по-дурацки. Я просто хотел посмотреть фамилию. И тут он вернулся. И я взял паспорт себе. Я успел посмотреть в нем только первую страницу.

Словно на мгновение очнувшись, Томмазо Кампанелла протянул:

– А-а, значит, это вы подсунули мне этот паспорт. Я ненавижу свои настроения. Каждый раз, когда что-то со мной происходит, это пробуждает к жизни какое-то настроение. И это настроение настолько сильно, что оно живет во мне долго-долго. Оно уже начинает существовать самостоятельно, отдельно от меня. Точнее не так. Оно живет во мне, но мне уже не подчиняется. Оно начинает обманывать меня, водить меня за нос. Я совершаю какие-то поступки, делаю какие-то выводы из событий, которые происходят в этот момент в моей жизни. Но на самом деле я делаю все вовсе не так, как было бы лучше всего делать в этой ситуации. Я как-то совершенно неверно оцениваю то, что есть, и то, что творится вокруг меня.

– Ну и что? Что из того?! – не выдержал Господин Радио.

– Как это что?! – вскричал Томмазо Кампанелла. – Как это что?!

– Что из того, что вы неправильно что-то там оцениваете? У вас есть ваше дело – хориновская революция в настроениях. «Хорин» ждет вас. Ваши товарищи по хориновской борьбе нуждаются в вас. Послушайте… – не терял надежды разрешить свой вопрос Господин Радио. – Он лежал у меня в кармане всего-то не больше полутора часов. Скажите, как он действует? Полтора часа – я уже обладал им? Если я расстался с ним в «Хорине», в Лефортово, значит, я осяду здесь навсегда! Но где? В «Хорине»? В «Лефортово»? А если «Хорин» переедет? Где я должен осесть на вечном якоре? Я сунул его вам в карман. И тут вошли вы…

– Боль, боль, боль. Я испытываю ужасную боль. Как вы до сих пор не можете понять?! Это же жуткое чувство! Чувство, когда ни в чем, ни в чем в самом себе не можешь быть уверен! Когда все, что было в моей жизни до этого, все настроения, чувства, помыслы были лишь бредом, лишь моей болезненной фантазией. Разве это не конец мне? Разве это не конец всей моей истории, запутанной и бестолковой. Все, все, что происходило со мной, было лишь сумасшествием! – с отчаянием произнес Томмазо Кампанелла. – Я в отчаянии! И теперь это отчаяние превращается в физическую боль. Боль подпитывается отчаянием. Ужасная мука в голове, тошнота, мутит. Невыносимо-о-о!

Он схватил вторую половинку ящика и зашвырнул ее куда-то за ворота рынка. Опять раздался звон разбитого стекла, и затем из-за ворот послышались возмущенные крики торговцев.

Господин Радио уже ничего не боялся. Тут и там поодаль уже стояли несколько зевак, которые тем не менее не решались подойти ближе.

– Подождите, подождите! Если вам и так уже все равно конец, то зачем вам тюремный паспорт? – Господин Радио говорил очень быстро, едва ли не скороговоркой. – Вы же говорите, что ваши эмоции по поводу Лефортово были ложью, просто вы нафантазировали все это под воздействием какой-то депрессии, которая и без того была в вас. Значит, вам нечего бояться Лефортово. Отдайте этот паспорт мне, а сами. Если легенда врет, то ничего и не произойдет, а если нет, то какая вам разница? Останетесь навсегда в Лефортово. Здесь у вас Шубка…

– Да-да, здесь у меня Шубка. Как мне сейчас идти к нему? Я хотел ему кое-что сказать, я хотел произвести экспорт лефортовской революции в его мозг, но разве революция в лефортовских настроениях – это не полный бред? Ведь, как правильно заметила учительница, Лефортово тут совершенно ни при чем!.. Как же мне теперь идти к Шубке? Все теперь перевернулось с ног на голову. И от этого переворачивания на мозг давит ужасное давление. Мушки в глазах. Наверное, так чувствуют себя подвешенные вниз головой.

– Отдайте мне тюремный паспорт! – Господин Радио то уговаривал, то категорически требовал.

– Мне плохо, плохо… Пожалуйста, вызовите мне «скорую помощь». Иначе вы сами потом пожалеете, – вновь принялся просить Томмазо Кампанелла.

– Погодите, погодите, мы же еще не договорили. Хотите, отдайте мне этот тюремный паспорт не в Лефортово, а в каком-нибудь другом месте. В том, в котором вам бы хотелось остаться навсегда.

– Меня так тошнит, и такой туман перед глазами, что я ничего не соображаю, – Томмазо Кампанелла пошатнулся и отступил назад.

– Наверное, ведь есть место, в котором бы вам хотелось остаться навсегда? – настаивал Господин Радио.

– Я ничего не соображаю… Как мне теперь определить, что мне делать? Связь мыслей, порядок жизни нарушен во мне навсегда. Все перепуталось в моей голове. Как мне плохо! Туман, туман одолевает.

– Ну скажи, скажи, есть ли такое место? – Господин Радио тоже приходил в отчаяние. Добиться толку от Томмазо Кампанелла ему не удавалось.

– Что с чего начиналось, что чем заканчивалось, – уже не могу я сообразить про свою жизнь. Какая-то бесконечная злая путаница, – продолжал хориновский герой.

Вдалеке раздался вой милицейской сирены.

– Не-ет, ты не можешь, не можешь сейчас ничего не ответить, наш разговор не может закончиться так, впустую. Говори! Говори! – Господин Радио, – и откуда только взялось в нем столько сил? – схватил Томмазо Кампанелла и принялся трясти его за плечи. Между тем тот, еще только минуты назад агрессивно швырявший ящик в торговую палатку, кажется, как-то враз утерял все свои силы.

– Оставь меня, мне плохо. Я уже ничего не соображаю, – проговорил он, отстраняя от себя руку Господина Радио. Глаза Томмазо Кампанелла закрылись.

– Нет-нет! Я не позволю тебе уйти от разговора! – вскричал Господин Радио. – Давай договоримся по-честному, иначе я просто вытащу паспорт из твоего кармана!

– Прочь! – вскричал Томмазо Кампанелла и оттолкнул от себя Господина Радио и сразу пошатнулся. Чувствовалось, что любое движение он делает за счет самых последних запасов воли. Еще немного, они кончатся, и все – он свалится с ног, рухнет в беспамятство.

Между тем звук милицейской сирены приближался.

Оба встрепенулись и посмотрели вдоль улицы. Пока ничего не было видно, но звук сирены становился все громче и громче. В мгновение ока по стенам, по черным окнам зданий побежали, заметались оранжевые и синие блики. У двоих хо-риновцев еще оставалось несколько спасительных секунд, когда вдалеке на Авиамоторной появился длинный и красивый милицейский автомобиль, с блестевшими и переливавшимися всеми уличными фонарями сотнями никелированных колесных спиц – эдакая заграничная штуковина.

Сообразив, что еще мгновение и окажется поздно, шанса скрыться от милиции не останется никакого, оба кинулись наутек. Какое-то короткое время они бежали рядом, пересекли улицу. На их счастье как раз к перекрестку подъехало несколько грузовиков и, скорее всего, из милицейской машины не увидели две отчаянно бежавшие фигуры. Когда они оказались в спасительных дворах, Томмазо Кампанелла сразу юркнул куда-то вправо, где были заборы и контейнеры со строительным мусором, а Господин Радио, ничего не соображая от страха, побежал прямо, не выбирая дороги, и бежал так довольно долго, пока не оказался в каком-то совсем глухом месте между сплошными высокими заборами и стеной дома. Там он наконец остановился и, чувствуя, что больше сил у него нет, присел на корточки. Сердце отчаянно колотилось, он тяжело дышал, гортань пересохла и саднила. В глазах плавали какие-то синие круги. Бегать с такой скоростью и на такие расстояния ему давненько не приходилось. Между тем Господин Радио уже думал о том, что ему нужно вернуться в подворотню, располагавшуюся неподалеку от гостиницы Лефортовского рынка, чтобы забрать оттуда наверняка по-прежнему ожидавшую его группу детей.

Тем временем вышедший из красивой заграничной машины пожилой милиционер, там, у Лефортовского рынка, проговорил своему молодому напарнику:

– Ящик-кхе.. Кхе-кхе… Ящик разломали…

Тут от группки зевак, стоявших чуть поодаль, отделилась старушка. Та самая, что предлагала поймать беглеца еще когда в гостинице Лефортовского рынка была сломана дверь, за которой Рохля поведал Томмазо Кампанелла историю тюремного паспорта, а потом Томмазо Кампанелла вылез через окошко на крышу двухэтажной гостиницы. Подойдя к Кхе-Кхе старушка пропищала:

– С этими они были, с радиостанциями. Один в черном кожаном пиджаке и красной кофточке.

– Красной-кхе… кофточке? – переспросил Кхе-Кхе, что-то припоминая.

– А второй… Второго тот, что в кожаном пиджаке, называл Томмазо Кампанелла! – радостно допищала старушенция.

– А-а!.. Кхе-Кхе… Ясно! Это те самые, что в школе репетировали. Говорили мне про этого – кхе… Томмазо Кампанелла… Кхе-кхе… Это «Хорин». Самодеятельный театр. Что же они здесь ящики-то швыряли? Постой-постой, что же мне про них Рохля-то говорил? – и Кхе-Кхе вновь принялся вспоминать.

Молодой милиционер грыз семечки и с раздражением посматривал на зевак.