Часть шестая. БАМБУК ПРОРАСТАЕТ.

Глава XXXVII. Пропащий мир.

Металлическая рыбина – такси «Волга» – заглотила свою добычу – Томмазо Кампанелла – и быстро понесла ее в своем чреве сквозь толщу морских глубин самой решительной хориновской ночи революции в настроениях. Томмазо Кампанелла сидел в желудке этой рыбины, рассматривая его внутренности: потертый красный диван, затылок водителя, обивку дверей, подголовники, мокрый грязный пол, а сам торопливо решал, где же лучше остановить машину, чтобы дальше пойти пешком.

При этом он не переставал общаться по радиомосту с другом курсанта Васей.

Наконец на Нижней Красносельской улице он попросил водителя остановиться, расплатился с ним из тех денег, которые выручил, продав в гостинице Лефортовского рынка свои часы и, отпустив такси, побрел вдоль по улице в сторону «Бауманской», неспеша рассматривая при этом окрестности.

– Район этот, однако, исторический, – проговорил друг курсанта Вася. – Полагаю, что именно из-за этого он тебе и нравится.

Тем временем Томмазо Кампанелла миновал церковь и, не доходя до какого-то магазина, перешел на другую сторону улицы.

– Нет, все же не нравится мне здесь, – сказал Томмазо Кампанелла. – Плохо… Не могу… Настроение стразу портится. Паршивый райончик это Лефортово. Пакостный райончик…

– Почему? Потому что рабочая окраина?! Это глупость! Это не разгадка… От центра близко! Район исторический. Немецкая слобода… – возражал ему друг курсанта Вася.

– Немецкая слобода, между прочим, в старину считалась местом обитания воровской братии. В здешних пивных она замышляла очередные кражи и разбойные нападения.

– Ерунда, здесь уже сто лет, как все по-другому, – не расставался с надеждой переубедить Томмазо Кампанелла друг курсанта Вася.

– По-другому или не по-другому, а дух прежний. До конца никак не выветрился… Да, кстати, я еще помню, как там, на Ольховской – это улица, которая идет между Нижней Красносельской и Бауманской, бывшей Немецкой… Так вот, там стояли одноэтажные домишки, как в деревне. Потом их снесли, кое-где вместо них поставили бетонные коробки. Невысокие… А в некоторых местах так прогалины и остались. Вроде маленьких пустырей… Может, там до сих пор можно отыскать следы фундаментов этих деревянных домиков, – сказал другу курсанта Васе Томмазо Кампанелла.

Теперь он повернул налево, на Ольховскую улицу. Она пролегала здесь уже два века, начиная с восемнадцатого. Томмазо Кампанелла припомнился ручей Ольховец, благодаря которому она получила свое название, близость Казанского вокзала, железной дороги, тянувшейся с левой стороны параллельно улице. Только железную дорогу он, конечно, не видел и не мог видеть, потому что Ольховскую улицу с ней разделяли чудовищные дебри без всякого плана и порядка, как Бог положил, нагроможденных складов, заборов, в том числе и крепко опутанных ржавой колючей проволокой, домов, домиков и домишек самой различной этажности и величины, рознившихся по годам постройки от века девятнадцатого до двадцатого, стоявших друг по отношению к другу в самых странных и немыслимых позициях. Примерно такие же дебри простирались и впереди, с той лишь разницей, что там естественной границей высилась над всем хаосом Рижская эстакада, – широченное бетонное полотно, словно от отчаяния поднятое над всем этим, не поддающимся никакому упорядочению историческим пейзажем.

– Крестьянский город, – вдруг сказал Томмазо Кампанел-ла. – Крестьянский город!.. Когда я представляю эти улицы, какими они были в прошлом, мне трудно вообразить на них чинно прохаживающегося горожанина с тростью и в элегантной шляпе. Зато легко – устало бредущего крестьянина, который приехал в столицу, тоже, в сущности, деревню, только большую, на заработок из разоренной деревни, ничего не заработал, наоборот, пропился и был вконец обкраден своими же товарищами. И вот теперь – бредет, чтобы и самому найти, в свою очередь, кого-нибудь послабее, побеззащитнее, кого можно ограбить… Драная, пропыленная одежда, стоптанные дрянные сапоги… Крестьянский город – дебри домиков, зданий, домишек, дебаркадеров, фабричных строений аж позапрошлого века, заборов с ржавой проволокой.

Томмазо Кампанелла дошел до Спартаковской площади и потом свернул на какую-то улицу, названия которой он не знал. Крайний дом на Спартаковской площади, за которым уже следовал дом, пронумерованный по этой неизвестной улице, был приземист и явно выстроен еще в прошлом веке, а то, может быть, и значительно раньше каким-нибудь купчиной. На излишне широкой Спартаковской площади со множеством пустых, ничем не заполненных мест даже старый купеческий домина смотрелся вовсе не колоритно и не пробуждал теплых мыслей о сохраненной детали истории, а наоборот, выглядел странно и даже немного пугающе. Так рот с одним, хоть и белым, хоть и крепким и ровным зубом может смотреться еще более дико, нежели чем рот совершенно беззубый.

Все остальные дома здесь носили печать странной, зловещей разностильности. Был тут и фабричный приземистый корпус, и типовая многоэтажка, и сталинский дом культуры, превращенный в театр, была и добротная кирпичная девятиэтажка, чем-то напоминавшая сталинские, однако строенная, скорее всего, уже после сталинской эпохи и оттого, должно быть, более веселенькая.

Сама прежде незнакомая Томмазо Кампанелла улица была, не в пример Спартаковской площади, вполне уютна и застроена с соблюдением стиля. Жилые дома здесь были хоть и современные, но не безликие. Одна беда – эта улица была не такой уж и длинной, а в конце ее помещалась унылая фабрика, хорошо заметная, с какой части улицы на нее ни взгляни. Неуютное административное здание фабрики, выходившее своим фасадом на улицу, по которой шел Томмазо Кампанелла, было, судя по его архитектурному стилю – конструктивизму, построено в тридцатые годы.

– Голова идет кругом, – продолжал говорить в рацию Томмазо Кампанелла. – Я чувствую, что не в состоянии больше выносить эту муку, но, как это ни странно, я не могу определить сам для себя, что же именно я не могу выносить. Я чувствую, что меня тошнит и мутит от жизни так же, как это бывает с человеком, который выпил вместо вина какого-нибудь жуткого суррогата. Но понятие жизнь вмещает в себя слишком многое. А меня тошнит и мутит так нестерпимо, что мне хочется скорее прекратить эту муку, и для этого важно определить, от чего же именно меня тошнит и мутит. Понимаешь ты это, Вася?! Мне хочется определить для себя причину более точно, чем просто жизнь. И теперь, когда я думаю над тем, в чем же эта более точная причина, я тут же вновь возвращаюсь к мысли о том, что меня тошнит и мутит от района, в котором находится наш «Хорин», – от Лефортово. Мне хочется сделать что-нибудь… Что угодно, лишь бы избавиться от жуткой муки! Самым простым было бы сбежать отсюда…

Друг курсанта Вася, который до этого слушал, не перебивая Томмазо Кампанелла, теперь воскликнул:

– О нет, Томмазо Кампанелла, не оставляй нас, не оставляй Лефортово!.. Ведь, быть может, ты ошибаешься, когда полагаешь, что тебя тошнит и мутит именно от Лефортово?! Конечно, ошибаешься! Ведь и учительница, руководительница хориновской группы детей, говорила тебе об этом, и ты тогда полностью с ней согласился!

Томмазо Кампанелла взял и выключил рацию. Ему стало неинтересно слушать друга курсанта Васю. Он смутно понимал, что ведь других людей – тех что, как и он сейчас, идут по этой улице, – тоже должно, как и его, мутить. Ведь даже если предположить, что он и эти воображаемые другие люди сильно различаются, то даже и в таком случае различие не могло быть настолько велико, чтобы для других людей улица, мрачный, тоскливый антураж проходил незамеченным, в то время как Томмазо Кампанелла так от него мучается. Да что же они, эти другие люди, в конце концов, хорошим что ли Лефортово считают?!. Или (этот вариант казался Томмазо Кампанелла еще ужасней, невероятней): неужели другие люди вообще не считают Лефортово достойным особенного внимания?! Просто не считают достойным особенного внимания и все?!

Соотнесение собственных мук с муками других людей (но мучаются ли они?), их мнение по поводу Лефортово сейчас очень волновало Томмазо Кампанелла. «А может, – думал он, – другие люди просто скрывают свои мучения? Для чего скрывают?».

– Не проще бы было разом всем и во всем признаться друг другу?! Тогда бы точно всем стало легче, – проговорил Томмазо Кампанелла в рацию.

– В чем признаться? Я не понял, в чем? – нервно спросил друг курсанта Вася.

– Итак, я все-таки решил провести по совету женщины-шута «социологический опрос» на улицах Лефортово, – не отвечая на вопрос друга курсанта, заявил Томмазо Кампанелла.

Но к этому моменту он уже добрался до дома, в подвале которого находился зальчик самого необыкновенного в мире самодеятельного театра.

На удачу, мимо как раз проходила какая-то старушка, и Томмазо Кампанелла, не долго думая, обратился к ней:

– Бабушка, бабушка, стойте!.. Вы от Лефортово не страдаете? Бабушка, я хочу спросить вас, вам весь этот сумрак, все эти декорации – нравятся? Не страдаете ли вы от них?

– Черт! Такси-то уехало!.. – раздалось за спиной у Томмазо Кампанелла.

Развернувшись, он увидел уголовного вида человека, который стоял у подъезда «Хорина».

Бабушка, так ничего и не ответив, торопливо посеменила прочь.

– Постой, дружок, – проговорил вдруг уголовного вида человек. – А ты, случайно, не Томмазо Кампанелла?

– Да, – ответил, удивившись, хориновский герой. – Я именно Томмазо Кампанелла. Но… Откуда вы меня знаете? По-моему, мы раньше не встречались.

– Кто же здесь не знает Томмазо Кампанелла?! Это имя у всех на слуху! – воскликнул уголовного вида человек. – Дай пожать твою руку и будем знакомы – Жора-Людоед, – представился он.

– Тот самый Жора-Людоед?! Про которого писали в газете? – поразился, но вовсе не обрадовался Томмазо Кампанелла.

– Именно тот самый! – с готовностью ответил Жора-Людоед. – Томмазо Кампанелла, ты себе не представляешь, как я рад, что наконец-то встретил тебя! Чего здесь бродишь?..

– А ты чего здесь бродишь? – в ответ смело спросил у Жоры-Людоеда Томмазо Кампанелла.

– Да вот все про воровские работы думаю. Воровские работы обмозговываю. Мне без воровских работ – нельзя. Работы… – проговорил Жора-Людоед, в то же время задумчиво, словно примеряясь, глядя на Томмазо Кампанелла.

Хориновский герой в этот момент краем глаза заметил, что из дверей подъезда вышел еще один человек, и в следующую секунду Томмазо Кампанелла через пальто почувствовал приставленный сзади к пояснице нож.

– Тихо, фраер… – прошептал тот, что был сзади.

– Это друг мой, Жак, – пояснил Жора-Людоед Томмазо Кампанелла. – Писарь, почище чем ты. Только пишет не по тетрадке и не ручкой.

– Послушай, Жора-Людоед, не знаю, поймешь ты то, что я скажу, или нет, но меня угнетает Лефортово… Впрочем, я в этом не уверен, – неожиданно для самого себя проговорил Томмазо Кампанелла. – Я решил провести социологический опрос: узнать, как действует Лефортово на остальных людей, которые в нем живут. А вы меня вот так вот, с ножом… А я сейчас подумал: честно было бы и у Жоры-Людоеда спросить: а его, Жору-Людоеда, Лефортово угнетает?

– Томмазо Кампанелла, я хорошо тебя понимаю, – сказал Жора-Людоед. – Я хорошо могу понять тебя, потому что я сам рожден для мук и в счастье не нуждаюсь.

Жак по-прежнему стоял за спиной хориновского героя, приставив к нему нож.

Жора-Людоед замолчал, в упор глядя на Томмазо Кампанелла.

– У меня тяжелая судьба, – неожиданно продолжил Жора-Людоед. – Тебе могут подтвердить: в этом подленьком Лефортовском огне у меня сгорело все – надежда и вера сгорели. Могут подтвердить люди, которые пользуются авторитетом. Это большие, светлые личности… Например, Жак.

Жак, по-прежнему державший у поясницы Томмазо Кампанелла нож, угрюмо молчал.

– Меня в четырнадцать лет здесь лишили свободы и били черенком лопаты пока я не понял, с какими местами имею дело. Те, что в погонах, учили меня гестаповскими методами. Ты говоришь: Лефортово угнетает… Я, Жора-Людоед, знаю, что такое Лефортово. Я порывался жить, но в Лефортово те, что в погонах, мне сказали, что нельзя. Они цинично объяснили мне, что матери нас рожают на ощипку. У них, у тех, что в погонах, тогда было просто головокружение от подлости. Но они должны были знать, что я с их погаными правилами все равно никогда не соглашусь. Я для того, чтобы изменить Лефортово, и тогда, и теперь по-революционному готов был грызть их человеческое мясо зубами. Я буду уничтожать тех, что в погонах, я буду жрать их поедом. Думаешь, почему они так стремятся прикончить Жору-Людоеда, Жака, Томмазо Кампанелла и всех им подобных?.. Они же трусливы… Они же трусы. Те, что в погонах, чувствуют, что за такое вот Лефортово рано или поздно придет к ним от нас расплата. Не от одного меня – я лишь простой тюремный человек, но и я буду грызть их зубами, пока хватит сил. Ты говоришь, Лефортово тебя угнетает. И мои губы устали твердить об угнетении. Но я ни разу не дрогнул, как ты, я всегда шел прямо. Потому-то разлука со свободой и счастьем у меня всегда близка и неизбежна. Но я рожден для мук и в счастье не нуждаюсь!

– Людоед, пора с ним заканчивать. Сейчас этот выйдет, который меня… – подал голос Жак. – Неизвестно, как тогда все вывернется!.. Давай, Людоед, возьмем его с собой в Дедовск, вынем душу…

– Погоди, дай с человеком поговорить! Он же настоящий! Сейчас он все поймет и сам по-доброму все сделает, – оборвал его Жора-Людоед. – Своими тюрьмами, своими концентрационными лагерями те, что в погонах, меня не запугают. Каким я был раньше?.. Я был юным, свежим, бегал по траве, росе, срывал цветы. А потом это, – он обвел округу руками, – навалилось… Ты правильно говоришь: угнетает! И не только здесь, в Лефортово, не только здесь угнетает, – Жора-Людоед говорил страстно. – Я жил тогда у покойной мамы в деревне: обвалившиеся заборы, небо в рваных облаках, пьянчуга у забора лежит, дождь, мрачный ветер, покосившиеся избы. Советская власть в лице своих лучших, в кавычках, представителей из милиции издевалась над моими родственниками. Это был геноцид хуже гитлеровского. Я плакал, я рыдал кровавыми слезами. И тогда я решил – рви мясо, ешь, выбегай свирепым волком из дома и грызи человеческое мясо… Я рыдал, я рыдал… В моих слезах было что-то от наслаждения… Я оплакивал этих крестьян. Все это Лефортово течет омерзительнейшим, самым мерзким гноем, здесь все прогоркло. Все эти дома – им давно уже вспороли животы. Я сам за то, чтобы этого не было, но ты, Томмазо Кампанелла, не должен так мне, русскому человеку, говорить: не должен говорить, что это тебя угнетает, не должен ненавидеть Лефортово. Да, это пропащий мир, но я за этот пропащий мир готов рвать человечье мясо голыми руками, зубами. У меня сердце готово расколоться и выскочить из груди. У меня такое огромное чувство тут сидит, – Жора-Людоед показал рукой на свою грудь. – Я в любую минуту готов свалиться и умереть от любви к этому нищему, темному, корявому. Я даже наших нищих люблю. Я не отдам это ни за какие деньги. И только пусть те, в погонах, помнят: ничто не останется неотомщенным. Даже самые лютые страдания неотомщенными не останутся. Пусть не пугают, им не запугать Жору-Людоеда!.. Фабричная, конторская работа, занудство это подленькое – все это не по мне. Я люблю ресторан, удаль, и им не лишить меня хорошего настроения так, как они тебя, Томмазо Кампанелла, его лишили!.. Будь человеком, Томмазо Кампанелла, верни мне то, что тебе не принадлежит!..

– Мне нечего тебе возвращать, – ответил Томмазо Кампанелла. – Тюремного паспорта у меня больше нет… Хотите – обыщите, – Томмазо Кампанелла расстегнул пальто и поднял руки вверх. Жак, не убирая ножа, одной рукой быстро обыскал его.

– Точно, тюремного паспорта нет! – подтвердил волосатый человек. – Только этот… Но это его, не тюремный, – и с этими словами Жак сунул паспорт Томмазо Кампанелла обратно ему в карман. Убрав нож, он вышел из-за спины Томмазо Кампанелла.

– А-а, так ты струсил, Томмазо Кампанелла, скинул тюремный паспорт с рук! – воскликнул Жора-Людоед. – А я думал,– что ты большой, светлый человек. Ошибся, значит!.. Ну что ж, иди, работай в конторку или на фабрику, как те, что в погонах, велят!.. Трудись, как все лефортовские обитатели трудятся!.. Как все здешние конторские да фабричные работнички. Вон они везде, куда ни глянь, воняют, – Жора-Людоед вновь обвел округу рукой. – Подленький обоз свой тащат, на светлое будущее батрачат – наследники своих подленьких трудармий. Не набатрачат!.. Целое интендантство под руководством тех, что в погонах, создали. Я это интендантство всю жизнь ненавидел и буду с ним до последней капли крови бороться. Те, что в погонах, целые армии загнали на Север и принуждают всю страну быть этим армиям интендантством. У них и в Лефортово интендантство. Только здесь те, что в погонах, подленько просчитались. Шило из мешка торчит. Видно – жизни тут нет. Не для жизни строили. Для интендантства. Я их рвал зубами, мне мой романтизм был дороже всей их рабской воли. Мне на допросе цинично объяснили, что моего романтизма надолго не хватит. Потому что держать масть и не уступать власть – тут особые работы нужны, воровские. Воровские работы – то же занудство… Интендантство…

– Людоед, хватит!.. Хватит! – попытался остановить его Жак, но Жора-Людоед продолжал:

– Я, Томмазо Кампанелла, тоже революционер в настроениях. Только не такой трусливый слабак, как ты. Я шел не сгибая головы против Лефортовского интендантства, а меня подленько поставили в ситуацию, когда я вынужден был, просто вынужден был оставить свой романтизм и создать еще одно, свое собственное, карманное интендантство. У меня впереди была колючая проволока, и я не мог позволить себя поранить. У меня борьба была, цель…

– Людоед, да что с тобой?! – опять не выдержал Жак.

– Я себя своей собственной колючкой опутал, – не обращал на него внимания Жора-Людоед. От ража у него свело скулы. – Я свой романтизм отстаивал. Я создал позади себя еще одно интендантство. Свой личное обоз. Держи масть и не уступай власть!.. Я умирал детской душой на этих воровских работах. Подлое занудство!.. Я романтизм свой душил и обливался слезами каждый день и каждый час, но мне старшие воры объясняли: наша лямка такая – ставить шею, дармовых долей не получишь. Я слушал их, но я их не переставал ненавидеть: они отняли у меня мое солнце, мою правду, мое светлое сердце, они забрали у меня счастливую жизнь – все, о чем мечтал, надеялся долгими зимними вечерами. Они говорили: ставить шею надо, – говоря, Жора-Людоед очень внимательно смотрел на Томмазо Кампанелла. – Есть о чем нам поговорить… Я ненавижу интендантство. И в Лефортово, и в себе. И в тебе. Когда два человека одной болью страдают, есть мужественный мужской обычай – пустить по кругу чарку. Я приглашаю тебя с нами, Томмазо Кампанелла. Вижу – запутался ты, ослаб, дорогу верную потерял, помощь тебе моя нужна! А мне ты расскажешь, куда тюремный паспорт делся. Пока не расскажешь, я тебя от себя ни на шаг не отпущу! А соврешь – найду и убью.

– Тюремного паспорта у него нет, – неожиданно раздалось позади них. – И бесполезно его на этот счет трясти. Он ничего не знает. Все знаю только один лишь я.

Вместе с двумя ворами Томмазо Кампанелла обернулся и увидел стоявшего в нескольких шагах от них и как-то странно улыбавшегося Паспорта-Тюремного.

– Собственно, я хочу поговорить с Жорой-Людоедом, но могу и при двух других, – продолжил свою речь Паспорт-Тюремный.

– С чего началась вся нынешняя передряга с тюремным паспортом? – спросил он, обращаясь к Жоре-Людоеду, и, так и не дав двум ворам опомниться, тут же сам на свой вопрос и ответил:

– Все началось с разговора, который однажды – а было это «однажды» не так давно – произошел между Жорой-Людоедом и молодой актрисой Юнниковой. Разговор этот, прямо скажем, можно смело назвать серьезной ошибкой Жоры-Людоеда. Но что делать, случилась и на Жору-Людоеда, как на ту старуху из известной поговорки, проруха. Он в припадке совершенно необъяснимой откровенности рассказал молодой актрисе Юнниковой про секрет тюремного паспорта и про то, что он давно уже владеет этим волшебным паспортом, исключительно благодаря которому он несколько раз осуществлял столь удачные побеги из тюрьмы.

Жора-Людоед был очень удивлен речью незнакомца. Видимо, желая проверить степень осведомленности рассказчика, спросил:

– И где же, мил человек, по твоим данным, происходил этот разговор, во время которого Жора-Людоед так оплошал?

– Оплошал ты на квартире старухи Юнниковой, которая приходилась тетей Лассалю, а так же твоей подружке Юнниковой, молодой актрисе театра, – и тут Паспорт-Тюремный назвал один из самых модных столичных театров. – Вы с молодой актрисой Юнниковой часто встречались у старухи Юнниковой на квартире.

– Что за старуха такая? Откуда взялась? – спросил Жак у Жоры-Людоеда. Все четверо по-прежнему стояли перед тем подъездом, из которого лестница вела в подвал, в котором располагался самый необыкновенный в мире самодеятельный театр.

– Старуха… – проговорил Жора-Людоед. – Юнникова, руководительница самодеятельного хора… Ее родители работали в цирке цирковыми наездниками… Сейчас она подыхает. После того как я ее пуганул…

– А может, к ней еще раз и наведаемся? – предложил Жак.

– Что-то такое нам с тобой сейчас найти надо, связанное с культурными ценностями… – проговорил Жора-Людоед как бы сам с собой. – Мужа старухи я знал очень хорошо!.. Ходил я к ней, она живет здесь рядом. Отсиживался у нее, да узнавал, есть ли какие-нибудь работы… Кто чем живет? Я точно всегда знал, что она мне может сказать про какие-нибудь воровские работы… Старуха была в высшей степени циническая… А там у нее бывал ее внучек, сын известного актера Лассаля… Лассаля я знаю, ты же видел. Они вообще любят людей ярких, а я, Жак, человек яркий, согласись!..

– Ну а что дальше-то было? – обратился к Паспорту-Тю-ремному Жак, которому не терпелось узнать продолжение истории.

– К ней пришел ее внук, – словно сам тем временем вспоминая о чем-то, принялся отвечать за Паспорта-Тюремного Жора-Людоед. – Он обещал рассказать про воровские работы. Надо было что-то такое придумать, что не требовало занудства и усидчивости… Где бы мы налетели и взяли куш!.. Но меня искали в этом доме… Мне пришлось бежать, я потерял сознание, а потом очнулся – он вычистил мои карманы!..

– Да, Жора-Людоед, ты несколько раз, когда вот-вот, казалось, милиция должна была схватить тебя, как в самом надежном и безопасном из всех возможных мест прятался на этой квартире от уголовного розыска. В этой-то квартире ты и познакомился с сынком Лассаля, который там изредка бывал. На сынка Лассаля яркий Жора-Людоед произвел сильное впечатление. В тот момент, как, впрочем, наверное, и сейчас, в голове сынка Лассаля царила полная смута: настроения его часто менялись, и так же часто сменяли в его голове одна другую идеи насчет того, чем ему, сынку Лассаля, заняться в жизни. Его неустойчивые душевные состояния чаще всего скатывались в сторону мрачного и угрюмого озлобления. Познакомившись с Жорой-Людоедом, сынок Лассаля стал очень часто бывать на квартире старухи Юнниковой, ища встречи с известным вором. Неизвестно, какой черт попутал Жору-Людоеда рассказать про тюремный паспорт молодой актрисе Юнниковой, и трудно сказать, какие отношения могли связывать ее и сынка Лассаля, но она поделилась этой тайной с ним. Однажды, идя в квартиру, сынок Лассаля, еще будучи на лестнице, увидал, что туда входят люди в штатском. В этот момент в квартире помимо самой старухи Юнниковой не должно было никого быть, но Жора-Людоед должен был вот-вот прийти. Выскочив на улицу, сынок Лассаля увидал вылезающего из такси Жору-Людоеда. Он коротко рассказал Жоре-Людоеду о непрошеных гостях, и оба кинулись в ближайшую подворотню. Люди в штатском сквозь отодвинутую занавеску увидали исчезающих беглецов и бросились в погоню. В соседнем дворе Жора-Людоед выкинул из стоявших там «жигулей» водителя-пенсионера, и они с сынком Лассаля помчались на этой машине по темным московским улицам. На свою беду на выезде из одного из переулков они столкнулись с грузовичком, развозившим продукты по магазинчикам. От удара Жора-Людоед потерял сознание, а вот сынок Лассаля – нет. Мигом обшарив карманы бесчувственного Жоры-Людоеда, сынок Лассаля, вытащил тюремный паспорт и кинулся во дворы наутек. Я не знаю, что было дальше с Жорой-Людоедом, но, скорее всего, он пришел в себя и каким-то образом умудрился удрать с места аварии от водителя поврежденного грузовичка.

– Он-то и откачал меня, а я сунул ему под нос пистолет и убежал… – признался Жора-Людоед, которого рассказ незнакомца, неизвестно откуда знавшего такие подробности из его, Жоры-Людоеда, жизни, наталкивал на то, чтобы быть откровенным и не скрывать более ничего. – Но что же было дальше?

– Дальше сынок Лассаля решил начать совершенно новую жизнь. Надо сказать, что сынок великого артиста Лассаля уже некоторое время был обуян одним, ну что ли, настроением, которое никак не давало ему покоя. Как я уже говорил, он уже некоторое время находился в смутном душевном состоянии и желал немедленно изменить свою жизнь в сторону получения необыкновенных и ярких впечатлений. В этом, по его мнению, ему должен был помочь тюремный паспорт. Как раз в этот момент его пригласила съездить с ней на гастроли старуха Юнникова, которая полагала, что эта поездка поможет сынку Лассаля отвлечься от того милицейского разбирательства, которое началось сразу после того, как Жора-Людоед с помощью сынка Лассаля благополучно избежал засады. Сынка Лассаля даже забирали в тюрьму, но тюремный паспорт он за двадцать минут до своего ареста успел благоразумно спрятать все в той же квартире старухи Юнниковой.

– Я искал тюремный паспорт в квартире Юнниковой. Но гораздо позже, уже после того, как она вернулась из Риги, – тихо проговорил Жора-Людоед.

– Поскольку спрятанный паспорт не перешел к другому владельцу, а для того чтобы лишиться покровительства паспорта необходимо, чтобы он оказался в чьем-нибудь кармане, сынок Юнниковой буквально через несколько дней вышел из тюремной камеры, – продолжал свой рассказ Паспорт-Тюремный. – Старуха Юнникова никому не говорила об этой истории, но сама ужасно переживала и даже плохо себя чувствовала. Выйдя из камеры, еще перед поездкой в Ригу, сынок Лассаля попытался совершить несколько краж, но неудачно. Зато повезло ему в Риге, где он украл портфель у одного шведа и протратил оказавшуюся в портфеле не такую уж большую сумму на съем номера в хорошей гостинице и на два дня непрерывного кабацкого загула. На обратном пути из Риги у сынка Лассаля возник конфликт с одним из пассажиров рейса на Москву. В аэропорту Москвы этот пассажир попытался устроить драку с сынком Лассаля, и один из хористов, прозываемый Господин Радио, вовремя вызвал милицию. Тогда же Господин Радио, совершенно не зная истории тюремного паспорта, вытащил его из сумки сынка Лассаля, чтобы пролистать, а потом, при определенных обстоятельствах, сунул его себе в карман. Обнаружив пропажу, сынок Лассаля принялся разыскивать своего попутчика и через некоторое время нашел его в «Хорине», но Господин Радио не признался в краже тюремного паспорта (про который он не знал, что он тюремный), а запихнул его в карман хористу, прозываемому Томмазо Кампанелла.

– Да, точно! – воскликнул Жора-Людоед. – Томмазо Кампанелла!.. Я думал, что тюремный паспорт сейчас у него.

– Нет, – проговорил Паспорт-Тюремный. – Томмазо Кампанелла избавился от тюремного паспорта. Он уже успел встретиться с великим артистом Лассалем и, рассказав ему историю тюремного паспорта, отдал его.

– Странно, – удивился Жора-Людоед. – Я никак не могу объяснить то, что великий артист Лассаль, зная о том, что такое тюремный паспорт, мог сознательно взять его себе!

– Возможно, я и ошибаюсь, и великий артист Лассаль на самом деле и не знал о том, что на самом деле представляет из себя тюремный паспорт. Но он его у Томмазо Кампанелла взял.

Жора-Людоед и Жак больше не проявляли к Томмазо Кампанелла никакого интереса. Все внимание воров было направлено теперь на Паспорт-Тремный, и хориновский герой, никем не остановленный, бросил всех троих стоять возле подъезда «Хорина», а сам неторопливым шагом пошел со двора прочь.

– Ну а теперь, мил человек, расскажи нам, кто ты сам такой и откуда ты все это так хорошо знаешь, будто сам при всех этих событиях в шкафу прятался, – с угрозой в голосе проговорил Жора-Людоед.

– Я – Паспорт-Тюремный! – ответил тот. В этот момент в сопровождении милиции в дальнем конце двора появился Господин Радио. Еще издали увидав милиционеров, Жора-Людоед и Жак бросили у подъезда самого необыкновенного в мире театра Паспорта-Тюремного, так и не успевшего толком завершить свой рассказ и объяснить, для чего он вообще его начал. Воры поспешили скрыться в одной из подворотен. Сразу после их ухода, не дожидаясь пока к тому месту, где он стоял, подойдут милиционеры, в другую подворотню торопливо направился и Паспорт-Тюремный. Однако милиционеры, казалось, вовсе не обратили внимания на людей, столь торопливо постаравшихся избегнуть встречи с ними. Похоже, сопровождаемые Господином Радио, они спешили совсем по другому делу.

Через несколько мгновений милиционеры в сопровождении Господина Радио зашли в подъезд, из которого узкая лестница вела в подвальное помещение.

Глава XXXVIII. Любимый вид мучительной казни.

– Я предлагаю тебе тут же отправиться на гастроли!.. Ты же говорил, что здорово было бы отправиться в Санкт-Петербург… То есть в Прагу я хотел сказать… За то время, которое прошло с того момента, когда ты возле тюрьмы «Матросская тишина» удрал от меня на такси, я успел провести необходимые приготовления!.. – проговорил Паспорт-Тюремный.

В этот момент Томмазо Кампанелла и Паспорт-Тюремный медленно шли по Электрозаводскому мосту, то и дело останавливаясь и глядя вниз, туда, где вдалеке, между высоких, забранных в гранит набережных, как не дне каньона, мерцали антрацитно-темные воды Яузы.

– Паспорт-Тюремный, ты когда-нибудь слышал про китайскую казнь с прорастающим бамбуком? – ответил вопросом на предложение Паспорта-Тюремного Томмазо Кампанелла.

– Нет, – честно признался Паспорт-Тюремный. – А что это за казнь?

Паспорт-Тюремный не мог понять, куда клонит Томмазо Кампанелла.

– Казнь эта была основана на том, что стебли молодого бамбука очень тверды и растут достаточно быстро, – отвечал хориновский герой. – Обреченного человека специальным образом прижимали к земле, из которой прорастал бамбук. Бамбук прорастал и впивался в лежавшего на земле человека, постепенно протыкая его насквозь… Медленная, мучительная смерть. Чем дальше прорастает бамбук – тем ужаснее мучения…

– А при чем здесь мы с тобой? – не понимал Паспорт-Тюремный.

По узкому мосту одной из веток Казанской железной дороги параллельно Электрозаводскому мосту через Яузу с грохотом двигался пассажирский поезд. Через окна вагонов было видно, как в освещенных купе пассажиры, на ночь глядя уезжавшие из Москвы, деловито укладывались спать, раскладывая на полках свои постели. Должно быть, и им, пассажирам поезда, были хорошо видны две фигуры, прохаживавшиеся по мосту. Могли ли пассажиры представить себе, что это за фигуры, какие отношения их связывают и какая история разворачивалась вокруг них этим вечером, самым важным в современной истории самого необыкновенного в мире самодеятельного театра «Хорин»? А думал ли Томмазо Кам-панелла о том, что, может быть, в одном из купе этого поезда происходит подобный же разговор между каким-нибудь другим Томмазо Кампанелла и другим Паспортом-Тюремным, которые уже выехали на поезде на свои «гастроли» куда-нибудь в другой город, чтобы воровать и жить в номерах «люкс» центральной гостиницы этого города?..

Разговор тем временем продолжался:

– Ты, скорее всего, ни при чем. А вот я чувствую себя пригвожденным к нашему Лефортово, из которого, кажется, пока еще слегка, несмело, но уже начал тянуться кверху молодой бамбук, – мрачно ответил Томмазо Кампанелла.

– Вот и отлично!.. Отлично, что ты это понял! Тебе надо заканчивать с этой нудной, оседлой жизнью, пока бамбук окончательно не пророс из земли и не впился тебе в спину! Ты же помнишь, что я рассказывал тебе про сынка великого артиста Лассаля: тот понял, что только постоянная смена впечатлений, непрерывная круговерть, присущая полному приключений путешествию, только переезд с места на место могут избавить от постоянной депрессии, в которую, безусловно, просто не может не впасть нормальный умный человек от всей этой окружающей жизни, – распинался Паспорт-Тюремный, пытаясь уговорить Томмазо Кампанелла отправиться в его обществе в «особое» путешествие – на «гастроли».

– Нет-нет, я не согласен. Никуда я с тобой не поеду. И напрасно ты меня преследуешь! Я больше не желаю тебя знать! – воскликнул Томмазо Кампанелла.

– Погоди, не торопись отказываться, – не отставал от Томмазо Кампанелла Паспорт-Тюремный. – Отказаться очень просто. Но что ты будешь делать потом?.. Как ты осуществишь свою революцию в лефортовских настроениях? «Хорин» тебе больше в этом не поможет. Наверняка ты слышал по рации, что произошло в «Хорине». Господин Радио сбежал. Хориновская революция потерпела поражение. Никаких событий того рода, что все ожидали, не произошло: вас так и не пригласили на театральный фестиваль, никто так и не обратил на «Хорин» внимания. Там теперь правит бал мерзкий верзила Совиньи!.. Вернись ты в «Хорин» – ты бы оказался у него в лапах, испытал бы ужасные унижения, которые были бы невыносимы при твоем гордом характере. Только я, Паспорт-Тюремный, могу тебе, Томмазо Кампанелла, помочь.

– О, ты не понимаешь моего состояния! – замахал руками Томмазо Кампанелла. – Я уже не знаю, что меня больше угнетает: лефортовские настроения, страх оказаться в тюрьме и познакомиться с ее ужасами или ужас быть униженным Совиньи.

Мимо них по мосту проезжали редкие автомобили.

– Все так переплетено: единственный выход устроить революцию в лефортовских настроениях – это согласиться на твое предложение, – продолжал Томмазо Кампанелла. – Но это будет означать разрастание в моей голове страха перед тюремными ужасами. Я не хочу в тюрьму!.. Так же как терпеть унижение от Совиньи было бы для меня ужасно, но и ужасно было бы, скажем, ударить его ножом, потому что это опять-таки означало бы встречу с ужасами тюрьмы и новыми Совиньи.

Тут Томмазо Кампанелла призадумался.

– Истерика! Истерика! От такой безвыходности меня охватывает истерика. Получается, что куда ни кинь, – всюду один сплошной клин, – сказал он наконец.

– Друг мой, ты слишком труслив, – огорченно заметил Паспорт-Тюремный. – Ты слишком нерешителен. Попробуй сделать какой-нибудь серьезный шаг, поступок, в конце концов, как любил говорить Наполеон, ввяжись в драку, а уж там посмотришь!..

– Да, это верно: надо ввязаться в драку, а там видно будет, там станет понятно, куда эта кривая вывезет!.. – тут же откликнулся Томмазо Кампанелла. – Ладно, черт с ним! На гастроли так на гастроли, в Санкт-Петербург так в Санкт-Петербург! В Прагу так в Прагу!.. Паспорт-Тюремный, я не знаю, кто ты такой и что за странная сила материализовалась в тебе, но я прошу тебя – помоги мне, помоги мне изменить мои настроения!.. О, странная сила, только на тебя у меня теперь надежда, только на тебя!..

И через паузу он добавил:

– Честно говоря, я чувствую себя вконец запутавшимся в этой жизни. Хочется наконец хоть в чем-то достичь какого-то результата. Одолеть хотя бы один из преследующих меня кошмаров. Преодолеть бы хоть кошмар угнетенного настроения, которое охватывает меня в Лефортово, – и то было бы хорошо! Я должен, хотя бы и с твоей помощью, одолеть это настроение!.. Ты прав, надо быть смелее. Надо сделать решительную попытку остановить прорастание бамбука. Надо не допустить, чтобы он впился в мое тело, обрекая меня на ужасные мучения. Я должен быть смелым, иначе, действительно, жизнь обернется медленным и ужасно мучительным умиранием. Я должен быть смелым, как Жора-Людоед. Жора-Людоед – вот по-настоящему смелый человек! Он мне нравится этот Жора-Людоед с его смелостью!.. У него есть чему поучиться, есть что взять!..

– Вот молодец! Правильно! – восторженно поддержал его Паспорт-Тюремный. – Сообразил наконец что к чему!..

И вслед Томмазо Кампанелла восхищенно сказал Паспор-ту-Тюремному:

– Смелость!.. Дерзость!.. Одну только смелость его взять… Без преступления… А преступление – не брать. Ему оставить…

– Не-ет, нет, погоди… Так нельзя, – пытался перебить его Паспорт-Тюремный, но Томмазо Кампанелла не слушал его.

–Пусть подавится своими преступлениями, своими деньгами! Только смелость его взять!.. Смелость в преодолении Лефортово!.. Без воровства, без преступления!..

– Подожди, так ты что же, не будешь воровать?! – больше напоказ обиделся Паспорт-Тюремный, который вовсе не ожидал, что удастся так быстро и легко склонить Томмазо Кампанелла к поездке и, когда это произошло, ужасно обрадовался.

– Нет. Понимаешь, я… Как бы тебе это сказать?.. – замялся, пытаясь найти верные слова Томмазо Кампанелла. – Людоедова «смелость» – это особое состояние, его я должен перенять. Но это состояние у Людоеда крепко связано со всей преступной частью его жизни. Всю эту преступную часть жизни я брать, перенимать у него не должен. Смелость – как надстройка. Преступления Людоеда – как базис. Раз базис и надстройка – штуки все-таки разные, значит, можно перенести в свою душу надстройку, выработанную Жорой-Людоедом, а базис, преступная жизнь – пусть с ним остается. Мне она ни в коем случае не нужна. Мне ничего такого, что связано с тюрьмой, не нужно. Я не преступник. Людоедова смелость – она может быть решением этой моей лефортовской тоски, этой проблемы: решение в том, чтобы быть смелым, просто отвечать на тоску смелостью. Ведь Жора-Людоед тоже страдает от этого Лефортово, и он прямо и однозначно сказал мне об этом. И в нем Лефортово тоже, как и во мне, постоянно вызывает всякие мрачные настроения. Но он при этом нашел способ преодолевать в себе последствия этого мрачного лефортовского настроения. Этот способ – удалая воровская жизнь, жизнь вечного гуляки, формула Лефортово, как ты ее назвал. И это все я от Жоры-Людоеда готов взять. Все атрибуты воровской жизни, кроме преступления. Антураж, настроение – все!.. Переезды с места на место, удаль, веселье, рестораны, свободную вольготную жизнь, яркие впечатления – готов взять. Но воровать – нет, не готов!

– Ну ничего!.. Не волнуйся. Мы тебя все равно посадим! – с удовлетворением заключил Паспорт-Тюремный.

– За что?! – огорошенный таким выводом спросил Томмазо Кампанелла.

– По ошибке, – как о само собой разумевшейся вещи сказал Паспорт-Тюремный, вскинув на Томмазо Кампанелла большие порочные глаза. – В Российской Федерации очень несовершенная система следствия и правосудия, которая непрерывно дает сбои и совершает ошибки. В тюрьму нет-нет да и попадают совершенно невиновные люди, не имеющие никакого отношения ни к преступлениям, ни к преступному миру. Некоторых из них потом, через некоторое время, разобравшись, из тюрьмы выпускают – трясущихся, больных и сломленных. А некоторых – и нет. Так и сидят себе. По Ошибке. И никому, в общем-то, до этого нет дела. Торжествует, как всегда, вопиющая несправедливость, тупость, лень, нежелание разобраться, предвзятость, погоня за красивыми отчетами, наконец! Недаром русский народ придумал поговорку «от тюрьмы да от сумы – не зарекайся!».

Глава XXXIX. Не в жизни.

Мимо них в это время ехал уже другой пассажирский поезд из Москвы. На вагонах было написано «Татарстан». В освещенных купе, так же как и в недавно проехавшем поезде, укладывались спать уезжавшие из Москвы на ночь глядя люди. Опасались ли они ошибок следствия?.. Думали ли об этом?

…Морду машины с широкой решеткой радиатора и фарами, большими и тупыми, как коровьи глаза, Томмазо Кампа-нелла увидал уже, когда она, оседая на передок от резкого торможения, подворачивала к бордюру, – желтое такси, «Волга»… Диван не красный – серый. Все равно, тепло… Можно смотреть в окно…

Через некоторое время Томмазо Кампанелла и Паспорт-Тюремный уже катили в такси в аэропорт по темным лефортовским улочкам.

Паспорт-Тюремный погрузился в оцепенение, Томмазо Кампанелла тоже ничего не говорил.

Томмазо Кампанелла в эти минуты думал о закономерности, которую открыл: как только он садился в такси, он точно вырывался из Лефортово, в какой-то особый, отдельный мирок, который существовал в стареньких машинах с продавленными диванами. Сидя в салоне такси, которое ехало по Лефортово, Томмазо Кампанелла чувствовал себя исследователем, который спустился в батисфере в океанскую впадину и теперь изучает сквозь иллюминаторы особый глубоководный мир, куда сквозь толщу вод не в силах пробиться солнечные лучи. Этот мир населяют особые, доселе не известные науке обитатели. Они могут быть опасны, ведь черт его знает, какая агрессия может таится в их распираемых кошмарным давлением мозгах! В машине, как в той воображаемой батисфере, – относительный уют и безопасность. Но кажется, Томмазо Кампанелла слышал, как давление в тысячи атмосфер хрустело обшивкой – толща вод, как чудовищной силы пресс, давила на корпус батисферы. Не от них ли, от этих навалившихся на него атмосфер, у Томмазо Кампанелла вновь заболела голова?..

Томмазо Кампанелла легко узнавал места, по которым в этот момент проезжало такси: вот старая постройка петровского «гошпиталя», а вот, на противоположной стороне улицы, низкие каменные клети общины солдатских жен – нечто вроде гостиницы для женщин, которые ухаживали за своими ранеными мужьями, что находились на излечении в госпитале.

Томмазо Кампанелла несколько раз прокрутил ручку на двери, стекло немного опустилось. В салон такси рванулся холодный воздух.

– Ну вот, вода стремительно начала поступать во внутренности батисферы, и та упала на грунт, чтобы уже никогда не всплыть с него на поверхность, – проговорил, усмехаясь своим мыслям, Томмазо Кампанелла.

– Наоборот, сейчас мы всплывем со дна! – весело сказал Паспорт-Тюремный.

Томмазо Кампанелла тем временем включил, впервые после долгого перерыва, радиостанцию, которую вручил ему Господин Радио.

– Кошмар, вы чувствуете, какое везде напряжение?! – приглушенно донеслась из динамика речь какого-то участника самого необыкновенного в мире самодеятельного театра, которого Томмазо Кампанелла по голосу узнать сейчас не смог.

– Чувствую!.. – ответил Томмазо Кампанелла и опять мрачно, невесело рассмеялся.

Хориновский герой глянул по сторонам. Госпитальная площадь, рассеченная трамвайными путями, была почти безлюдна. Окна низеньких, еще петровских строений ярко освещены. Что за ними – операционная, приемный покой, архив?.. Только на проходной стоял куривший солдат. Огонек сигареты то и дело тускло вспыхивал в темноте.

Единственными прохожими здесь были какие-то две тетки, замотанные толстыми серыми платками и с огромными тюками через плечо…

В этот момент с горки, со стороны Иноверческого кладбища, с грохотом подкатил трамвай и, остановившись прямо посреди площади, распахнул двери. Несколько человек вышли на проезжую часть. Среди них было два рабочих в темных, засаленных комбинезонах, – шли, пили пиво из бутылок и громко ругались…

Вскоре остались позади и Бауманская, и Бакунинская, и Переведеновский… Смотреть стало неинтересно. Томмазо Кампанелла задремал.

Снилась ему руководительница хориновской группы детей:

– А знаете ли, почему такая религия, как ислам, запрещает художнику рисовать изображения людей и животных? – спросила учительница зловещим тоном и поправила на носу очки-велосипедики, в которых не было стекол. – Потому что в день Страшного Суда все эти изображения оживут, придут к художнику и начнут требовать, чтобы отныне он их всех кормил!

– Мы хотим есть!.. Мы хотим есть!.. Мы хотим есть!.. – начали кричать все маленькие участники хориновской группы детей хором и с этими криками стали придвигаться к Томмазо Кампанелла все ближе и ближе. Тот расхохотался:

– Эй, эй, что вы, у меня нет такого количества детей! В моей жизни было много романтических приключений, но не столько же детей я наплодил!

В этот момент многие дети вынули из-за спины до этого спрятанную правую руку, в которой они держали, кто обломок лыжной палки с острым концом, кто вырванную из ящика из-под яблок или апельсинов доску с торчавшими в разные стороны длинными ржавыми гвоздями, кто просто какую-то засохшую кривую ветку, сорванную ветром с дерева.

– Ты станешь нас кормить или нет, проклятый революционер в лефортовских эмоциях?! – кричали они. – Хватит строить из себя свободного школьника! Ты уже не школьник. Ты должен всех кормить. Мы хотим кушать! Нам подавай кушаний. Но не просто кушаний, а таких кушаний, чтобы нам было не стыдно, что мы их едим. Нам подавай самых отборных и замечательных, и невероятных кушаний!

Некоторое время Томмазо Кампанелла стоял без движения, и участники хориновской группы детей, непрерывно выкрикивая то хором, то в разнобой всевозможные фразы, окружили его плотным кольцом. И тут они взмахнули кто палкой, кто веткой, кто доской от ящика и затем начали бить ими Томмазо Кампанелла. К его счастью, у детишек все-таки было не так много силенок, иначе он бы просто не вырвался из этого ужасного кольца.

– Ничего себе детки! Вот так цветы жизни на могиле родителей! – схватившись за щеку, а потом отняв ладонь от щеки и обнаружив на ней кровь, проговорил Томмазо Кампанелла. – Попал бы этот гвоздь на пару сантиметров повыше, и я бы остался без глаза.

В этот момент одна из девочек подскочила к нему и, изловчившись, бросила ему в голову пустую пивную бутылку, которую она подобрала где-то тут же у стены дома. Томмазо Кампанелла удалось увернуться.

– Эгей! Учительница! Да что же это такое?! Это уже никак не шутки. Это даже злыми и опасными шутками нельзя назвать. Это просто преступление! Вы что, хотите, чтобы они меня убили?

– Это все потому, Томмазо Кампанелла, что вы не хотите работать! Между прочим, сейчас вы собираетесь повидаться с Шубкой. Вы спешите на встречу с Шубкой. Так вот, я абсолютно точно знаю, что Шубка хочет вас убить.

– За что?! Этого не может быть! Я просто не верю своим ушам. Вы говорите кощунственные вещи. Шубка, мой мальчик, мой милый мальчик хочет меня убить?! Да это же какая-то полная чушь!

В этот момент девочка, которая только что бросила в Томмазо Кампанелла бутылку, попыталась поднять ее с асфальта, видимо, чтобы вновь бросить ее в Томмазо Кампанелла, но тот ловко отбросил бутылку в сторону.

– Томмазо Кампанелла, вам нужно идти работать, – проговорила учительница в очках без линз. – Послушайте! Послушайте! Послушайте, дорогой мой! Немедленно возвращайтесь домой! Вам завтра рано вставать. Если вы не выспитесь, вы не сможете встать на работу. Вас не просто побьют селедочным хвостом, вас уволят. Мало того, что вы не выспитесь… Вы – в каком вы виде?! Вы не сможете выйти на работу чистеньким, наглаженным, застегнутым на все пуговицы. Вы не сможете кормить своих деток.

– Я вам не верю!.. Я понял, почему вы так стараетесь уговорить меня. Вы сестра моей квартирной хозяйки. Хорошего квартиранта по нынешнему времени найти непросто: чтобы и приличный был, и с деньгами… Если я потеряю работу – ваша сестра потеряет квартиранта, доход… Ведь я не смогу платить за квартиру!.. И ваша сестра не сможет давать деньги вам… Господи!.. Какое простое объяснение!… Какая примитивная материальная причина!.. Плач деток!.. Плач деток!.. Не верю я этому плачу деток!.. Он – не настоящий!..

Затем следующий сон: Томмазо Кампанелла и Шубка стояли рядом с мукомольной фабрикой у какого-то длинного, унылого забора… Нет-нет, они стояли, конечно же, не возле настоящей фабрики – они стояли посреди декораций, изображавших фабрику и ее окрестности на сцене театра «Хорин»…

– Шубка, неужели все это Лефортово тебе нравится?! – проговорил Томмазо Кампанелла, обращаясь к Шубке.

– Да!.. Я совершенно не понимаю, что ты от меня хочешь? – Хочу, чтобы мы вместе как-то одолели этот район!.. Понимаешь, он мне не нравится…

– Но я не понимаю, что тут можно одолевать!.. Я совершенно не понимаю, что тут можно сделать!..

Шубка силился что-то понять, но, очевидно, действительно ничего не понимал.

– Но все-таки!.. Мне кажется, Шубка, ты что-то понимаешь!.. Ты просто не говоришь!..

Шубка молчал. Из глаз его катились слезы…

– Нет-нет!.. Не может быть, чтобы ты ничего не понимал!.. Ты должен понимать!.. – настаивал Томмазо Кампанелла.

Но взгляд Шубки оставался бессмысленным и несчастным.

– Шубка!.. Шубка!.. Если ты знаешь, но не говоришь, то это слишком жестоко!..

– Я не могу!.. Не могу!.. – Шубка совсем испугался.

Томмазо Кампанелла чувствовал, что он доходит до какой-то последней точки, до какой-то самой глубокой ямы в этой истории.

– Шубка!.. Подскажи, подскажи, что делать…

Шубка затрясся…

– Я не знаю… Мне просто страшно!.. – заговорил он. – Что с тобой происходит? Я боюсь тебя!

С мольбой он смотрел на Томмазо Кампанелла.

– Я не в жизни!..

– А где же ты сейчас?! – с ужасом, как-то еще сильнее и страшнее начиная всхлипывать, спросил Шубка.

– Нет-нет, Шубка, я тебе не сказал: я сейчас где-то в совсем другом состоянии… Это состояние – не в жизни… Шубка!.. Ты мне веришь, что все это по-настоящему!..

– Да-да… Верю!.. Верю!..

– Шубка, ты веришь, что я вовсе не сумасшедший!..

– Верю!.. Верю!..

– Шубка!.. Нужно что-то придумать!.. Шубка закивал головой…

Еще один сон: появляется нищий Рохля:

– Уважаемые граждане! Ровно два года и двадцать шесть дней, как я освободился из мест лишения свободы. Городские власти… Кто не верит, имеются документы… Совсем не до меня никому… Ничего не могу собрать… Ни тыщеночки… Это места, места наши… Они виноваты!.. Гадость!.. Уж больно здесь люди занятые… Куда ни ткни, где ни сядь… Завод «Красный богатырь», мельничный комбинат имени Цурюпы, швейная фабрика «Большевичка», швейная фабрика имени Тельмана, кондитерская фабрика имени Бабаева, электроламповый завод, трансформаторный завод имени Куйбышева, два завода автотракторного электрооборудования, шелкоткацкий и красильно-отделочный комбинат имени Щербакова, пищевой комбинат имени Ленина, тонкосуконная фабрика «Освобожденный труд», завод счетно-аналитических машин, фабрика елочных игрушек… А контор, конторок-то!.. Деловые кругом – сил нет!..

Томмазо Кампанелла застыл во сне, пораженный речью нищего…

– А вокзалы… Возьми вокзалы… Каждый день шесть сотен тысяч пассажиров… А пригородные электрички… Тут еще шесть сотен тысяч наберется… Все бегут, спешат… Лавина, поток, напряжение!..

Вдруг из будки чистильщика обуви раздалось:

– Вокзалы ты не трогай… Там подают хорошо…

– А-а… Все одно… – обреченно произнес Нищий. – Как дождь пойдет, как зонты все вынут… Страшно!.. Затопчут. Ей-богу, затопчут!.. Так что-то и сквозит. Все ж раздвоенные… Раздвоенные…

– Язык-то нищих не забыл, Рохля? – грозно спросил кто-то, кто сидел в будке.

Нищий вздрогнул как от удара плетью.

– Язык нищих – это святое!.. Старец меня из Владимира обучил. Обучил, а сам в тот же год там же, во Владимире, в центральной тюрьме и помер… Вот как!..

Рохля говорит, и Томмазо Кампанелла понимает, что он имеет в виду Шубку:

– Во глубине северных руд храните гордое терпенье, – перевирая стихи, декламировал Рохля. – Завезли, бросили… Куда бросили? Куда завезли… А ручки тоненькие… Шейки тоненькие… Личики беленькие… Голосочки – ангельские… И учут… И учут… И так, и эдак, и на фортепьянах… А вокруг – пурга, ночь, Урал-батюшка!.. Воркута, Сыктывкар!.. Рожи… Разбойники!.. Избенка бедненькая… А их учут, детишек дека-бристовых, матери учут… Фортепьяны… А кругом – дикость… Зверство!.. Вот доля им – не вырваться с Воркуты..; С ума посходить!.. А ведь все, все могло быть по-другому! И не учить не могут, и учить – зачем?! Во глубине северных руд храните гордое терпенье… Чуете, как пружина здесь закручена… Север… На Север все нити тянутся… Край северных рек… Не ад, не ад… Жизнь!.. Лефортово – так только: фабрика, склад, мукомолка… Основное – там, Пинега, Вычегда… Чуешь, как народ с мукомолки бежит… Туда, для дела главного, мрачного… Для жизни!.. Жрать, жрать хочу, сынки! Свининки, карбонатику, котлет!.. Для того и прошу… Милостыню прошу!.. Нычку, нычку Лефортово заныкало… Как я теперь?! Колбаски, капустки, картошечки!.. Мяса!.. Мяса!.. До встречи!.. До скорого, родимые!.. До встречи, детишки вы мои декабристовы!.. До скорого свидания!..

Еще один сон, последний перед тем как Томмазо Кампанелла проснулся:

Снился ему почему-то снежный рождественский, а может быть, новогодний вечер – бело, белым-бело кругом… Низенькие, вросшие в землю особнячки – не особнячки, может, мещанские или купеческие домишки, занятые когда-то под конторы фабрик, всякие учреждения, – обрюзгшая, совсем не современная часть Москвы… Никаких мерзостей вокруг не видно. И словно высоких, больших, хмурых зданий, которые стоят здесь рядом с особнячками, тоже не видно, потому что видно лишь то, на что падает отсвет от ближайшего сугроба… А сугробов, как известно, очень много в городе не бывает… Редкие фонарики светят не то чтобы весело, а как-то мягко, умиротворенно. Сказка рождественская здесь случиться не может, потому что для такой сказки нужно, чтобы кто-то был несчастлив, а здесь уже и так – сказка… Какое здесь может быть несчастье?.. Какое здесь может быть несчастье?.. Какое здесь может быть несчастье – непрерывно лезет Томмазо Кампанелла в голову сквозь сон, словно сон тот уже и не крепок. Нет-нет да и пропускает в себя подробности настоящей, не той, что из сна, жизни… Медленно идет Томмазо Кампанелла вдоль глухого фабричного забора. А в заборе том сильно вдаются в глубь двора – ворота, за которыми – это видно в щели – чернота… Снег перед воротами тщательно расчищен. Томмазо Кампанелла подходит к воротам, смотрит в длинную, от верха до самой земли щель… Никого, пустынный гулкий двор… Черные, как будто закоптелые кирпичные стены… Никого… Окна черны… И вдруг страшная, непереносимая тоска охватывает Томмазо Кампанелла. Даже сквозь сон Томмазо Кампанелла ощущает ее… Несчастье, несчастье!.. Безутешное, гибельное горе!.. Что-то, что-то такое появляется в его голове… Невыносимое… Как-то немедленно оказывается он уже за воротами, в середине двора, уже не видно ему улицы… Вокруг – они самые, закоптелые стены, каждый кирпич точно сплюснут временем между другими кирпичами, словно раньше, лет сто-сто пятьдесят назад, все здесь было выше и стройнее…

Без всякого перехода, как это бывает во сне, Томмазо Кампанелла присутствует в комнате. Где-то в одной из построек, стоящих в этом дворе…

«В этой комнате располагался полицейский участок, занимавшийся делами крестьян, прибывавших в наш район из погоревших и зачумленных, разоренных войной деревень для работы на парусной фабрике, основанной Петром Великим…» – понимает Томмазо Кампанелла тотчас, так, как будто история этого здания давно для него не секрет.

«Люди, крестьяне эти, гибли сотнями и оттого нравственность в них упала окончательно, потому что, уж сделав, какой-то шаг, не успевали они дожить не то что до осуждения его, а даже до того момента, как успеет он в них самих вызвать какое-нибудь раскаяние или сожаление…» – понимает Томмазо Кампанелла. – «Смысла и воли в их жизни более уже не существовало, и одна лишь тупая и жестокая истерика правила в этих стенах, ставя в совершеннейший тупик полицию, вынужденную быть орудием в руках здешних фабрикантов…».

Впрочем, мысль эта, которую он, кажется, почерпнул из штудированного накануне учебника истории, словно бы и не оставляет в нем важного следа. Он сразу обращен к другой картине, что уже стоит перед глазами… Сон, конечно, все это только сон…

…Какой-то человек, пожилой уже и точно бы истерзанный каким-то страданием, с мучнистым, бледным лицом, впрочем, необычайно умным и красивым, с глубокими мешками под глазами, с лицом истомившимся, грустным, беспросветным, который ползет по полу за молодым, нахальным и испитым парнем с наглой, неприятной физиономией… Полицейский мундир, надетый на пожилом, уже перепачкан той грязью, которой немало на нечистом, затоптанном полу полицейского участка. А участок, каким-то образом, почему-то при фабрике, при рабочем общежитии, которые и располагаются все вместе за этим забором…

– Не верю я тебе!.. Урод ты!.. – это молодой, с хамским лицом…

– Постой, Охапка, постой!.. – говорит полицейский в страшном, невообразимом терпении. – Не спеши…

– Не могу, не могу я больше этого напряжения выносить! – судорожно, дрожа всем телом говорит, напротив, молодой в какой-то женской истерике. – Лучше убей, сошли, заточи!.. Но больше никак ты меня не уговоришь!.. Хватит!.. Нет жизни больше! Хватит!.. Построй виселицу для меня да вздерни лучше!.. Сшей деревянный костюм!.. Что, не вздернешь не сошьешь!.. Скорей бы уж помереть!..

В мозге полицейского чудовищная, необыкновенная сухость, мысленный план, который неким невероятным образом построен на том, чтобы отчаянно вытерпеть это унижение, иначе не получится ничего, – от этого плана дьявольская, адская пытка и напряжение. Перетерпеть, мучительно перетерпеть надо ради парусного, корабельного дела одно только чистое нравственное унижение этих мучительных уговоров, потому что все же Томмазо Кампанелла примечает, что пожилой одет хорошо и добротно, хоть и перемазался уже, ползая по полу, а Охапка – бедно и убого, и рвано… Стало быть, пожилой полицейский как-то все же более среди этих двух благополучен…

«Должно… – понимает Томмазо Кампанелла, – пожилой – это кто-то вроде полицейского надзирателя при местном, вчера еще крестьянском народце…».

– Иди, принимайся за фабричную работу!.. – молит полицейский молодого хама. – Ты должен изготовить паруса… Работа стоит… Работа без Охапок стоит… Нужны паруса для военных кораблей… Корабли стоят без парусов… Ну давай, давай, иди!.. Слышишь, иди!..

– Ну и урод ты, ну и урод!.. Сколько же ты станешь просить? Как же у тебя совсем гордости-то нет!.. Сколько же в тебя может этого унижения влезть, прежде чем разорвет тебя им?!

«Сто тысяч и один раз надо пожилому молодого уговорить. И тогда уже точно молодой станет все без уговора делать в точности так, как пожилой велит. Но прежде чем молодой наконец перестанет роптать, пожилой его сто тысяч и один раз должен уговорить!..» – понимает Томмазо Кампанелла.

Причем никак нельзя Охапку заставить, можно только уговорить, именно уговорить – без всяких преимуществ, без денег, без приза, который можно было бы перед глазами его, как фальшивого зайца для гончей собаки, повесить… Только один лишь уговор и терпение…

Это самое страшное, самое ключевое, самое невероятное обстоятельство, которое единственно тут и является важным: что нельзя все дело разрешить хоть каким-нибудь решительным действием – силой, угрозой, принуждением, не вступая в особые разговоры и отношения с Охапкой… Нельзя никак общения с Охапкой избежать. А только уговорить его можно… А только через тесное, ежедневное с ним свидание можно дело решить. Да и какое свидание!.. – Полная перед ним размазанность!.. Ужас, страх, никак в этом деле наглого разговора Охапки не избежать!..

Пожилой бледнеет, глаза его поволакивает слезой отчаяния и унижения, но, страшно стиснув зубы и найдя новые силы в этом ожесточении, он начинает молить снова…

– Иди, умоляю тебя, пойди, работай сменную…

Но странно, Томмазо Кампанелла понимает, что, с другой стороны, это предложение для молодого – нечто вроде мышеловки: согласись он – и конец, точно навсегда захлопнутся за ним ворота этого жуткого двора и никогда не окажется открытым выход на улицу… Точно то садистское удовольствие, которое молодой получает, слушая нечеловечески униженные уговоры полицейского, едва молодой согласится, в ту же секунду и будет им оплачено тем, что он угодит в страшную мышеловку… С ужасом Томмазо Кампанелла понимает, что уговоры – коварная ложь, уговоры для пожилого – такая ложь, в которую он сам с самого начала не верит, да и по самому замыслу, ему же принадлежащему, не может верить…

Еще и еще уговаривает полицейский Охапку:

– Иди, начинай работу, прошу тебя!..

Вот уже доходит до того, что Охапка ударяет полицейского пару раз и злобно, победно смеется, видя, как тот на какие-то мгновения совсем распластался по полу, видно, потеряв, и вправду, от удара сознание…

Но все же картина идет к концу… Молодой вроде бы начинает колебаться, немного злобное его упрямство отступает… В полном молчании, прямо не соглашаясь, молодой дает себя уговорить…

Пожилой, добившись своего, когда молодой уходит, остается, однако в каком-то тягостном оцепенении, потому что сцена этих страшных уговоров, судя по всему, очень скоро должна повториться вновь… Уже, кажется, нет никаких сил в нем ползать и уговаривать. Но воля, чудовищная воля, которая есть в его душе, не позволяет дела бросить…

Страшная, нечеловеческая тоска охватывает пожилого, когда подходит он к старому, щербатому зеркалу и видит, как иссушается, меняется его лицо, как гибнет он от этих уговоров, которые все жилы из него вытягивают. Но еще более страшно – никак пытку эту нельзя прекратить, потому что непременно надо цели достичь – заставить молодого на фабрике работать, терпеть напряжение… Но сто тысяч и один раз! Сто тысяч и один раз – и конца не видно!.. Пожилой чувствует, как близится его безумие, близится…

И тут еще одна мысль, яркая и переворачивающая смыслы, которую он осознает точно бы одновременно с пожилым, пронзает сон Томмазо Кампанелла: сто тысяч и один раз – не успеет столько раз полицейский молодого уговорить, потому что, конечно же, помрет Охапка раньше в этом гибельном райончике, где вчерашние крестьяне мрут как мухи… Стало быть, станет полицейский нового молодого уговаривать, но и тот тоже помрет… И следующий помрет, и еще… Бесконечное, стало быть, это дело… Вечная у полицейского мука…

Вновь Томмазо Кампанелла в пустынном дворе, идет куда-то… Оказывается, другой, дальней своей стороной двор выходит на реку, на яузскую пристань… А Яуза-то во сне широка… Широка, далек другой берег… Рябь, свинцовая вода, звезд не видно. На воде покачивается в страшной ночной тишине несколько военных парусников. Парусов пока на них нет, но вот уже какие-то многочисленные косматые люди, в драных крестьянских тулупах, очень похожих на тот, что на нищем, надеты, начинают копошиться, натягивать на реи белые полотнища. Должно быть, пошла Охапкина работа…

«Отчего река не замерзла, отчего?.. – думает Томмазо Кампанелла. – По ней кораблям куда плыть?!».

И сам себе отвечает: «На Север… На Север…».

Точно и нет других сторон света в мире…

Томмазо Кампанелла просыпается. Слетает с него эта короткая дрема… Мчится такси. Мчится Томмазо Кампанелла. Мчится Паспорт-Тюремный… Ни реки за окном нет, ни парусов, ни снега… Много десятков лет назад кончились на Немецкой, теперь Бауманской улице, полицейские… Уф-ф!.. Сны-ы!.. Томмазо Кампанелла пытается вернуться, сосредоточиться на первой части сна, рождественской, умиротворенной, когда он еще не подошел к тому проклятому забору и тем проклятым воротам… Что за его, Томмазо Кампанелла, дело в этом сне было?.. Какая его-то роль в том дворе, в той комнате и на той пристани была?.. Нет у него ответа.

Глава XL. В центре блеска.

– Где мы? И куда мы попали? – спросил Томмазо Кампанелла своего спутника. – Черт возьми, я почти ничего не помню!.. В голове точно какой-то калейдоскоп!

Проговорив это, Томмазо Кампанелла принялся озираться по сторонам…

Они сидели в каком-то кабачке, атмосфера в котором была самая что ни на есть наиприятнейшая: и не то чтобы уж очень старинная, а точно бы в обжитой квартире, где по соседству с антикварным буфетом, который вовсе и не куплен в антикварном магазине, а достался по наследству от деда, стоит современный музыкальный центр, где все хоть и к некой прежней эпохе относящееся, да ухоженное, где стиль играл главную роль и особо никто и не собирался вносить никаких перемен, чтобы вот все ту же традиционную атмосферу не нарушать, лишь надо было подновлять да реставрировать…

– Эх, Томмазо Кампанелла, Томмазо Кампанелла!.. Слабая твоя голова!.. Так ты нас погубишь, если каждый раз будешь забывать, куда тебя в очередной раз несло, прежде чем занесло куда-то… Так мы точно когда-нибудь потеряемся на перекрестках мироздания! Ты же у нас – человек!.. Я только твой паспорт. К тому же – тюремный. У меня вообще была масса трудностей на границе. Вот теперь сиди, определяй, в каком городе мы с тобой оказались!.. Черта-с два поймешь!.. Тем более что ни ты, ни я не знаем иностранных языков. Впрочем, нет, я немного знаю, но только в той степени, чтобы заполнить на скорую руку всегда имеющуюся в запасе пару бланков заграничных паспортов, так, чтобы придать им видимость убедительности.

И тут он действительно достал из кармана и перетасовал, как карточную колоду, несколько бланков новеньких паспортов.

Томмазо Кампанелла обратил внимание, что многие вокруг пьют пиво… Вообще, официант и официантка – здесь обслуживала только эта пара – чаще всего относили на столики бокалы с пивом, совсем редко – какие-то стопочки, что-то вроде коньяка или водки, но совсем по чуть-чуть, по какой-то очень маленькой дозе.

Между тем обслуживающий персонал кабачка этим вечером старался вовсю. К столику, за которым сидели Томмазо Кампанелла и Паспорт-Тюремный, уже несколько раз без всякого напоминания подходил официант и предлагал принести чего-нибудь еще: пива, салата… Впрочем, они лишь догадывались, что он предлагает им еще пива и салата, поскольку языка ни тот, ни другой не знали.

– Не желаете ли того, не желаете ли сего? Не желаете ли третьего? Не желаете ли четвертого? Не желаете ли пятого?.. Вот видишь, я же тебе говорил, что это настоящий мир блеска и хорошего настроения! – сказал Паспорту-Тюремному Томмазо Кампанелла. – Здесь все стараются создать нам прекрасное настроение. Здесь целая карусель хорошего настроения в блестящем прекрасном городе!

За окнами заведения, очень сильно разрисованными снаружи жареными рыбинами на блюде и кружками с пенящимся пивом, был какой-то город и, судя по всему, какая-то площадь, и даже чудились какие-то яркие огни и какой-то необыкновенный, волшебный ночной блеск, но их столик стоял очень неудобно, и им никак было всего этого не рассмотреть со своего места.

– Эх, я бы встал посмотреть! – произнес Томмазо Кампанелла. – Но усталость, усталость страшная! Только сейчас я понял, насколько, насколько я устал!..

Он опустил отяжелевшую голову на руки, но тут же встрепенулся, потому что заметил, как посмотрели на него люди, сидевшие за соседними столиками.

– Нет… – проговорил он. – Нельзя так! Лучше выйти на улицу, подышать воздухом… Полегчает!

Томмазо Кампанелла встал и, не обращая внимания на своего спутника, двинулся по проходу между столиками в сторону двери, К этому вечернему часу в кабачке было уже изрядно весело: тут и там раздавались громкие возгласы, все чаще сновали по зальцу официант с официанткой, быстрее опустошались стаканы с пивом, им на смену подавались новые… У самого выхода Томмазо Кампанелла в очередной раз преодолел свою нечеловеческую усталость и, прежде чем толкнуть дверь и оказаться на большой ярко освещенной площади, громко, стараясь перекрыть шум зала, крикнул своему новому приятелю (даже крик давался сейчас хориновскому герою нелегко):

– Слушай, Паспорт-Тюремный, сколько стран мы уже успели промахнуть? Мне кажется за сегодняшний вечер мы промахнули стран сто, не меньше!

Выйдя на площадь, Томмазо Кампанелла остолбенел и пришел в себя только тогда, когда позади него раздался голос вышедшего следом за ним из дверей кабачка Паспорта-Тюремного:

– Друг мой. Здесь надо что-то делать…

– Что делать?.. – переспросил Томмазо Кампанелла. – Вот он – центр блеска! Центр прекрасного настроения!.. Наконец-то мы достигли того, что было нужно!.. Я чувствую, что Лефортово на меня теперь совершенно не действует. Наконец-то цель достигнута: море блеска наступило!.. Я попал именно туда, куда мне было нужно. Антураж соблюден! Антураж в совершенности такой, который и был нужен. Посмотри вон туда: посмотри, какой прекрасный собор, какие великолепные у него шпили! Посмотри, сколько туристов!.. Посмотри туда: сколь нарядны эти люди, как они веселы! Совершенно очевидно, что все эти люди достигли того настроения, о котором они мечтали: они путешествуют, они отдыхают вот в этом замечательном городе, названия которого мы не знаем, и этот город с удовольствием принимает их и старается принять их как можно лучше, он старается создать те условия, при которых они задержались бы здесь как можно дольше… Эмоция, эмоция! Вот что важно!.. Важна эмоция – она должна быть положительной, тогда они оставят своих денежек побольше. В этом городе замечательно поставлена индустрия положительной эмоции, черт возьми! Какой прекрасный, какой сказочный город! Какие вычурные соборы и здания! У меня просто дух перехватывает!

Соборы, причудливо разукрашенные, дома – огромные игрушки, ловко направленное освещение: лампочки, фонари, прожектора, рекламки и вывески, яркий свет, выходящий из десятков витрин… Море блеска!.. Да, это был, подлинно, мир блеска!.. В этом не могло быть никаких сомнений. Еще здесь повсюду были туристы, и люди, которые обслуживали туристов, и люди, которые, каждый по-своему, пытались завлечь туристов… Пестрые, веселящиеся толпы народа ходили кругом… Автомобили почти не проезжали по площади, они мчались по различимым вдалеке улицам. Во всем чувствовались какое-то движение, радость, свет. И воздух был теплый и мягкий, смешанный с запахами хорошей кухни, доносившимися из ресторанчиков, кофе, дорогой парфюмерии, чего-то еще, что все вместе обволакивало теплой пелериной и больше не отпускало ни на мгновение, баюкало на ходу, успокаивало.

В эту секунду Томмазо Кампанелла наконец-то заметил, что позади них, у входа в кабачок стоят официант с официанткой и напряженно наблюдают за ними, впрочем, ничего не предпринимая и ничего не говоря. Видно, они подумали, что странные посетители, которые, точно глухонемые, изъясняются с ними жестами, собрались удрать, так и не заплатив за кушанья…

– Да-а… Это тебе не тот селедочный хвост, которым бил тебя по голове хозяин! – проговорил тем временем Паспорт-Тюремный. – Это, действительно, как ты говоришь, самый натуральный мир блеска!..

– Селедочный хвост… Даже вспоминать про него не хочется! – Томмазо Кампанелла поежился. – Слушай, а где устройства связи, которыми меня снабдили в «Хорине»? Где моя радиостанция и мобильный телефон?

Томмазо Кампанелла начал было ощупывать карманы, но, так и не обнаружив в них того, что искал, прекратил это занятие и сказал:

– А!.. Они теперь совершенно бесполезны!.. Все равно отсюда с «Хорином» по рации не свяжешься.

– Ты уверен? – Паспорт-Тюремный загадочно улыбнулся.

– Странно… – проговорил еще Томмазо Кампанелла. – При том, что здесь все такое же старинное, как и у нас в Лефортово, меня перестал охватывать привычный мрак. Напротив, я чувствую, что нахожусь в самом натуральном мире блеска, какой только можно придумать.

– Надо что-то делать! – повторил Паспорт-Тюремный, который теперь стоял позади Томмазо Кампанелла на прекрасной, блестяще освещенной площади некого совершенно незнакомого города, про который они не знали даже того, как он называется, они не знали, как они здесь очутились, потому что рыбины-самолеты ныряют очень глубоко и проносятся по своим небесным океанам невероятно быстро.

– Надо что-то делать! – продолжал говорить Паспорт-Тюремный. – В каждом состоянии надо что-то делать, у каждого состояния есть одно, только ему присущее дело… В каждом городе нельзя находиться просто так… Как вариант, предлагаю что-нибудь украсть. Это уже само по себе занятие. На украденные деньги можно устроить какую-нибудь безумную гульбу с дебошем. По пьяной лавочке попытаться украсть что-нибудь еще, попасться… И тогда уже наше воровство само собой, без всяких усилий с нашей стороны, перейдет в такое занятие, как сидение в местной тюрьме. Ну, оттуда-то я тебя, конечно, быстро вытащу… При одном условии – если мы после этого с тобой с ходу не разлучимся…

Томмазо Кампанелла невольно ощупал тюремный паспорт, который лежал у него в кармане… Странно: паспорт-то на месте, но все равно в кармане чего-то не хватало…

– Послушай, мне нужен врач. У меня что-то слишком сильно колотится сердце, – Томмазо Кампанелла приложил руку к груди и одновременно начал следить за секундной стрелкой на своих часах. – Пульс бешеный!.. Боюсь, без какого-нибудь лекарства мне с этим сердцебиением не справиться… Мне нужен врач! Иначе я не выдержу всего калейдоскопа событий нашего самого решительного вечера хориновской революции в настроениях. Но надо раскручивать этот калейдоскоп Дальше. Надо раскручивать эту атмосферу… И для этого мне нужен врач, который бы дал мне какое-нибудь лекарство, а то и так уж пульс слишком бешеный!.. С таким пульсом напряжения сегодняшнего вечера можно и не выдержать!

– Врач? Пульс?.. Что происходит?! – начал сердиться Паспорт-Тюремный.

– Нет, правда, я тебе говорю серьезно, мне нужен врач! – настаивал Томмазо Кампанелла.

Томмазо Кампанелла в этот момент выглядел извинявшимся. По его виду можно было без всяких сомнений понять, что ему страшно неловко перед своим спутником, что он вот так вот неожиданно, вовсе не к месту требует найти ему какого-то врача…

– Да какой врач тебе нужен, странный ты человек? Что это за неожиданное требование? Я ничего не понимаю!.. Где сейчас вечером, не зная языка можно найти врача?.. – Паспорт-Тюремный выглядел ошарашенным. Он недоумевал и сердился одновременно.

– Мне нужен врач!.. Пойми, это очень важно. Пойми, я впал в такое состояние, что мне из него просто не вырваться самостоятельно… Сердце колотится ужасно!.. Мне нужен врач!.. Ну пусть не врач… Пусть фармацевт, аптекарь!.. Мне кажется, я припоминаю: мне кажется, когда мы шли сюда, недалеко от входа в этот кабачок я видел старинную средневековую аптеку. Там над дверью еще висела характерная эмблема – змея и чаша!.. Средневековый дом, средневековая аптека – очень колоритное место! Поэтому я обратил на него внимание… И перед входом в аптеку стоял маленький чернобородый человек в черной широкополой шляпе. Мне кажется, это был фармацевт. Он может мне помочь. Он все еще наверняка стоит перед входом в свою аптеку. Он мне даст таблетки от сердца!.. Они помогут остановить это учащенное сердцебиение!.. Иначе мне просто не выдержать всего надвигающегося калейдоскопа событий этого хориновского вечера!..

– Я не помню никакой аптеки и никакого фармацевта!.. – еще сильнее удивился Паспорт-Тюремный. – Пойдем, пойдем обратно в кабачок!.. – Паспорт-Тюремный потянул Томмазо Кампанелла за рукав… – А то они уже сильно нервничают…

Он кивнул в сторону официанта и официантки, по-прежнему стоявших возле стеклянных дверей, на которых наискосок было выведено латинскими буквами название заведения. Надпись была с вензелями и завитушками, но даже будь она написана самым простым образом, ни Томмазо Кампанелла, ни Паспорт-Тюремный перевести это название на понятный русский язык все равно бы не смогли.

Явно Томмазо Кампанелла хотел сейчас сделать что-то совсем другое, заняться чем-то совсем другим, но напор и убежденность, с какими действовал Паспорт-Тюремный, сделали свое дело, и он просто последовал за ним.

Официант и официантка, действительно, проявляли теперь уже сильное беспокойство: официант что-то говорил официантке и брезгливо морщился…

– Похоже, он отзывается о нас неодобрительно!.. – произнес с саркастической улыбкой Паспорт-Тюремный…

Они вошли в кабачок…

– Нет, ты не понял, мне действительно срочно нужен врач!.. Мне необходимо остановиться, поразмыслить, иначе… А с таким лихорадочным и сумасшедшим пульсом остановиться невозможно!.. Нужно успокоить мое лихорадочно бьющееся сердце, потому что ведь, действительно, надо же что-то делать, в каждом состоянии необходимо что-то делать, но делать что-то умное, хитрое… Но мое требование блеска – оно непомерно… Оно рождает особую эмоцию, особый настрой, слишком частое сердцебиение, и это сердцебиение мешает рассуждать здраво. Чтобы справиться с таким морем блеска, с таким калейдоскопом событий, нужен нормальный, спокойный, уравновешенный пульс. А мое сердце вот-вот выскочит из груди. Мне нужно помочь собственному сердцу, мне нужен врач, мне нужно лекарство!.. После того как я потребовал сменить блестящее Лефортово на нечто совершенно противоположное и получил такого друга, как ты, я действительно смог обрести море блеска… Посмотри на этот мир за окном – это море блеска, действительно море блеска, но с морем блеска необходимо что-то делать…

В это мгновение лицо Томмазо Кампанелла сильно исказилось. Он проговорил:

– Ну что, ты мне найдешь врача?! Он мне нужен немедленно! Пульс!.. Пульс слишком частый!..

В ответ на это Паспорт-Тюремный попытался шутить:

– О, пойми… Врач… Я сам в некотором роде – врач… Чувствовалось, что Паспорт-Тюремный немного растерян и вовсе не знает, что ему в этом случае делать…

Последовавшие за этим события развивались в темпе скачек с препятствиями…

Томмазо Кампанелла резко вскочил со своего стула, да так, что даже неловко задел край стола, и на столе, пошатнувшись, опрокинулся почти полный бокал с пивом, которое выплеснулось прямо в сторону Паспорта-Тюремного, полностью облив тому брюки… В ужасе на них обернулся едва ли не каждый посетитель кабачка и еще официант с официанткой, полагая, что теперь точно начнется самая ужасная драка, какую только можно вообразить… Вот непонятные гости!.. Да нет, не драка, а целое убийство…

– Стой!.. Куда ты?! – закричал Паспорт-Тюремный, видя, что Томмазо Кампанелла совершенно очевидно вознамерился оставить его в этом кабачке одного и идет к дверям, а на него смотрят остальные посетители: все-все с облегчением даже каким-то смотрят на него, потому что при всем при том ни драки, ни убийства не последовало, и единственное, что из ужасного произошло, – это вовсе не ужасное, а всего лишь какая-то странная сцена и облитые штаны…

Паспорт-Тюремный хотел броситься за Томмазо Кампанелла, потому что им никак нельзя было разделяться в этом городе, где они очень легко могли потерять друг друга. Тем более что они даже и не знали, где, в каком городе они находятся, но к нему подскочили отчаянные и решительные официант с официанткой, потому что, видите ли, им немедленно требовалось оплатить счет!.. Как ни торопился Паспорт-Тюремный, он все же не успел за Томмазо Кампанелла, хотя и выхватил из кармана крупную купюру и бросил ее на стол, а она во много раз перекрывала стоимость съеденного и выпитого, но он все равно был остановлен и задержан, потому что у официантов возникло подозрение, что купюра фальшивая. Ее потом долго проверяли (многие так и эдак вертели и ощупывали ее и смотрели на свет), а Паспорту-Тюремному не давали уйти из кабачка…

Когда Паспорт-Тюремный наконец-то смог стремглав, бегом выскочить на «блестящую» площадь, Томмазо Кампанелла и след простыл… В какую сторону он побежал, угадать было практически невозможно, так как к этой площади, как ручейки и речки к озеру, со всех сторон сходились многие маленькие улочки и переулки…

Немало прошло времени, прежде чем Паспорт-Тюремный сумел разыскать в этом незнакомом городе Томмазо Кампанелла…

Глава XLI. Удостоен «гордого» звания.

В тот момент, когда Таборский уже был отведен от барной стойки студентками, чьи лица были скрыты масками поросяток, он увидел, как туда от проема, отделявшего зал от узкой гардеробной, подходят двое – Томмазо Кампанелла и какой-то еще, незнакомый Таборскому, человек, которого тем не менее он уже один раз видел, когда Таборский вернулся в подвальчик «Хорина», чтобы взять забытый чемоданчик-дипломат, этот человек вошел туда вместе с Томмазо Кампанелла и повесил свою яркую куртку на ту же вешалку, на которую и Таборский набросил свое пальто.

Сейчас ни Томмазо Кампанелла, ни его спутник Таборского в толпе посетителей кафе не заметили, хотя тот стоял совсем недалеко от барной стойки. Тот, конечно же, не мог знать, что прямой эфир из кафе, где как раз в этот момент шла речь о «Хорине», Томмазо Кампанелла и Паспорт-Тюремный увидели на экране телевизора, стоявшего на первом этаже международного аэропорта. Знали об этом вечере в кафе уже и в самом зальчике самого необыкновенного в мире самодеятельного театра.

Таборский расслышал, как Томмазо Кампанелла сказал своему приятелю, посмотрев на наручные часы:

– Невероятно!.. Такое ощущение, что мои часы стоят! Если судить по моим часам, то на то чтобы съездить в центр Европы и обратно нам понадобилось столько же времени, сколько надо, чтобы сходить в соседнюю булочную за хлебом!..

– Ты же сам сгущал сказочную атмосферу. Вот она и сгустилась. А время, ты же знаешь, может идти очень медленно, а может утекать быстро, как песок между пальцев, – сказал в ответ на слова Томмазо Кампанелла его приятель.

Глядя по сторонам, Томмазо Кампанелла сказал:

– Вот яркий мир для меня: была блестящая вечерняя Прага, теперь – веселое молодежное кафе!

Не успели Томмазо Кампанелла и его приятель как следует осмотреться в кафе, как ведущий этого вечера, сынок Лас-саля, заметил их и сказал в оранжевый меховой микрофон:

– Что я вижу!.. К нам в кафе пожаловал один из самых выдающихся представителей того странного театра, про который я вам рассказывал. Что ж, попросим его рассказать про «Хорин». Пусть он нам сам что-нибудь расскажет.

Томмазо Кампанелла вздрогнул.

– Просим!.. Просим!.. – загалдели студенты, с восторгом глядя на того, кого сынок Лассаля представил как одного из самых выдающихся представителей «Хорина». Видимо, еще до того как Таборский оказался в этом кафе, сынок Лассаля успел многое порассказать посетителям кафе и одновременно участникам игры про «Хорин» и хориновскую революцию в настроениях.

Томмазо Кампанелла, который в первое мгновение растерялся, сумел взять себя в руки и проговорил:

– Смысл моего отношения к жизни весьма прост – это своего рода максимализм.

– Поясните… Поясните, пожалуйста!.. – начали упрашивать многочисленные посетители кафе.

– Охотно!.. – ответил Томмазо Кампанелла, поднимаясь на возвышение – сцену, сооруженную посреди зала кафе, на которую жестом пригласил его сынок Лассаля.

– Я хочу много событий!.. – он сказал это как-то очень буднично, очень просто, как что-то, что на самом деле является вещью, в общем-то, простой и никому особенно не интересной и ничем таким невероятным не выделяющейся из ряда других вещей.

– А-а!.. Понятно!.. – как-то с разочарованием заметил один из студентов.

– Все понятно: жизнь богатая событиями… Все понятно… Чего же тут не понять?.. Все очень просто – жизнь богатая событиями. Слыхивали такое… И не раз! – загалдели вразнобой остальные.

Было заметно, что ответ Томмазо Кампанелла показался им слишком простым. Видимо, они ожидали чего-то гораздо более невероятного и потому даже почувствовали себя разочарованными.

– Не-ет!.. Вы не понимаете!.. Все дело в степени богатства событиями. Я же не случайно сказал «максимализм». Богатство – богатству рознь. Насыщенность событиями насыщенности событиями – рознь! – взорвался Томмазо Кампанелла. – Я вовсе не случайно и не просто так сказал «максимализм». Я не так просто это сказал, не потому что просто мне подвернулось понравившееся слово. Максимализм!.. Понимаете вы это?! Это очень значащее слово! Но даже это очень значащее слово не передает всего того значения, которое я хочу в него вложить. Поэтому вы в своей голове помножьте значение слова «максимализм» на десять…

Тут Томмазо Кампанелла задумался и закатил глаза, точно бы прикидывая в уме так и эдак, словно бы соображая что-то…

– Помножили!.. Помножили!.. – радостно воскликнули студенты, которые, конечно же, были под некоторым, вполне определенным хмельком и потому воспринимали любое сказанное предложение с большущим энтузиазмом и восторгом.

– Помножили!.. Помножили!.. – воскликнул сынок Лассаля, ведущий сегодняшнего вечера. – О!.. Это должна быть очень… Очень большая насыщенность жизни событиями. Очень большая насыщенность!.. Просто груда!.. Просто море событий.

– Нет!.. Лучше помножьте на сто! – после некоторого колебания сказал Томмазо Кампанелла.

– Помножили!.. Помножили!.. – с восторгом загалдели подвыпившие студенты. – Уже помножили!.. Дальше!.. Дальше!..

– Да… Что же дальше? Мы уже перемножили, – это ведущий вечера Лассаль-младший. – Что же дальше?

– А дальше, пожалуй, помножьте на тысячу. Да-да!.. На тысячу!.. Именно на тысячу, – зрачки Томмазо Кампанелла расширились, он очень сильно побагровел от волнения. Похоже, он входил или уже вошел в раж. – Помножьте на тысячу!..

– О!.. На тысячу?! На тысячу?! Неужели уж так-то?!. – загалдели со всех сторон студенты. – Прямо-таки на тысячу?!

– На тысячу?! Да он обалдел!.. Такого не бывает!.. Такого напряжения событий, такой интенсивности не бывает!.. – воскликнул ведущий этого вечера сынок Лассаля. – Это уже слишком!.. Такого не бывает!..

– Но именно такое богатство событий мне и нужно!.. – с торжеством в голосе воскликнул Томмазо Кампанелла. Казалось, он был удовлетворен произведенным впечатлением.

– Именно в этом заключается мой максимализм, – продолжал он с большим воодушевлением. – Я хочу так много событий, чтобы они наслаивались, наскакивали друг на друга, чтобы следующее событие начиналось еще до того, как закончится предыдущее, чтобы всем этим событиям не хватало ни времени, ни места, чтобы уместиться, чтобы они уподоблялись огромной толпе, толпище, массе, груде людей, которые пытаются вломиться, набиться в одну маленькую, малюсенькую комнатку. Эти люди – это события. Комнатка – моя жизнь. Нет, теперь – это не только моя собственная жизнь – это еще и жизнь «Хорина». Теперь моя жизнь – это жизнь «Хорина»!.. Люди-события набиваются в малюсенькую, совершенно не предназначенную для этого каморку, вот уже сорвана толпой с петель и отлетает в другую сторону дверь!.. Вот уже звенят стекла и трещат оконные рамы, качается лампочка под потолком. Мигает в ужасе от такого наплыва событий эта лампочка! Скрепит и трещит пол!.. Вот какого богатства событий я хочу!.. Вот в какой насыщенности событиями заключается мой максимализм!..

В этот момент сынок Лассаля посмотрел куда-то наверх, под высокий потолок зала этого кафе (а интерьер состоял из двух ярусов), – туда где над зальчиком висел маленький балкончик на одного человека, на котором были укреплены многие из осветительных приборов, – и сделал едва заметный взмах рукой. Тут же по всему зальчику кафе погас свет, погасли даже маленькие светильники, укрепленные над барной стойкой, только светились маленькие неоновые рекламки пива, виски и сигарет. Впрочем, в следующую секунду освещение заработало вновь, но это уже был немного другой «свет» – сильно приглушенный, багровых, мрачных тонов. Без сомнения, это по сигналу сынка Лассаля постарался человек, сидевший на малюсеньком балкончике под потолком.

– Что же он говорит? Что же он говорит?!. – всплеснули руками толстенькие студентки в масках поросяток, явно имея в виду Томмазо Кампанелла. – Ведь такой интенсивности событий не бывает! Такой интенсивности событий не бывает никогда!.. А он уже поверил в такую интенсивность событий. Он уже поверил!.. Что же он теперь станет делать? Ведь вскорости правда вскроется. Правда жизни обязательно вскроется!.. Что же он тогда станет делать?!.

Завершив на этом свою речь, Томмазо Кампанелла ловко соскочил со сценки, подошел к стойке, и, разглядывая напитки, расставленные за спиной бармена, взял протянутый ему Паспортом-Тюремным бумажник, собираясь заказать выпивку.

– Он – вор!.. Вор! – громко раздалось в этот момент в зале кафе.

Томмазо Кампанелла обернулся. На лице его изобразился ужас.

Таборский стоял возле него и показывал всем на бумажник, который Томмазо Кампанелла уже раскрыл.

– Он украл мой бумажник, еще раньше, в «Хорине»!.. – Таборский озирался по сторонам, ища поддержки в пораженных таким развитием событий посетителях кафе. – Там все мои деньги и документы.

– Так вот откуда твои деньги! – воскликнул бледный как полотно Томмазо Кампанелла, глядя на Паспорта-Тюремного.

– Вор! – закричал Таборский, глядя на Томмазо-Кампа-нелла, который по-прежнему держал бумажник Таборского в своих руках.

– Я – вор?! – потрясенно проговорил в ответ Томмазо Кампанелла. – Я – вор? – повторил он еще раз, побледнев сильнее.

– Поздравляю! – произнес Паспорт-Тюремный. – Теперь ты наш!.. Нам такие умные и талантливые – нужны!..

Сынок Лассаля делал судорожные знаки охране, чтобы они вывели всю компанию из зала, что через какое-то мгновение и было сделано. Студентки в масках поросяток последовали за Таборским и Томмазо Кампанелла в качестве свидетельниц. Паспорт-Тюремный выглядел совершенно спокойным и на Томмазо Кампанелла больше не смотрел вообще.

В гардеробной их уже поджидал, видимо до этого дежуривший на улице перед кафе, наряд милиции, вызванный в срочном порядке охраной заведения.

– Это не его бумажник, это я ему только что дал свой, чтобы он расплатился, – объяснил Паспорт-Тюремный милиционерам, показывая на Томмазо Кампанелла и на бумажник, который Таборский уже забрал у хориновского героя и теперь держал в руках. – Он не имеет к этому бумажнику никакого отношения.

– Да-да! Мы видели, это он дал ему бумажник, – подтвердили студентки в масках поросяток, показав на Паспорта-Тюремного.

У всех троих стали проверять документы.

Паспорт-Тюремный оказался по ним жителем Воркуты по фамилии Таборский, паспорт Томмазо Кампанелла на его настоящее, не хориновское имя, никаких подозрений не вызвал, а Таборский паспорта предъявить не смог и этим, а еще своим нетрезвым видом вызвал наибольшие подозрения у милиции.

Милиционеры посадили всех троих в машину и увезли…

Глава XLII. Необходимость в милицейских чинах.

После того как курсант-хориновец и Лефортовская Царевна уехали и Господин Радио остался на платформе один и перед тем как он пришел в хориновский зальчик уже с милиционерами, он побывал в ближайшем к «Хорину» отделении милиции. Там Господин Радио умудрился попасть в кабинет к достаточно крупному, по меркам этого отделения милиции, милицейскому начальнику.

– Невозможно!.. Совершенно невозможно нести культуру в массы!.. Меня непрерывно атакуют какие-то хулиганы… – проговорил он там чуть ли не скороговоркой. – Хориновская революция в настроениях погибает из-за этого Совиньи и помочь мне можете только вы!.. Помогите!

Конечно, услышав такие слова Господина Радио, крупный милицейский начальник был не то чтобы впечатлен, а очень сильно изумился: как такие слова может вообще вымолвить человек, если он находится в своем уме?

Однако потом Господин Радио некоторым образом смог, если уместно так выразиться, выправить положение. Впрочем, сказать, чтобы он сознательно стремился выправить положение, конечно, было нельзя, потому что в некотором роде он был настолько взволнован, что даже и не очень соображал, что он несет, но тем не менее, скажем так, что невольно, даже вовсе этого и не желая достичь, он все-таки произвел на милицейского чина впечатление больше положительное, чем отрицательное, больше нормальное впечатление, чем ненормальное, больше понравился ему, чем не понравился… Так что через некоторое время в разгоревшейся у них задушевной и вовсе не формальной и не казенной беседе большой милицейский чин начал вовсю уже высказывать свое собственное мнение, которое никакая должностная инструкция и никакой устав и приказ его не обязывали высказывать, и получилась беседа, которая произвела на Господина Радио очень серьезное и даже, можно сказать, трагическое впечатление…

Следующие темы и моменты затрагивались в ходе этой беседы: чрезвычайная хулиганистость и глухота здешнего райончика, при том что он уж и не на окраине вовсе был расположен, необходимость в милицейских чинах для поддержания нормальной жизнедеятельности в здешних краях, необходимость общего укрепления государственной власти, непонимание многими необходимости общего укрепления государства как такового и придания больших полномочий государственным чинам. Притом относительно большой милицейский чин, оказывается, очень живо интересовался историей Государства Российского, и то и дело в их беседе упоминались то всевозможные цари, то указы, то коммунистические лидеры с их всевозможными, большей частью диктаторскими начинаниями, Колыма, Воркута, Русский Север, ставший местом для ссылок и лагерей, декабристы с Сибирью, царское Охранное отделение, занимавшееся политическим сыском, полосатые будки с часовыми, всякие там Угрюм-Бурчеевы и Аракчеевы, и прочая, и прочая, и прочая…

В результате, через некоторое время объявившись в «Хорине», Господин Радио сделал следующее заявление:

– Милиция играет очень благостную роль!.. Вот, например, я… Когда ко мне стал приставать Совиньи, я сразу обратился в милицию… И они обещали мне помочь!.. Да, я хочу сказать вам, что, конечно же, от милиции мы никуда не денемся… Потому что необходимо, чтобы кто-то защищал порядок. Здешним местам необходим мундир!.. Мундир!..

– Мундир?! – поразился Журнал «Театр».

– Мундир!.. Я имею в виду – здешним местам необходима власть. И она здесь все-таки есть!.. Так что можете себя чувствовать в полной безопасности!..

– Вы знаете, – проговорил дальше Господин Радио, – прямо сейчас я подумал, что неплохо бы мне тоже начать сочинять какие-нибудь стихи… Эту традицию сочинения стихов начал в нашем «Хорине» еще Томмазо Кампанелла. Так вот, я, по его примеру, тоже решил начать сочинять какие-нибудь стихи… Вот, например, сейчас я нахожусь в совершеннейшем восхищении от того, что в наших краях есть такая замечательная милиция, которая оберегает нас от всевозможных многочисленных напастей… Поэтому я сочинил такой гимн милиции:

Волшебный Гименей, Прекрасный Гименей Не ведал всех розанов и бутонов средь полей!..

Тут он сбился и немного смущенно проговорил: – Конечно, я понимаю, что слог… Так сказать, литературный стиль моего произведения немного… Ну, что ли, высокопарен… Так сказать, ну, что ли, немного слащав… Но ведь и повод… Повод тоже… Конечно, я понимаю, что здесь надо было сочинить что-то такое… ну, скажем, в более мужественном стиле… Но, с другой стороны, это тоже уже надоело… Вот только я никак не могу сочинить дальше… Может, вы мне поможете… Ну, предлагайте!..

Некоторое время они сочиняли гимн милиции, который должен был быть включен в хориновскую пьесу, а потом задумались над продолжением вечера…

Глава XLIII. Бамбук прорастает!

Вскоре после того как он вышел из милиции, герой самого необычного в мире самодеятельного театра благодаря имевшейся у него портативной радиостанции узнал, что хориновцы решили переместить центр действия революции в настроениях в один из самых модных столичных театров, в тот самый, на подмостках которого должна была пройти восстановленная премьера «Маскарада» Лермонтова с великим актером Лассалем в главной роли.

Тогда Томмазо Кампанелла тоже поспешил в театр. Он, конечно, не рассчитывал успеть к самому началу спектакля, но и оказаться в театре лишь под конец премьеры ему тоже не хотелось. Хориновский герой опять воспользовался услугами такси, но поскольку за несколько улиц до театра прокатная машина застряла в большущей автомобильной пробке, он попросил водителя подрулить к обочине, расплатился с ним последними остававшимися у него деньгами, а дальше пошел пешком. Он спешил и не очень-то смотрел по сторонам.

Ничто не притягивало к себе его внимания: ни множество ярких образов людей, которые попадались ему навстречу, ни нарядные фасады зданий, стоявших в самом центре города, ни сверкавшие огни реклам, ни блеск витрин, ни шикарные легковые автомобили, стоявшие тут и там у тротуаров, – взгляд Томмазо Кампанелла лихорадочно блуждал по городским картинам, но ни на чем не останавливался хоть сколь-нибудь долго.

Когда до одного из самых известных московских театров Томмазо Кампанелла оставалось пройти лишь несколько домов, какой-то человек преградил ему путь. Хориновский герой хотел было обойти его, но тот тоже метнулся в сторону, не давая выдающемуся революционеру в лефортовских настроениях ускользнуть.

– Здравствуйте, здравствуйте, Томмазо Кампанелла! Вы узнаете меня? Я – курсант, курсант, с которым вы встречались в «Хорине». Я виноват перед вами… Томмазо Кампанелла, сегодня я поступил по отношению к вам дурно, – проговорил этот человек.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Томмазо Кампанелла действительно признал в нем курсанта-хориновца. У того было сильно разбито лицо, и он то и дело прикладывал к носу окровавленный платок.

– Все так ужасно! Хориновская революция в настроениях завершилась неудачей!.. Я поступил по отношению к вам дурно, но я за это жестоко наказан. Томмазо Кампанелла, если бы вы знали, как мне сейчас плохо!.. Даже в своих самых мрачных предположениях я не думал, что сегодня предстоит возвращаться в казарму в таком настроении да еще и с разбитым лицом! Разбитое лицо мне никак не скрыть!.. Из-за сегодняшнего самого решительного вечера в хориновской революции в настроениях у меня еще возникнут огромные сложности…

Они стояли возле маленького кафе, и Томмазо Кампанелла втолкнул курсанта-хориновца в дверь и без всяких церемоний завел его в туалетную комнату.

Там курсант-хориновец смыл с лица кровь и, немного придя в себя, прямо у раковины под шум лившейся из крана ледяной воды рассказал Томмазо Кампанелла очень неприятную для того историю…

– Все дело в том, что я пригласил прокатиться до театра и попытаться прорваться на премьеру «Маскарада» Лермонтова с великим актером Лассалем в главной роли Лефортовскую Царевну! – начал свой рассказ курсант-хориновец.

– Вы пригласили в театр на премьеру «Маскарада» Лермонтова Лефортовскую Царевну?! – закричал Томмазо Кам-панелла на курсанта-хориновца. В первое мгновение он готов был ударить его, но почему-то сдержался, хотя в тот момент хориновский герой и сам бы не смог объяснить себе, почему он не сделал этого.

– Да, Томмазо Кампанелла, это так… Простите меня, – ответил курсант-хориновец. – Я поддался соблазну. К тому же, в тот момент я был в ужасном состоянии, я разуверился в хориновской революции в настроениях, я только что сбежал тогда вслед за Господином Радио из подвальчика «Хорина», в котором появился Совиньи, и мне казалось, что надо как-то разогнать, раскрутить свои настроения, добавить ярких эмоций, впечатлений и вот, прямо возле станции метро «Бауманская», я встретил Лефортовскую Царевну… Простите меня Томмазо Кампанелла!..

– Что же было дальше? – мрачно и сдержанно спросил Томмазо Кампанелла. – Говорите скорей, а то из-за вас я приду в театр, когда спектакль уже давным-давно закончится!

– Не волнуйтесь, Томмазо Кампанелла, – с горечью, устало проговорил курсант-хориновец. – С началом спектакля нам повезло: с Лассалем что-то случилось, он умудрился не прийти вовремя на собственную премьеру, и начало было ужасно надолго отложено. Совсем недавно, когда я выбегал из дверей театра, спектакль все еще не начинался…

– Вот как?! – поразился Томмазо Кампанелла и закрутил кран. Остатки вылившейся из него ледяной воды с бульканьем исчезли в горловине раковины.

Не в силах встречаться с Томмазо Кампанелла глазами и потому глядя только на свое разбитое лицо, отражавшееся в зеркале, курсант-хориновец продолжал:

– То, что произошло дальше, было ужасно. Мы с Лефортовской Царевной добрались до театра. Теперь я знаю точно, что это произошло не к счастью, а к несчастью, но в тот момент я невероятно обрадовался оттого, что нам даже удалось купить в кассе, в окошке администратора, пару билетов. Мы вошли в театр, разделись в гардеробе и некоторое время просто прогуливались в фойе, рассматривая вывешенные на его стенах портреты актеров. В портретном фойе мы встретили многих хориновских революционеров в настроениях, в том числе и самопровозглашенного режиссера самодеятельного театра Господина Радио. Тогда-то, когда мы говорили с Господином Радио, там, в фойе, и появился тот самый Совиньи, про которого вы наверняка знаете, – вам должны были рассказать про него по радиомосту. Еще издали увидав проклятого Совиньи, Господин Радио поторопился куда-то исчезнуть. По-моему, на этот раз он не побежал за милицией, а просто спрятался в каком-то укромном уголке театра, где бы Совиньи не мог его увидеть. Совиньи же, который прежде видел меня в хориновском зале и теперь, видимо, узнал, подошел к нам с Лефортовской Царевной. Та, естественно, ничего про него не знала, не знала, что он за мерзкий человек и каких ужасных вещей вполне можно от него ожидать. Совиньи тут же начал рассказывать – причем обращался он в основном не ко мне, а к Лефортовской Царевне – про то, что он друг руководителя театра «Хорин» Господина Радио и что сейчас у него, Совиньи, должна состояться встреча с великим актером Лассалем. Мол, он, Совиньи, собирается зайти к Лассалю за кулисы, потому что тот – его лучший друг. Надо сказать, что с того момента, как он заговорил с нами, Совиньи не допустил ни одной грубости. Напротив, если не считать того, что он разговаривал с Лефортовской Царевной так, как будто меня рядом и вовсе не было, Совиньи демонстрировал чрезвычайную вежливость и обходительность. В конце концов Совиньи сказал, что хочет появиться за кулисами не один, а с Лефортовской Царевной, потому что у него там какие-то запутанные отношения с одной актрисой, и он хочет пройтись у нее на виду в обществе красивой женщины. Но женщины с ним нет, и потому он просит Лефортовскую Царевну сопроводить его за кулисы к Лассалю.

– О, черт!.. Опять этот Совиньи!.. Что ж, я больше не могу бегать от этого ужасного Совиньи. Я наконец должен дать ответ! – проговорил в тоске и злобе Томмазо Кампанелла.

– Совиньи сказал, что есть некоторые обстоятельства, о которых он не может говорить при мне и может сообщить о них только одной лишь Лефортовской Царевне, – продолжал рассказывать курсант-хориновец. – Совиньи наклонился к Лефортовской Царевне и что-то пошептал ей на ухо. Можете представить, как я себя чувствовал, пока все это происходило!

– Да, я хорошо себе это представляю!.. – угрюмо заметил Томмазо Кампанелла, то и дело сжимая и разжимая кулаки. – Наверное, и вы сейчас представляете себе, что сейчас чувствую я, когда вы все это мне рассказываете!..

Голос Томмазо Кампанелла звучал зло. Курсант-хориновец не нашелся, что ответить на его слова, а просто поторопился продолжить свой рассказ о недавних событиях, случившихся с ним в одном из самых модных столичных театров:

– Надо сказать, что во время всего этого разговора с Совиньи я пытался увести от него Лефортовскую Царевну, но я знаю ее всего лишь один вечер, а Совиньи был столь коварно-обходителен, что совершенно очаровал ее, и она, не понимая, почему я не хочу общаться с таким милым человеком, не соглашалась уйти от него, несмотря на мои настойчивые намеки. Но после того как Совиньи очень недолго пошептал ей что-то на ухо, Лефортовская Царевна сильно изменилась в лице – оно стало напряженным, застывшим – и страшно побледнела. Затем Лефортовская Царевна повела себя странно: она сказала Совиньи, что тоже хочет, чтобы ее увидел в обществе мужчины один человек. Честно говоря, Томмазо Кампанелла, я уверен, что она имела в виду вас. Некоторым образом это обстоятельство немного смягчает мою вину перед вами…

– Нет… – спокойно сказал Томмазо Кампанелла.

– Впрочем, не о моей вине речь… – не сразу проговорил курсант-хориновец.

Затем он продолжил:

– После этого я наконец потребовал, чтобы Совиньи оставил Лефортовскую Царевну и меня в покое. Не скрою, в отличие от Совиньи мне не удалось выдержать более-менее цивилизованного тона. По контрасту со спокойным и внешне совершенно благообразным Совиньи, я выглядел, как человек, который начал безобразный скандал. Я действительно в тот момент уже не контролировал себя, уж больно меня переполняла справедливая ненависть к Совиньи. Тут-то он и ударил меня. Причем, повторюсь, со стороны выглядело все так, словно скандал устроил я, а Совиньи просто утихомирил меня не совсем допустимым способом. Я кинулся на него, чтобы дать ему сдачи, но несколько прогуливавшихся поблизости от нас в фойе зрителей схватили меня за руки. Совиньи – в это трудно поверить, но это так – превзошел даже свое собственное коварство и начал требовать, чтобы билетерши вызвали милицию, потому что он, мол, «боится оставаться в театре, пока здесь находится этот хулиган». Милицию, конечно, никто вызывать не кинулся, но вот моя замечательная тетушка, которая тоже была там, в театре, и как всегда бдительно заботилась о моем благе, убедила меня в том, что мне лучше уйти, потому что появление милиции и проверка документов, конечно же, непременно закончится тем, что я попаду в кутузку военной комендатуры. Я чувствовал себя ужасно: унижение, боль, страх, желание отомстить, чувство бессилия – все перемешалось в моей душе. Между тем Лефортовская Царевна по-прежнему стояла рядом с Совиньи, и он даже приобнял ее, словно хотел защитить красавицу от меня – ужасного скандалиста и хулигана. Лефортовская Царевна никак ему не противилась.

– О, боже! – простонал Томмазо Кампанелла. – Не-ет, я не верю!.. Он просто запугал ее!..

Курсант-хориновец продолжал свой рассказ, – ручку двери снаружи несколько раз подергали, впрочем, не слишком требовательно и настойчиво, – но курсант-хориновец не обращал на это внимания:

– Чувствуя, что еще немного – и я действительно натворю чего-нибудь такого, что не только не облегчит мои мучения, а наоборот, сделает мое положение еще более ужасным и безвыходным, я согласился с тетушкой, в том смысле, что мне лучше покинуть фойе театра. Несмотря на всю свою заботу обо мне, тетушка почему-то за мной к дверям на улицу не последовала, а осталась в театре. «Здесь в театре присутствует маленький двойник Господина Радио. И мы все, хориновские революционеры в настроениях, в такой ответственный момент решительного хориновского вечера не должны покидать центр действия. Сейчас произойдет последняя, отчаянная попытка не дать погибнуть хориновской революции в настроениях, которая умирает под ударами контрреволюции. Двойник Господина Радио повторит один эпизод из юности Господина Радио, тот, что случился в семидесятые годы в этом же театре на прошлой премьере постановки «Маскарада» Лермонтова с великим актером Лассалем в главной роли (нынешняя постановка – это лишь попытка восстановить прежнюю, которая давно не идет, ее копия). Господин Радио будет комментировать этот эпизод и полемизировать со своим маленьким двойником, а мы, самодеятельные артисты «Хорина», станем ему, по мере сил, помогать», – сказала она мне, и я пошел из театра прочь… Перед тем как окончательно уйти, я зашел в туалет, чтобы немного умыть лицо. Через несколько мгновений там появился Совиньи, который сразу сбил меня с ног, а потом обыскал меня, списал с моих документов название моего училища и сказал, что если я попытаюсь как-то пожаловаться на него, он обязательно разыщет меня и сведет со мной счеты сам или через дружков из преступного мира. Потом, окровавленного, он выпихнул меня за дверь туалета, а сам остался внутри. Возле туалета я встретил Лефортовскую Царевну, которая тут же подскочила ко мне и рассказала, что буквально за пару минут до этого Совиньи так сжал ей руку, что чуть не сломал ее, потом завел ее в одном из укромных мест театрального фойе за колонну, и там, где их никто не видел, силой взял у нее сумочку, вытащил оттуда паспорт, переписал из него ее домашний адрес и сказал, что если она не сопроводит его за кулисы к Лассалю, то он найдет и убьет ее ребенка.

– Я так и думал: он угрожал ей! – вновь громко воскликнул Томмазо Кампанелла. – Ну что ж, я должен пройти этот путь до конца, у меня просто нет другого выхода! Я иду в театр! Дайте мне свой билет…

Курсант-хориновец тут же полез в карман форменного кителя и несколько мгновений, судорожно в нем покопавшись, вытащил два измятых театральных билета. Протянул их Томмазо Кампанелла:

– Пожалуйста… Но только они уже с оторванным контролем…

Разбитое лицо курсанта-хориновца к этому моменту опухло еще сильней. Вид у него был крайне неприличный и жалкий.

– Ничего, я думаю, что Совиньи, когда проходил в театр, не особенно задумывался над проблемой билета. И никто ему слова не сказал!.. – со злостью и раздражением проговорил Томмазо Кампанелла.

– Но вы же не Совиньи! – урезонил его курсант-хориновец.

– Но и не курсант военного училища! – в ответ обидел его Томмазо Кампанелла. – Буду использовать в своей революции в хориновских настроениях методы Совиньи. Я обязательно должен попасть в театр на премьеру!..

С этими словами хориновский герой открыл дверь туалетной комнаты и поспешил к выходу и через мгновение уже вдыхал морозный воздух. Следом за ним вышел из кафе и курсант-хориновец. Охранник, которого не было видно, когда они входили в кафе, теперь внимательно посмотрел на них, но ничего не сказал.

Оказавшись на улице, Томмазо Кампанелла вновь поспешил в театр.

Когда хориновский герой подходил к дому, что стоял вплотную к зданию театра, он издали заприметил знакомую фигуру – нищий Рохля стоял, прислонившись спиной к стене дома, и, протянув вперед руку с зажатой в ней рваной шапкой, что-то громко выкрикивал.

Томмазо Кампанелла расслышал только:

– Уважаемые спешащие на премьеру в театр зрители, дорогие нарядные прохожие, не торопитесь развлекаться, не спешите в театры, кафе, рестораны и на концерт! Обратите сперва внимание на меня, несчастного нищего Рохлю!.. Сегодня исполнилось ровно три года и двадцать шесть дней, как я освободился из мест лишения свободы!.. – дальше слова Рохли заглушил шум свернувшего в подворотню и проехавшего мимо хориновского героя маленького грузовичка, судя по всему, доставлявшего в ресторан продукты. Когда маленький грузовичок проехал, Томмазо Кампанелла разобрал:

– …Сомневающимся могу предъявить подлинные документы!..

Томмазо Кампанелла уже подошел к нищему достаточно близко, так что Рохля теперь тоже заметил его.

– О, вот он, проклятый возмутитель спокойствия в городе Москве, явился собственной персоной!.. Вот он, истинный первоисточник всех бед! Вот он, Томмазо Кампанелла, бесноватый обладатель тюремного паспорта, дьявольского наваждения!.. Ненавистный всем революционер лефортовских настроений! – воскликнул при виде Томмазо Кампанелла нищий Рохля.

– Ну что, драться-то будем? – спокойно и насторожено спросил Томмазо Кампанелла, остановившись напротив нищего, впрочем, держась от того, на всякий случай, подальше.

– Как же, подерешься с тобой!.. – зло проговорил Рохля. – Ты-то сильнее меня… Иди-иди туда, в театр, сейчас там хориновские черти станут срывать спектакль, как раз после этого вызовут милицию, и ты тоже попадешься!.. Туда тебе и дорога!.. Здесь уже один раз милиционер проходил, гонял меня, я в переулке прятался… Иди-иди, сейчас там ваши устроят потеху, сорвут великому актеру Лассалю премьеру. И Совиньи уже там!.. И Лефортовская Царевна твоя – тоже… Вот и я вместе со всеми решил к театру поближе, туда, где блеск, где толпа нарядная, где подадут больше, не то, что у нас в Лефортово! – ответил Рохля. – Хочу у театра теперь милостыню просить, там, где блеск, где люди нарядные, где огни сверкают, где действие и настроение кипит!..

– Рохля, прости меня за гостиницу! – проговорил Томмазо Кампанелла. – Сам не знаю, что на меня тогда нашло. Уж больно мне хотелось узнать поскорей историю тюремного паспорта!.. А ты все тянул, да издевался. Вот я и не выдержал!..

– Не прощу я тебя, Томмазо Кампанелла, и не надейся!.. – ответил нищий хориновскому герою. – С того самого момента, как ты на меня руку поднял, ты для меня стал самый что ни на есть заклятый враг!.. Иди-иди в театр, срывай спектакль!.. Ты же у нас выдающийся революционер в лефортовских и хориновских настроениях… Но знай, что не только хориновские революционеры кое-что на сегодняшней премьере затевают, сейчас там, в театре, один человек поведет себя очень необычно. Сейчас он там такую хитрую хитрость применит, что никто ничего и сообразить не успеет, как кое-что произойдет. И хитрость эта невероятная будет на таком дьявольском знании людей основана, что и вообразить себе такое дьявольское знание людей ни в каком, даже самом буйном воображении невозможно!.. Сейчас там этот человек устроит, сейчас он там им всем покажет! Это будет необыкновенная история!.. Это будет нечто такое невероятное, что тебе подобное и во сне привидеться не могло!..

– Что ты несешь, Рохля, какой такой человек? Какая такая дьявольская хитрость?.. – поразился Томмазо Кампанелла.

– Такая хитрость, с театром связанная!.. С театром, где блеск и мишура, где люстры, блестящие хрусталем, где великолепные актеры и нарядные и восторженные зрители, – связана с этим со всем одна необыкновенная и очень злая хитрость! Такая хитрость может прийти лишь в голову тому, кто слишком хорошо знает человеческую натуру, все ее самые потайные, самые гнусные стороны…

– Эх, Рохля, до чего ты путано и долго всегда говоришь!.. Ведь вышла уже один раз между нами ссора из-за этой твоей манеры говорить путано и долго!.. Вот и сейчас: ведь спешу я ужасно, а ты – что-то такое очень важное знаешь, а никакого толка от тебя никак не добьешься… – посетовал Томмазо Кампанелла.

– Иди в театр, иди скорей!.. С тюремным паспортом ты стал еще бесноватей, чем был до этого, а будешь драться – смотри!.. Укушу тебя! У меня слюна заразная!.. – пригрозил Рохля.

– Эх, Рохля-Рохля!.. – сказал с горечью Томмазо Кампанелла и, махнув рукой, еще более торопливым шагом, чем до этого, поспешил в театр. Слова нищего только сильнее убедили его в том, что ему необходимо оказаться на премьере как можно скорее.

Меньше чем через полминуты он уже был у главного входа в один из самых модных столичных театров, а еще секунд через пяток с нетерпением взирал на то, как билетерша проверяет контрамарки у двух господ.

Тем временем дали первый звонок.

Томмазо Кампанелла был настолько не в себе, настолько хотелось ему скорее попасть в фойе театра, что он сзади не сразу узнал в этих пришедших в театр людях Жору-Людоеда и Жака.

Точно почувствовав взгляд Томмазо Кампанелла спиной, Жора-Людоед обернулся.

– А-а!.. – протянул известный своими побегами из тюрем удачливый вор и следом обратился к своему удалому приятелю:

– Смотри, Жак, и Томмазо Кампанелла здесь!

Жак тоже обернулся, бросил на Томмазо Кампанелла равнодушный взгляд и тут же отвернулся, принявшись рассматривать людей, нервно прогуливавшихся по театральному фойе и ожидавших, когда же все-таки начнется задержанный на столь невероятно долгое время премьерный спектакль.

Жора-Людоед пристально посмотрел Томмазо Кампанелла в глаза. Жак тем временем направился в сторону гардероба, очереди перед которым уже не было. Приблизив свое лицо к лицу Томмазо Кампанелла, Жора-Людоед проговорил:

– Знаешь, зачем я сюда пришел, Томмазо Кампанелла? Я хочу потерять тюремный паспорт здесь. И остаться в театре навсегда!.. – Жора-Людоед сделал паузу. – Я даже могу отдать тюремный паспорт тебе. Но сначала нужно взять его у Лассаля!

Известный вор отвернулся от известного хориновского революционера в настроениях и прошел в фойе театра.

Томмазо Кампанелла шагнул вслед за Жорой-Людоедом. Как раз в это мгновение он увидел Совиньи, чинно прогуливавшегося по фойе театра под ручку с Лефортовской Царевной и рассматривавшего портреты актеров, развешанные тут и там по стенам. Но тут прозвучал второй звонок, и Совиньи потащил Лефортовскую Царевну в зрительный зал, а она увидала Томмазо Кампанелла, стоявшего возле билетерши и, наоборот, остановилась. Совиньи больно сжал руку Лефортовской Царевны, но она словно окаменела. Тащить ее в зал насильно Совиньи при всех, естественно, не мог. В этот момент гигант заметил, что Лефортовская Царевна пристально смотрит куда-то, и, проследив за ее взглядом, Совиньи тоже увидел Томмазо Кампанелла. Именно в ту секунду хоринов-ский герой начал отходить от билетерши.

– Э-э, а билет?! Ваш билет?!. – закричала билетерша и схватила Томмазо Кампанелла за рукав.

Резким, грубым движением Томмазо Кампанелла мгновенно освободил рукав и выхватил из кармана пальто два измятых билета с оторванным контролем, которые кур-сант-хориновец отдал ему в туалетной комнате небольшого кафе.

– Вот мои билеты! – воскликнул Томмазо Кампанелла. – Вы уже один раз проверяли их. Я выходил покурить, неужели вы меня не запомнили?! Неужели так трудно было меня запомнить, а?!

– Как это выходил покурить?! Никуда вы не выходили!.. – справедливо возмутилась билетерша, и мигом мясистое лицо ее приобрело багрово-красный оттенок. – А ну-ка, сейчас же выйдите обратно за дверь! – велела она хориновскому герою, загораживая ему собою проход.

Совиньи издалека внимательно наблюдал за этой сценой. Скорее всего, он даже мог ясно расслышать большую часть фраз, которые были громко сказаны между билетершей и Томмазо Кампанелла.

Прозвучал третий звонок.

– Перестаньте меня задерживать! Мне надо быть в театре!.. – в свою очередь закричал на билетершу Томмазо Кампанелла и, грубо оттолкнув ее, ринулся прямиком к Совиньи и Лефортовской Царевне.

В эти мгновения краем глаза Томмазо Кампанелла заметил, что у дверей в зрительный зал сгрудились и не спешат занять свои места пред сценой многие хориновцы: пламенный революционер в настроениях и режиссер самого необыкновенного в мире самодеятельного театра «Хорин» Господин Радио, Журнал «Театр», учитель Воркута, женщина-шут, кое-какие представители хориновского «болота». Заметил в эти мгновения Томмазо Кампанелла и то, как торопливо и воровато, словно уже затевая что-то недоброе, прошмыгнул в зал маленький двойник Господина Радио.

– На помощь!.. Здесь хулиган!.. Скорей все сюда!.. – закричала билетерша. – Здесь хулиган-безбилетник!..

– Ребята, помогите! – прокричала она, увидав двух крепких матросов Северного флота, щеголявших в красивой, нарядно наглаженной парадной форме, которые как раз торопились занять свои места в зрительном зале театра, после того как немного подзадержались, смакуя винцо в театральном буфете. – Помогите задержать хулигана! – призвала их на помощь раскрасневшаяся от возбуждения билетерша.

Матросы мигом ринулись в погоню за Томмазо Кампанелла.

Раскрасневшаяся билетерша так увлеклась поимкой «хулигана-безбилетника», что даже не заметила, как почти следом за ним в театральное фойе с улицы вошел мужчина с удивительно прямой спиной и пшеничными усами. Он никому не предъявил никакого билета, а, словно так оно и должно быть, спокойно прошел к гардеробу и быстро снял свое пальто. Гардеробщица видела, что человек с удивительно прямой спиной билета не предъявлял, но предпочла промолчать и как ни в чем не бывало выдала в обмен на пальто номерок.

Вошедшим человеком был, разумеется, Таборский.

Снимая пальто и приглаживая перед зеркалом волосы, он то и дело бросал недоуменные взгляды в глубь портретного фойе, пытаясь понять, отчего там царит такая суматоха…

И уж совсем никто не заметил, как в двери театра с улицы прошмыгнул вороватого вида субъект в яркой куртке, который хитро и недобро улыбался, судя по всему, каким-то своим, одному ему известным мыслям…

Между тем Томмазо Кампанелла быстро пересек портретное фойе и оказался возле Совиньи и Лефортовской Царевны. Встав напротив них, он смотрел совершенно безумным взглядом то в лицо Совиньи, то в лицо Лефортовской Царевны. Ноздри хори-новского героя раздувались, а губы шевелились так, словно он пытался что-то выговорить, но ком в горле мешал ему.

– Это мой муж!.. Оставьте меня наконец в покое! – не выдержала первой Лефортовская Царевна и попыталась освободить руку от цепкой хватки гиганта.

Сообразив наконец, что здесь разыгрывается какая-то из ряда вон выходящая история, раскрасневшаяся билетерша и матросы Северного флота остановились в нескольких шагах от Томмазо Кампанелла, которому с самого начала было совершенно не до них. Сюда же с разных концов портретного фойе поспешили и те хориновские самодеятельные актеры, которые видели, как хориновский герой появился у входа в театр, а потому, несмотря на прозвучавший третий звонок и закрывшиеся двери зрительного зала, не торопились занять свои места по билетам.

Тем временем Совиньи зарычал на Лефортовскую Царевну:

– Ну нет, ты пойдешь со мной за кулисы к великому актеру Лассалю! А до той поры мы всюду будем ходить с тобой под ручку!..

– Неужели ты не защитишь меня?! – воскликнула Лефортовская Царевна, глядя в глаза Томмазо Кампанелла.

– Отпусти ее! – закричал на Совиньи Томмазо Кампанелла.

– Отпустить?! Да знаешь ли ты, кто я?! Я – царь людей! Вот видишь, как твоя-то жена ко мне льнет! И не оттащишь!.. – сказал Совиньи.

Томмазо Кампанелла кинулся на Совиньи, но Совиньи, нисколько не напрягаясь, как ребенка, отбросил его от себя. Томмазо Кампанелла упал на пол и разрыдался.

– Он первый начал… Первый! – объяснил Совиньи сгрудившимся вокруг него людям. Все хориновцы тоже были здесь и смотрели на своего поверженного героя.

Неожиданно Лефортовская Царевна как-то очень спокойно, так, что этот ее спокойный тон совсем не подходил к тому, что случилось, заметила:

– Вот так-то, вот вам и Томмазо Кампанелла! Только и может, что рыдать!.. Что за прок в таком человеке?..

– Кругом одни подонки!.. И ты, Лефортовская Царевна, с ними! Ты – одна из них! – проговорил Томмазо Кампанелла.

Он больше не рыдал, он обвел всех хориновцев долгим мутным взглядом.

В этот момент где-то за первым рядом людей, окруживших Томмазо Кампанелла, который по-прежнему лежал на полу, Совиньи и Лефортовскую Царевну, на мгновение появилась и тут же скрылась за головами людей наглая, улыбавшаяся физиономия Паспорта-Тюремного.

– О, странные силы! Оставьте меня наконец совсем. Пусть я окажусь вовсе вне вас. Пусть все идет так, как оно должно идти, будь человек один на один с безжалостной и несовершенной своей природой! – закричал на весь театр Томмазо Кампанелла. – Хватит, хватит, странные силы, провоцировать меня! Я просто не могу больше выдерживать этих провокаций! У меня больше нет сил!.. Чувства или прикончат меня изнутри или вырвутся наружу!.. И тогда – конец!..

Неожиданно для Совиньи он вскочил, выхватил из-за пазухи прихваченный в хориновском подвальчике огромный нож Охапки и, в мгновение ока подскочив к уже расслабившемуся Совиньи, вонзил тому нож по рукоятку прямо в сердце и тут же выдернул длинное окровавленное лезвие.

Гигант пошатнулся и упал замертво. Убийство произошло неожиданно и так быстро, что никто ничего не успел сообразить.

Тем временем в зале, за закрытыми дверями, уже некоторое время назад подняли занавес – премьера-таки хоть и с огромным опозданием, но началась.

– Я не сяду, я сбегу так же, как из гостиницы Лефортовского рынка – по крышам! – закричал Томмазо Кампанелла в ужасе от того, что он наделал, и, пока все еще стояли в оцепенении, бросился бежать. Так получилось, что бежать он теперь мог только в одну сторону – туда, где был один из входов в зрительный зал. Подскочив к дверям, он с силой потянул на себя ручки и тяжелые створки распахнулись… В этот-то момент и кинулись за ним матросы Северного флота, словно они наконец пришли в себя и сообразили, что им надо делать.

Оказавшись в зрительном зале, где тут же началась страшная суматоха, Томмазо Кампанелла, который по-прежнему держал в руке смертоносный тесак Охапки, бросился бежать по проходу к сцене. Увидев человека с окровавленным ножом, услышав ужасные крики, доносившиеся из портретного фойе, актеры, что были в этот момент на сцене, сгрудились у ее края, схватив в руки, кто стул, кто подсвечник из папье-маше, и приготовившись защищаться. Путь со сцены во внутренние помещения театра был прегражден.

Томмазо Кампанелла выскочил на сцену, уже медленно, озираясь и по-прежнему держа наготове свой окровавленный нож, вышел не ее середину.

В зале включили яркий свет, едва начавшийся спектакль был сорван.

Из зала следом за хориновским героем на сцену по лесенке поднимались два матроса с явным желанием задержать убийцу еще до появления милиции.

Томмазо Кампанелла, видя, что ему не убежать, схватился за голову, произнес:

– Бамбук! Бамбук прорастает!..

Тем временем тетушка, которая к этому моменту уже давно сидела в зале на своем месте, спросила Васю, который, согласно своему билету, занимал соседнее с ней кресло:

– Что он говорит?.. Я не расслышала – что он говорит?

– Говорит про какой-то бамбук, что он прорастает, – ответил Вася, который, как и тетушка, предпочел в решительный хориновский вечер остаться в театре, а не провожать своего друга, курсанта-хориновца, до казармы.

– Так и есть! – прошептал рядом с ними какой-то человек с очень преступным лицом. – Изощренная китайская казнь. Он рассказывал про нее. Бамбук прорастает, муки усиливаются!..

В этот момент на входе в зрительный зал появился Охапка:

– Где здесь тот, что оставил меня без пальца?! Он здесь?! – громко прокричал он на весь зал и пьяно покачнулся, но никто даже не обратил на этот крик никакого внимания.

Вдруг, увидав в зале, ряду в шестом, какого-то мальчика, Томмазо Кампанелла воскликнул:

– Шубка! Это ты, Шубка?!.. Иди сюда!..

Мальчик, сидевший в шестом ряду никак не откликнулся, но Томмазо Кампанелла продолжал говорить, обращаясь к нему:

– Шубка, как я счастлив, что с тобой все в порядке!.. Шубка, я только хотел экспортировать революцию в лефортовских настроениях в твои мозги! Я думал, ты тоже мучаешься. Я запутался, Шубка, все вокруг так давит на меня. Но больше всего на меня давило сознание того, что ты, бедный маленький Шубка, тоже мучаешься от того, что твое настроение ужасно, постоянно угнетено, – продолжал говорить Томмазо Кампанелла со сцены. Он по-прежнему держал в руке нож.

Пока хориновский герой увлеченно говорил, матросы успели потихоньку зайти ему за спину и в один из моментов крепко схватили с двух сторон за руки. Еще мгновение – и окровавленный нож звонко упал на дощатую сцену.

– Я не Шубка! – одновременно с этим испуганно выкрикнул наконец мальчик из шестого ряда.

Ужасный стон вырвался из груди Томмазо Кампанелла.

– Бамбук прорастает! – с мукой в голосе воскликнул он.

Лассаль, который стоял среди актеров на сцене, громко произнес:

– Злой рок витает над этим спектаклем! Уже во второй раз премьера не может состояться нормально!.. Я не стану играть в этом спектакле. Его, этот спектакль, надо отменить, закрыть, прекратить навсегда!..

Тут из глубины зала, от дверей, что вели в портретное фойе, к сцене решительно подошел Господин Радио. Остановившись, он громко обратился к Лассалю:

– А вы помните того школьника, который сорвал премьеру в прошлый раз, много лет назад? – спросил самопровозглашенный режиссер самого необыкновенного в мире самодеятельного театра.

– Это были вы?! – поразился великий актер Лассаль.

– Да, – ответил Господин Радио. – Чтобы преодолеть то ужасное чувство, которое возникло у меня во время прошлой премьеры лермонтовского «Маскарада», мы затеяли свой самодеятельный театр «Хорин», затеяли революцию в хориновских настроениях. Но вот нам уже было показалось, что наша революция провалилась и нет ни малейшего шанса, что сегодняшним вечером она сможет хоть чего-нибудь добиться. Но теперь я вижу, что наш «Хорин» все-таки обратил на себя внимание всей Москвы. Как бы там ни было, но завтра о нас напишут во всех газетах, – тут хориновский режиссер посмотрел на знаменитого революционера в лефортовских настроениях, которого держали за руки два матроса Северного флота. – И возможно, Томмазо Кампанелла, сбудется хотя бы часть того монолога, который ты произносил сегодня вечером в школьном классе, да и после…

– Я знаю этого человека! Я знаю этого человека!.. Я познакомился с ним впервые, когда он еще был подростком! Я многое могу рассказать про тот вечер! Это было в семидесятые!.. – истерично закричал один пожилой человек в зале, показывая на Господина Радио.

Но тот не обратил на пожилого зрителя никакого внимания. Господин Радио резко повернулся к залу и, показывая, в свою очередь, рукой на Томмазо Кампанелла, обратился к зрителям:

– Может быть, все газеты напечатают портреты этого человека!.. Какое бы имя вы ни увидели в его паспорте, знайте, что его настоящее имя – Томмазо Кампанелла!

– О, бамбук прорастает! Бамбук прорастает! – продолжал стонать Томмазо Кампанелла на руках у матросов. Те уже не держали его, чтобы он не вырвался, а, скорее, поддерживали его, чтобы он не упал.

– Да-да, запомните настоящее имя этого человека! – продолжал говорить самопровозглашенный режиссер самого необыкновенного в мире самодеятельного театра, развернувшись боком и обращаясь теперь и к актерам, стоявшим на сцене, и к зрителям, собравшимся в зале. – Это выдающийся революционер в лефортовских и хориновских настроениях по имени Томмазо Кампанелла. Запомните и мое имя – Господин Радио. Да-да, запомните: я – революционер в хориновских настроениях по имени Господин Радио. Именно это имя – мое настоящее имя, а не то, что записано у меня в паспорте. Здесь рядом со мной стоят и сидят мои товарищи, революционеры в хориновских настроениях – Женщина-Шут, Журнал «Театр», учитель Воркута – это наши с Томмазо Кампанелла преданные соратники по революционной борьбе в хориновских и лефортовских настроениях, – произнося имена своих соратников по революции в настроениях, Господин Радио поднялся по ступенькам на сцену. – Идите сюда, друзья, поднимайтесь ко мне: Женщина-Шут – поднимайтесь! Журнал «Театр» – поднимайтесь на сцену! Учитель Воркута – поднимайтесь! Взойдите в первый раз в своей жизни на настоящую, прославленную, профессиональную сцену. В первый и, может быть, в последний раз… Все поднимайтесь сюда!.. – позвал он за собой остальных хориновцев, что были в зале одного из самых модных московских театров.

– Бамбук прорастает!.. – продолжал стонать Томмазо Кампанелла. – О, вернитесь, вернитесь странные силы! Встреча с кульминацией ужасного не должна состояться! Где же обстоятельство, о котором не думали или которого не было до последнего момента?.. – Я сбегу!.. Я не останусь!.. – почти кричал он. – Я не сяду в тюрьму!.. Я покончу с собой!.. Нет!.. Я уйду от преследования по крышам!..

Между тем, поскольку эта премьера еще во время своей подготовки притягивала большое внимание тех, кто профессионально интересовался театром, да и простых любителей, завзятых театралов, то в зале оказалось очень много представителей печати, телевидения, вообще – мира искусства: театральные обозреватели и фотокорреспонденты центральных изданий и театральные критики, режиссеры театров, актеры, – всех здесь было предостаточно.

Начали раздаваться возгласы:

– Театр «Хорин»?! Что это за театр «Хорин»? Никогда не слышали! Невероятно!.. Кто-нибудь может рассказать что-нибудь про этот «Хорин»?

Сначала робко, а потом все больше и больше, стали вспыхивать в зале фотографические вспышки, кто-то побежал фотографировать еще раз труп Совиньи, который и без того уже был несколько раз сфотографирован присутствовавшими на премьере фотографами нескольких центральных газет.

– Впрочем, почему я так уверен, что мы поднялись на эту прославленную и профессиональную сцену в последний раз? – продолжал свою вдохновенную речь пламенный преобразователь эмоций Господин Радио. – Да, мы думали, что хориновская революция провалилась и нет шансов, что она победит. У нас не было пьесы, но вот вам и готовый сюжет для нашей пьесы!.. Все, что мы видели сегодня, все, что мы пережили сегодня, все, что происходило с нами сегодня, – и есть готовая пьеса для нашего театра «Хорин»… Надо только найти исполнителя на роль Томмазо Кампанелла… История написана! И теперь я, режиссер театра «Хорин» и революционер в хориновских настроениях Господин Радио, предлагаю вам, господин Лассаль, осуществить ее совместную постановку на этой сцене. Ваш театр и наш «Хорин». А что, чем черт не шутит?! Тем более что вы и так, через старуху Юнникову, обещали нам помочь.

– Бамбук прорастает! Бамбук прорастает! – с мукой в голосе продолжал тем временем повторять Томмазо Кампанелла.

– Я так же обращаюсь ко всем представителям театрального мира, которые находятся сейчас в этом зале: мы, хоринов-ские революционеры, с радостью рассмотрим любое предложение о сотрудничестве. Я даже уже знаю название нашего будущего спектакля: «Дело Томмазо Кампанелла»… Завтра мы играем это в «Новом театре у микрофона»!.. Старуха Юнникова нам все устроит, старуха Юнникова теперь с нами, – последнюю фразу Господин Радио сказал повернувшись к уже поднявшимся на сцену самодеятельным актерам театра «Хорин».

– Юнникова мертва!.. Это был розыгрыш… – раздалось из зала.

Господин Радио повернулся на голос и увидел Таборско-го, который стоял в дверях, что вели из портретного фойе в зал.

Только Таборский хотел сказать еще что-то, как, оттолкнув его, в зал влетел человек, за ним – несколько милиционеров. У самой сцены они повалили этого человека на пол, принялись скручивать руки.

– А, черт, больно! Отпустите! – застонал человек, которого поймали милиционеры.

– Второй, второй – ушел! – закричал один из крутивших руки милиционеров другим милиционерам, которые появились в дверях следом за теми, что теперь вязали человеку руки. – Скорее за ним! Догоните и поймайте его!

Милиционеры поставили пойманного беглеца на ноги. Это был Жора-Людоед.

Один из милиционеров, которые появились в дверях, сказал тем милиционерам, что держали Жору-Людоеда:

– Второго сбила машина. Пытался бежать!..

– Жак… Лихой был человек! – устало проговорил Жора-Людоед.

Жора-Людоед обвел глазами зал, потом посмотрел на сцену, увидел Томмазо Кампанелла, проговорил, глядя на Том-мазо Кампанелла, которого держали за руки матросы:

– Да-а, Томмазо Кампанелла, после этой истории мы стали с тобой как родные!.. Буду искренне рад пообщаться с тобой в тюрьме. Надеюсь, свидимся!..

– Бамбук прорастает! – вновь застонал Томмазо Кампанелла.

– Уверен, – проговорил Господин Радио, – Томмазо Кампанелла и в тюрьме станет бороться за победу хориновской революции в настроениях.

– Бамбук прорастает! – простонал Томмазо Кампанелла. Кто-то наконец сообразил дать занавес…