Гибель Глаурунга.

Наконец, когда глубокая ночь уже объяла землю, Турамбар и спутники его пришли к Кабед-эн-Арасу и обрадовались шуму воды; ибо, хоть и говорил он об опасности внизу, но скрывал все звуки. И Дорлас отвел их чуть в сторону к югу, и они спустились по обрыву к подножью скалы; но там остановились: много больших и малых камней лежало в реке, и между ними, скалясь и пенясь, бешено неслась вода.

– Это верный путь к погибели, – сказал Дорлас.

– Единственный это путь, к погибели ли или к победе, – сказал Турамбар, – и ожидание не сделает его легче. Так что идите за мной!

И он пошел первым, и, умением ли и силой или же по везению, он перебрался через реку и обернулся посмотреть на идущего за ним. Темная тень выросла рядом с ним.

– Дорлас? – окликнул Турамбар.

– Нет, это я, – отозвался Хунтор. – Дорлас не смог переправиться. Ведь человек может любить битву, но при этом многого бояться до смерти. Он сидит, должно быть, на берегу и дрожит от страха; и да падет на него позор за его слова моему родичу.

Здесь Турамбар и Хунтор немного отдохнули, но скоро начали замерзать в ночи, ибо оба вымокли в воде, и стали пробираться вдоль реки на север к лежке Глаурунга. Там ущелье стало уже и темнее, и, пройдя еще немного, они увидели над собою отсвет, словно от дымного пламени, и услышали храп Великого Змея, спавшего своим чутким сном. Тогда стали они искать пути наверх, чтобы засесть под берегом; ибо вся надежда их была на то, чтобы подобраться к врагу под прикрытием его. Но так мерзка была там вонь, что у них помутилось в голове, и они оступились и упали, ухватились за стволы деревьев и извергали из себя, позабыв в немощи своей про всякий страх, кроме страха упасть в пасть Тейглину.

И Турамбар сказал Хунтору:

– Попусту тратим мы силы. Ибо пока мы не узнаем точно, где будет переправляться Дракон, нам нет смысла подниматься.

– Но когда узнаем мы, – сказал Хунтор, – не будет у нас времени выбраться из ущелья.

– Верно, – согласился Турамбар. – Но где все наудачу, там на удачу и надо положиться.

Потому они останяовились, и ждали, и из темного ущелья смотрели, как белая звезда пересекает узкую полоску неба; Турамбар задремал, и вся воля его во сне была отдана тому, чтобы держаться, хотя синевой затекли уже руки его, и отек кусал их, словно зубами.

И вдруг раздался великий грохот, и стены ущелья задрожали, ответив ему. Турамбар очнулся и сказал Хунтору:

– Он проснулся. Настал наш час. Рази глубже, ибо двоим сейчас разить за троих!

И тут Глаурунг напал на Бретиль; и все пошло точно так, как надеялся Турамбар. Ибо Дракон тяжело подполз к обрыву и не свернул в сторону, а приготовился перескочить через ущелье мощными передними лапами и подтянуть потом брюхо и хвост. Ужас пришел с ним; ибо он стал переправляться не прямо над ними, а чуть севернее, и им снизу показалась его огромная голова, черная против звезд; и пасть его была распахнута, и в ней было семь огненных языков. Дракон дохнул огнем, и все ущелье наполнилось красным светом, и черные тени побежали между скалами; деревья же перед ним увяли и вспыхнули, и камни полетели в воду. После этого дракон метнулся и ухватился за другой берег своими могучими когтями, и начал подтягиваться вперед.

Тут настал черед смелости и скорости, ибо хотя Турамбар и Хунтор спаслись от огня, оказавшись в стороне от пути Глаурунга, им еще надо было добраться до него, пока он не переправился весь, не то погибла бы вся их надежда. Невзирая на опасность, Турамбар полез по обрыву вдоль реки под брюхо дракона; но там так свирепы были жар и вонь, что он оступился и упал бы, если бы Хунтор, шедший за ним, не отставая, не поймал бы его за руку и не удержал бы его.

– Великое сердце! – сказал Турамбар. – Счастливо выбрал я тебя в помощники себе!

Но не успел он сказать это, как большой камень сорвался сверху и ударил Хунтора в голову, и он упал в воду и так погиб; не последний доблестью в Доме Халет. И Турамбар воскликнул:

– Увы! Горе тому, кто в моей тени! Зачем только искал я помощи? Ибо вот один ты, о Победитель Рока, и ведь ты знал, что так и должно было быть. Бейся же теперь в одиночку!

И он собрал всю свою волю и всю ненависть к Дракону и его Хозяину, и, казалось, появилась в нем сила духа и тела, какой не знал он раньше; и он поднялся по обрыву с камня на камень и с корня на корень, пока не ухватился за тонкое деревцо, что росло у самого края ущелья, и которое, хоть верхушка его и обгорела, корни держали крепко. И как только он укрепился на ветвях его, самое чрево Дракона оказалось над ним, прогнувшись от тяжести своей почти до самой головы Турамбара, пока Глаурунг не подтянул брюхо к голове. Бледным и морщинистым было брюхо его снизу и лоснилось от серой слизи, на которую налип всякий земляной сор; и смердело от него смертью. Турамбар выхватил Черный Меч Белега и ударил вверх со всей силой и всей ненавистью, и смертоносный клинок, длинный и жадный, ушел в брюхо дракона по самую рукоять.

Глаурунг, почуяв смертную боль, издал вопль, от которого содрогнулись все окрестные леса, и те, что смотрели с Нена Гирит, разбежались в страхе. Турамбар был оглушен, словно ударом, и выпустил меч, и тот остался в брюхе Дракона. Ибо Глаурунг в судороге выгнулся всем своим раненым телом и перебросил его через ущелье, и на том берегу стал корчиться, воя, свиваясь в кольца и хлеща хвостом в предсмертных муках, разметав все вокруг себя на много шагов, и там, наконец, лег в дыму и разгроме, и все стихло.

Турамбар же висел, уцепившись за корень деревца, ошеломленный и едва живой. Но он собрал все силы, подтянулся, и полуспустился, полускатился к реке, и снова пустился в опасную переправу, ослепнув от брызг, ползя на четвереньках и цепляясь за камни, пока не выбрался на другой берег, и поднялся там, где они спускались. Так он вышел к месту, где умирал Дракон, и взглянул на своего поверженного врага без жалости, и был рад.

Там лежал Глаурунг с разинутой пастью; но все огни в нем выгорели, и гибельные глаза его были закрыты. Он вытянулся во всю длину и перекатился на бок, и рукоять Гуртанга торчала из брюха его. Взыграло сердце в Турамбаре, и, хотя Дракон еще дышал, решил Тýрин вытащить свой меч, который, как ни ценил он его раньше, стал ему теперь дороже всех сокровищ Нарготронда. Сбылись слова, сказанные при ковке этого меча, что ничто, ни большое, ни малое, не будет жить, пораженное этим мечом.

И, взобравшись на своего врага, Тýрин поставил ногу ему на брюхо, ухватился за рукоять Гуртанга и с силой потянул его. И, смеясь над словами Глаурунга в Нарготронде, воскликнул он:

– Привет тебе, Змей Моргота! Рад встрече с тобой! Умри же, и да возьмет тебя тьма! Так отомстил Тýрин сын Хýрина!

И он вытащил меч, а при этом из раны ударила струя черной крови и попала Тýрину на руки, и яд обжег их так, что он громко закричал от боли. От этого очнулся Глаурунг, и открыл свои гибельные глаза, и посмотрел на Турамбара с такой злобой, что тому показалось, будто стрела поразила его; и от этого взгляда и жгучей боли в руках он лишился чувств и упал, словно мертвый, рядом с Драконом на свой меч.

Вой Глаурунга донесся до людей у Нена Гирит, и они исполнились ужаса; а когда смотревшие вдаль увидели великое пожарище и разрушение, которое дракон учинил в предсмертных корчах, они подумали, что тот втаптывает в землю и испепеляет тех, кто напал на него. Пожалели они тогда, что так мало миль между ними и драконом; но не решились уйти с возвышения, на котором стояли, ибо помнили слова Турамбара, что если Глаурунг победит, то сперва двинется в Эфель Брандир. Поэтому они в страхе ждали его приближения, и никому не достало смелости спуститься и разузнать все на месте битвы. А Нúниэль сидела неподвижно, лишь дрожала, и не могла утишить свою дрожь; ибо когда услышала она голос Глаурунга, сердце ее умерло, и она почувствовала, как тьма снова овладевает ею.

Так нашел ее Брандир. Ибо он, наконец, пришел к мосту через Келеброс, усталый и медлительный; весь этот долгий путь он проделал, опираясь на трость, а было в том пути от его дома не меньше пяти лиг[64]vii. Страх за Нúниэль гнал его, и то, что услышал он, не оказалось хуже того, чего он ожидал.

– Дракон перебрался через реку, – сказали ему люди, – а Черный Меч наверняка погиб, и те, что пошли с ним.

Брандир подошел к Нúниэли и догадался о ее немощи, и обратился к ней; про себя же подумал он: «Черный Меч погиб, а Нúниэль жива». И содрогнулся он, ибо вдруг холодом повеяло от вод Нена Гирит; и он укутал Нúниэль своим плащом. Но он не нашел, что сказать; а она не говорила ни слова.

Время шло, а Брандир все стоял молча рядом с ней, вглядываясь во тьму и вслушиваясь; но не видел он ничего, и ничего не слышал, кроме шума Нена Гирит, и подумал он: «Наверняка уже Глаурунг ушел и вступил в Бретиль». Но народ свой он больше не жалел, глупцов, отвергнувших его советы и оскорбивших его. «Пусть Дракон идет на Амон Обель, и у меня будет время уйти и увести Нúниэль». Куда же, он не знал, ибо никогда не покидал он Бретиля.

Наконец, он нагнулся и тронул Нúниэль за руку, сказав ей:

– Время идет, Нúниэль! Идем! Пора идти. Если позволишь, я поведу тебя.

И она молча встала и взяла его за руку, и они перешли мост и пошли по тропе к Переправам Тейглина. Те же, что видели их, тенями во мраке, не знали, кто они, и не обратили внимания. А когда прошли они немного в тишине меж деревьев, из-за Амона Обель встала луна, и лес наполнился серебряным светом. Тогда Нúниэль остановилась и спросила Брандира:

– Это ли наш путь?

– А где наш путь? – переспросил он. – Все наши надежды в Бретиле пали. Нет у нас пути, кроме как спасаться от Дракона и бежать от него прочь, пока есть еще время.

Нúниэль посмотрела на него удивленно и спросила:

– Разве ты не обещал проводить меня к нему? Или ты меня обманываешь? Черный Меч был моим возлюбленным и мужем моим, и только его искать иду я. Что еще ты мог подумать? Теперь же поступай, как знаешь, а мне надо спешить.

И пока Брандир стоял, ошеломленный, она двинулась прочь от него; и он позвал ее, крича:

– Подожди, Нúниэль! Не ходи одна! Ты не знаешь, что найдешь. Я пойду с тобой!

Но она не послушала его и пошла так быстро, словно кровь ее, до того замерзшая, загорелась; и хотя он спешил за ней, пока мог, она скоро скрылась из его глаз. Тогда он проклял свою судьбу и свое увечье; но не повернул назад.

Белая луна стояла в небе, и была она почти полной, и когда Нúниэль спустилась со взгорья к берегам реки, ей показалось, что она узнает их, и она испугалась. Ибо она вышла к Переправам Тейглина, и перед ней встал Хауд- эн-Эллет, на котором лежала черная тень; великим ужасом веяло от кургана.

И она с криком отвернулась и побежала на юг вдоль реки, потеряв на бегу плащ, словно сорвав с себя тьму, окутавшую ее; а под плащом она была одета в белое и засветилась под луной, мелькая меж деревьев. Так Брандир со склона горы увидел ее и пошел наперерез ей; и по счастью он нашел узкую тропку, которой шел Турамбар, а эта тропа была удобнее для ходьбы и вела прямо на юг к реке, и Брандир снова пошел по пятам Нúниэли. Но сколько он ни звал, она не слышала его или не слушала, и скоро вновь ушла вперед; и так они подошли к лесу возле Кабед-эн-Араса и места смерти Глаурунга.

Луна плыла на юге в безоблачном небе, и свет ее был холоден и ясен. Подойдя к краю прогалины, разметенной Глаурунгом, Нúниэль увидела его, подставившего серое брюхо лунному свету; рядом же с ним лежал человек. Тогда, забыв весь страх, она выбежала на середину дымящейся гари и подошла к Турамбару. Он лежал на боку, и меч его был под ним, и лицо его было бледно, как смерть, в свете луны. Она пала на него, рыдая, и целовала его; и ей показалось, что он чуть дышит, но она подумала, что это лживая надежда обманывает ее, ибо был он холоден, и не шевелился, и не отвечал ей. Ласка его, она увидела, что рука его почернела, словно обожженная, и она омыла ее слезами и перевязала, оторвав полосу своей одежды. Но он не двигался, и она поцеловала его и воскликнула в голос:

– Турамбар, Турамбар, вернись! Услышь меня! Проснись! Я Нúниэль. Дракон мертв, мертв, и я одна рядом с тобой.

Но он ничего не отвечал. Брандир услышал ее крик, ибо вышел на край прогалины; но, едва шагнув к Нúниэли, он замер и застыл неподвижно. Ибо от голоса Нúниэли Глаурунг очнулся в последний раз, и содрогнулся; и приоткрыл гибельные глаза свои, и луна сверкнула в них; и прошипел он, задыхаясь:

– Привет тебе, Ниэнор дочь Хýрина. Вот и встретились мы напоследок. Ныне узнай его: разящий во мраке, коварный враг, неверный друг и проклятие рода своего, Тýрин сын Хýрина! А худшее из дел его ты носишь под сердцем.

И Ниэнор села на землю, словно пораженная громом; Глаурунг же умер; и с его смертью завеса злодейских чар его спала с нее, и прояснилась ее память от дня до дня, и она не забыла ничего, что случилось с ней с той поры, как легла она на Хауд-эн-Эллет. И она содрогнулась от ужаса и мук. Брандир же, услышавший это, ошеломленный, оперся без сил о дерево.

Вдруг Ниэнор поднялась на ноги, встала, бледная, словно призрак, под луной, и, взглянув на Тýрина, воскликнула:

– Прощай, о дважды возлюбленный! А Тýрин Турамбар турýн' амбартанен: победитель рока, роком побежденный! О, счастье умереть!

И, обезумев от горя и ужаса, овладевших ею, она бросилась прочь оттуда; а Брандир снова захромал ей вслед, крича:

– Подожди! Подожди, Нúниэль!

Она остановилась на мгновение, оглянувшись и посмотрев на него безумными глазами.

– Подождать? – переспросила она. – Ждать? Всегда ты советовал ждать. Если бы я послушалась! Теперь же поздно. Нечего мне больше ждать в Средиземье.

И она шагнула прочь от него[64]. Быстро вышла она на обрыв Кабед-эн-Араса, встала там, глядя на шумные воды, и воскликнула:

– Воды, воды! Примите Нúниэль Ниэнор дочь Хýрина; Плач, Скорбь, дочь Морвен! Примите меня и унесите в Море!

С этими словами она бросилась с обрыва: белая молния метнулась в черное ущелье, и крик пропал в гуле реки.

Воды Тейглина текут и поныне, но нет больше Кабед-эн-Араса: Кабедом Наэрамарт {Naeramarth} нарекли его люди с той поры; ибо ни одна лань больше не перепрыгнет его, и все живое его сторонится, и ни один человек не выйдет на его берег. Последним взглянул во мрак его Брандир сын Хандира; и отвернулся в ужасе, ибо сердце его разрывалось, и хотя ненавидел он теперь свою жизнь, он не смог принять смерть, какой желал[65]. И обратился он мыслью к Тýрину Турамбару, и воскликнул:

– Ненавижу я тебя или жалею? Но ты мертв. Нет тебе моей благодарности, отнявшему все, что было у меня, и все, что я любил. Но мой народ в долгу перед тобой. Подобает, чтобы от меня они узнали об этом.

И он захромал обратно к Нену Гирит, обойдя стороной Дракона и содрогнувшись; и, поднявшись снова по той тропе, он наткнулся на человека, что выглядывал из-за деревьев и скрылся, увидев его. Но в свете заходящей луны Брандир узнал его.

– А, Дорлас! – воскликнул он. – Какие новости расскажешь? Как ты уцелел? И что с родичем моим?

– Не знаю я, – тихо ответил Дорлас.

– Но странно это! – сказал Брандир.

– Если хочешь знать, – ответил Дорлас, – Черный Меч хотел, чтобы мы вброд перешли Тейглин в темноте. Странно ли, что я не смог этого? Я лучше обращаюсь с топором, чем иные, но на ногах у меня нет перепонок.

– Значит, без тебя они подобрались к Дракону? – спросил Брандир. – Но что же, когда он переправился? Ты должен был хотя бы быть поблизости и видеть, что произошло.

Дорлас же не отвечал и лишь смотрел на Брандира с ненавистью. И Брандир понял вдруг, что этот человек бросил своих спутников и со стыда бежал в лес.

– Позор тебе, Дорлас! – сказал он. – В тебе корень нашего зла: ты подначивал Черного Меча, ты навлек на нас Дракона, ты опозорил меня, ты смерти предал Хунтора, а сам трусливо прячешься в лесу! – И пока Брандир говорил это, ему подумалось о другом, и он сказал в великом гневе: – Почему тебе было не известить всех обо всем? Это наименьшее, что ты мог. Сделай ты это, Госпожа Нúниэль не пошла бы за вестями сама. Не увидела бы она Дракона. Осталась бы она жива. Дорлас, я ненавижу тебя!

– Придержи свою ненависть! – сказал Дорлас. – Проку нет в ней, как и во всех твоих советах. Если бы не я, орки давно бы повесили тебя, как пугало, в твоем же саду. Звание труса оставь себе!

И с этими словами, взбешенный стыдом своим и позором, Дорлас ударил Брандира по голове огромным своим кулаком – и простился с жизнью с изумлением в глазах: ибо Брандир выхватил меч и нанес ему смертельный удар. Некоторое время стоял Брандир, дрожа, и было ему дурно от вида крови; отшвырнув свой меч, он повернулся и пошел дальше, опираясь на трость.

Когда Брандир пришел к Нену Гирит, бледная луна уже села, и ночь кончалась; утро занималось на востоке. Люди, собравшиеся у моста, увидели его серой рассветной тенью, и иные окликнули его:

– Где ты был? Ты видел ее? Госпожа Нúниэль ушла.

– Да, ушла она, – отвечал он. – Ушла, ушла и не вернется больше. Я же пришел известить вас. Слушайте, люди Бретиля, и скажите, слышали ли вы подобное тому, что я расскажу? Дракон мертв, и мертв рядом с ним Турамбар. И это добрые вести: да, обе вести добрые.

Люди зароптали, дивясь его словам, и иные сказали, что он безумен; но Брандир воскликнул:

– Дослушайте же до конца! Нúниэль тоже мертва, Нúниэль прекрасная, которую вы любили, которую я любил больше всего на свете. Она бросилась с обрыва Прыжка Лани[66], и пасть Тейглина поглотила ее. Ушла она, бежала от света дня. Ибо вот что узнала она перед гибелью: Хýрина дети были они оба, сестра и брат. Мормегилем звали его, Турамбаром он назвался, скрыв прошлое свое: Тýрин сын Хýрина. Нúниэлью мы назвали ее, не зная прошлого ее: Ниэнор была она, дочь Хýрина. В Бретиль привел их мрачный их рок. Здесь он и свершился, и никогда земля эта не освободится от скорби. Не зовите ее ни Бретилем, ни землей Халетрима {Halethrim}, но Сарх {Sarch} Ниа Хúн Хýрин, Могилой Детей Хýрина!

И, не поняв еще, какая беда случилась, люди заплакали, и иные сказали:

– Есть могила в Тейглине для Нúниэли любимой, должна быть могила и дл Турамбара, доблестнейшего из людей. Не должен наш избавитель лежать под открытым небом. Идемте к нему!