Глава седьмая.

1.

В прошлые времена вокруг Клятого лога было людно. Здесь обитало странное смешанное общество, которое именовало себя хитой. Сюда стекались искатели зелен камня и держали в незримой осаде казенные и частные альмариновые копи.

На копях баре установили каторжный труд. Вольная хита жила «крышей не покрытая» между корнями сосны-матушки, всегда готовая дать отпор страже казенных и частных шахт, выживавшей старателей и хитников из пределов великой русской сокровищницы. По ночам хитники тянулись к шахтным отвалам, подкупали стражу или самоволом похищали породу, поднятую на-гора, в мешках несли ее к лесным озерцам, промывали при свете костров. Иной раз пуля штуцера обрывала жизнь хитника, иной раз в ответ свистел кистень. Зелен камень обагрялся кровью.

На сытых, кормленых коньках в хиту наезжали горнозаводские купчики, выставляли у костров вино, скупали камень. Торг шел в открытую, когда продавали альмарин, уже очищенный от слюдяного сланца. Велся торг и на удачу — по камню, еще скрытому на три четверти в сланцевой рубашке. Случалось, что грошом сшибали рубль; бывало и так, что за сотни рублей покупали осколок бутылочного стекла. Только утром затихала жизнь, уходила под корни сосны и в такие глухие места, как Конская Голова.

Но даже в те времена нетронутым остался Клятый, лог. Не глушь, не пустынность остановили человека у его пределов, а ненужность, бесполезность этой зеленой пустыни. В давние времена, может быть еще при жизни Максимушки Кожевникова, человек проник и сюда, но даром потрудился. Памятником бесплодных поисков осталось мрачное прозвище лога и неглубокие копушки по склонам-сбегам. Сохранились здесь трущобы, почти недоступные ветру, завалы гниющего валежника, округлые бугры серого гранита, — и все это было погружено в такую тишину, что малейший звук казался событием.

В это зеленое море пустился мальчик в ватнике не по росту, с мешочком за плечами, с саперной лопаткой на лохматой веревке-опояске и с кайлом на плече. Он знал Клятый лог, насколько можно было знать эту громаду, не раз бегал в Баженовку по заметной тропинке, протоптанной вдоль южного борта лога. В стороне от этой тропинки два года назад Петюша и наткнулся на то, что показалось ему маленьким отвальчиком добытой породы и где он поднял кристалл, украсивший коллекцию Максима Максимилиановича.

Но теперь не этот отвальчик интересовал его: прежде всего нужно было нагнать Романа, которого на каждом шагу подстерегало беспамятство, бред; нужно было вывести его из лога. Петюше живо помнился случай, когда дед потерялся в окрестностях Баженовки и был найден без памяти, полумертвый от голода.

Петюша поднялся на горушку, поставленную природой между долиной Конской Головы и логом. Отсюда лог открылся ему бескрайной ложбиной, повитой легким туманом, который держится над болотистой тайгой даже в ветреные дни.

С горушки Петюша спустился на тропу, бегущую в сторону Баженовки, и зеленые дебри сразу поглотили его. Даже в прохладный день было душно и глухо в лесном лабиринте, распутать который могли бы только топор и огонь. Подбадриваемый скрипом ботинка, мальчик быстро зашагал в сторону Баженовки, вглядываясь в лесную чащу.

В самой низменной части лога Петюша напился из болотинки, густо заросшей стрелолистом, присел на кочку, отрезал ломоть хлеба. Хмуро было кругом, сумерки стояли понизу, глухой, медлительно-важный шум раздавался в хвое, было скучно, но не страшно. Закончив завтрак, Петюша слизнул с ладони последние крошки и остался с открытым ртом.

Кусты на пригорке раздвинулись, и по тропинке, осторожно выбирая дорогу и подпираясь палочкой, к болотнике спустился старичок с седой бороденкой, в обвисшем на плечах пиджачке, в черной кепке и невысоких мягких сапожках. Увидев мальчика, он поздоровался тихим, немного одышливым голосом: «Ну, здравствуй, сынок!» и присел на соседней обсохшей кочке, предварительно постучав по ней палкой, на тот случай, если под кочкой притаилась гадюка.

— В путь собрался, голубок? — спросил он, рассматривая Петюшу внимательно и ласково. — Издалека ли?

— Из Конской Головы, — ответил мальчик, глядя на колечко с зеленым, как видно настоящим камешком на пальце правой руки старика.

— Из Конской Головы? Так-так… Только что прошел я ее… Друзей-товарищей нагоняю, — сказал старик. — Должны были на Баженовку пройти. Не видел?

— Будто… — начал Петюша, но вдруг непонятно почему сказал: — Не… не проходили. Не приметил…

— Так-так! — Старик сделал движение подняться, но остался сидеть, вздохнул и пожаловался: — Силы не те…

Идешь-идешь, конца не видишь. — Он точно задремал с открытыми глазами или прислушивался к чему. — Тебя-то как звать? Петр Уроженко? Что ж, можно и так… — Он теперь уж явно прислушался, склонив голову, и тяжело поднялся. — Однако идти надо. В ночь бы до Баженовки добраться, Не те, не те силы! Ну, желаю тебе, голубок, ни пуха ни пера. Ищи толково, коли на поиск пошел…

Старик стал подниматься по склону в баженовскую сторону, но не по той тропинке, которой обычно пользовались местные жители, а по другой, почти потерявшейся в зелени. Петюша слышал, что этой тропинкой люди пользовались раньше, пока не проложили новой, более удобной, по берегу длинного болота, составлявшего как бы сердцевину Клятого лога. Осталось предположить, что незнакомый старик, может быть, уже давно не бывал в Клятом логе и о новой тропинке не знал. Несколько раз он мелькнул между деревцами можжевельника и наконец исчез из виду.

Поднялся и Петюша, вздел за плечи мешочек, взвалил кайло, сделал два-три шага и остановился. По склону, легко и широко ступая, сбежал парень, крепкий, невысокий, но статный, в мохнатом свитере с широким отложным воротником, с берданкой за плечами. Остановившись, он вгляделся в ту сторону, куда ушел старик, затем с кочки на кочку перемахнул через болотнику и сделал несколько шагов к Петюше.

— Как здоров, Христофор Колумб? — дружески приветствовал он мальчика вполголоса. — Пошел продушной ходок искать? Слыхал, слыхал я. А со стариком какая беседа была?

Этого парня Петюша хорошо знал: был он из колхозников гилевской заречной стороны в Баженовке, кончил ремесленное училище, работал слесарем на Клятой шахте и время от времени бегал со своим братом через Конскую Голову на побывочки домой. Звали его Василием, брата — Михаилом, оба были Первухины, и Петюша уважал именно Василия за серьезность, положительность и за то, что он в позапрошлом году во время военной игры баженовских комсомольцев был командиром разведчика Петюши.

Неясное, но никогда не ослабевающее чувство, свойственное каждому человеку, живущему в глуши — чувство настороженного внимания к каждому неизвестному пришельцу, — теперь, при встрече со знакомым и верным парнем-комсомольцем, обернулось желанием поделиться своими наблюдениями.

— Спрашивал про дружков-товарищей… Может, прошли, мол, на Баженовку, — сказал Петюша. — А нынче он в Баженовку подался по старой стежке.

— Так… — вдруг построжал Василий, его светлосерые глаза сузились. — Значит, он тебя насчет дружков-товарищей спрашивал? Тебя спросил, а меня не спросил, когда он через Конскую Голову шел… Мы с твоей Ленушкой на бережку сидели, а старикан подошел, посидел с нами да и подался дальше, в лог. Почему же он у меня и Ленушки ничего не спросил? Как ты думаешь?

— Не знаю.

— И я не знаю, — медленно повторил Василий, следя за выражением Петюшиного лица. — А ты что ему сказал, когда он тебя про дружков-товарищей спросил?

— Сказал, что не видел никого.

— А ты и впрямь никого не видел? — почти шепотом спросил Василий. — А ну!

— Двое в ночь через Конску Голову прошли, — также почти шепотом ответил Петюша, предварительно глянув по сторонам. — А кто — не знаю. Не наши…

— Врешь!

Вот этого уж Петюша не любил: ложь он вообще считал последним делом, а тут к тому же чувствовал, что разговор действительно не пустячный.

— Нужен ты мне! — И он сделал вид, что хочет уйти. — Не подрядился я тебе врать.

— Погоди! — взял его за плечо Василий. — Тут дело важное. Сегодня в ночь на Клятую шахту неизвестный человек лез и на комсомольский пост наткнулся. Понимаешь? Мишка, мой братенник, его картечью угостил, а он все же удрал. Мишка говорит, что попал…

— Попал! — вдруг выпалил Петюша, покраснев от волнения.

— Почем знаешь? — уже обеими руками вцепился в его плечи Василий. — Говори!

Выслушав рассказ Петюши о том, как хныкал один из двух ночных посетителей Конской Головы, сидевший на валуне у реки, Василий сорвался с места, бросился вслед за стариком, потом вернулся к Петюше.

— Если правда, — проговорил он, — так мы тебя, Петюш, по комсомольской линии к награде представим. — Он крепко обнял мальчика, добавил непонятное: — Неужто я мои перчатки Мишке проиграл?! — И, легкий, неслышный, скрылся в чащобе.

Наморщив лоб, Петюша посмотрел ему вслед и, прислушиваясь, двинулся дальше. Это происшествие его крайне заняло, и он думал о нем, шагая по дороге в баженовскую сторону. Впрочем, когда он приблизился к крутому повороту дороги, где она вдруг загибалась на юг, думать об этом стало некогда.

2.

У поворота тропинки Петюша увидел неожиданно того, кого искал: деда Романа. Он обрадовался, хотел окликнуть, остановить и не окликнул, не остановил.

С удивлением смотрел он на деда, точно видел его впервые. Теперь невозможно было узнать полумертвого, почти лишенного разума старика в том человеке, который как тень скользил по тропинке, и даже не по тропинке, а от дерева к дереву, явно таясь. Если бы не холщовая не подпоясанная рубаха, белевшая в зелени, Петюша и не заметил бы его.

Вдруг старик остановился, отшатнулся за ствол сосны, исчез. То же самое, не отдавая себе отчета, сделал и Петюша. Что насторожило Романа? На всякий случай, Петюша разулся, так как подумал, что Роман издали услышал скрип его ботинка. Сделав несколько шагов, Петюша вновь увидел Романа: он стоял вплотную к сосне, громадный, с остро обрисовавшимися под рубахой лопатками, с низко свисавшими на затылок седыми волосами. Берданку дед Роман держал вперехват, на стволе ружья тускло блестели медные заплаты. Вот так, должно быть, старик, некогда считавшийся лучшим охотником баженовской округи, высматривал зверя, терпеливый и неподвижный, как камень, чтобы потом мгновенно послать в цель меткую пулю.

Никакого зверя не было. Старик, по-видимому, лишь высматривал, свободен ли путь, и, убедившись, что путь свободен, двинулся дальше, свернув с тропинки на север, прямо на север. Это было странно, почти страшно: Петюша не знал ни одного человека, который пересек в этом месте Клятый лог; это место было самым клятым, а Роман шел все вперед, продолжая таиться, и Петюша крался за ним, понимая, что старик знает, куда идет и как нужно пройти. Все кругом понемногу изменилось: ниже и реже стал сосняк, выше становилась блесткая и острая ярко-зеленая трава, почва мягко подавалась под ногой, потом пальцы ног ощутили сырость.

Дурную славу имело болото, которое протянулось по низине всего Клятого лога и здесь было особенно широким: говорили о бездонных «окнах», попав в которые человек погибал неминуемо, о трясинах, которые жадно засасывали все живое, о гадюках, убивавших человека своим страшным ядом на месте, о змее полозе, которая могла задавить в своих кольцах хоть быка. Но старик продолжал путь, и Петюша следовал за ним, готовый притаиться, как только обернется Роман. Впрочем, это случилось лишь два-три раза. Старика тянуло к себе то, что было впереди. К этому он стремился и этого опасался.

Преддверие болота кончилось гранитной бровкой. На ней, точно по линеечке, выстроились сосны, охватившие узловатыми корнями мшистый гранит. Как только Роман перебрался через эту каменную ступень и исчез за нею, поднялся и Петюша. С бровки перед ним открылось уже настоящее болото, плоское, с редкими приземистыми соснами, дышащее гнилью. Старик брел по болоту. Закатав брюки выше колен и дождавшись, когда Роман достиг следующей бровки, Петюша ступил в болото и пошел так же, как шел старик, несомненно знавший брод.

Несколько бровок осталось за спиной, и с каждым разом Петюша точно поднимался на новую ступень. Болота захватили каменные широкие террасы северного «сбега» Клятого лога. Между приземистыми болотными соснами стали все чаще попадаться камни. Сначала они были невысокие, точно рыбы, выставившие из болотной зелени серые спины, но камни росли, приобретали странные, пугающие формы. Несколько раз Петюша терял Романа из виду и, следовательно, лишался проводника по болоту. Пришлось запастись хворостиной и ощупывать дорогу перед собой; один раз он чуть не провалился в глубокое «окно» и очень испугался. Наконец почва под ногой отвердела, из-под болотной сырости поднялась земля, начался лес.

Уже давно Петюша потерял Романа и забеспокоился, вскарабкался на камень, лежавший в тайге, как большой, вытянувшийся зверь, вгляделся.

Гряда скал перед ним поредела как бы для того, чтобы освободить место двум утесам, принявшим на свои плечи крутой скат очередной бровки-гряды. Скат вздымался крутым обрывом над узкой щелью, разделявшей утесы.

К этим утесам и приближался Роман, то скрываясь за камнями, то снова показываясь. Даже он, этот великан с гривой седых волос, казался маленьким на фоне серых утесов, склонившихся друг к другу.

«Два брата», вдруг мелькнуло в сознании Петюши. Не об этих ли двух каменных братьях-утесах говорил Роман в бреду?

Старик шел прямо к этим камням. Несколько раз он останавливался, прислушивался, однажды быстро поднял берданку, точно увидел цель, отпрянул за валун, притаился, потом, согнувшись вдвое, быстро пробежал расстояние, отделявшее его от утесов, и исчез между ними, точно и не было его.

Петюша понял, что старик достиг цели своего похода, и решил ждать. На камне было плохо. Ветер, гулявший над тайгой, знобил Петюшу, уставшего, промокшего во время трудного путешествия по болотам, и все же он не трогался с места. Почему? Он видел со своего дозорного пункта, что «два брата» как бы подпирали склон лога; он сообразил, что ущелье упиралось в обрыв и, следовательно, старик должен был вернуться этим же ущельем.

Ждать пришлось долго, как показалось Петюше — даже слишком долго. Он почти оцепенел от холода. Припомнился читанный в школе рассказ о том, как советские снайперы целыми днями терпеливо лежали в снегу, подстерегая врага, и это прибавило ему мужества, помогло дождаться той минуты, когда Роман вновь показался из ущелья.

Приподняв голову, Петюша обеспокоенно вгляделся. Поразительно изменился Роман, точно не он, а совсем другой человек недавно так ловко, незаметно крался тайгой, готовый встретить и положить любого зверя. Сразу как-то ниже, меньше стал Роман, согнулся, брел тяжело, берданку тащил несуразно за бечевку, заменявшую ремень, раза два остановился, тупо глядя под ноги и медленно проводя левой рукой по лбу и щеке, точно снимал невидимую паутину, как делал это обычно в бреду, в беспамятстве; а то вдруг стал озираться, будто припоминал, куда забрался, и не припомнил, но побрел прямо в том направлении, откуда пришел. Значит, кончились минуты просветления; значит, снова вернулся Роман к своему обычному состоянию, когда он жил не живя.

Сделав две-три сотни шагов, Роман опустился на камень, брякнул берданкой и затих. Петюша беспокойно заерзал, не зная, что предпринять. Наконец решился: быстренько заглянуть в ущелье, выяснить по возможности, что привлекло сюда Романа, а затем нагнать старика, привести его домой, послушного, покорного в беспамятстве. С какой радостью покинул мальчик свой холодный камень!

По дну ущелья струился ручей в глинистом русле, блестевшем искрами золотистой слюды, которая так обманывает, новичков-минералогов, принимающих ее с первого взгляда за золото. Чахлые, не в меру вытянувшиеся сосенки, осмелившиеся забраться в это каменное царство, омертвели, засохли, перевитые серыми толстыми нитями паутины. Утесы нависли над Петюшей; ручеек, отразивший полоску серого неба, показался бездонной трещиной в земле. Ущелье поднималось немного вверх, огибая один из утесов. Берега ручейка становились все круче. Обрыв, налегший с севера на плечи «двух братьев», вдруг закрыл небо, а еще через несколько шагов началась каменная осыпь. Между валом осыпи и кровлей ската было темно. Дальше пути не было…

Что же так долго делал в этом коротком ущелье Роман?

Вдруг кольнуло в сердце.

На правом, глинистом берегу ручья виднелся широкий мазок, оставленный скользнувшей человеческой ногой, а дальше уже отпечатался и полный след большой ноги в сапоге с широким подкованным каблуком. Низко склонившись, Петюша долго рассматривал этот след. На прибрежном глинистом песке он затем нашел еще несколько отпечатков все той же ноги.

След вел из ущелья.

Тревога, охватившая Петюшу, понемногу ослабела. Составилось успокоительное предположение: человек проходил третьего дня по бровке-гряде, мимо камней, укрылся здесь от грозы и ушел, когда глина, мокрая после ливня, еще принимала след. Но, разыскивая следы, Петюша снова очутился под кровлей утеса. Что ж Роман? Ведь о «двух братьях», явно о двух этих утесах, бормотал он в бреду.

По каменной осыпи Петюша пробрался вверх, туда, где скопилась плотная, густая темень, достал спички, зажег одну. Глыбы камня преграждали дорогу. Он сделал шаг вправо, зажег еще одну спичку, уставился на огонек.

Огонек рванулся, чуть не погас, вытянулся, загнулся вправо. За одной из глыб он как будто увидел пустоту. К ней, трепеща, потянулся огонек третьей спички, зажженной Петюшей.

Земля дышала, втягивала воздух.

Достав и заправив фонарик, Петюша зажег свечу и побыстрее обулся, уже охваченный нетерпением поиска.

3.

— Ладно, разберемся в этой фантазии) Восклицание разбудило Павла. Он открыл глаза и зажмурился: стало больно от света. Все же он заставил себя посмотреть. За обеденным столом-буфетиком сидел Самотесов, у двери стоял Пантелеев. Вахтер, вероятно, хотел возразить, но увидел, что Павел Петрович проснулся, ответил невнятно Самотесову и вышел.

— Что это вы о фантазиях? — спросил Павел.

— Проснулись? Как себя чувствуете?

Как он себя чувствовал? Суставы ломило, все в душе было пусто и бесцветно, во рту горчило; он не подозревал, что может так поддаться болезни.

— Чувствую себя неважно… Сколько времени? Вы ложились?

— Не пришлось… При фонарях каркасы ставили. Хочется хозяйственный актив получше встретить. Сегодня стройдетали ждем, сразу начнем сборку… Метались вы ночью здорово, жар сильный. Поставьте-ка градусник.

— Зачем Пантелеев приходил?

— Да насчет фантазий… Говорят, что вы ночью под картечь Миши Первухина попали.

— Как так?

— Первухин младший вчера на комсомольском посту у Первой гати стоял. Говорит, будто прошли вы к гати от лесочка. Он вас окликнул, бахнул картечью по ногам — вы убежали.

— Почему вы называете это фантазией? По шахте бродит человек, похожий на меня.

— Бродит — факт. А на вас похож только по «обличью фигуры», как Пантелеев говорит.

— Да… Надо приобрести для шахты двух-трех овчарок.

— Хорошо… Вот если бы Федосеев подговорил своего шурина Сеню Серегина нам Голубка дать. Псина страхолюдная. Да нет, не даст — придется из Горнозаводска привезти.

Павел уже не слушал. После ночной маяты на минуту все стало ясно и просто. Он одним взглядом окинул то, что случилось в последние дни, все слышанное и пережитое, и сразу приблизился к итогу.

— Итак, Никита Федорович, — проговорил он, приподнявшись на локте, — есть слух, что мой отец вывел Клятую шахту из строя. Вы не протестуйте, не успокаивайте меня! — быстро добавил он, увидев нетерпеливое движение Самотесова. — Все ясно из намеков Федосеева, из нашего вчерашнего разговора о посещении заместителя прокурора Параева.

— Не время нынче этим заниматься, Павел Петрович!

— Нет, вы не мешайте! Мне трудно говорить. — И он продолжал, не отрывая взгляда от Самотесова, который сидел за столом с глазами, красными после бессонной ночи: — Скажите, разве не может у Федосеева и других теперь сложиться представление, что я из темных соображений взялся именно за эту шахту, что в какой-то связи с этим находятся аварии?

Самотесов поднял голову, лицо его стало строгим, взгляд сосредоточенным.

— Вы что это, товарищ дорогой, пустой разговор затеваете? — спросил он холодно. — Вы о ком так говорите? О Федосееве, о секретаре парторганизации? Что ж это вы на парторганизацию смотрите так, что она вот сейчас, сию минуту забудет, кто вы такой, станет вас по вашему отцу судить, все шахтные неприятности, на вас валить! Не понимаю я этого разговора, и мне это странно слышать. Не так вам нужно судить о парторганизации: она вас знает, вашу работу видит, парторганизацию безымянным письмецом не обманешь. — Он перешел к койке Павла, сказал уже мягче, с улыбкой: — Чудак вы, Павел Петрович! Вздумали нас недоверию учить. Есть у нас недоверие к кому нужно, есть у нас и вера к тому, кто заслуживает. Главное, вы с партией дело начистоту ведите, а партия вас поймет без ошибки.

— Я это знаю и верю в это! Что Федосеев знает о моем отце? Я буду просить его, чтобы мне помогли узнать все о нем. Пойду к старожилам, расспрошу всех, кто хоть что-нибудь знает… Не могу допустить, чтобы мой отец был способен на подлость, на преступление!.. Скорее бы Федосеева увидеть, поговорить с ним до начала совещания актива…

— Ни с кем вы сегодня говорить не будете. Жар у вас, лихорадка. А что касается актива, то…

Стук в дверь не дал ему закончить. Вошел Корелюк, полный, краснощекий человек в черной вельветовой ковбойке с застежкой-молнией.

— Никита Федорович, три машины со стройдеталями пришли, другие в пути! — доложил он. — Мы разгрузку начали. Может, посмотрите? — Потом обратился к Павлу: — А вам телеграмма. Бригадир автоколонны забросил из треста.

Внимательно прочитав адрес, Павел вслух отметил: «Через Баженовку с запозданием доставлена», разорвал заклейку, разогнул бланк, пробежал текст, и Самотесов увидел, как вздрогнули, сжались его губы.

— Плохое что? — спросил Никита Федорович. Протянув ему телеграмму, Павел начал быстро одеваться.

Самотесов прочитал:

«Мария Александровна заболела. Выезжайте немедленно. Колыванов».

— Андрей Анатольевич Колыванов? — осведомился Самотесов, чтобы нарушить молчание.

— Да… Мама работает под его руководством. Взяв из рук Самотесова телеграмму, Павел, уже одевшийся, перечитал ее, как бы проверяя, не ошибся ли.

— Вот что… С обратной машиной отправляйтесь в Новокаменск, а оттуда на машине в Горнозаводск, — посоветовал Никита Федорович. — Слыхал я, что поезда из Кудельного в Горнозаводск дня два не ходили. Лесной пожар железнодорожные мостики попалил. Коль поезда не ходят, придется трестовскую машину просить, а то, может, оказия подвернется. Управляющего и Федосеева вы сейчас в конторе не найдете, они на шахты с утра уехали. Ничего! Покажите телеграмму секретарше, все в порядке будет.

— Ведь я до поездки в Горнозаводск получил письмо от мамы. Она собиралась в командировку на север области и даже дала мне временный адрес Потом, в субботу, я позвонил домой. Ее не было. Как же так? — в поисках надежды говорил Павел.

— Вы из треста домой позвоните, если связь есть. В дорогу оденьтесь потеплее. Крепко похолодало, ненастья ждать недолго.

Он достал из платяного шкафа демисезонное пальто Павла и кепку. Павел все еще сосредоточенно рассматривал телеграмму.

4.

За бараками, на площадке жилищного строительства, шла спешная работа. Никогда еще здесь не было так шумно, оживленно, как в этот день. Все свободные руки были заняты разгрузкой машин, доставивших детали-щиты для сборных домов, напоминавшие плоские ящики из-под яиц. Их снимали с машин кранами-журавликами, ставили на ребро один к другому; опорожненные грузовики тотчас же отправлялись обратно. Неподалеку стояли каркасы будущих домов.

Всегда на Урале строили быстро, но в военное и послевоенное время стали строить больше и быстрее, чем когда-либо раньше. Появился пневматический инструмент, появились малые экскаваторы с ковшами емкостью в четверть кубометра, незаменимые на стройке, — все свое, уральской выработки. Детвора шахтерского поселка толпилась возле компрессора, с восхищением наблюдала работу машиниста экскаватора. Ребята старались стать так, чтобы ковш выхватывал землю из-под самых ног. Поселок наступал на тайгу; сосны, срезанные электропилами, охнув, валились на землю.

Уже готовый в дорогу, Павел присоединился к Никите Федоровичу, когда тот распекал начальника хозкоманды, вздумавшего разгружать щиты слишком далеко от каркасов.

— Там водопроводные канавы экскаватор вырыл, подступа сейчас нет, — оправдывался начальник хозкоманды.

— Перекинуть плахи через канавы трудно! — наседал Самотесов. — Вот поставлю завтра гужевой транспорт щиты к каркасам подвозить, чтобы словечка поперек не слышал! Перетаскивайте журавлики. Хоть половину умнее разгрузим… Ну вот, Павел Петрович, с этой машиной и поезжайте!

За несколько минут Павел осунулся еще больше, каждый шаг давался с трудом. Самотесов подвел его к машине и усадил рядом с шофером.

— Никита Федорович, вы на ночь поставьте у штабелей деталей охрану понадежнее, лучше всего Пантелеева. Запретите курить на стройплощадке. Щиты уложены слишком близко к баракам. Достаточно одной спички — и нет ни щитов, ни бараков…

— Сделаем! — пообещал Самотесов. — Эх, нехорошо выглядите… Как доедете…

К машине подбежал небольшой коренастый паренек, очень белобрысый, с прядью волос, нависшей из-под сдвинутой назад кепки.

— Уезжаете, товарищ начальник? — огорченно спросил он. — Значит, боксерский кружок и сегодня не собирать? Два пропуска, Павел Петрович: в субботу и нынче. Может, занятия, как умеем, провести?

— Нет, пользы от этого не будет… Приеду, тогда наверстаем, Миша.

— Жаль все-таки… — начал паренек, но вгляделся в лицо Павла и оборвал: — Заболели вы, Павел Петрович?

— Кажется… Вы, Миша, меня сегодня ночью на гати видели? Как это было, при каких обстоятельствах?

Паренек смотрел на него внимательно, светлосерые глаза сузились и от этого заблестели еще сильнее.

— Да нет, Павел Петрович, не вы это были. Шел кто-то к шахте, здорово на вас похожий, я окликнул — он не ответил. Я прицелился, по ногам ему дал, он за деревья… Ясное дело, не вы. Ведь я попал, Павел Петрович, честное слово: он закричал маленько. Васька не верит, смеется, что если я попал, так он мне свои боксерские перчатки отдаст. А я попал, только доказать невозможно. Полный скандал! Васька сегодня утром домой в отпуск ушел — вот на прощанье и поссорились мы с ним из-за этого выстрела. — И Миша поскучнел.

— Ладно, ладно, кончайте разговоры! — вмешался Самотесов, приказал шоферу: — Поезжай! — и посоветовал на прощанье Павлу: — Назад не спешите, пока все благополучно не будет. Недельку без вас сиротами проживем! Доклад активу за вас я сделаю, по вашему конспекту. Все в порядке!

Переваливаясь с борта на борт, машина съехала на дорогу, развернулась, прогудела и пошла. Шум разгрузки отдалился и затих. Автоматически отмечая перелески, гати, столбы силовой линии, Павел смотрел вперед. Все здесь было так знакомо и так отчужденно в эту минуту. Только на одну мысль могло отвечать сердце, одной болью болеть: его матери грозила опасность, его матери, которую он не видел, как ему казалось, целую вечность.

Шофер, молодой человек, сидевший бочком в классической позе мастера своего дела, помня, что везет больного, не спешил.

— А культурно вы гати обладили, — сказал он покровительственно. — Могу похвалить за внимание к автотранспорту… В Горнозаводск собрались?

— Да.

Павел вспомнил совет Никиты Федоровича и спросил:

— Ходят ли туда машины из Новокаменска? Оказалось, что теперь, после лесного пожара, снова ходят, но не наверное, так что в экстренном случае лучше отправиться по железной дороге, тем более что мостики, попаленные лесным пожаром, кажется, уже восстановлены. Павел не слушал его. Не отступала все та же мысль: что случилось? В последнем письме Мария Александровна сообщала, что в командировку она едет охотно, так как любит уральский, полный жизни север, что на обратном пути она, может быть, завернет в Кудельное и увидится с ним. Что же случилось?

— Какое несчастье! — воскликнула секретарша управляющего, прочитав телеграмму, и почтительно спросила: — Это Андрей Анатольевич подписал?

— Устройте мне телефонный разговор с Горнозаводском.

— Ах, нет! Из-за лесных пожаров линия еще повреждена. И если связь восстановится, частный разговор Кудельное все равно не даст. Много деловых передач.

Он оставил записку управляющему, написал несколько слов Федосееву, вышел на улицу и незаметно для себя очутился возле дома Максима Максимилиановича. Хозяин в садике возился с цветами.

— Ну какой вы молодец! — закричал он. — Молодец, что зашли! Да, никак, вы опять в путь собрались! — Он выбежал на улицу, схватил Павла за руку и озаботился: — Э, голубчик, ведь мы температурим и вид у нас определенно нехорош!

Прочитав телеграмму, Абасин схватился за свою круглую, дочерна загоревшую голову обеими руками.

— Я дам вам лошадь. До поезда отдохнете у Вали. Она устроит разговор по телефону. Если поезда еще не ходят, в Кудельном легче устроиться с прямой машиной. Сейчас велю запрячь моего одра… Ах, боже мой, все вдруг вздумали болеть! А болеть ведь вредно для здоровья…

Смущенный неуместной шуткой, он исчез. Тяжелое недоумение охватило Павла. Зачем он пришел к Абасину? Не ради же больничной клячи! Да, нужно было подробно расспросить Абасина об отце, о шахте, обо всем… Это показалось бессмысленным. Он сидел неподвижно в рабочей комнате Максима Максимилиановича, бездумно глядя на кристалл уралита, великолепный дар маленького Петюши.

5.

Дальше запомнились лишь отдельные куски того, что он видел, точно окружающее возникало при свете спичек, задуваемых ветром.

Прошли мимо зеленые стены широкой просеки, по которой пролегала дорога. Белостенные коттеджи Кудельного неожиданно прервали полосу зелени с ее однообразным шумом. Над коттеджами высился громадный запыленный, дрожащий от работы машин корпус обогатительной фабрики: здесь днем и ночью дробилки размельчали асбестовую руду, подаваемую из карьера, циклоны отсасывали волокно драгоценной горной кудели.

Эта фабрика послужила Павлу ориентиром в поисках разреза, о котором говорила ему Валентина.

Перед Павлом раскрылась такая потрясающая пустота, что он невольно опустился на лавочку возле сторожки. Глубоко внизу, на дне разреза, сгущались синие тени, по лестнице с террасы на террасу поднимались люди.

— Как пройти в карьер ручной добычи? — спросил он у мальчика в черном берете.

— Вам кого нужно? — ответил тот женским голосом. — Вы здесь подождите. Кончилась смена… Валечка тут непременно ходит. Я взрывница, я ее, конечно, знаю.

Женщина задержалась на борту разреза, чтобы посмотреть, как практикантка встретится с молодым человеком. Стройный загоревший паренек в комбинезоне появился внезапно, бросился к Павлу, протянув руки с радостным восклицанием. Это была Валентина.

— Что случилось? — спросила она, увидев чемоданчик, лежавший на коленях Павла, прочитала телеграмму и побледнела. — Голубчик мой, еще и это! Но ведь до поезда много времени. Можно позвонить домой.

— Пойдем на телефонную станцию… Но говорят, что связи с Горнозаводском еще нет… — И остался сидеть.

Она провела рукой по его руке:

— У тебя жар, ты болен…

— Ничего…

— Идем! — Валентина заставила Павла опереться на ее руку и повела, стараясь ступать медленнее. — Нужно лечь, отдохнуть.

Возле него теперь был близкий, родной человек, и на душе стало легче. Он очутился в доме, где жила Валентина. Хозяйка-старушка напоила его холодным мятным квасом, а дочь старушки настойчиво расспрашивала его о Самотесове. Несколько раз появлялась Валентина. В последний раз она пришла обескураженная. На телефон рассчитывать не приходится: провод надолго занят трестовскими переговорами с Москвой. Таких разговоров накопилось очень много.

— Уже ночь, Павлуша, — сказала она. — Мое рудо-управление прислало машину довезти тебя до станции. Но как ты поедешь, дорогой!..

Зал ожидания был переполнен. Она увела Павла в привокзальный сквер, усадила на скамейку.

— Ты молодец, моя мечтательница, — благодарно улыбнулся он.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, Павлуша! — проговорила Валентина и прерывисто вздохнула. — Нет, с мамой не могло случиться ничего! Передай маме, что я виновата перед ней. Я должна была вмешаться в твою жизнь на шахте. Ты переработался, похудел, щеки запали. Не улыбайся так. Я знаю, что ты выдержал бы любой груз, если бы не эти неприятности. Тем более я должна была подойти к тебе ближе, обнять…

Он смотрел на лицо, освещенное скользящим отблеском фонаря, качавшегося на ветру у вокзала. Глубокая и тревожная жизнь сердца горела в ее глазах.

— Валя… — начал он и не мог закончить.

— Пойдем в вагон. У тебя плацкарта. Только бы ты не свалился. Отдохни возле мамы… Какой ветер! Подними воротник, вот так.

Уложив Павла на лавку, Валентина присела возле, хотела что-то спросить и не решилась.

— Нам так и не удалось поговорить обо всем, — вспомнил он. — А надо бы…

— Ничего, Павлуша. Не думай сейчас об этом.

— Да, неприятности… Мне было очень трудно, Валюша. Очень трудно в последние дни… Знаешь, всплыла память о моем отце. Есть догадка или сведения, что он взорвал Клятую шахту по приказу хозяина…

— Боже мой, вот почему…

— Что?

— Я слышала от одного человека… Нет, не это, а намек такой неприятный. — Она наклонилась к уху Павла: — Скажи, как к тебе относится Самотесов? В воскресенье он был у прокурора.

— Да, я знаю… Самотесов — мой друг. Я знал, что он был в прокуратуре, беседовал с Параевым… Вернусь из Горнозаводска, зайду к тебе, и мы поговорим. — Забывшись, он воскликнул: — Пойми, Валя, пойми! Я полюбил дело, полюбил эту землю, сердце ей отдал… Ведь какое богатство!.. Неужели придется бросать?

— Голубчик мой! Но, может быть, все обойдется? Он промолчал.

Паровоз подали, свет зажегся. Валентина поцеловала Павла:

— Я буду ждать телеграмму, — и ушла, чтобы не показать своих слез.

Солнце оставило его.

Поезд пробивался сквозь свист ветра или долго стоял на станциях. Это была вечность, расчлененная толчками вагона и тишиной остановок. В полузабытьи пригрезились лица Валентины, Никиты Федоровича и даже шофера, который увез его с Клятой шахты.

Он не видел только матери.