Глава девятая.

1.

Некоторое время они молчали. Федосеев, только что возвратившийся от управляющего, перелистывал календарь на своем письменном столе, Павел сидел на деревянном диване.

— Сильно вы сдали, — отметил Федосеев. — Сразу похудели, осунулись.

— Да… Это первый мой грипп, и довольно злой к тому же.

— И настроение, конечно, отвратительное.

В голосе Федосеева проскользнула нотка сочувствия.

— Как может чувствовать себя инженер, у которого крупная авария на шахте, случившаяся в его отсутствие… и с которым управляющий говорит не столько о самой аварии, сколько об его отце! Управляющий хотел выяснить, знал ли о делах моего отца… Ой будто ставит аварию в прямую связь с этим. Отец, мол, шахту подорвал, а сын продолжает его дело… Что за чепуха!

— Да, несомненно дичь! — подтвердил Федосеев. — Но прошу вас понять, что есть люди, которые упорно настаивают на существовании этой связи. И уверяю вас, что, во-первых, таких людей очень мало, а во-вторых, управляющий не в их числе. Спрашивая вас о вашем отце, он прежде всего искал опровержение всем этим разговорам, вернее — писаниям… Как это ни странно, обвинителями вашего отца выступают только авторы анонимок. Ни одного личного, прямого показания. Авторы анонимок прячутся? Так?

— Прячутся, потому что лгут! — воскликнул Павел.

— Негодяй способен лгать и глядя прямо в глаза следователю. Почему же ни один автор анонимных писем не пошел на ложь в открытую? Кто они, эти «знающие», «благожелатели» и «осведомленные»? Они упорно держатся в тени.

Павел слушал его жадно, будто пил живую воду.

— Теперь относительно аварий, — продолжал Федосеев задумчиво, не глядя на Павла. — Вот здесь много таинственного, непонятного, как и в самом характере аварий, когда вы неизменно оставались в стороне… или вас оставляли в стороне… так и в этих появлениях человека, внешне похожего на вас… И, наконец, в этом телеграфном вызове… Странно все это… Но вот что…

Федосеев вышел из-за стола, сел рядом с Павлом, проговорил медленно, как бы припоминая слово за словом:

— Если предположить, что аварии на Клятой шахте представляют систему и направлены к определенной, пока непонятной для нас цели, если предположить, в порядке рабочей гипотезы, что своей задачей организатор или организаторы аварий ставили не только замедление работ на Клятой шахте, но и разгон работоспособного, активного, честного руководства, то не умнее было бы создать у организатора или организаторов аварий уверенность, что все им удается?.. Удачливый обычно забывает об осторожности.

— Так, — согласился с Федосеевым Павел, вглядываясь в его лицо и чувствуя, что наступил решительный момент их объяснения. — Что требуется от меня?

— Приказ о вашем снятии с работы не будет подписан, — сказал Федосеев, и Павел вздохнул, будто захлебнулся. — Парторганизация против этой меры. Но проект приказа под горячую руку был составлен управляющим. Проект прошел через трестовское управление делами, слух о вашем снятии с работы распространится быстро… Понимаете?

— Да…

— Не опровергайте его пока. Ведите себя как человек, снятый с работы. Это тяжело вам, но держитесь… Может быть, это что-нибудь даст… Словом, держаться надо, Павел Петрович!

— Не вы первый советуете мне держаться, — медленно произнес Павел. — Я верю вам и верю человеку, который первым дал мне этот совет.

— Вот правильно! — живо, с облегчением откликнулся Федосеев, взял Павла под руку и вместе с ним прошел в приемную.

Здесь было уже несколько посетителей. Был здесь и молодой человек с гладким лицом и холодным взглядом.

— Товарищ Федосеев, теперь мне остается поговорить с вами, — сказал молодой человек таким тоном, будто напомнил Федосееву его обязанность, — благо товарищ управляющий сейчас не может со мной заняться.

— Подождать немного придется, товарищ Параев, — поздоровавшись с ним, ответил Федосеев и направился с Павлом к выходу. — Я отвезу вас в больницу, согласны? — сказал он, когда они очутились в прихожей.

— Нет, дайте лошадь до Клятой шахты.

— Напрасно, Павел Петрович!

— Нет, хочу посмотреть… Это ничему не помешает.

— Вам будет тяжело. Впрочем, как хотите. Но с шахты — сразу в больницу, а я позвоню Абасину, чтобы он приготовил для вас койку.

Федосеев ушел и через минуту вернулся с дождевиком, набросил его на Павла, застегнул на все пуговицы и, подсаживая Павла в экипажик, пошутил:

— Не думал, что гриппу подвластны и боксеры… Смотрите же, с шахты прямо в больницу. Вечером навещу вас…

Экипажик тронулся.

2.

Резкий ветер бросал в лицо дождь — даже не дождь, а густую бесцветную водяную пыль, застилавшую все кругом клубящейся пеленой. Кучер, ражий мужчина, сидевший на облучке боком, отвернувшись от ветра, причмокивал и посвистывал на лошадь укоризненно, выражая этим неодобрение беспокойным людям, которые в такую погоду пускаются из дому.

На свежем воздухе мысли прояснились.

«Но кто же и зачем так вцепился в Клятую шахту? — подумал Павел. — Почему именно в Клятую шахту? Зачем организатору или организаторам аварий понадобилось замедление работ и разгон руководства именно на Клятой шахте? Руководство? Но ведь Самотесов тоже руководство… Почему же эта неизвестная, скрытая сила бьет только по мне?» Вдруг, без всякой видимой связи, явилась новая мысль: «Отец работал на Клятой шахте, отец искал «альмариновый узел» на южном полигоне Новокаменска. В кожаном кисете были камни из одной жилы, камни-близнецы! А если он нашел и вот теперь…» — и сердце его оледенело, он не решился додумать тогда эту невероятную мысль.

Ветер набросился на него с яростью. Лошадь уже подошла к Короткой гати. Нескладная фигура в дождевике ретиво окликнула: «Стой!» Это был Заремба. Узнав начальника шахты, он откозырял и вытянулся.

Когда гати остались позади, Павел отослал лошадь. Ветер бесновался, дождь был все таким же студеным. Павел шел, уже ни о чем не думая, усилием воли преодолевая свою слабость. Наконец он увидел пожарище, где торчало несколько обуглившихся столбов и закопченные печи — все, что осталось от каркасов, от двух новеньких щеголеватых бараков, крытых этернитом. В мокром смоляно-черном пепле копались женщины, разыскивая остатки домашнего скарба. Они увидели Павла, когда он прошел мимо, глядя на угольки, бойко кружившиеся в ручейках дождевой воды.

Жена проходчика Еременко, веселая, добродушная и хозяйственная Ксюша, поздоровалась с ним.

— Вот новоселье нам, Павел Петрович, — сказала она жалобно. — Все снова заводить придется, с иголки начинать. — Она вгляделась в его лицо и забеспокоилась, забыв о своих горестях: — А вы, Павел Петрович, заболели, я слышала.

Ничего…

— Вы бы домой шли, Павел Петрович… Нехорошо в такую погоду больному…

— Вы не расстраивайтесь, Павел Петрович! — густым голосом проговорила Ольга Нестерова. — Мы еще лучше построим против того, что было!

Сочувствие, звучавшее в ее голосе и смягчившее лица женщин, подошедших послушать, что говорит Ксюша, точно растопило его сердце.

Обойдя площадку строительства, подгоняемый ветром, он направился прочь. «Нельзя оставаться на шахте, — думал он. — Надо в больницу… А вечером еще встретимся с Федосеевым. Мне и с Игошиным нужно встретиться. Непременно! Как это сделать?».

Снова вытянулся Заремба перед начальником шахты, когда тот медленно прошел мимо и направился к тракту. Удивленный Заремба пошел следом на почтительном расстоянии. За купой сосен открылся свороток. Павел остановился, в недоумении глядя на пустую дорогу: он и забыл, что велел вознице вернуться в Новокаменск.

«Ведь я хотел Никиту увидеть… нет, не нужно… В Новокаменск надо… Придется пешком», решил он, отвернулся от шального порыва ветра и увидел приближавшееся к нему маленькое существо, одетое в черную длинную жакетку и мальчишескую шапку-ушанку. Не сразу он узнал Ленушку.

— Ты куда собралась, маленькая? — окликнул он. Она подошла к нему дрожащая, посиневшая.

— Зачем ты так далеко от дома зашла, Ленушка?

— А я к тебе, дяденька, на шахту бегу, — проговорила она, не попадая зубом на зуб. — Петюша-то в Клятом логе сгинул.

— Как сгинул?! А Осип?

— Не… батя в лог не ходил. Он на Черно озеро утянулся, а Петюша в лог за дедом побежал… Дед в Конску Голову пришел, а Петюши нет… Дед велит начальство с шахты звать…

Волнение охватило Павла; он рванулся туда, к Конской Голове.

— Я не велел Петюше одному идти, — сказал он, наклонившись к Ленушке, точно оправдываясь перед нею. — Вообще вся затея с поиском продушного ходка была глупой. Кустарщина!.. А зачем деду понадобилось начальство, не знаешь?

— Не…

Послышался автомобильный гудок. На дороге раскачивалась грузовая машина. «Дворник» сгонял со стекла бисерно мелкие капли воды. Машина подошла вплотную, и Павел увидел за мутным стеклом желтобровое лицо шофера Игната, доставившего его утром в Новокаменск.

— Куда вы? — спросил он, когда шофер, дружески улыбаясь, выставил голову из кабины.

— В Горнозаводск, ясное дело. Смешно прямо, какая погода!

— Подвезите до своротка в Конскую Голову.

— Да пожалуйста! В кабину садитесь… Ну и ругала же меня супруга за то, что вас в кузове вез! Глупо, конечно, получилось: больного человека — в кузов!

Чья-то рука помогла Павлу подняться в машину: это был только что подоспевший Заремба. Ленушку Павел посадил себе на колени. Шофер дал гудок.

— Куда машина? — крикнул Заремба.

— В Горнозаводск путевка, — ответил шофер. «Что с Петюшей? — думал Павел. — Зачем ходил в лог дед Роман? Может быть, это связано с продушным ходком? Скорее бы ворваться в шахту, все покончить!.. Постой! Какая связь между происшествиями на шахте и вентиляционным шурфом? Брежу!».

— Здесь мы с девочкой выйдем, — сказал он шоферу, когда за дождевой сеткой вырисовывался гранитный бугор, как бы открывавший долину Конской Головы.

Подняв Ленушку, Павел спрятал ее под дождевиком, прижал к себе это окостеневшее от холода тело и зашагал, не разбирая дороги, не спрашивая себя, хватит ли сил добраться до Конской Головы. Навалилась такая усталость, что маленькая Ленушка показалась невыносимо тяжелой. Каждый шаг был мучителен.

— Ты меня, дяденька, пусти, — попросила она. — Я добегу. Что-сь дымком тянет.

Избы Конской Головы уже завиднелись. Ленушка рвалась домой: ей казалось, что Петюша вернулся.

Нет, Петюша не вернулся из Клятого лога.

Привалившись к стене, на лавке у окна в своей обычной позе сидел Осип Боярский.

3.

Поворачивая на камельке сковородку с ворчавшей яичницей, Никита Федорович сказал, не обернувшись к бригадиру и профоргу вооруженной охраны Пантелееву, сидевшему возле кухонного столика:

— Ты вот что, лесной отец… Ты человек сознательный, партийный, значит ты должен против этих фантазий воевать, а не то что…

Егор Трофимович, невероятно громоздкий в брезентовом дождевике и высоких резиновых сапогах, промолчал, упрямые глаза совсем ушли под лоб; каменное упорство было во всей осанке этого чернобородого человека.

— Похоже, что все вахтеры ума лишилися! — всердцах продолжал Самотесов. — Только его и видят, только он в глазах и стоит. Ну, как его мог Косиков видеть, посуди!

— Вот как я тебя вижу, так и он начальника видел, — прогудел Пантелеев. — Идет Косиков с обхода по тротуару новому… К лесу подошел и назад свернул к колодцу. Подходит к колодцу, глядит — а уже тебе и горит. Тут горит и там, где стройдетали сложены, полыхает. Я туда бегу, вижу — Косиков стреляет, кричит, а он к лесу бежит. Я его, конечно, издали видел, а Косиков вот как руку эту… — И Пантелеев потряс растопыренной пятерней перед глазами.

— Тут ты и открыл обстрел?

— Ясно, по положению.

— И не попал?

— Значит, не попал. Человек — не зверь, трудно в человека попасть. Сам понимаешь, Никита Федорович.

— Да почему вы с Косиковым думаете, что это был Павел Петрович? — вскипел Самотесов. — Ведь он от вас уходил, вы его со спины видели, да еще ночью.

— А уж светло от огнища стало, — объяснил Пантелеев. — По обличью фигуры и опознали. И бушлат его и картуз…

Открыв платяной шкаф, Самотесов выбросил на табуретку бушлат Павла Петровича, кожаный картуз, выставил из-под койки его рабочие сапоги.

— Вот и все «обличье фигуры», — сказал он. — Павел Петрович в Горнозаводск свой черный костюм, пальто и кепку надел, а рабочую одежду здесь оставил. Выходит так: вы в человека стреляете, а он в это время в Горнозаводск едет. Вчера с ним управляющий по телефону при мне говорил.

Это было убедительно. Смущенно улыбнувшись, Пантелеев крякнул и запустил пальцы в бороду.

— Действительно… — прогудел он.

— Вот я и прошу, товарищ Пантелеев, не позволяй вахтерам панику среди горняков распускать, — серьезно проговорил Самотесов. — Все мы видели, как Павел Петрович на шахте работал. Ночей не спал, в ствол лез на опасность людей спасать. Скобу из болота таскал — простудился. Будто не знаешь ты этого!

— Как не знать, Никита Федорович! — вдруг сердечно воскликнул Пантелеев. — Такого начальника любой шахте дай да подай. Так ведь хорошее снизу лежит, а плохое сверху торчит. Я им так, а они этак. Вот новый разговор нынче пошел, что Павел Петрович своему отцу наследник. На виду, мол, робит, а коли что — пакостит. Тактика у него такая — советскую власть в шахту не пускать. Металл-то уралит для пятилетки нужен. Вот, мол, и не пускает.

Некоторое время Самотесов смотрел на вахтера; тот молча ждал ответа.

— Этот разговор я знаю, — хмуро сказал Никита Федорович, — слышал в прокуратуре. И пустой это разговор! Письмо такое насчет наследства и к Федосееву пришло, только неизвестно, кто его написал. Подпись не поставлена, и доказательств нет. Понятно? Федосеев говорит, что несут на парня чепуху всякую, а сами в кусты прячутся. Почему? Потому что доказать не могут…

— А несут-то зачем?

— Есть, значит, такие, кому смута нужна.

— А я так думаю, Никита Федорович, что без дыму костра не разложишь. Где дым, там и огонь. Ты парторг, я тебя уважаю, только и ты, будь добр, не окажись прост. Наше дело партийное: человеку верь, а сам прост не будь. Вот я как понимаю, по-стариковски.

— Это ты правильно, по-партийному понимаешь.

— Вот и ладно! — Пантелеев встал, пожелал Самотесову: — Приятно кушать! — и вышел.

Скучно, тяжело было Никите Федоровичу. Яичница осталась нетронутой. Это блюдо Самотесову удавалось превосходно, и Павел его очень любил. Так вот яичница, может быть лучшая из лучших, сиротливо остывала на сковородке. Потом началась суета. Завмаг, только что доставивший товары из города, забежал в землянку сообщить, что на Первой гати встретил Павла Петровича и вид его произвел на завмага тяжелое впечатление. Корелюк, зашедший в землянку вслед за завмагом, добавил, что женщины видели Павла Петровича, когда он пересек площадку жилищного строительства, и что, по словам Зарембы, Павел Петрович уехал с попутной грузовой машиной в Горнозаводск.

— Да почему же он ко мне не зашел? — удивился Самотесов. — Что такое? Зачем ему в Горнозаводск?

Он приказал заложить лошадь и отправился в трест, побывал у Федосеева и узнал, что разговора о поездке Павла Петровича в Горнозаводск не было, что Павел Петрович мог предпринять эту поездку только в бреду.

— Говорят, Павел снят с работы! — вместо приветствия воскликнул расстроенный, растерявшийся Абасин, когда к нему завернул Самотесов. — Что это валится на парня, почему? И каждый день все новое, новое… Кто послал ему телеграмму? Куда он девался?.. Как в Горнозаводск?! Зачем в Горнозаводск?!

— Ничего не понятно… Насчет приказа я не слыхал. Чудно! Ну вот что: Федосеев будет в Горнозаводск звонить, а если я о Павле Петровиче узнаю, к вам человека пришлю.

Озабоченный, немного растерявшийся, отправился Никита Федорович на шахту. Дорога была пустынной. Уже свернув к шахте, он нагнал путника в рваном брезентовом дождевике, в опорках и с трудом узнал человека, которого мельком видел в Конской Голове.

Самотесов придержал лошадь, Осип подошел к нему.

— От Павла Петровича, — просипел галечник.

— Где он? — вскинулся Самотесов.

Пока Осип Романович рассказывал, как Павел Петрович явился в Конскую Голову, как пошел к Роману и вернулся, по-видимому, ни с чем, как забрался в пустующую Егорову избу, что стоит рядом с избой Романа, и повалился на лавку, — Самотесов думал, глядя мимо Осипа: «Чего это он в трущобу забился? Нехорошо!».

— Павел Петрович тебя послал ко мне? — спросил Самотесов. — Что велел сказать?

— Чтоб не тревожились, значит, и в контору чтоб сообщили товарищу Федосееву… Велели сказать, что в Конской Голове будут, пока не оклемаются. А на шахту не хотят. Кажут: я, мол, уж не начальник.

— Заедем на шахту, возьмем что требуется и в Конскую Голову, — решил Самотесов. — Садись, орел!

«Орел» взгромоздился на сиденье экипажика, уверенный, что его дело выиграно. Осип переживал тяжелый кризис. Этот кризис был вызван тем, что надежды на таинственную «бумагу» с «планом», которая якобы — объявилась у кладоискателя Байнова, провалилась, так как бумаги попросту не оказалось. Новые ботинки Осипа были пропиты, а после пиршества кладоискателей началась запойная крайность. Только поэтому Осип Романович, вопреки своей лени и непогоде, взялся сбегать на Клятую шахту.

4.

Открыв глаза, Павел увидел, что на столе горит свеча, услышал потрескивание огня; его одежда сушилась на гвозде. Ленушка, сидя за столом, что-то ела, а Никита Федорович возился у печи.

— Зачем вы шахту бросили? — спросил Павел неприветливо.

— И дворец же вы себе выбрали, Павел Петрович! — усмехнулся Самотесов, не обратив внимания на его слова. — Видел я в Вене дворец Марии-Терезы, ну точь-в-точь…

— Нет, зачем вы шахту бросили? — повторил Павел. — Нельзя бросать шахту… Известны уже причины пожара? Поджог?

— Вернее всего — поджог. Косиков и Пантелеев на том стоят, что опять видели «обличье фигуры», на вас похожее. Они стрельбу подняли, да впустую — ушел.

— Езжайте на шахту! За внимание благодарю, но сейчас вам нельзя отлучаться с шахты, особенно на ночь глядя. Это «обличье фигуры», чего доброго, и до копра доберется, на ветер пустит… Поднимите всех, кого можно, на охрану шахты, комсомольцев в первую очередь. Лично проверьте противопожарные средства. Как только приедете на шахту, пошлите нарочного к Федосееву сказать, где я. Абасина тревожить не надо — обойдусь без врача. Вещи мои завтра пришлите, бритву, костюм. — Он обеспокоенно вернулся к шахтным делам: — Как подвигается расчистка ствола? Я уверен, что мы с часу на час кончим разборку подорванной части и дело пойдет быстрее. Это было бы хорошо: настроение на шахте сразу поднимется. Но сейчас будьте особенно осторожны: можно предполагать, что взрыв был устроен в зоне плывунов. Не допускайте на углубке ствола риска. Сейчас держите на этой работе самых опытных, осмотрительных проходчиков.

— Чудно!.. — отметил Самотесов, накладывая разогретую яичницу на тарелочку.

— Что «чудно»?

— Сами же сказали Осипу, что вы уже не начальник шахты, и Абасин говорит, что вы будто с работы сняты. А Федосеев — молчок. Как понять прикажете?

— Я начальник шахты, но вы не опровергайте слухов о моем снятии. Вот и все, что я могу сказать.

— Чудно!.. — повторил крайне заинтересованный Самотесов. — А пока вот что: не нравится мне ваш дворец. От шахты далеко, сыро, ветер из угла в угол гуляет… — Он водрузил тарелочку с яичницей перед Павлом. — Нынче вас на шахту не повезу, дождь еще, застудить боюсь, а уж завтра утром…

— Нет, мне здесь быть нужно, я должен здесь остаться, — возразил Павел. — Может быть, меня Роман позовет, старик этот. — Он с трудом пояснил: — Роман в Клятый лог ходил, вернулся и велел Леночке начальство звать. Должно быть, хотел что-то важное сказать. Он в старину на Клятой шахте работал, вероятно знает вентиляционный шурф… Леночка говорит, что Петюша ушел в лог искать Романа и не вернулся. Где Петюша? Я за него отвечаю… Надо найти мальчика!

При этих словах у Ленушки, все еще сидевшей за столом, покривилось личико, она соскользнула с табуретки и отошла к печке.

— Жар снова поднимается, — шепнул пересохшими губами Павел. — Беспамятства боюсь… Вдруг старик позовет… Ты, Ленушка, возле деда будешь. В случае чего ко мне беги, заставь меня подняться, слышишь? Если бы удалось проникнуть в шахту, взять ее в руки! И следствие нужно! Кто телеграмму прислал? Зачем?

— Вот так… — удивился Никита Федорович.

— Что?

— А говорят, вас знакомая девушка вызвала… И вы, мол, скрываете, чтобы ее не потревожить и чтобы до Валентины Семеновны слух не дошел…

— Пустые разговоры!.. Поспешите на шахту… Уберите яичницу — противно как!

Уложив Павла поудобнее, Самотесов сказал Ленушке:

— Возьми ешь, — и передал ей тарелочку с незадачливой яичницей. — Ну и дедушке дай… Умница, что старика не забываешь… За дедом и Павлом Петровичем приглядывай. А Петюшу твоего найдем, будь спокойна.

Он уже хотел задуть свечу на столе и зажечь на ночь аккумуляторный фонарик, когда дверь скрипнула.

— Здравствуйте, Никита Федорович!

На пороге стоял парень в черном свитере с широким отложным воротничком, поверх которого в обтяжку был надет пиджачок, с берданкой за плечами. Широкое лицо, разрумяненное ветром, улыбалось.

— Первухин Василий! — удивился Никита Федорович. — Ты что ж, отпуск в Конской Голове проводишь?

— Никак нет, Никита Федорович! — ответил Первухин, стараясь разглядеть, кто лежит на лавке. — Меня папаша с мамашей на шахту погнали. Говорят: «Не нужно нам тебя без Мишки. Мишку приведи». Бегу на шахту из Баженовки, смотрю — ваш конек стоит. Я и зашел, — может, подвезете!

— Подвезти подвезу.

Взгляд Первухина остановился на пиджаке и кепке, висевших на гвоздике возле печи, лицо его вытянулось.

— Это кто же? — спросил он почти испуганно. — Павел Петрович?

— Ладно, шагай за порог, сейчас едем, — недовольно оборвал Самотесов.

На минутку он склонился к Павлу, прислушался к неровному дыханию, задул свечу, зажег аккумуляторный фонарик, прикрыл свет кепкой Павла и вышел. Увидев у крылечка Осипа, который не решался показываться на глаза Павлу Петровичу, он приказал:

— Утречком прибеги на шахту, скажешь, как здоровье товарища инженера. Понятно?

Возле лошади его ждал Василий Первухин.

5.

В один из первых наборов в ремесленное училище Кудельного, готовившего кадры и для Новокаменска, явились два сына колхозника из баженовской Гилевки — Василий и Михаил Первухины, первый старше второго всего на один год. Бойкие и способные ребята, оба русые, светлоглазые, схожие до того, что их принимали за близнецов, они учились прекрасно, ездили в Горнозаводск на смотр художественной самодеятельности трудовых резервов; об их пляске даже писалось в газете. Кончив училище, братья-неразлучники пошли сначала в трестовскую механическо-ремонтную мастерскую Новокаменска, а потом на Клятую шахту. Молодые слесари сразу стали признанными заводилами и запевалами в комсомольской шахтной организации. Начинается допризывная подготовка — они в строю, как у себя дома, точно всю жизнь мечтали о солдатской выправке и ухватке; появились в промтоварном магазине охотничьи берданки — первыми покупателями были они, и оказалось, что Михаил — прирожденный снайпер, с железной рукой и безошибочным глазом. Несмотря на всю занятость Павла Петровича, братья уговорили его «кое-что показать» в боксерском кружке и старательно ставили друг другу и товарищам синяки. Словом, это были веселые ребята, рукастые, завидные работники и хорошие товарищи.

Вдвоем они составляли ровно пятьдесят процентов всего рабочего состава ремонтной мастерской Клятой шахты, и поэтому Павел Петрович решил, что братья сходят в отпуск порознь.

— Так что там насчет отпуска твои родители говорят? — спросил Самотесов, когда Конская Голова осталась позади.

— Скандал дома, — озабоченно сообщил Василий. — Главное, время какое — сенокос подошел, Никита Федорович. Мать не в силах, отец — колхозный инспектор по качеству. В сельсовете у него тоже дела большие. Он ведь общественник на весь район, да и тоже не молод. Значит, как бы коровенка без кормов не осталась. А покос нам хороший выделили. Трава по плечо… Просто катастрофа, Никита Федорович. Сами понимаете!

Василий усиленно нажимал именно на то, что Самотесов сам понимает покосные дела, и Самотесов невольно посочувствовал ему: действительно, как можно коровенку оставить без кормов, особенно при хорошем травостое!

— Что же делать? — спросил Самотесов.

— А что делать! — досадливо вздохнул Василий. — Хотел я просить Павла Петровича отпустить Михаила тоже, хоть на пол-отпуска. И я тогда только пол-отпуска отгуляю. Раньше вернемся — шахте лучше.

— Павел Петрович, сам видишь, болен лежит…

— Вижу…

Хотел спросить, почему лежит он в такой неподходящей обстановке, но промолчал, чтобы не всказать себя нескромным.

— Мне придется решать. А отпустить вас двоих трудно. Сейчас работы будет много. Строительство развернем круче, чем раньше. После пожара руки особенно нужны.

— Пожара? — переспросил Первухин.

— А ты не слышал? Два барака, стройдетали и каркасы — подчистую.

Если бы не темнота, смена выражений на лице Василия поразила бы Самотесова не меньше, чем весть о пожаре поразила Первухина. Он почувствовал, как покраснел, его окатило жаром и потом холодом.

— Очень прошу, отпустите! — умоляюще проговорил он. — Слесарь Ланской справится. Очень прошу, Никита Федорович! Мы с братенником так нажмем, что «сенокос» в дни свернем, на всю зиму сена поставим. А если ненастье помешает, мы немедленно вернемся. Вы не сомневайтесь…

— Ладно, завтра зайдите с Ланским, — неохотно согласился Никита Федорович.

Посвистывая на лошадь, выбиравшую дорогу в темноте, он задумался о событиях последнего дня. Молчал и Первухин. Ветер уже из последних сил порывисто метался по долине, то проносил косой дождь, сорванный с последних уходящих тучек, то очищал небо, и над лесом синими светляками роились чистые звезды.

— Что ж, не нашли, кто поджигает? — тихо спросил Василий.

— Не нашли.

— Значит, мы строить, а… он жечь будет?

— Кто «он»? — сердито спросил Самотесов.

— Кабы я знал, я бы поймал!

— Вот и поймай!

Первухин хотел ответить, но сдержался.

Братья Первухины жили в шестом общежитии. По длинному коридору Василий на цыпочках пробрался в самый конец барака и прислушался у двери, на которой была прибита медная дощечка, изготовленная самими обитателями комнатушки:

«Бр. Первухины В. и М. Просим стучать. Прием в часы после смены».

Из-за двери доносилось меланхолическое потренькиванье. Ясное дело: Миша скучал и валялся на кровати с мандолиной в руках.

— Васька! — шепнул Миша, когда брат как ни в чем не бывало вошел в комнату. — Я умер… — Он вытянулся на кровати, на минуту притворился мертвым, потом, разом сбросив с койки ноги, вскочил, обхватил брата за шею, в приступе радости повторяя: — Васька, ну черт! Откуда?.. Ну, Васька! — Испугался и заглянул в лицо брата: — Чего там дома случилось?

Пожав плечами и вообще разыгрывая величайшее спокойствие, Василий стал на табуретку, снял со стены черные блестящие боксерские перчатки, которые ему удалось купить во время одной из поездок в Горнозаводск, и бросил их на койку брата.

— Владей! — коротко проговорил он.

— Ну? — не понял Миша.

— Выстрел был довольно точный…

— Какой выстрел? — сначала не сообразил младший Первухин. Потом лицо его напряглось, светлые глаза сузились, рот сжался. — Ты откуда знаешь?

— Чаю налей, — приказал Василий.

Он повесил над кроватью свою берданку, снял пиджачок и свитер, пошел умываться, а когда вернулся, стаканы уже были налиты и бутерброды приготовлены. Он сел, выпил стакан и только тогда позволил себе улыбнуться.

— Значит, Михаил Сидорович, вам интересно знать?

— А хоть не говори! — сердито ответил брат. — Разыгрываешь — и думаешь, на розыгрыш пойду. Зачем на шахту прибежал? Дома порядок?

— Вполне.

— Как там с сенокосом?

— Не будет.

— Чего не будет?

— Сенокоса… Корову батя продает. Лидкиной молочной премии с фермы вполне хватает. Расчета нет свою скотину держать. Мамаша тоже на ферму пошла телятницей. Лидия теперь над нею главная. Сестренка у нас — красота! Урожай в колхозе ожидается невероятный. И вообще дым столбом: до уборки спешно плотину кончают для электрификации… Электростанцию уже поставили и железом накрыли. Такую пятилетку развернули, представить невозможно!

— Да ты долго меня будешь водить! — не вытерпел Миша. — Честное слово, разговаривать с тобой не стану! Уходи, откуда пришел, поперечный! Мне спать надо! — И он в сердцах стал шумно заводить будильник.

— Брось, машину сломаешь! — остановил его Василий и отобрал будильник. — Завтра со мной в отпуск пойдешь. Никита Федорович согласие дал тебя на сенокос отпустить. Только ты ему не сболтни, что сенокоса не будет. Понятно?

Это было свыше сил младшего брата: он кошкой прыгнул на Василия, повалил его на кровать, схватил за горло.

— Говори! — пыхтел он. — А то задушу! Говори, а то…

— Да ну тебя! — высвободился Василий. — Закрой окно, будем дела обсуждать. Сначала доложи, как пожар был. Почему Павел Петрович на Конской Голове болеет?.. А ты не знал?

Когда Василий рассказал брату, что узнал, а Миша передал ему все, что слышал от других, Василий вскочил, прошелся по комнате, сумрачно посмотрел на брата.

— Не верю! — сказал он. Подумал и добавил: — Проверить нужно.

— Проверь-ка!

— Вот и проверим… Ну не все, конечно, а что сможем. Вместе на «сенокос» пойдем. Товарищ Колясников на нас рассчитывает.

— Колясников? Ты что же, с ним говорил?

— Коли он на нас рассчитывает, значит говорил… Соображать все-таки надо!

Беседа братьев продолжалась долго, а когда кончилась, они, не глядя на ночь, занялись сборами в дорогу. Сборы начались тем, что братья набили несколько патронов с расчетом на самого крупного зверя, какой только может встретиться в Баженовском районе, известном своей замечательной охотой,