Глава третья.

1.

«…Нет, уважаемая Мария Александровна, ваша просьба для меня вовсе не в тягость! С большой радостью узнал я из вашего письма, что Павел Петрович будет работать в Новокаменске, а узнав это — и еще не дочитав до конца, — я предвосхитил вашу просьбу, решил, что в моем лице Павел Петрович будет иметь верного друга и — простите за громкое слово — покровителя, хотя такой богатырь в покровительстве, конечно, не нуждается. Но, в случае чего, за хорошим советом с моей стороны дело не станет, а мой дом будет для Павла Петровича его домом… В то же время, как патриот Новокаменска, я весьма доволен тем, что нашего полку прибыло, что Павел Петрович очутился в наших краях. Вы только что побывали в Новокаменске и не узнали его, не узнали здешнего народа. Нет никакого сравнения со стариной, когда каждый искал счастливый камешек для себя, когда все вращалось насилием и обманом. Ныне наша забота и слава не в нарядном альмарине, хотя и от него мы не отказываемся, а в скромном, непрозрачном, почти бесцветном уралите, зато жизнь у нас светлая, человеческая. У нас нынче много технической интеллигенции, есть завидный клуб, есть кино и библиотека, есть все, что положено культурному центру, а та ничтожная больничка, где я, под руководством Александра Ипполитовича, начинал медицинскую карьеру, превратилась в большую поликлинику с рентгеновским кабинетом и водолечебницей. Весьма жалею, что за краткостью своего пребывания в Новокаменске вы не успели со всем этим ознакомиться лично, но поверьте мне, что Павел Петрович полюбит наш городок и, может быть, поселится здесь навсегда с моей славной племяшкой Валечкой. Должен все же признаться, Мария Александровна, что сегодня, отправившись приветствовать Павла Петровича, раздумался я о прошлом, вспомнил Петра Павловича, вспомнил моего брата Семена, который потерпел от Петра Павловича такую обиду, смутился так, что — беда! Но стоило мне увидеть Павла Петровича в доме приезжих — и все как рукой сняло: увидел я славного молодого человека, с вашими светлыми глазами, с вашей обходительностью, и сразу полюбил его. Беседа с Павлом Петровичем произвела на меня отрадное впечатление, да и в тресте его встретили хорошо. Сейчас решено восстанавливать четыре старинные шахты северного куста, и, может быть, одна из них достанется вашему сыну. Павел Петрович намерен поднять свою часть с горняком-практиком Самотесовым Никитой Федоровичем, с которым познакомился по пути в Новокаменск. Этот Самотесов весьма достойный человек, участник Отечественной войны. Приехал он сюда по договоренности со своим другом, секретарем рудничной партийной организации. Приход Самотесова и прервал нашу беседу с Павлом Петровичем, но мы условились свидеться вечером у меня на дому. Разрешите на этом закончить письмо. Простите за многословие. Небо к осени дождливей, люди к старости болтливей. Надеюсь, что вы будете вполне спокойны за вашего сына, а я обязуюсь аккуратненько сообщать о делах и днях Павла Петровича, так как молодежь в отношении этого беспечна. Прошу вас передать поклон Валюшке. Жду ее с большим нетерпением. Искренне преданный Максим Абасин».

Заклеив конверт, Максим Максимилианович удовлетворенно улыбнулся, как человек, осиливший немалую трудность, но тут же его круглое загоревшее лицо приняло озабоченный вид.

— Кажется, о Петре Павловиче я напрасно расписался, — пробормотал он. — Совсем ни к чему!

Потирая свою бритую голову обеими руками, он прошелся по комнате, бесшумно ступая короткими ногами, и, одергивая ворот рубашки-апаш, неожиданно громко, как говорят люди, привыкшие к одиночеству, сказал:

— Что старое вспоминать!.. Не удалось по милости Петра Павловича счастье Семена да и Марии Александровны, так, может, заладится счастье Павла Петровича и дочурки Семена… — Вытянув шею, он прислушался к шагам, приближавшимся по деревянному тротуару; высунувшись из окна, прокричал: — Павел Петрович, в ограду сверните, а я вас встречу! — И через минуту ввел Павла в комнату, приговаривая: — Прошу, прошу к моему шалашу! Рад видеть у себя. Почаще вам этот порожек переступать!

Так Павел очутился в жилище Максима Максимилиановича, обставленном очень просто. Письменный стол, клеенчатый диванчик, два кресла, несколько стульев — все это служило скупой данью необходимости; на первый же план вышли полки и этажерки, витрины и подставки, обычные в жилье любителя-минералога.

— Оказывается, вы камешками занимаетесь серьезно, — заметил Павел с симпатией. — У вас настоящий музей.

— Да нет, нет! Копаюсь помаленьку! — запротестовал польщенный Максим Максимилианович. — Это ваш дедушка, Александр Ипполитович, мне внушил, что каждый человек, помимо главного дела, должен еще чем-нибудь заниматься, освежать интерес к жизни. Как же! Ваш дедушка, например, тюльпаны выращивал, хитные1 песни, поговорки записывал.

— Дед был человек живой, я знаю.

— Александр Ипполитович был человек необыкновенный! Он на все откликался до последнего часа жизни и даже молитву такую сложил, хотя был убежденный атеист: «Боже, не дай мне умереть мертвым!» — то есть духовно мертвым. Страшна смерть души, когда человек еще жив, но до всего нового чужой. Это самый жалкий, самый недостойный конец. Но в нашей воле его избежать… Для этого нужно и своему основному делу всей душой отдаваться и другие интересы иметь… Вот я по специальности работаю и в то же время камешки собираю, из каждой поездки пополнения для моей коллекции привожу. Народ мою страстишку знает, подбрасывает что поинтереснее, продают, дарят, обмениваются — как придется. У нас ведь многие этой «каменной болезнью» затронуты, как же…

Прежде всего Павел увидел традиционное для камнелюбов собрание благородных кварцев: прекрасные образцы хрусталя-мавра мариона, точно задымленные вулканическим пожаром раух-топазы, бархатные аметисты.

По подбору образцов, по темам коллекций, впрочем, чувствовалось, что хозяин достиг той глубины вкуса, когда камень в его восприятии уже не связан с унизительными соображениями рыночного характера и радует независимо от своей стоимости.

— А это целая симфония, — отметил Павел. Кварц из-под села Палкино был нежный, прозрачно-розовый. Мертвенно-бесцветный, холодный кварц со станции Мраморской казался слипшейся щебенкой полярных торосов. В кварце Кизела рисовались белые кораллы южных морей. В плотном, полупрозрачном кварце Турьинских рудников как будто желтел след золота. Действительно, это была яркая фраза в минералогической симфонии Урала.

Слова Максима Максимилиановича перестали доходить до сознания Павла. Возле витрины с кварцами на особой подставочке красовался бледно-зеленый, непрозрачный, местами не очищенный от блестящего слюдяного сланца громадный кристалл-шестигранник уралита. Сняв с кристалла этикетку, Павел прочитал:

«Дар Петюши, 1945 г. Взято в Клятом логе».

Он перевел взгляд на Абасина:

— Редкостный кристалл, Максим Максимилианович!

— Уродливо велик… Но в наших местах при желании можно достать и побольше.

— Скажите, в каком отношении находится Клятый лог к Южнофранцузской, так называемой Клятой шахте? Далеко они друг от друга?

В это время Максим Максимилианович вытирал вехоткой пыль с витрины; он удивленно взглянул на Павла.

— Кто это вам о Клятой шахте рассказал?

— Слышал в тресте… Так как же?

— Ну какое же между ними отношение! От шахты до лога три-четыре километра болотами. Это совпадение, а не отношение.

— Так ли?.. У вас найдется карта района? Получив старую, протертую в сгибах карту, Павел раскинул ее на столе и у нижней кромки нашел то, что его интересовало. Это была невнятно показанная большая впадина в виде широкого полумесяца, обращенного рогами к Новокаменску.

— Вот Клятый лог… Но на карте не обозначена Южнофранцузская шахта. Должно быть, она находится между Новокаменском и логом, в выемке этого лесного массива, — определил Павел, прикинув расстояние масштабной линейкой. — Петюша, который нашел кристалл, не говорил, на каком склоне лога он его поднял?

— Я, признаться, не интересовался.

— Еще вопрос: вы старожил, вы, вероятно, знаете, почему шахта «Нью альмарин компани», которая официально называлась Южнофранцузской, получила прозвище Клятой?

— По-моему, она называлась Клятой с незапамятных времен. Это ведь старинная шахта незадачливого южного куста. За нее люди несколько раз брались и снова бросали. С шахты шел дурно окрашенный, малоценный камень. Сырого уралита, правда, выходило много, но в то время он считался мусором. Только большевики ему правильную цену дали. А лог потому Клятый, что место дикое.

— Мало ли еще на Урале нетронутых мест, да не «клятых»! Мне все же хочется думать, что шахта получила прозвище по логу… Где можно этого Петюшу увидеть? Кто он? Сколько ему лет?

— Вы форменное следствие учинили, — усмехнулся Абасин. — Петюше нынче лет двенадцать-тринадцать. Он сирота, сын баженовского колхозника и камнереза. Живет в семье старателя-галечника Осипа Боярского, учится… Перешел, кажется, в пятый класс… Зиму проводит в Баженовке, а нынче находится как бы на даче в брошенном хитном поселке, в Конской Голове.

— Любопытное название…

— А теперь вы мне скажите, дорогой, что это вам далась Клятая шахта? Ведь дело забытое. Я о ней сколько лет не слышал.

— Нет, дело не забытое! — ответил Павел, осторожно складывая карту. — Правительство разрешило тресту восстановить шахту хозяйственным способом за счет внутренних ресурсов. Мы с Самотесовым получили предложение взяться за это дело.

Абасин ахнул и руками развел.

2.

Если правду говорят об особой уральской хмуроватости, в чем простительно усомниться, как и в существовании особого «уральского характера», то Максим Максимилианович был не уралец, хотя на Урале родился, прожил всю жизнь и по своей внешности был уралец примернейший: широкоплечий, с высокой грудью, коротковатый в ногах, твердо стоящий на земле. Но Павел сразу понял его как человека горячего и простосердечного. Лицо Абасина, круглое, немного скуластое, с сильными надбровными дугами, выдавало любое движение души. Сейчас в нем читалась тревога, почти испуг.

— Вы не одобряете моего намерения? — спросил Павел.

— Да зачем вы за нее беретесь, за гиблую!

— Надо же и ее поднять. Кроме того, вы сами подсказали мне это решение, когда сегодня утром упомянули, что мой отец любил южный куст альмариновых шахт, вернее шахтенок, и предсказывал им блестящее будущее. Пеняйте на себя!

— Нехороша шутка, Павел Петрович! — замахал руками Максим Максимилианович. — Ведь место глухое. Это от Новокаменска на последнем отшибе. Наши горняки туда не нанимались, рабочих в Баженовке вербовать приходилось. Бездорожье, болота, в ближайшем поселении, Конской Голове, всего шесть изб, да и те людьми совсем брошены. Зачем вам именно эта шахта понадобилась? Вам любую из других шахт дадут, вы ее осилите не надрываясь…

— Вы советуете мне попросить задание полегче? Остановленный этим вопросом, Абасин одумался и покраснел.

— Да ведь дело непосильно трудное, — пробормотал он. — Я к тому и веду.

— Есть соображения, которые заставляют меня взяться именно за Клятую шахту. Первое вот какое: наше общество учит меня из двух дел выбирать труднейшее. На трудном деле силы мобилизуются быстрее. Глаза пугают, а руки делают. То, что сначала кажется непосильным, становится под силу, когда возьмешься вплотную… Второе: вы сами говорите, что на Клятой шахте было много сырого уралита. Вы знаете, какую ценность представляет для страны металл уралит. Хочется дать его пятилетке. И, наконец, третье…

Он замолчал. Максим Максимилианович, выбитый из колеи, ждал продолжения.

— Вы сегодня говорили о моем деде, Александре Ипполитовиче. Он был замечательный человек. Недаром царское правительство сослало его в такую глушь. А вот о Петре Расковалове, о моем отце, сказали два-три слова, да и то мимоходом. А Петр Павлович был инженером, значит не последним человеком в Новокаменске. Ведь так?

Застигнутый врасплох, Абасин промолчал.

— Мать очень неохотно говорила со мной об отце, да и то лишь об отношении Петра Павловича к ней, об его внезапном отъезде на восток. Меня сейчас интересует не только это… Может быть, вы помните, на каком счету он был как инженер?

— Дела давно минувших дней, — вздохнул Максим Максимилианович. — Ведь сколько лет прошло, Павел Петрович, и каких лет! Знаю только, что геолог он был прекрасный. В чем это проявлялось — честное слово, не могу сказать. В Новокаменске его можно было видеть редко — он почти все время на шахтах проводил, свои геологические теории проверял. Над ним служащие «Нью альмарин компани» посмеивались, говорили, что он ищет клад Максимушки Простодушного, ставили ему в вину, что он связался с хитой, с черным народом, что в этом его черная, крестьянская кость сказалась. Хиту он знал отлично, и хита его уважала. На этой почве он и сошелся с вашим дедом, Александром Ипполитовичем. Сначала Петр Павлович открыл вашему деду дорогу в хиту, дал ему как бы охранную грамоту для поездок за хитными песнями, сказками и прочим фольклором, а потом Александр Ипполитович, к несчастью моего брата Семена, ввел Петра Павловича в свой дом… Вот…

Не этого ждал Павел, но все же воспоминания Максима Максимилиановича он слушал не шелохнувшись.

— Появление моего отца в доме Александра Ипполитовича стало несчастьем для вашего брата, отца Валентины? — переспросил он задумавшегося Максима Максимилиановича.

— Мария Александровна вам не рассказывала? — смутился Абасин. — Понятно, вполне естественно… Для Марии Александровны это тяжелое воспоминание. Ну что ж, вылетело слово, не поймаешь. Мария Александровна была нареченной моего брата Семена, служащего «Нью альмарин компани». А тут появился Петр Павлович: сила, богатырь вроде вас, красавец, ум ясный, речь такая, что заслушаешься, рука железная, слово алмазное. Ваш дедушка его однажды горным рыцарем назвал, и правильно. Рыцарь без страха и упрека! Ну, Мария Александровна и отказала Семену, против воли отца, почти убегом вышла за Петра Павловича. Тяжелый это был удар для Семена — такой удар, что он родные места бросил, в Нижний Тагил уехал… Там он впоследствии и женился, там у него Валюшка родилась, там он и умер… Да! Дела давно минувших дней…

В комнате уже стемнело. Сняв с подставки громадный кристалл уралита, Павел рассматривал желтовато-зеленый минерал, точно хотел проникнуть в его сердцевину.

— Вы меня об инженере Расковалове спросили, а я в семейные воспоминания пустился, — закончил Максим Максимилианович. — Но… чем богат, тем и рад, и что у кого болит…

— И за это большое спасибо. Навряд ли я узнаю больше об отце. Но вот третье соображение, заставляющее меня интересоваться Клятой шахтой. Мама говорила, что отец искал «альмариновый узел» Урала. Вы мне сказали сегодня, что он в последнее время особенно интересовался южным полигоном Новокаменска. Почему? Вероятно, и вся-то геологическая теория Петра Павловича в данном случае заключалась в том, что «альмариновый узел» мог завязаться там, где земля была особенно богата уралитом, что наряду вот с такими кристаллами, как дар Петюши, наряду с этими незавершенными, бледными набросками альмарина природа где-то в тех местах заложила великий клад подлинных альмаринов. Мой отец искал дивный зелен камень, бесконечно красивый, но технически бесполезный. Я иду на Клятую шахту поднимать для нашей страны руду волшебного металла уралита, который нам так необходим. Я продолжу дело отца, но в интересах народа, государства.

— Трудно вам придется на Клятой шахте, дорогой…

— Трудностей я не боюсь…

— В добрый час… А об «альмариновом узле» я тоже слышал. Но этой фантазии никто не верил. Говорили даже, что на вечеринке у управляющего Петр Павлович не то дал, не то хотел дать пощечину мистеру Прайсу, когда тот стал высмеивать фантазии «русского безграмотного инженера».

— Не в первый раз я встречаю имя Прайса рядом с именем моего отца. Кто такой он был, откуда взялся?

— Неясный человек, а вообще дрянь. Он в Новокаменск приехал из-за границы. Американец британских кровей, авантюрист… В Новокаменске у жены управляющего воспитывался его сын Роберт. Преотчаянный был юнец, хулиган, волчонок. Его хитники за какую-то проделку так угостили, что подбородок изуродовали. Здесь Прайс задержался по своим делам, возился со скупщиками хищеного камня и золота, наживался и считал себя «просвещенным колонизатором дикой России». Препротивный был тип: жадный, наглый, тупой.

— Но мама говорит, что он был хорошо знаком с отцом, потом они очутились вместе в Сибири. Как увязать это с пощечиной?

— Ничего не могу сказать…

Отклонив предложение поужинать, Павел поднялся прощаться. Они с Абасиным вышли на улицу, сплошь заросшую низкой курчавой травой, и остановились на углу квартала.

— Здесь расстанемся, — сказал Максим Максимилианович. — Я в больничку пойду, а вы мое холостяцкое жилье узнали… и прошу вас почаще захаживать.

Сделав несколько шагов, Павел обернулся, окликнул Максима Максимилиановича:

— Простите, забыл спросить: вам не приходилось слышать о коллекции альмаринов моего отца?

Остановился и Абасин, рассмеялся:

— Простите и вы меня, Павел Петрович… Совсем забыл сказать, что наш горный рыцарь всегда сидел без денег. Одно дело, что русский инженер получал в «Нью альмарин компани» втрое меньше, чем самый бездарный инженеришка из заграничных; второе то, что он за свой счет вел некоторые опытнее разработки, а главное — не мог оставить нуждающегося без помощи. А хита всегда была нищей… Альмарины ваш отец любил и при случае приобретал, но насчет коллекции я ничего не слышал. Легко сказать — коллекция альмаринов, не копеечное дело! — Он шутливо закончил: — Больше вопросов не имеется?

— Нет, спасибо, Максим Максимилианович. За любопытство не браните!

— Что вы! Рад служить…

Переваливаясь с ноги на ногу, Абасин направился к белому зданию больницы, в окнах которой уже зажигались огни.

3.

В дом приезжих Павел шел, чтобы немного отдохнуть после большого дня, первого его дня в Новокаменске, и привести в порядок мысли, нахлынувшие на него при разговоре с Абасиным. В комнате, которую он занимал со своим новым знакомым, горел свет. Его сожитель, Никита Федорович Самотесов, по-видимому, только что вернулся домой. Устроившись на стуле посредине комнаты, он снимал с больной ноги сапог, морщась и посвистывая сквозь зубы. Против него на диванчике, наклонившись вперед и упершись руками в колени, сидел человек, незнакомый Павлу.

— Да давай помогу! — говорил он. — А ты не носи с узкими голенищами. Экий ты щеголь, экий кавалер! — Он поднялся навстречу Павлу: — Товарищ Расковалов? Рад познакомиться! Федосеев, — и крепко пожал руку Павлу.

— Разыскал я его, разыскал старого дружка! — сказал Самотесов; он успел снять сапог и с наслаждением растирал ногу. — Лошадь достал, съездил на Всехсвятскую шахту, а все-таки разыскал!

— И знаете, куда меня утащил? На Клятую шахту. Никиту не переспоришь! «Должен ты посмотреть, должен знать», и никаких!

— Самоуправничаете, Никита Федорович, — заметил Павел. — Ведь мы договорились с вами вместе съездить.

— Съездим хоть завтра, — успокоил его Самотесов. — Я первую разведку провел, а чего лучше в разведку сходить с секретарем общерудничного партбюро! Дело полезное…

— Что же разведали? Что шахта?

— А ничего… Нет шахты. Вот и Тихон подтвердит, — кивнул он на Федосеева. — То место, где ствол был, мы, однако, засекли. Вместо ствола провальчик остался. «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями!» — спел он, и оконное стекло откликнулось дребезжаньем на его густой голос. — Побродили мы там. Прямо сказать, радости мало. Строений никаких. Что попалено — уголья еще видать, — а что сгнило, завалилось. Там уж лесок порядочный поднялся. Разорение, одним словом…

— Что же вы решили?

— Это бы все ничего, да и добраться туда дело бедовое. От старого тракта свороток с полкилометра, дальше дороги нет, болото коню по брюхо, гати сгнили, пропали. Беда!

В основном он обращался к Федосееву, а тот стал серьезнее, слушал, глядя мимо Самотесова, раза два кивнул головой, но когда Самотесов перешел к перечислению трудностей, загородивших Клятую шахту, он бросил испытующий взгляд на Павла: мол, не испугался ли?

— Что же вы решили? — повторил Павел.

— Если туда пробиваться, так с гатей начинать придется, с топора, — упрямо продолжал свое Самотесов. — Силовая линия в трех-четырех километрах. Подводку делать надо, трансформатор добывать, понизительную будку строить… Там делов!..

Вдруг Федосеев рассмеялся; его миловидное смуглое лицо сразу помолодело.

— Вот рядится, вот рядится! — воскликнул он. — Будто никто не хочет учесть, что дело трудное. Да учитываем мы, учитываем! — Уже без смеха сказал: — Тебя напарник два раза спросил, что ты надумал, как решил. Ты отвечай… Может быть, ему другого напарника искать надо? Внеси ясность!

— А какая там ясность! — нахмурился Самотесов. — Труднее дела видели, не пряниками кормлены. А порядиться надо, как же иначе. А то вы в тресте чувствовать не будете.

— Значит, завтра даем согласие! — обрадовался Павел.

— Милое дело! — скрепил Федосеев и встал; прощаясь, протянул руку Павлу, и его лицо стало юношески смущенным. — Я ведь вас уже давно знаю, товарищ Расковалов, еще до войны был вашим болельщиком. Тоже боксом увлекался. Очень обрадовался, когда прочитал в «Уральском рабочем», что, вернувшись из Донбасса, вы восстановили звание чемпиона области в своем весе.

— Вот не знал! — с уважением сказал Самотесов. — Не знал, что у меня такой напарник. Не раздеремся, Павел Петрович, как думаете? Я бокса не знаю, а по-русски наотмашку действую исправно… Помнишь, Тихон, как мы в Сергах?..

— Помню, помню! — И Федосеев заторопился: — Завтра встретимся в тресте. Надеюсь, что вы выступите уже с готовыми предложениями.

Он ушел.

— В столовую не пойдем, Павел Петрович. Пожуем что есть, чайком запьем, толковать станем, — предложил Самотесов.

Они засиделись. Оказалось, что Никита Федорович уже предусмотрел множество мелочей. Вопрос о восстановлении шахты решился буквально в последние часы, сметных подработок не имелось, не приходилось рассчитывать на большие фонды материалов и многочисленные кадры. Каждый шаг обещал трудности, но именно это делало предприятие особенно заманчивым в глазах Никиты Федоровича и Павла. Они сразу почувствовали друг в друге ту черточку пионеров-строителей, которая развита в уральцах вековой борьбой с природой. Придти на пустое место, сочетать в каждом шаге тщательный расчет и риск, нажим, напор — это и значит дышать во всю грудь, это и значит жить по-человечески. Точный и аккуратный во всем, что касалось хозяйства, Павел делал записи в блокноте; Никита Федорович сразу показал изумительную память. Он сидел против Павла, опершись локтями на стол, положив голову на кулаки, и улыбался, довольный тем, что встретил понимающего человека. Шахтные крепления новой системы, предложенные Павлом, он одобрил, как дело стоящее.

— Попробуем и это. За руку нас держать не будут. — Неожиданно он добавил: — Чудно!..

— Что?

— У меня в жизни перемен было много, вот и еще одна… По Украине я два раза прошел за военные годы. Насмотрелся разорения… Иной раз думал: «Станется ли так, что снова за топор возьмусь?» А вот и сталось! Как только ногу подлечил да демобилизовался — тотчас же строить. Нынешнее дело мне, Павел Петрович, нравится. Придется поработать по-боевому.

— Желаю вам заслужить здесь четвертый орден, — сказал Павел.

— У меня папаша в Сергах, каменщик на мартене, видный человек. У него два Георгия, Трудовое Красное Знамя и «Знак почета». Такой боевой старик, стрелец!

— Стрелок?

— Нет, стрелец. Сергинцы при Петре Первом на Урал сосланы за стрелецкий бунт. К нам в Серги краевед один наведался, Крохин, может быть слышали. Он доклад в клубе металлургов делал о нашем происхождении. Так он говорил, что на Рогожско-Симоновском погосте в Москве на старинных надгробиях все нынешние сергинские фамилии есть, и Самотесовы тоже. Вот и выходит, что мы от стрельцов род ведем.

Если даже краевед нафантазировал, то выдумка пришлась к месту. Никита Федорович был узок в поясе, широк в плечах, легок в движениях. У него были серые глаза, золотистая аккуратная бородка, высокий и гладкий лоб — словом, добрый молодец.

— Спать все же надо! — напомнил Самотесов, сладко зевнул, потянулся, чуть ли не достав потолок кулаками, и, укладываясь, спросил: — Так понравился вам мой земляк?

— Федосеев? Он производит хорошее впечатление. Только кажется мягким, тихим.

— Тихон, да не тихий, — возразил Самотесов. — Коли потребуется, так зашумит… — Уже засыпая, пробормотал: — Вы сказывали, ваш родитель здесь в старые времена работал?

— Да, он был инженером «Нью альмарин компани», акционерного общества, и особенно занимался южным кустом альмариновых шахт.

— Вот как получается: отцово дело продолжать на том же месте будете. Это хорошо, коли хуже его не сработаете.

— Постараюсь…

Закинув руки за голову, Павел смотрел в потолок, думал о южном уралитовом полигоне, о Клятой шахте: вот оно, дело любимое, заманчивое. Неутомимый Урал, построивший за годы пятилеток так много нового, громадного, технически совершенного, взялся и за старые шахтенки, разработки, пошел тщательной ревизией по следам отцов и дедов, находя бесценные клады там где отцы и деды сняли только вершки я оставили главное нетронутым. «Если предположить, что отец нашел свои камни на южном полигоне, то как же много в этих местах уралитовой руды!» думал он.

Сон пришел не скоро, глубокий, без сновидений.

4.

«Моя дорогая, мое солнышко! Пишет вам Валентина Абасина. Знаете ли вы ее? Не спешите отвечать «да»: как изменилась эта Валентина Абасина, как загорела, как занята… Я стала горняком Кудельного. Кудельное кажется таким чистеньким и кокетливым после шумного Горнозаводска, после моего родного закопченного и мужественного Нижнего Тагила. Здесь, в милой Кудельке, как ее называют местные жители, я нашла все, о чем вы мне рассказывали. Белоснежные коттеджи очаровательны. Спрятавшись в зелени садов, они простодушно подглядывают за прохожими, и в каждом окне пламенеют неизменные розаны. Вокруг тихой Кудельки гремит канонада. В асбестовых карьерах-разрезах горняки пользуются так же привычно аммоналом, как заступом и киркой. Все такое же, как вы говорили, но разрезы асбестового рудника превзошли мои ожидания. Это живые, растущие пропасти. Неужели человеческая рука, которая чувствует даже ничтожный вес еловой вставочки для пера, могла создать такие бездны? Когда я впервые увидела центральный разрез, в который можно сложить нью-йоркские небоскребы, как папиросы в портсигар, когда я увидела, что громадные электрические экскаваторы, работающие на террасах разреза, кажутся сверху не больше спичечных коробочек, мне стало жутко и радостно. Велик человек, способный так преображать лицо земли! Сейчас я прохожу практику в карьере ручной добычи. Это небольшая выработка, в которой от силы поместилось бы несколько шестиэтажных домов. Карьер наполнен неподвижным зноем. Достаточно проработать здесь три дня, чтобы стать негритянкой. Моя бригада сплошь состоит из женщин. Они заняты «отбойкой» — отделением от пустой породы самого ценного, длинноволокнистого асбеста. Пожилые работницы покровительственно называют меня мила-дочь, женщины помоложе с глазу на глаз зовут Валюшей, а девушки шепотом поверяют свои сердечные тайны. Бригада работает хорошо. Пристанище я нашла в домишке неподалеку от разреза, разделив комнату с дочкой хозяйки-вдовы. Девушка работает плановиком в конторе центрального рудоуправления. Она хорошенькая, любит наряжаться и танцевать, знает на память множество лирических стихов и обижается, что я еще не рассказала ей «всего, всего». А я молчу о моем Павле. И завтра наконец я увижу его! …Только что вернулась из Новокаменска и села продолжать письмо. Теперь я могу написать вам о Павле, и мне очень трудно. Все получилось не так, как думалось. Вчера, то есть в субботу, сразу после смены я с попутной машиной отправилась в Новокаменск. Встреча с дядей была радостной. «Наконец-то увиделись Абасины на их коренной родине!» сказал он, засыпал меня вопросами, много говорил о своих занятиях, показал минералогическую коллекцию, делал все, чтобы сократить минуты ожидания, а они так тянулись!.. Послышался конский топот и затих под окном; дверь открылась, и я увидела Павла. Нет, это был не мой Павел! Он очень изменился, Мария Александровна. Он не стал хуже, он стал другим: большой, серьезный человек в бушлате, в высоких тяжелых сапогах, в кожаном картузе. Типичная фигура со строительной площадки. Он отдал дядюшке связку книг и, когда тот вышел, обнял меня, поцеловал, сказал несколько слов на ухо, и я поняла, что он остался прежним, по крайней мере в отношении меня. — Почему ты писал так коротко? — все же не удержалась я от упрека. — Много работы, времени нехватает. — Но ты находишь время читать… — Как же иначе! Читаю главным образом об уралите. Это металл высоких темпов. Добавка уралита в мартеновскую шихту резко сокращает сроки плавки. Вот если бы можно было найти что-то вроде уралита для строительных процессов! — Тебе кажется, что вы работаете медленно? — Да… И очень обидно тратить время на сон и еду. Кстати, нужно поспешить на шахту и сменить Самотесова — он уже вторые сутки на ногах. Вошел дядюшка; услышав последние слова Павла, он предсказал: — Они там измотаются! Я для них забронировал две койки в больнице. Мы вышли с Павлом и посидели в садике возле дома. Я попросила его рассказать все, решительно все о себе, о работе… — Подождем немного, Валя, — ответил он. — Кое-что меня тревожит. Впрочем, ведь в работе я всегда тревожусь. Клятая шахта — трудноватый объект. — Ты говоришь о шахте номер пять? — Это нынешнее обозначение, а раньше ее называли Клятой. Она этого заслуживает. — Он переменил тему; — Завтра мы проводим большой субботник по жилищному строительству, а в будущее воскресенье я непременно наведаюсь в Конскую Голову, в поселок галечников. Подговори дядю, пускай проводит тебя в этот любопытный уголок. Там мы сумеем поболтать. Он оседлал своего маленького белого конька, наклонился, поднял меня, как пушинку, крепко поцеловал, опустил на землю, и я осталась одна. Мы с дядюшкой условились встать пораньше и побродить по Новокаменску, но он заговорил о чудесном крае зелен камня, и мы сидели далеко за полночь. — Завтра ты увидишь много интересного и поймешь, почему твой отец всю жизнь скучал в Тагиле по нашим местам… — Скажи, чем озабочен, встревожен Павел? — спросила я, прервав рассказ дяди о Новокаменске. — Были какие-то неполадки на стройке, — ответил он и тут же поспешил меня успокоить: — Но ведь это неизбежно на таком объекте, как Клятая шахта, далекая, расположенная в лесу, среди болот. Павел Петрович знал, что берется за трудное дело, и не беспокойся, с шахтой твой Павел справится. — Я и не беспокоюсь… Перед сном я еще раз посмотрела кристалл уралита в коллекции дядюшки — залог нашей следующей встречи с Павлом. Этот кристалл найден в Клятом логе. Павел предполагает, что вентиляционный шурф шахты, не найденный до сих пор, выведен в лог. По этому делу он и хочет навестить Конскую Голову, организовать поиски. Сколько романтики: Клятая шахта, Клятый лог, Конская Голова… Но я думала только о моем Павле. Заканчиваю письмо и, кажется, не отправлю его, а то вы тоже встревожитесь, и, может быть, совсем напрасно. Я напишу другое письмо, перечислю все, что уже построено на шахте № 5, и это порадует вас. Моя дорогая, дорогая!..».