Глава вторая.

1.

Открыв глаза, вглядываясь в нависший закопченный потолок, Павел некоторое время припоминал, где он. Луч солнца, пробившись сквозь пыльное оконце, протянулся пучком туго натянутых золотых струн. Он сел на лавке, чувствуя, что ему значительно лучше, что жар прошел.

— Дядя, ты и сегодня у нас жить будешь? — послышался голос Ленушки.

— Да, маленькая… Есть хочешь?

— Не… А Петюши все нету, — сказала она и замолчала, дожидаясь ответа.

— Придет, — успокоил ее Павел.

— Должен придти, — рассудительно согласилась она. — А дед Роман все без памяти.

Тонкое, прозрачное личико пришлось в солнечном луче, и теперь было видно, что глаза Ленушки не синие, а изумрудные и бесконечно печальные.

Он вышел, порадовался теплу, спустился к реке и умылся. Быстрая, чистая вода, впитавшая холод подземного камня, зазвенела между пальцами, обожгла лицо.

Это было прекрасно; он долго плескался в воде, как бы смывая свою болезнь.

— Ты, дядя, иди ляг, а то пуще занедужишь, — проговорила Ленушка наставительно.

— Здесь останусь… Тепло…

Не хотелось возвращаться в темную избу. Растянувшись на сухом песке, он задремал и вдруг как бы проснулся окончательно, с недоумением прислушиваясь к тишине и к самому себе. Что он здесь делает, зачем ушел в тишину? «Шахта? Что на шахте? — думал он. — Чего я жду? Чтобы старик позвал? Да ведь это у моря ждать погоды! А там с минуты на минуту может кончиться разборка подорванной части ствола, там я нужен. Что будет плохого, если я появлюсь на шахте хоть на один час! Только на час…».

Послышалось осторожное покашливание. Павел увидел Осипа, взъерошенного, как видно только что проснувшегося, с мутными глазами.

— Как почивали? — сипло спросил галечник. — Может, на Клятую шахту сбегать, сказать что?

— Нет, не нужно… Почему вы в Конской Голове? Почему ничего не делаете, чтобы найти Петюшу?

— Зря это, — равнодушно возразил Осип. — Разве в Клятом логе человека найдешь! Чащоба, болота… Да он сам придет. Бывало уж так — ходит-ходит невесть где, да и придет. Верно, в Баженовку забежал.

— Почему же вы не пойдете в Баженовку? Может быть, он там.

— Пустой-то не пойдешь, — пробормотал Осип. — Пойдешь туда, а харчей-то нет.

— Куда девалось все то, что Петюша получил на шахте?

— Что съели, а что он унес.

— А ботинки?.. Почему на вас опорки? Где новые ботинки? Продали?

Не дождавшись ответа от Осипа, тупо смотревшего в землю, Павел достал деньги:

— Возьмите и ступайте в Баженовку. Тут хватит на харчи. Найдете или не найдете Петюшу, немедленно возвращайтесь назад.

Снова смутная, беспокойная дрема, снова мысль, которую он гнал от себя и которая упорно возвращалась: «Кто, зачем все это делает, кто и зачем так вцепился в Клятую шахту?».

Послышался голос: «Здравствуйте, Павел Петрович!» Он открыл глаза и увидел братьев Первухиных, сидевших на плоском валуне, с берданками между коленями. Румяные от свежего воздуха и быстрой ходьбы, они присели отдохнуть.

— Куда собрались, товарищи?

— На сенокос Никита Федорович отпустил, — ответил Василий. — Как себя чувствуете, товарищ начальник?

— Ничего, дело идет на поправку. Что на шахте?

— Абсолютный порядок! — доложил Миша. — Вы, товарищ начальник, скорее в форму входите, а мы из отпуска вернемся — чемпионат проведем.

— Разве вы не слыхали, что я снят с работы? — спросил Павел.

— Слыхали сегодня утром, да не поняли, — нахмурившись, ответил Василий и поднялся, взяв ружье на ремень за плечо. — Нагоняй! — сказал он брату. — Всего хорошего, Павел Петрович!

— Постойте! — встрепенулся Павел. — Вы, Вася, два года назад во время комсомольской военной игры послали Петюшу в разведку к старым копушкам, откуда он кристалл уралита принес. Вы знаете это место?

— Бывал там.

— Петюша, вероятно, пошел туда искать вентиляционный шурф Клятой шахты, может быть сунулся в некрепленую копушку… Надо немедленно отправиться к этим копушкам, поискать мальчика.

— Петька из лога не вернулся? — переспросил обеспокоенный Василий. — В Баженовке я его вчера тоже не видел, и слышно о нем ничего не было. — Он досадливо почесал за ухом. — Не с руки нам к копушкам бежать, да придется. Вот оголец дал нам задачу!.. Слышишь, Миша, надо тем более время уплотнять… Сделаем что нужно, Павел Петрович, верное слово!

Младший Первухин опустился возле Павла на колени, нагнулся.

— Товарищ начальник… Павел Петрович, — шепнул он, — наши ребята велели вам кланяться и передать… Не верят они тому, что о вас болтают. Никто на шахте этим глупостям не верит. Не вы ходили по Короткой гати и вообще… Я не вас видел, когда на посту стоял. Честное слово, Павел Петрович, теперь это совсем ясно. Я, Павел Петрович, ведь тогда не промахнулся, хоть и темно было! Васька мне даже боксерские перчатки отдал. Вот мы и идем, в общем, «сено» косить! — Он подмигнул, вскочил и перебежал через жердочки на другой берег речушки, где его ждал Василий.

Братья приблизились к лесной опушке, обернулись, замахали Павлу кепками и исчезли за деревьями. Долго смотрел им вслед Павел. Захотелось уйти с солнца, с припека в тень. Он направился к себе, глянул на окно Романовой избы и решил еще раз попытаться: вошел и, не сразу привыкнув к полутьме, ступил к старику, лежавшему на лавке. Громадный и костлявый, с заострившимся носом, он казался безжизненным.

Павел наклонился над ним.

Роман дышал тихо, грудь едва заметно поднималась.

— Роман! — позвал Павел. — Слышишь?.. Лицо старика оставалось неподвижным.

— Роман… слышишь, Роман! — продолжал он. — Петюша в Клятый лог за тобой пошел и не вернулся, пропал. Вспомни, Роман, где ты был, куда мог пойти Петюша? Надо спасти его! Зачем ты вчера хотел видеть начальство, что хотел сказать? Слышишь меня?

Даже не дрогнуло лицо старика.

«Ничего я от него не узнаю! — подумал Павел. — Ничего не узнаю от этого полумертвого человека!».

В своей избе Павел опустился на лавку, и вдруг закружилась голова, запылали, заискрились в глазах камни, те камни, которые мирно светились у него на письменном столе давно-давно…

«Это солнце в глазах осталось, — подумал он. — А камни… «Альмариновый узел» отца? Нет, не может быть!..».

2.

Хмурым взглядом окинул Георгий Модестович Мельковку с ее аккуратными домишками, неровными плитяными тротуарами и узкой булыжной мостовой. Не любил он Мельковку — не любил за ее прошлое. Память сохранила фамилии всех домовладельцев, все истории шальных и преступных обогащений скупщиков хитного камня, ворованного сырого золота и фальшивой монеты. Все это сгинуло навсегда, и все же старик не бывал здесь почти с незапамятных времен.

В доме Никомеда окна были настежь. На крылечке немолодая женщина выбивала пыль из коврика. Этой женщины Георгий Модестович не знал, никогда не слышал, что у мельковского жителя Халузева, овдовевшего еще до революции, есть хозяйка.

— Прощения прошу, — приподнял он тюбетейку. — Никомед Иванович гражданин Халузев дома?

Ахнув от неожиданности, женщина прижала к груди коврик.

— Простите, невзначай я подошел, напугал вас, — извинился Георгий Модестович.

Вежливость почтенного старика произвела на женщину самое благоприятное впечатление.

— Ничего, батюшка, не винитесь, — сказала она нараспев. — Нету Никомеда Ивановича. В Гилевке он медком пользуется.

Чуть не сорвался с языка нетерпеливый вопрос, но Георгий Модестович сдержал себя.

— А вы, никак, супруга Никомеда Ивановича?

— И что вы, батюшка! — отмахнулась женщина ковриком. — Кому такой надобится! Соседка я ихняя. Вот домовничаю да дом обихаживаю. Все вахлак вахлаком жил, пыли налегло, никак не приберусь… А вы ему знакомый?

— Друг-товарищ, — усмехнулся Георгий Модестович и только теперь задал вопрос, который занимал его больше всего: — Не пойму, что за Гилевка такая? Никогда будто не слыхал…

— Да он баженовским поездом ездит. До Баженовки ему Проша, мой сынок средненький, билеты загодя на городской станции берет.

— Бывает, значит, дома?

— А в прошлую субботу со своим баженовским знакомым наведался, — словоохотливо сообщила женщина. — В среду вновь приехал, сказал, что дня два-три в Горнозаводске проживет, а как услышал, что его утречком Расковалов спрашивал, опять подался…

— Расковалов? — остолбенел Георгий Модестович. — Расковалов был? Точно?

Женщина смотрела внимательно, удивленная волнением старика. Это заставило Георгия Модестовича взять себя в руки; он приподнял тюбетейку.

— Ну, коли хозяина нет, так я в другой раз зайду.

— Может, передать что Никомеду Ивановичу?

— Сам, сам к нему зайду! — ответил Георгий Модестович и поспешно зашагал прочь.

«Спутался, спутался с Никомедкой, спутался! — думал гранильщик о Павле, и с каждой минутой расстояние, отделявшее Баженовку от Новокаменска, сокращалось. — Гилевка — отвод глаз! — взволнованно бормотал он. — Ишь, медку захотелось паучку мельковскому!».

— Валька приходила? — отрывисто спросил он у жены, еще не перенеся ногу через порог.

Оказалось, что Валентины не было, а гость есть: Георгия Модестовича ждет тот самый человек, который однажды уже потревожил старика по поводу стекляшки, купленной сдуру за добрый камень. Фыркнув, старик поднялся в мезонинчик. Его жена, вышедшая подмести лестницу, поняла, что дело неладно, заглянула в приоткрытую дверь и подумала, что хозяин собирается поколотить гостя.

— Инженера-то, инженера как звать? — наседал на гостя Георгий Модестович, тесня его к балконной двери. — Как звать, спрашиваю?

— Но позвольте, позвольте! — повторял ошарашенный гость. — Я ведь вовсе не собирался выяснять личность этого инженера из Новокаменска. Меня интересовало и интересует — камень это или не камень, стоит он своих денег или ювелир оказался жуликом.

— У кого куплен, куплен-то у кого? — крикнул Георгий Модестович, задохнулся и взялся за сердце.

— Но я же повторяю, я снова повторяю: купил я его у инженера из Новокаменска по предложению ювелира Крапульского. Я бы не стал вас беспокоить, но меня все уверяют, и Нина Андреевна тоже, что такой альмарин за такие деньги купить нельзя, а во-вторых, этот Крапульский вчера уехал со всем скарбом, и квартирная хозяйка не знает — куда. Вы поймите мое беспокойство!

Я был вполне уверен, что я снова жертва, вроде Гумбольдта, которому всучили стеклянные печатки вместо хрустальных.

— Дай еще посмотрю. — Старик взял камень, поданный гостем, посмотрел, взвесил на ладони и возвратил.

— Итак? — спросил гость.

— Камню этому цены нет, — глухо сказал Георгий Модестович. — Втрое, а то и впятеро стоит. — Он встал и быстро поклонился гостю: — Прошу вас больше с такими делами ко мне не ходить! Понятно вам? Покорно прошу!

— Мерси! — поблагодарил обрадованный гость, направляясь к двери. — Весьма признателен за консультацию. Вы меня вновь на свет родили…

Спускаясь по лестнице, он произнес, обращаясь к жене Георгия Модестовича:

— Уморительный случай!..

Но в это время дверь вверху шумно и широко открылась, Георгий Модестович выбежал на площадку и завопил:

— Аферисты! Подпольно камень скупают! Вон отсель, Гумбольдт!

Испуганный гость вылетел на улицу. Примерно через час Георгий Модестович спустился вниз и приказал жене:

— Ты вот что. В чемоданчик малый, знаешь, хлеба белого положи, бутерброды… Я на день-два съезжу, а куда — это все равно, никому дела нет. — Он подумал и уже крикливо добавил: — Валентина Абасина придет, так скажи ей, что я на совещании в «Ювелирторге» и до ночи дома не буду. Видеть ее не желаю! Порадовали меня с женишком! Спасибо им!

Разбитый, сгорбленный, он медленно поднялся к себе и до вечера не подавал признаков жизни.

3.

В то время, когда Ниночка Колыванова и Павел были уже студентами Горного института, а Валентина кончала среднюю школу, девушки дружили. Было в их отношениях много такого, что, собственно, и является дружбой: споры о хороших книгах, прочитанных ими, целые дни, проведенные в музеях, в картинной галерее, общественная работа, которую девушки обязательно выполняли вместе, как признанные «неразлучники», увлечение спортом. И было в их дружбе и много наивного, ребяческого: подруги беседовали даже о пустяках шепотом, при посторонних говорили загадками, увлекались одними и теми же поэтами и артистами. Старшей в этой паре, конечно, была разбитная и горячая Ниночка; тихая, застенчивая Валя подчинялась ей беспрекословно. Дружба незаметно погасла, замерла: Ниночка кончила Горный институт и поступила в проектную организацию, каких множество в Горнозаводске, а Валентина была студенткой. У каждой образовался свой мирок, свои интересы, к тому же Валентина, молчаливая в своем чувстве к Павлу, однажды не ответила тем же на признания Ниночки по поводу ее «негодного Федьки». Подруга обиделась, но стоило лишь Валентине обратиться к Ниночке в беде — и дружба вспыхнула с новой силой.

Часов в двенадцать, когда Валентина позвонила Ниночке на работу и рассказала, что ей не удалось найти Павла, что его не видели ни в Горном институте, ни в Геологическом музее, словом — нигде, Ниночка переняла тревогу Валентины.

— Откуда ты говоришь? Из пассажа?.. Садись на трамвай и приезжай ко мне! — скомандовала она. — Дела складываются так, что через полчаса я освобожусь. Жди меня и не тоскуй. Как легко ты расстраиваешься! Поставь чай, возьми конфеты в ящичке моего ночного столика. Ох ты, плакса ты моя!

Домой Ниночка вернулась через полтора часа, когда Валентина уже оцепенела в тоскливом ожидании и места себе не находила в большой, по-летнему запущенной квартире Колывановых.

— Прости, я опоздала, но зато я свободна, как ветер. Дела сданы. Дождусь возвращения папочки из Москвы, обниму его, обниму маму, братишку, сестренку, и прощай Горнозаводск, здравствуй Северный Урал! Федька приедет за мной, мы зарегистрируемся, выпьем с моими родителями по бокалу шампанского, и я вступлю в великую армию строителей уральского севера.

Переодевшись в домашний серенький халатик, она села рядом с Валентиной, обняла ее и сердечно сказала:

— Что ж это я болтаю о своих делах! Что у тебя?

— Павла сняли с работы и… он исчез, — шепнула Валентина.

— Быть не может! — поразилась Ниночка. — Ты шутишь! В чем его обвиняют?

— Долго рассказывать…

— Говори же, я слушаю!

Валентина начала свой рассказ, сама ужасаясь тому, что услышала: об авариях, о пожаре на шахте, об отце Павла. Она боялась взглянуть в глаза Ниночке, чтобы не увидеть в них отражение своей тоски.

— Какая чепуха! — возмутилась Ниночка. — Дикая нелепость!

— Ты понимаешь, чем грозит Павлу эта чепуха и нелепость?

— Прекрасно понимаю, что это ему ничем не грозит! И ты пойми, что все эти обвинения — именно чепуха! В чем обвиняют Павла? В страшных преступлениях. Мог их совершить Павел? Ни в коем случае! Ведь ты знаешь Павла, ты знаешь его честность. Чего же ты боишься?

— Где он?

— Ты думаешь, что он скрылся и, следовательно, виновен?

— Нет, нет!..

— Ты права! Ему незачем бежать, скрываться. Меня больше интересует история с телеграммой. — Она достала из своей сумочки телеграмму, уже побывавшую однажды в руках Валентины, и объяснила: — Павел был так болен и так расстроен, когда мы виделись в последний раз, что забыл у меня эту гадость, а я так ждала Федьку с поезда, что тоже совсем забыла о телеграмме… Но скажи, кто и зачем мог его вызвать в Горнозаводск под таким предлогом?

— Почем я знаю… Дядя вот думает, что в этом виновата какая-нибудь знакомая.

— Правильно! То же самое подумала и я, как только увидела телеграмму. Не возмущайся и не сверкай глазами! Подумай, кто из наших общих знакомых мог решиться на такую гадость? Будем рассуждать по-женски, Валя, мы имеем на это право. К кому ты ревновала Павла в последнее время?

— Ни к кому! — возмущенно возразила Валентина.

— А Таня Проскурникова? — тихонько напомнила Ниночка.

— Какие глупости! Павел помог ей в дипломной работе и…

— И она влюблена в него! Эта Танечка — штучка! Прекрасно отделалась от работы на периферии и устроилась в нашей проектной конторе. Я знаю, что Павел тебя любит, и смешно было бы не любить такую девушку, но Таня ведь тоже не дурнушка, как ты думаешь?

— Зачем ты все это! — со страданием в голосе проговорила Валентина. — Если даже она вызвала Павла, то он ни при чем! Я убеждена в этом! Он был твердо уверен, что мама действительно больна.

— Да разве я говорю, что он «при чем»! — обняла ее Ниночка. — Успокойся, он, конечно, ни при чем, но Таня пожелала его увидеть и подвела человека. Почему он молчит, почему не скажет все, как было, как есть?

— Что ты! Чтобы Павел оправдывался, затрагивая имя женщины!

— Да, то же самое подумала и я. Ведь он так щепетилен… А может быть, он и не успел дознаться, кто его вызвал, может быть и сама Танечка набезобразила да и испугалась, не объявилась ему. Так или иначе, но нужно, чтобы Танечка сказала всю правду. Идем!

Она за руку потащила Валентину в кабинет отца, нырнула в громадное кожаное кресло, перелистала настольный алфавитный блокнот, поставила телефонный аппарат себе на колени и набрала нужный номер — она любила говорить по телефону с комфортом и не считаясь с временем.

— Константин Иванович? — спросила она. — Говорит Нина Колыванова. Простите, что звоню на службу… Папа? Нет, папа еще не вернулся из Москвы. Ждем со дня на день. Но в данном случае я обращаюсь к вам как просительница. Разрешите начать? Прежде всего мне нужно сегодня возможно скорее поговорить с управляющим трестом в Новокаменске. Возможно это?.. Спасибо… Теперь второе дело. Передо мной лежит телеграмма, посланная из Горнозаводска в Новокаменск. Куда девается подлинник телеграммы?

Выслушав ответ, она удовлетворенно кивнула головой:

— Итак, ничто в природе не пропадает, и если на руках имеется телеграмма, то найти подлинник очень просто. Читаю: «Горнозаводск, тридцать семь…» Что это значит? Номер почтового отделения… Прекрасно! А это? Номер, за которым была принята телеграмма?.. Так вот, я прошу достать и показать мне подлинник. Кому адресована телеграмма? Инженеру Расковалову и подписана фамилией моего отца. Почему нельзя? Тайна переписки?..

Она долго слушала своего собеседника, сжав губы и наморщив лоб.

— Но, Константин Иванович, ведь я не требую от вас ничего противозаконного! Неудобно говорить об этом по телефону, но нужно уличить одну девчонку в хулиганском поступке. Да, да, чисто романическое происшествие. А мы не могли бы сделать так: первое — вы прикажете доставить вам подлинник; второе — мы с подругой придем к вам и все расскажем, все до последней черточки; третье — вы, в зависимости от того, что вам подскажет сердце, либо позволите мне взглянуть на подлинник, либо прогоните. Так как же?.. Спасибо, миллион раз спасибо! Значит, на переговорный пункт мы явимся в четыре тридцать, к вам, в управление связи, в пять часов. — Она положила трубку. — Милейший человек этот дядя Костя, старый друг моего папочки!

— Зачем ты попросила разговор с Новокаменском?

— Хочу узнать, что думает управляющий насчет исчезновения Павла.

— Удобно ли это? — встревожилась Валентина.

— Удобно, потому что я не верю в это исчезновение! Это не по-расковаловски.

Она увела Валентину в свою комнату, заставила ее прилечь и села рядом.

— Знаешь, нам с тобой повезло на женихов, — сказала она задумчиво. — Твой Павел и мой Федька стоят друг друга. Уморительный Федька! Как он хочет, чтобы я перебралась к нему! Ему дали квартиру из двух комнат, он купил мебель, все устроил, на днях приехал…

Ну да, в тот же день, когда приехал Павел Петрович, и — подумай! — стал пугать меня: там глубокая тайга, там мошкара. А там есть хороший клуб, кино, там множество инженеров, техников, там вырос новый громадный завод, на реках электрические драги, на местном руднике есть два проходчика-лауреата… Уверена, что найду там интересную, живую работу. А Федька меня пугает! Смешной, правда? Да если бы действительно была совершенная глушь, разве я не пошла бы за моим Федькой! И разве ты не пошла бы за Павлом!

— Да! Хоть на край света.

— Усни полчаса!

— Я не смогу, Ниночка…

Она посмотрела на часы: было около двух. Показалось, что ее отделяет от посещения почтамта целая вечность. Валентина подумала, что она приближается к самому страшному моменту в ее жизни.

4.

На все вопросы Никита Федорович отвечал отрицательно: он решительно не верит, что Павел Петрович Расковалов знал об отношении его отца к Клятой шахте; он также не верит, что Расковалов виноват в истории с его вызовом в Горнозаводск. Когда же товарищ Параев, усмехнувшись, «в частном порядке», как он выразился, поставил вопрос, настолько ли Самотесов верит Расковалову, что сейчас же дал бы ему поручительство в партию, Никита Федорович побагровел.

— Ну уж коли разговор не под протокол пошел, так я могу сказать, что вы довольно странно вопрос ставите, — ответил он угрюмо. — Да, был у нас разговор с Расковаловым о рекомендации. Рекомендацию я, конечно, ему сейчас не дам. В партию веди человека без пятнышка, чтобы о нем никто плохого слова сказать не мог или посомневаться. А как только дело прояснится, поручусь с милой душой…

Молодой человек, покоробленный неожиданной резкостью его ответа, выслушал Никиту Федоровича с принужденной усмешкой и пожалел, что повел разговор «не под протокол». Самотесов, вместо того чтобы следить за выражением лица Параева, глядел в сторону, перекладывая с ладони на ладонь справочник по горным работам.

Молодой человек курил, внимательно рассматривая пепел на папироске.

В землянке наступило молчание, впрочем не надолго.

— Итак, вы, как и при первой нашей встрече в Кудельном, продолжаете считать, что возня, как вы это называете, вокруг Расковалова — дело вредное, — преувеличенно спокойно отметил Параев. — А не правильнее ли считать вредным то, что некоторые товарищи упорно продолжают закрывать глаза на вещи, заслуживающие пристального внимания?

Разговор опять пошел официальный. Никита Федорович переспросил:

— Простите, вы это о чем?

— Хотя бы о том, что вы упорно стараетесь обратить в шутку все разговоры людей, видевших в разное время инженера Расковалова в местах совершения вредительских актов. Вы пытались даже отучить вахтеров от этих разговоров. Чем все это объяснить? Не слишком ли далеко зашло ваше доверие?

— А тем объяснить, что я дурацких разговоров не люблю, — спокойно, со злой искрой в глазах ответил Самотесов. — Заремба только по фигуре признал Павла Петровича, когда тот по Короткой гати ходил. Ну и глупость! Павел Петрович, из Горнозаводска вернувшись, весь вечер в землянке просидел, к докладу готовился, раза два ко мне на копер наведывался. Разве я не видел бы, что он на Короткую гать подался! Такая отлучка никуда не денется. Первухин видел кого-то, когда на посту у Первой гати стоял, подумал, что это Павел Петрович, окликнул, стрелял, как будто ранил, а Павел Петрович всю ночь в постели с температурой лежал. Я к нему ночью не раз заходил. Во время пожара вахтеры как будто видели Павла Петровича — не в лицо видели, а в спину. А он в это время в поезд сел, в Горнозаводск уехал, и свидетели, ясное дело, найдутся…

— Внешне все обстоит так. Но я следователь, товарищ Самотесов, и не могу пройти мимо такого, например, факта: шофер из автоколонны треста ранним утром встретил Расковалова между Новокаменском и станцией Перемет. Как вы на моем месте отнеслись бы к этой интересной «детали»?

— Значит, так, — продолжал Никита Федорович, деловито соображая: — задумал Расковалов шахту поджечь, сам себя вызвал в Горнозаводск, на больничной лошади в Кудельное проехал, в поезд сел. Все это видели. На Перемете он из поезда выскочил, на Клятую шахту сбегал, дело свое обладил, обратно на Перемет подался, каким ни есть поездом до Горнозаводска утром доехал. А шофер его, как на грех, встретил, может даже поговорил с ним…

— Нет, шофер с ним не разговаривал, но узнал неоспоримо.

— По «обличью фигуры», — вставил Самотесов.

— Да, по «обличью». И я не понимаю, почему вы так упорно высмеиваете все разговоры об этом «обличье», почему так упорно отбиваетесь от фактов! Вы и другие много говорили мне о трудолюбии Расковалова, о его преданности делу, о его прошлом… Я вовсе не глух к тому хорошему, что говорят о человеке. Но на каком-то этапе давление порочащих фактов становится непреодолимым, Никита Федорович. Мне кажется, что мы подошли к этому моменту вплотную. Решительные выводы напрашиваются все настойчивее.

— «Сказочки» на вас давят, товарищ Параев, — живо возразил Самотесов. — Сами, небось, понимаете, что это «сказочки». Почему выводов не делаете? Дорога ведь в Конскую Голову короткая. Пора уж как будто меры принять.

— Спасибо за совет! — улыбнулся Параев. — Все будет сделано своевременно. Но прямо скажу вам: трудно вести следствие, трудно составить полную картину дела, пока люди слепо продолжают верить там, где они должны были бы судить просто и здраво, без скидок на личные симпатии…

— Много, значит, таких людей?

— Не мало… Но вопрос не только в количестве, а в качестве. Особенно печально то, что среди защитников Расковалова есть и такие, как вы, товарищ Самотесов: человек, видный в парторганизации, человек, с которым считаются и слово которого как бы прикрывает Расковалова, снижает в отношении него бдительность…

Самотесов неожиданно поднялся во весь рост, лицо его залило огнем.

— Кончать этот разговор нужно, товарищ Параев, — с трудом сдерживая себя, сказал он и тяжело прошелся по землянке. — Не желаю я этот разговор продолжать. Ишь, что завели! До нынешнего дня, значит, я от фактов отмахивался, чужака за советского человека принимал, бдительность народа снижал, а вы, спасибо, мне мозги поправили, и я все как есть понял.

— Но очевидность!

— Какая там очевидность! — бросил через плечо Никита Федорович, продолжая шагать по землянке. — Вы Павла Петровича знаете, в работе его видели? А я видел! Вы бы горняков расспросили, как он в ствол полез на верную смерть, чтобы двух забойщиков освободить, когда на них плывун навалился. «Очевидность»! Все на «обличье фигуры» держится, все ветром подбито!

Параев встал. Тяжело далось ему на этот раз самообладание: побледнев, прикусив нижнюю губу, он искал глазами пепельницу.

Самотесов вывел его из затруднительного положения — отобрал окурок и бросил в камелек.

— Мне, однако, пора, — сказал Параев. — Надо поспеть в трест до конца занятий. Уезжая, хочу заметить лишь одно: не рассматривайте дела так, что я коллекционирую «сказочки» из любви к искусству. Я имею дело с фактами, а они крайне убедительны. Снова прошу вас стать на мое место и вдуматься в «сказочку» следующего содержания: инженеры вашего треста, ездившие в субботу на испытание насосов в Горнозаводск, вспомнили, что на обратном пути Расковалов воспользовался тем, что понадобилось некоторое время на ремонт машины, зашел в почтовое отделение. Кстати, телеграмма из Горнозаводска, как утверждает секретарша управляющего, датирована тем самым днем, когда проводились испытания насосов. Вот и все, дорогой товарищ!

Хотел этого или не хотел Параев, но получилось очень эффектно: ошеломленный Самотесов глядел на Параева; тот усмехнулся, откозырял на прощанье и, взяв портфель подмышку, вышел из землянки.

— Так ведь проверить, проверить нужно, зачем он на почту заходил! — крикнул Самотесов, став на пороге.

— Прошу не беспокоиться, — ответил Параев, уже севший в экипажик. — Мы к «сказочкам» относимся трезво и весьма осторожно. Уверяю вас, Никита Федорович!

В землянку Самотесов вернулся встревоженный: «сказочка»-то все же была крепкая! Если слова Параева о людях, которые продолжают верить Расковалову, несколько обнадежили ею, то после заключительного разговора все представилось в довольно мрачном виде.

«Скорее бы он на ноги встал! — досадливо думал Самотесов. — Нужно же было ему свалиться в такие дни!».

Если бы можно было, он сейчас же полетел бы в Конскую Голову поговорить с Павлом насчет этой телеграммы и прочего, но шахтные дела задерживали: ожидалась автоколонна со стройдеталями, нужно было побывать на строительстве, которое снова закипело. Чертыхнувшись, он вытащил из-под койки фибровый чемодан и начал укладывать пожитки Павла. Для того чтобы заглушить свои мысли, он делал все аккуратно, кропотливо и, в частности, призадумался, как обойтись по-хозяйски с серым костюмом: положить ли его в чемодан или поберечь, доставить владельцу в особом пакете.

Присев на корточки перед койкой Павла, он ладонями обеих рук разгладил складка в складку брюки серого костюма, отметил про себя завидное качество сукна, наяву представил себе Павла в этом костюме рядом с Валентиной и пробормотал: «Хорош, хорош костюмчик!», продолжая разглаживать брюки; потом движение его рук замедлилось; нащупав что-то сквозь тонкую ткань, он сунул руку в карман брюк и извлек за ременную завязку черный кисет из грубо выделанной кожи, позеленевший по шву.

«На что это ему, ведь не курит! — удивился Никита Федорович. — Экую заваль в чистом костюме таскает, чудак!..».

На завязке он увидел черную печать, разобрал на ней три переплетенные буквы — «ПРП» — и подумал: «Что же это? Должно быть, Павел Расковалов, сын Петров… Так ведь?».

Запустив пальцы в кисет, Никита Федорович зацепил что-то ногтем, вывернул кисет наизнанку, увидел еще не совсем отставший от дна клочок плотной бумаги, наполовину свернувшийся в трубку, отодрал его, разгладил на ладони, прочитал короткую запись и поднялся, бледный, с ничего не видящим и в то же время сосредоточенным взглядом. Долго стоял он так, затем побрел без цели, задержался посредине землянки, открыл стол-буфетик, достал бутылку, раздавил ладонью сургуч, вышиб пробку, но одумался, спрятал бутылку и ударом ноги закрыл дверцу буфетика.

Когда в землянку забежал Корелюк с сообщением о прибытии автоколонны, Самотесов приказал:

— Приедет конек из Новокаменска, никуда не гонять! Пускай покормят, отдых дадут.

Голос звучал ровно, лицо было спокойное и очень бледное.

С приметливостью хозяйственника Корелюк увидел на столе осколки сургуча и подумал: «Расстроен хозяин… Факт!».

5.

К почтамту — высокому светлому зданию в центре улицы Ленина — девушки пришли взволнованные. Ниночка горела желанием немедленно все проверить, выяснить и посрамить Таню, а Валентина была полна страхов. Чего она боялась? Боялась услышать очень неприятное, тревожное о Павле от управляющего трестом, боялась и того, что автором таинственной телеграммы действительно окажется Таня. При всей ее вере в Павла это было бы тяжело. До сих пор она не знала, что такое ревность, и считала себя свободной от этого чувства; теперь она думала: «Только бы не Таня!..» И тут же стыдила себя: «Да ведь это хорошо, если она его вызвала. Все равно он ни при чем. Я уверена».

— Пошли! — приказала Ниночка, и они поднялись на высокое гранитное крыльцо.

Почтамт, просторный, с колоннами, облицованными красным тагильским мрамором, шумел ровно и напряженно. Приближался конец рабочего дня, с каждой минутой все гуще становилась толпа в вестибюле, у кабинок таксофона, в зале у окошечек телеграфа и авиапочты. Ниночка повела себя деловито, будто показывала Валентине, как нужно держаться в подобной обстановке.

— Прежде всего в стол заказов междугороднего телефона, — распорядилась она. — Не отставай, Валя!

Работница стола заказов, услышав фамилию Ниночки, взглянула на нее с любопытством: Колыванова знали хорошо.

— Да, будете говорить с Новокаменском… Пройдите в переговорный зал.

— Слава тебе, Константин Иванович! — шепнула Ниночка. — Милейший старик!

Зал переговоров Валентина увидела впервые: двенадцать нумерованных кабин по левую руку, откидные стулья вдоль стены направо, нетерпение на лицах людей, ожидающих своей очереди и с надеждой поглядывающих на служебный репродуктор, как только раздавался голос диспетчера.

Девушки сели, ожидание началось. Спокойный голос диспетчера звучал снова и снова. Казалось, идет географическая игра по горнозаводскому Уралу. Диспетчер вызывал людей для переговоров с Тагилом и Полевским, с Каменск-Уральском и Алапаевском, с Кировградом, Ревдой, Серовом, Нижними Сергами, Первоуральском. Время от времени попадались странные для непривычного уха географические названия, взятые из мира руд и минералов: город Асбест, Колчедан, Самоцветы, Динас, Рудянка… В этом отношении география сталинского Урала неповторима. В самых названиях городов и станций отразились богатство края и трудолюбие советского человека.

Клиенты проходили в кабины, после неумеренно высокого «Алло, слушаю!» начинался разговор, иногда такой горячий, что ожидавшие слышали все. Речь шла о разных вещах: о кровельном железе для какой-то стройки, о генераторе для новой колхозной гидростанции, о трубах такого-то сечения, о транспортерных лентах такой-то ширины, о мраморе для московского метро, о проекте клуба старателей, о командировке геологов в сугубо сельскохозяйственный район, где вдруг обнаружились богатые месторождения никеля. Голоса были разные, но казалось, что один разноголосый, озабоченный и требовательный человек хлопочет в большом хозяйстве, негодует, встретив препятствие, и шумно радуется, когда «дело на мази», «дело вышло», «все будет ладно». Неожиданно прозвучал захлебывающийся от счастливого волнения молодой голос: «Мамочка, Зоя родила сына!.. Мамочка, все благополучно… Когда ты приедешь, мамочка?», заставивший всех улыбнуться.

— Товарищ Колыванова, говорите с Новокаменском из кабины седьмой! — сказал диспетчер.

Девушки прошли в кабину, закрыли за собой дверь.

Трубку, конечно, взяла Ниночка, бросила «Алло, говорит Горнозаводск, мне нужно управляющего трестом», и Валентина замерла, следя за ее живым личиком.

— Кто говорит? Секретарь управляющего? Мне нужен управляющий… Куда уехал? На шахты? Как жаль!..

Но, может быть, вы знаете, где в данный момент находится инженер Павел Петрович Расковалов?

Она выслушала ответ, и ее тонкие брови забавно поднялись:

— Позвольте, что это за голова? Конская голова? Ничего не понимаю!.. Неподалеку от Новокаменска? Ах, прекрасно! Серьезно болен?.. Нет! Благодарю вас!

Она схватила Валентину за руку, потащила из кабины:

— Ну, вот видишь, что я говорила!.. Он никуда не скрылся, он никуда не бежал, смешная фантазерка! Отложи свои переживания и идем штурмовать Константина Ивановича.

Дежурная областного управления связи просмотрела стопку заготовленных пропусков, но нашла пропуск только для Н. А. Колывановой.

— Странно… — удивилась Ниночка. — Ведь он обещал заказать пропуск для нас обеих. Забывчивость, на него непохожая…

Она бросилась к таксофону. Через стекло кабины Валентина видела, как быстро изменилось выражение Ниночкиного лица: задор исчез, брови сдвинулись, губы сжались.

— Что-то нехорошо, — тихонько сказала она Валентине. — Подожди здесь. Константин Иванович просит меня на минутку к себе.

Мгновенно все изменилось: только что Валентина, услышав, что Павел в Конской Голове, обрадовалась до слез, хотя в то же время ее встревожило, что он забился в поселок галечников; теперь радость исчезла бесследно. Подавленная, она стала в уголок, неподалеку от вахтерши. Ниночка отсутствовала недолго, вышла из управления все с тем же озабоченным выражением лица и, натягивая перчатки, нервно проговорила:

— Ничего не получилось… Плохо дело, голубчик мой! Пойдем, здесь слишком шумно…

Они вышли из почтамта, свернули в Пушкинский сквер и нашли свободную скамью.

— Константин Иванович говорит, что в почтовом отделении ревизия и он ничего сделать для нас не может, — сообщила Ниночка и в ответ на удивленный взгляд Валентины пояснила: — Я дядю Костю знаю…

Честнейший из честных… Убеждена, что он говорит неправду. Какая там ревизия! Чушь! Он просто ошарашен. О телеграмме расспрашивает так, будто ощупывает неразорвавшуюся бомбу.

— Но что это значит?

— Почем я знаю, что это значит! — разозлилась Ниночка. — Я могу только догадываться, что это может означать, не больше… Так вот, это может означать, что неприятности твоего Павла действительно серьезные неприятности, что Константин Иванович не смог достать этой телеграммы. Понимаешь, он не смог достать, он — главный почтальон области! Вернее всего, что телеграммы уже нет в почтовом отделении, что кто-то ею заинтересовался раньше, чем мы… Ну, сообрази, что уралитовому делу придается большое значение, а тут эти аварии, пожар! — Она увидела, как изменилось лицо Валентины, и выругала себя: — Какая я дура, как я тебя испугала! Но ведь я уверена, уверена, что все это недоразумение, что все это выяснится и… Немедленно поезжай к Павлу в Конскую Голову. Если будет трудно, телеграфируй мне. Мой родитель завтра-послезавтра возвращается из Москвы. Павла он любит и отнесется к его делу серьезно. Езжай!.. Постой, ты знаешь адрес Тани? Нет? Ну, я в нашей канцелярии выясню. Все же я заставлю ее признаться, протелеграфирую тебе или позвоню. Кстати, кто ведет дело Павла?

— Им занимается товарищ Параев из районной прокуратуры Кудельного.

— Я попрошу папу позвонить ему. Только бы поскорее найти милую Танечку!

— Нет, все это напрасно, Ниночка… Я уверена, что телеграмму послала не она. Я знаю Таню. Она взбалмошная, но такой гадости сделать не сможет. Мы обманываем себя и…

— Ах, много ты понимаешь! Знаешь что? Иди ко мне, ляг и отдохни, а я буду доводить до конца дело с Таней. Решено?

— Нет, я не смогу заснуть и сойду с ума в пустой квартире. Я поброжу по городу, побываю у Георгия Модестовича. Прости, что я отняла у тебя столько времени.

— Помни же, что я тебе сказала. Рассчитывай на меня.

— Спасибо, родная! Если не увидимся до твоего отъезда, будь счастлива с Федором.

Подруги обнялись и расстались в толпе прохожих на улице Ленина.