Глава 1. Гроб с динамитом.

— ВСЕ НА БОРТ специального кладбища! — провозгласил Эрик Локлин с присущим ему чёрным юмором. Я попытался улыбнуться ему, но был настолько напряжен, что эффект, скорее всего, получился жалким, потому что Эрик быстро обернулся и любезно поинтересовался, не нужно ли мне нюхательной соли. — Природа — ужасная бестолочь, — продолжал он в той же мрачной манере. — Надо с облегчением оставить всё позади и посмотреть, не слепил ли Создатель — или Эволюция, если тебе так приятнее — какую-то другую планету. А коли старый катафалк подведёт, то стоит задуматься о том, что мы вообще собой представляем. Несколько грязных фунтов протоплазменной слизи, намазанных на остов из минеральных солей!

Он усмехнулся и дёрнул головой в своей давней своеобразной манере.

Я знал Эрика Локлина так долго и столь хорошо, что не воспринимал его серьёзно. Его резкий язвительный пессимизм притворен — всего лишь маска, которую тот носил, защищаясь от жестоких насмешек. По характеру же он был тонко чувствующим и деликатным идеалистом, спрятавшимся под плащом показного цинизма.

Воистину не было человека более полного энтузиазма от нашего сумасшедшего предприятия, чем Эрик. Хотя он высмеял его с самого начала. Со дня, когда мы приступили к подъёму каркасных ферм ракеты, он обозвал наше средство передвижения «динамитным гробом». Но, несмотря на все его мрачные речи, он никогда даже не заикался, что бросит проект.

Стояло ранее лето 1930 года. Просторы прерии густо зеленели новой травой; неудержимое, всепобеждающее наступление изумрудного цвета пятнали тёмные крапины пасущегося скота. Мягкий ветер, проносясь под прозрачным небом, дышал прохладой и бодрил. Несмотря на бесчувственную насмешку Эрика, земля вдруг стала мила для меня. К собственному удивлению, я находил, что избегаю мыслей о столь опрометчивом прощании с нею.

Мы только что вышли из разваливающегося, побитого погодой старого ранчо, в котором я жил в течение многих лет, пока не обустроил новое ранчо в десятке миль отсюда возле станции железной дороги. Старый дом полосой в ярд окружала густая зелень белых акаций — единственных деревьев на многие квадратные мили открытого простора восточного Нью-Мексико.

И ракета, которую Эрик наградил названием «динамитный гроб», вырастала блестящим корпусом прямо за массивом тёмно-зелёной листвы. Утренний солнечный свет слепящим нестерпимым блеском горел на пластинах из отполированной бериллиевой бронзы и на широких иллюминаторах из чистого переплавленного кварца.

Приземистая и массивная ракета представляла собой толстую металлическую трубу, увенчанную куполом. В цилиндрической части размещались полные баки секретного жидкого топлива, смесительная камера и мощный насос, и реактивный двигатель. А в куполе наверху, за сияющими иллюминаторами располагалась наша тесная каюта.

Я закрыл дверь старого доброго дома, и Эрик обогнав меня легкими шагами, направился к великолепному корпусу ракеты.

— Час икс в восемь семнадцать, — сказал он, бросив взгляд на часы на запястье. — У нас есть всего двадцать девять минут. Время подняться на борт, проверить насос, составить завещания и прочесть молитвы. Во всяком случае, устроим себе уникальный похоронный салют. Сам Аттила с его золотым саркофагом даже не мечтали об аттракционе, сравнимом с тем, какой мы тут организовали!

В его походке сквозило очевидное нетерпение, когда он шагал вначале к деревьям, а потом к трапу из тонких металлических ступенек и венчающему его воздушному шлюзу в середине купола.

Эрик был крупным парнем. Шести футов в высоту, два в плечах и плотного телосложения. Он всегда казался медлительным, почти неуклюжим, хотя это была обманчивая неторопливость. И я не знал ни одного человека, способного его остановить. Смуглая кожа, темные волосы. Его серые глаза сохраняли серьёзность, даже когда он отпускал очередную шутку чёрного юмора. Тридцати одного года от роду, он был красив той суровой красотой, какой красив любой могучий мужчина.

Я любил Эрика Локлина, как мог бы любить собственного сына. И относился к нему почти как к сыну. С его отцом, доктором Алвином Локлином, мы были соседями в Йеле, много лет назад, пока наши отношения не окончательно оборвались, когда вскоре после завершение учёбы мне пришлось отбыть на Запад — сменить климат, ради моего здоровья. Мальчиком и юношей Эрик был частым гостем на моём ранчо.

Когда доктор Локлин умер, оказалось, что он долгое время исследовал проблемы конструирования ракет и занимался созданием ракетного топлива. Эрик, естественно, пришёл ко мне, Вернону Хигдону, с планами и моделями отца. Он предложил построить экспериментальный образец ракеты и предпринять путешествие на Луну.

Хотя поначалу я отнёсся к его идее скептически, но вскоре разделил горячий, хоть и тщательно скрываемый, энтузиазм молодого инженера. Я сумел найти восемь тысяч долларов, необходимых для постройки ракеты. А заброшенное старое ранчо показалось мне наилучшим местом для строительства космического корабля, чтобы не привлекать толпы любопытных.

Вчера месяцы работы подошли к концу, временный ангар над ракетой был разобран и несколько нанятых механиков отправлены на главное ранчо, чтобы потом самостоятельно добраться до железнодорожной станции и цивилизации.

Не должно было остаться ни одного свидетеля взлёта, за исключением нескольких любопытных коровьих стад, которым случилось бы наблюдать издалека за этим удивительным экспериментом.

Эрик первым поднялся на борт по хлипкой лесенке. Он ненадолго задержался на небольшой металлической площадке возле входа в воздушный шлюз и пробормотал:

— Прощай, старый мир… и храни тебя Аллах!

Затем он нагнулся, принялся вращать штурвал, и тяжёлая наружная створка люка качнулась, отворяясь.

Он легкомысленно запрыгнул в отсек; я услышал лязг открывающейся внутренней створки шлюза. Тут же он пригласил меня последовать за ним.

ВСКОРЕ Я ОЧУТИЛСЯ в десятифутовом куполе. Его пол и стены покрывали тщательно разработанные амортизаторы, чтобы поглощать толчки и давление при ускорении. Тут находилось множество сложных навигационных приборов и баллоны с кислородом, чтобы восполнять жизненно важный элемент воздуха, герметичные банки с пищей и несколько предметов личного пользования, которые мы смогли позволить себе прихватить на борт.

Эрик спустился в люк в полу, в последний раз проверил камеру смешения, в которой в нужных пропорциях соединялись химикаты из резервуаров для образования секретного топлива доктора Локлина, и мощный насос, который нагнетал полученную смесь в камеры сгорания, несмотря на противодействующее давление.

Я обнаружил, что меня охватило странное равнодушие. Весь предыдущий день я дико волновался, переполненный сумасшедшим энтузиазмом в ожидании предстоящего приключения. Сейчас же я ощущал странное безразличие. Я стоял у борта у кварцевых обзорных панелей, невидящим взором уставившись на старый, разбитый временем дом с тёмными деревьями и широкие, испещрённые стадами, зеленые просторы, равнины, залитые солнечным светом. Я припоминаю, что начал механически считать штабеля досок, оставшихся от разрушенного ангара, в котором мы строили ракету, и что забыл их число до того, как закончил.

Эрик напугал меня, когда выскочил обратно в купол.

— Время произнести последние слова и записать их для потомков! — воскликнул он. — Двигатели зажгутся через три минуты!

Бросив последний рассеянный и печальный взгляд на безмятежный и любимый мир за окнами, я улёгся на подушки, предназначенные защищать мои конечности от ударов. Я видел, как Эрик делает то же самое.

Затем, казалось, прошла вечность. Моё сердце стучало очень громко, и поначалу каждый его удар казался начинающимся взрывом. Я вспомнил, что хотел что-то сказать Эрику, но не мог припомнить, что именно. Но даже если бы вспомнил, во рту у меня было так сухо, что я не смог бы выговорить ни слова.

Наконец, когда я думал, что запускающий ракету механизм, должно быть, испортился, мне показалось, что меня неожиданно прижало к полу жестокой сокрушительной тяжестью. Мое тело, казалось, было сделано из свинца; я напрягался, тщетно стараясь устроиться поудобнее. Дыхание буквально выдавило из моих лёгких. Я не мог расправить грудную клетку, чтобы снова вздохнуть. Я чувствовал себя так, словно меня придавил к полу злой великан.

По барабанным перепонкам ударил визгливый громогласный рёв — ревущие раскалённые газы из нескольких выхлопных труб.

Мучительное невыносимое давление, казалось, длилось столетия, полные боли. Затем вдруг раздался оглушительный раскат грома. Из люка в двигательный отсек вырвалась искра голубоватого пламени. Ракета, по-видимому, резко крутанулась, так что меня отбросило к амортизированной стенке.

Пронзительный визг ревущих реактивных двигателей быстро смолк. Тесное пространство вокруг меня затопила полная тишина. В то же время казалось, что весь мой вес пропал. Я плавал над подушкой, испытывая неописуемое и не сказать чтоб приятное ощущение полной невесомости.

«Что-то сломалось!» — пробормотал Эрик.

Я обернулся и посмотрел на него. Его лицо было белым, а на виске наливался кровью синяк, видимо, он ударился головой о какой-то прибор, когда ракета вильнула. Очевидно, мы свободно падали в пространстве, потому что, казалось, не имели веса. Эрик, пробираясь к люку, из которого вырвалась искра голубого пламени, пересек каюту, как будто учился плавать. Он достиг люка, пролез в него, исчезнув из моего поля зрения.

Мой взгляд скользнул к одному из кварцевых иллюминаторов, и я не мог сдержать возгласа изумления. По ту сторону было межпланетное пространство!

Глубоко, абсолютно чёрное небо. Горячие, яркие точки света на нём — звёзды, разноцветные сияющие точки. Среди сверкающих драгоценных камней и звёзд протянулись тусклые серебряные вуали и ажурные узоры далеких туманностей. Божественный свет, странный и чудесный, за пределами понимания!

Я взглянул в другой иллюминатор. В него было видно Землю. Огромный пятнистый шар светился туманно-зеленоватым светом. Знакомые линии континентов просвечивали сквозь этот туман. Одна её сторона была тёмной, другая ярко сияла в лучах Солнца.

Я даже не пытался смотреть на само Солнце, иначе оно ослепило бы меня.

Эрик услышал мой крик восторга.

— В чём дело, Хигдон? — поинтересовался он.

Я рассказал ему, что увидел. И сразу же снизу донёсся его голос.

— Мы застряли на борту корабля и просидим тут, пока рак на горе не свистнет, — сообщил он. — Насос и камера смешения сгорели к божьей маме! Огонь как-то проник через шлюзы. Полагаю, в камере сгорания оказалось слишком жарко. Топливо в насосе и в камере смешения взорвалось.

— Ты можешь это исправить? — закричал я.

— Дьявол это исправит! — взорвался он. — Нечего больше чинить, тут лишь несколько обломков перекрученной стали. Я удивлён, как ещё не лопнуло ничего в обшивке и у нас нет утечки воздуха! Нам ничего не сделать, только сидеть и ждать, пока что-нибудь не случится. Или ты можешь позвонить в гараж и попросить выслать эвакуатор, чтобы взял нас на буксир!

Со сжавшимся сердцем я добрался до люка и заглянул в него. Единственного взгляда на скрученные и почерневшие обломки механизма было достаточно, чтобы убедить меня, что вопрос восстановления не стоит.

Вскоре Эрик устало влез обратно, чтобы присоединиться ко мне.

Проходили часы, время от времени мы снимали показания с навигационных приборов. Так как в течение этого времени Земля за нами продолжала уменьшаться, значит, мы улетали в бездну ледяного космического вакуума. Затем какое-то время размер Земли оставался постоянным. Вскоре наши вычисление показали, что ракета, благодаря повороту в последний момент перед остановкой двигателей и совместному притяжению Солнца и Луны, легла на регулярную орбиту вокруг Земли, на среднем удалении примерно в восемьдесят тысяч миль.

Корабль стал второй Луной! Нашей судьбой должно было стать многовековое, бесконечное вращение вокруг Земли в холодной и безвоздушной пустоте космоса.

— И впрямь динамитный гроб, — вновь заговорил Эрик. — Какой склеп мог бы оказаться надёжнее, чем корабль вне пределов досягаемости стихий и городских хулиганов? Наше положение, безусловно, заставило бы древнеегипетскую мумию позеленеть от зависти!.. Однако знаешь, я сожалею, что старый насос взорвался. У нас был прекрасный шанс добраться до Луны… Я, действительно, хотел увидеть немножко больше в жизни, прежде чем её закончить. В любом случае, мы дали Госпоже Удаче хорошее представление!

Ничто не сказало бы об истинной природе Эрика Локлина лучше, чем его смешок, а потом он импульсивно сжал мою руку и принялся очерчивать созвездия в волшебной ювелирной витрине пустоты.

Я не могу углубляться в детали последующих дней — когда я оглядываюсь назад, они кажутся столетием кошмарного сна. В первые несколько часов всё было довольно сносно. Но вскоре воздух стал портиться, и даже свежий кислород из баллонов с трудом делал его пригодным для дыхания. Наше оборудование для переработки отходов оказалось примитивным и непригодным. Вскоре мы оба стали очень вялыми, с трудом способными двигаться даже в наших стеснённых условиях. И мы испытывали мучения от удушья, задыхаясь, дыша с трудом, сражаясь за вдох, шатаясь от головокружения.

Наконец, не будучи в силах дольше терпеть, я решил покинуть ракету через воздушный шлюз. Я знал, что невообразимый холод космоса и полная потеря воздуха могут очень быстро прекратить мои страдания. Но я уже был слишком слаб, чтобы отворить тяжелые створки. А Эрик отказывался помочь мне покинуть корабль.

— Не весело, — слабо вздохнул он, — остаться… здесь. Но ты — моя… поддержка. Ты не уйдёшь… пока ты… знаешь… это!

Я оставил попытку. В течение некоторого времени я, должно быть, пребывал без чувств. Потом Эрик затряс меня за плечо, пытаясь что-то прошептать, звучавшее как похмельный бред.

— Свет… свет! Кто-то… приближается! Смотри!