Часть 3. Индоевропейцы.

Монс был отцом Пера, который стал отцом Юхана. Сыном Юхана был Пер, и Пер стал отцом Юхана. У Юхана родился сын Нильс, у которого родился сын Петер. Сыном Петера был Аугуст. Аугуст стал отцом Эрика, который стал отцом Гёрана, Андерса и Гуннель. У Гёрана родилась дочь Карин.

Первый жеребец.

Во дворах у крестьян Гёкхема в Вестергётланде ревели быки и коровы. Блеяли овцы, лаяли собаки, а в лиственных лесах вокруг деревни хрюкали свиньи.

А в это время в далеких восточных степях люди начали использовать совершенно новое животное.

В одном мы можем быть уверены: приручение лошади происходило на территории современного Казахстана около 5500 лет назад. Самые старые убедительные свидетельства принадлежат культуре, которая называется ботайской.

Люди ботайской культуры жили в степях к северо-востоку от Каспийского моря. Они в первую очередь были охотниками, но жили более или менее оседлой жизнью и питались в основном кониной. Больше 99 % всех обнаруженных в их селениях костей – лошадиные. Люди ботайской культуры разъезжали на прирученных лошадях и охотились на диких. Кости, обнаруженные на месте древних поселков, часто бывают тонкими – ученые считают, что это кости домашних животных.

Существуют и более веские доказательства того, что часть ботайских лошадей были приручены. Одно из них – молоко. Остатки жира на черепках показывают, что в глиняных горшках хранилось молоко. И в наши дни конина и продукты из кобыльего молока традиционны в Казахстане и прилегающих степных районах.

На лошадиных скелетах обнаруживаются поврежденные позвонки: знак того, что лошади использовались для верховой езды. Еще более убедительное доказательство – состояние зубной эмали на лошадиных зубах. На ней отчетливо видны следы узды. Вероятнее всего, это были уздечки из кожи и дерева, а большинство каменных орудий труда, найденных в поселениях ботайцев, явно предназначались для обработки кожи.

Ученые едины во мнении, что приручение лошади произошло не позднее 5500 лет назад и что одомашненные лошади в это время водились в степях на севере современного Казахстана.

Но самые древние и надежные свидетельства, относящиеся к ботайской культуре, могут все равно быть не самыми ранними. Одомашненные лошади могли существовать и раньше, в других местах, даже если доказательства этого не столь убедительны.

Исследователи ДНК уже делали попытки определить происхождение лошади. Прежде всего они изучили современных лошадей всех возможных пород. Первый масштабный анализ был произведен в Упсале и выявил особую схему. Анализ митохондриальной ДНК выявил наличие нескольких разных линий современных лошадей, то есть у них не было общей «праматери». Это может объясняться тем, что во многих местах люди ловили диких кобыл и использовали их для разведения. А вот анализ Y-хромосомы жеребцов показал, что они произошли от единого предка. То есть диких жеребцов приручали всего в одном регионе и очень редко. Может быть, вообще всего однажды.

Это предположение выглядит логично, если посмотреть, как дикие лошади ведут себя в табунах. Жеребцы очень агрессивны и независимы. А вот кобылы больше привыкли держаться группой и подчиняться тому, кто выше рангом. Они явно стадные животные, совсем как коровы. Приручить дикую кобылу сравнительно легко. А вот приручить дикого жеребца – практически невозможно.

Наверное, первый прирученный жеребец был маленьким жеребенком, который последовал за матерью, когда ту поймали люди. Этот первый жеребец, наверное, был необычайно кротким. В диком табуне он вряд ли смог бы состязаться с другими жеребцами за возможность оставить потомство. Но в мире людей он смог вырасти, покрыть кобылу из табуна – и теперь, несколько тысяч лет спустя, считается прародителем всех современных лошадей.

К сожалению, ДНК-исследования пока не дали точных данных о том, где поймали первого жеребца и где человек начал осознанно разводить лошадей. Результаты указывают на обширный район, протянувшийся от западного Казахстана через волго-донские степи России до, возможно, современной Украины.

Возможен сценарий, по которому земледельцы, имевшие домашних животных, распространились из современной Турции до северного Причерноморья. Когда они оказались в степях, возникли проблемы. Да, в летнее время здесь были великолепные пастбища. Но зимы оказались суровее тех, к каким они привыкли. Овцы не справлялись с твердым настом, коровы не могли добраться до травы даже при тонком слое снега. И пока домашние животные погибали от холода, земледельцы наблюдали, как табуны диких лошадей изящно разгребают снег копытами, добывая себе корм. Если лошади хотели пить, они копытами пробивали лед на реках и ручьях. Они отлично приспособились к жизни в климате с холодными зимами и прекрасно пережили ледниковый период в степях. Зато в лесах они чувствовали себя не так хорошо. Когда ледниковый период кончился и начали разрастаться леса, дикие лошади в Европе почти исчезли. Их осталось много лишь в степях Восточной Европы.

Тот, кто придумал способ ловить и контролировать лошадей, получил домашнее животное, которое могло само себя прокормить, а при необходимости обеспечивало хозяина запасом мяса на холодную степную зиму. А от мясного животного один шаг до животного молочного.

Человек, привыкший доить корову, научится доить и кобылу. Только представьте себе, как людям повезло, когда они открыли особые качества кобыльего молока. Оно содержит гораздо больше молочного сахара, чем коровье, и пить его свежим не стоит, особенно людям с непереносимостью лактозы, которых тогда среди взрослого населения было большинство. Но если выпить молоко, которое немного постояло, ощутишь прилив тепла, расслабишься, станешь разговорчивее. Из-за высокого содержания сахара кобылье молоко легко сбраживается и в нем появляется до двух процентов алкоголя.

Самарская лука в России была ареалом распространения так называемой самарской культуры. Там археологи нашли останки лошадей на тысячу лет старше ботайских. В древнем захоронении обнаружились останки девяти человек. В могилах были дары: красная охра, разбитая керамика и бусы из раковин. А еще археологи нашли неподалеку от могил головы, копыта и голени двух лошадей. Поблизости лежали две костяные фигурки лошадей.

Вероятно, на погребальном пиру ели конину, а потом клали лошадиные шкуры с черепами и костями в могилу к усопшим.

Люди самарской культуры жили в северных степных районах – там, где начинаются леса. Конечно, у них были домашние коровы и овцы, а судя по обнаруженным в жилищах костям, они охотились на оленей и бобров. В их рацион входило мясо и домашних, и диких животных. Многие, если не все, специалисты убеждены, что лошади самарской эпохи были одомашнены, их использовали как минимум как мясных животных. Возможно, от них получали молоко, на них ездили верхом. Но здесь уже мнения специалистов расходятся.

Американский археолог Дэвид Энтони много времени посвятил поискам древнейших свидетельств верховой езды. Он и его жена, коллега и партнер Доркас Браун собрали большое количество лошадиных зубов – и со следами узды, и без оных – и изучили их при помощи растрового электронного микроскопа. Еще они пытались ездить на современных лошадях, используя узду вроде тех, которые, по их мнению, были у древних наездников. Они испробовали уздечки из кожи, конского волоса, плетеной пеньки и кости. После 150 часов пробных скачек они сделали слепки с лошадиных зубов в том месте, где находились удила, и изучили повреждения под микроскопом. А потом стали искать похожие повреждения на лошадиных зубах, которые они сами и другие археологи обнаружили во время раскопок в степи.

Дэвид Энтони указывает на степи в районе Дона и Волги. Он упоминает пастушескую культуру, которая носит название хвалынской и которая имела примерно такое же распространение, как самарская, но возникла несколько позже. В частности, из этих культур потом развилась ямная культура, которая доминировала в обширных степных районах – до Украины на западе. Для данной культуры лошади, безусловно, имели большое значение. Об этом свидетельствуют обнаруженные захоронения, так называемые курганы. Курганы состояли из вырытой в земле ямы, часто выложенной бревнами, над которой насыпали кучу камней и торфа. Судя по археологическим находкам, во время погребальных обрядов в жертву приносили лошадей, коров, овец и собак.

Ямная культура развилась 5300 лет назад – примерно тогда же, когда земледельцы Фальбюгдена усердно возводили коридорные гробницы из валунов.

Три фактора могут объяснить, почему ямная культура распространилась столь успешно и на такие большие пространства.

Во-первых, именно в то время произошло изменение климата. Степи сделались суше и прохладнее. Анализ пыльцы показывает, что деревьев стало меньше, распространились засухоустойчивые растения вроде полыни. Такие почвы плохо подходили для сельского хозяйства: земля часто бывала слишком сухой, иногда слишком топкой и нередко засоленной. Но для скотоводства такие поросшие травой обширные пространства подходили очень хорошо. Особенно для разведения овец, поскольку овцы переносят засуху лучше, чем коровы.

Во-вторых, один важный фактор роднил степную ямную культуру с культурой воронковидных кубков Фальбюгдена: представители обеих культур использовали быков в качестве тягловых животных и поставили повозку на колеса. Нам это известно, поскольку в степных могильниках-курганах обнаружены остатки и телег, и колес.

В-третьих, представители этой культуры начали осваивать искусство верховой езды.

Сочетание засушливого климата, телеги на бычьей тяге и умения ездить верхом на лошади коренным образом изменило скотоводство. Люди ямной культуры, которые больше склонялись к тому, чтобы пасти скот, а не возделывать землю, вытащили счастливый билет. Теперь они могли сложить в запряженную быками телегу все необходимое, включая палатку для ночевки и запас воды как минимум на неделю. Они могли месяцами жить в степи, перегоняя скот с места на место. Когда одно пастбище истощалось, достаточно было отогнать животных на другие, зеленые луга. Сидя верхом на лошади, было проще контролировать большие стада коров и овец. До этого гигантская степь казалась человеку морем, которое он не может переплыть, не имея лодки. Но с помощью лошадей и повозок пастухи ямной культуры овладели степью. Их стада росли. Сами они богатели, приобретая все больше скота.

Дэвид Энтони излагает свои идеи в 568-страничной книге «Лошадь, колесо и язык». В ней он пытается сложить все детали головоломки и доказать, что ямная культура, благодаря лошадям, послужила распространению индоевропейских языков.

А вместе с индоевропейскими языками разошелся по земле и еще целый «пакет» новшеств, включая бронзу, тканые шерстяные материалы, торговлю, новых богов, новые права наследования, классовое расслоение, жестокие войны, власть над себе подобными…

Короче говоря – то общество, в котором мы живем сейчас.

* * *

Дэвид Энтони – лишь один в целом ряду ученых, видящих связь между лошадью и индоевропейскими языками.

Другое, более знаменитое имя – Мария Гимбутас. Она тоже не была первой, но ее считают первопроходцем так называемой степной теории происхождения индоевропейских языков.

Мария Гимбутас родилась в Литве. Когда во время Второй мировой войны Литва была присоединена к Советскому Союзу, Гимбутас бежала через Австрию в Германию. По ее собственным словам, в одной руке у нее была маленькая дочь, а в другой – университетский диплом. В 1946 году она получила степень по археологии в университете Тюбингена. Через три года Гимбутас перебралась в США. Там ей поначалу пришлось нелегко – она подвергалась дискриминации как женщина, иностранка, да еще с тремя маленькими детьми, но в конце концов она выстроила успешную карьеру археолога. Она стала профессором археологии Калифорнийского университета и много лет руководила раскопками в Греции и на Балканах. Гимбутас написала несколько книг, хорошо принятых в определенных кругах, в частности набирающим силу феминистским движением. Идеи Гимбутас послужили источником вдохновения для Джин Ауэл, автора бестселлеров о клане Пещерного медведя. Однако некоторые ученые выступили категорически против ее теорий.

Один из основополагающих моментов в рассуждениях Гимбутас заключается в том, что между охотниками и первыми земледельцами около 5000 лет назад царило равноправие и мир. Они поклонялись Великой богине, а в обществе была принята матрилинейность: имущество – например, дом и земля – наследовались от матери к дочери.

Согласно Марии Гимбутас, этому мирному матрилинейному обществу пришел конец под давлением патриархальных воинственных племен, вторгшихся верхом на конях из восточных степей. Наездники принесли с собой индоевропейские языки; в «пакет» победителей входили индоевропейская религия и мифология.

Сегодня никто не отрицает, что Мария Гимбутас обладала обширными знаниями о раскопках и находках, связанных с раннеземледельческими культурами Европы. Возражения вызывает картина «Старой Европы», как Гимбутас называла раннеземледельческие культуры, и матрилинейное миролюбивое общество. Спорными являются также ее выводы, касающиеся Великой богини. Гимбутас, кажется, видела признаки культа богини повсюду: на глиняных сосудах с узором из зигзагов, в образцах пещерной живописи, представляющих собой круги и линии, в домах круглой формы. Многие современные ученые разделяют ее объяснение, что такие круги с чертой – пещерные изображения времен ледникового периода – могли символизировать женский половой орган. Но от кругов до Великой богини еще далеко. А идею о том, что круглые дома имеют то же символическое значение, сегодня поддерживают очень немногие.

Да, нам известно множество женских изображений, которые могли бы представлять собой богинь. Я сама их много видела – и на большой выставке в лондонском Британском музее, и в музеях поменьше по всей Европе. Я видела Венеру из Холе-Фельс, которой около 40 000 лет, и коленопреклоненные женские фигурки с вытянутыми руками из земледельческих поселений на Кипре – им около 6000 лет. И еще сотни женских статуэток, относящихся к промежутку между Холе-Фельс и Кипром. По меньшей мере двое специалистов, с которыми я говорила, – Джилл Кук из Британского музея и Кэрол Маккартни, работающая на Кипре, – уверены, что такие фигурки имеют отношение к деторождению, плодовитости и женским ритуалам. Но есть и множество других фигурок, рисунков и украшений с совершенно другими мотивами – например, Человеколев из Холенштайна, которому тоже около 40 000 лет, изображения диких животных времен ледникового периода, настенные изображения леопардов в Чатал-Хююке. Сомнительно, чтобы они тоже символизировали богиню.

Сегодня доминирует представление, что общины охотников и первые земледельческие общины жили в относительном равенстве и равноправии. Но на сегодняшний день ничто не доказывает существования матрилинейной системы. На этот вопрос смогут ответить ДНК-исследования и изотопный анализ. Имеющиеся на сегодня результаты указывают, что место жительства меняли и мужчины, и женщины. У охотников Муталы мигрировали женщины, мужчины оставались на своих местах. В Венгрии обнаружены останки мужчины, анализ ДНК которого показал, что он происходит из общины охотников, но жил в общине земледельцев. Из ранних крестьян Фальбюгдена примерно четвертая часть были пришлыми, среди них встречались и мужчины, и женщины. Так что для понимания общей картины требуется гораздо больше доказательств – если эта общая картина вообще существовала.

Идея о мирной и благополучной жизни охотников и первых земледельцев не соответствует действительности. В ледниковой Дольни-Вестонице 30 000 лет назад люди били друг друга по голове так, что пробивали кости черепа. В охотничьем поселении Тогеруп (Сконе, Швеция) 7000 лет назад мальчик погиб, когда кто-то пустил ему стрелу в спину. У многих других жителей каменного века имеются повреждения скелета, свидетельствующие о насилии. А первые земледельцы Тальхайма в южной Германии 7000 лет стали жертвами настоящей резни, во время которой было убито 34 человека.

Некоторые идеи Марии Гимбутас сегодня или считаются спекулятивными, или их ошибочность доказана. Но по многим пунктам время начинает работать на нее. Раньше – со Второй мировой войны до 1990-х годов – очень немногие археологи считали, что миграция имела хоть какое-нибудь значение для развития Европы. Такие идеи назывались бранным словом «миграционизм». Главенствовало представление, что человеческие общины способны были развиваться собственными силами, и приносить новшества со стороны не требовалось.

Но, как я уже писала выше, новые ДНК-исследования ясно показывают: миграция имела огромное значение для развития Европы.

* * *

Едва ли можно считать совпадением, что Мария Гимбутас явилась именно из Литвы. Она выросла на сказках о лесных жителях. Няни рассказывали ей о существах, в которых сами искренне верили. Отец и мать Марии были врачами и интересовались этнографией и историей Литвы. В дом, где она росла, часто приходили народные музыканты и сказители. Став взрослой, Мария овладела несколькими индоевропейскими языками – немецким, английским и русским, хотя понимала и некоторые другие славянские языки. Но ее родным языком был литовский.

Из всех индоевропейских языков, на которых говорят сейчас в мире, литовский – самый древний. К тому же Литва последней из стран Европы приняла христианство – на практике это произошло лишь в XVI веке. А среди простых крестьян народные дохристианские верования держались еще долго после принятия христианства. В XIX – начале XX века по деревням ходили ревностные собиратели народных песен и сказок. Таков был царивший в то время дух национального романтизма. Подобное происходило во многих других странах, в частности в Германии.

Такая страсть к «исконному» европейскому наследию оказалась не такой уж безобидной. Она шла в комплекте с представлением о расах, самым губительным образом реализованным в идеях Холокоста. Но благодаря работе этнографов сегодня у нас есть великое множество индоевропейских сказок и народных песен, которые могут изучать современные ученые.

Современные индоевропейские языки можно сравнивать с церковнославянским, с древними ведическими текстами на санскрите и с сохранившимися текстами на других, ныне мертвых, индоевропейских языках. Благодаря этим элементам можно реконструировать не только язык, на котором могли говорить первые индоевропейцы, но и их образ жизни и картину мира.

Например, у них явно были быки, колесо и повозки. Во многих современных индоевропейских языках слово со значением «колесо» восходит к праиндоевропейскому корню. Также реконструированы праиндоевропейские формы для слов со значением «бык», «(колесная) ось», соха.

Ученые потратили немало усилий, чтобы понять, какие животные и сельскохозяйственные растения встречались в ареале распространения праиндоевропейского языка до того, как он распался на языковые группы – италийскую, германскую, славянскую, балтийскую, кельтскую, индо-иранскую и другие. Так они пытаются определить, в каком биотопе появился и развивался язык. Ученые обнаружили и диких животных: бобров, выдр, рысей и медведей, – и домашних: быка, корову, барана, овцу, ягненка, свинью и поросенка. Лошадь там тоже есть. Судя по реконструкции, это слово было схоже с латинским «equus» – лошадь.

Сложности возникают с прагерманскими словами со значением «лосось» и «бук»: и у того, и у другого учеными реконструированы праиндоевропейские корни. Однако ни лососи, ни буки в степи не водятся. Но ученые, исповедующие степную теорию, пытаются объяснить это тем, что первоначально название могло применяться к другим рыбам, обитающим в степных реках, и к другим породам деревьев.

Гораздо более четко прослеживается происхождение слова «мед», которое есть в разных современных индоевропейских языках и которое обозначает либо мед, который производят пчелы, либо содержащий алкоголь напиток на основе меда, либо и то, и другое вместе. Напиток, кстати, судя по всему, играл важную роль на пирах и в обрядах древних индоевропейцев. Тот факт, что в Сибири дикие пчелы практически не распространены, говорит в пользу версии о том, что первые индоевропейцы были родом из европейских степей.

Ареал проживания первых индоевропейцев можно попытаться очертить через те заимствованные слова, которые вошли в язык на заре его существования. Так можно определить, кем были ближайшие соседи.

Оказывается, соседний язык, повлиявший на ранний индоевропейский больше всего, – это ранний вариант финно-угорского, точнее, праязык, который позднее развился в финский, эстонский, саамский и венгерский.

Словарный запас в каждом из этих языков отчетливо показывает, что финно-угры жили в лесистых районах далеко на севере, тогда как индоевропейцы населяли южные степи. Лингвисты видят возможность влияния со стороны семитских языков – древних родственников современных арабского, иврита и арамейского.

Большинство серьезных специалистов в последние годы пришли к единому мнению: индоевропейские языки начали распространяться из Причерноморья. Некоторые ученые считают, что это южное побережье, в районе современной Турции. Но главенствует все же идея, которую высказала в свое время Мария Гимбутас: история индоевропейцев началась где-то в степях, расположенных к северу от Черного и Каспийского моря.

Один из наследников Марии Гимбутас – ее давний ученик Джеймс Мэллори, американец, который много лет работает в Северной Ирландии. Он написал несколько увесистых книг о происхождении индоевропейских языков и много лет является редактором ведущего междисциплинарного журнала в этой области, The Journal of Indo-European Studies.

Я отправляюсь в Белфаст, на встречу с Мэллори.

Джеймс Мэллори сейчас на пенсии, но продолжает работать, он профессор-эмерит. Университет Квинс выделил ему крошечную комнатку, которую он делит с другим ушедшим на покой профессором. У обоих множество книг, которые они расставили на полки вдоль стен. Чтобы разгородить пространство, они поставили посреди комнаты книжный шкаф. В такой клетушке взять интервью невозможно, и, чтобы поговорить, мы спускаемся в кафе на первом этаже.

Джеймс Мэллори вырос в Калифорнии. Он изучал историю, несколько лет прослужил в армии, а потом поступил в аспирантуру Калифорнийского университета. Мария Гимбутас была его научным руководителем и квартирной хозяйкой – она пустила его и еще одного аспиранта жить в домике у нее во дворе. Они платили скромную сумму, но помогали хозяйке полоть сорняки и колоть дрова.

Все это происходило в начале 1970-х. В Калифорнийском университете Гимбутас считали несколько эксцентричной – сильный литовский акцент, янтарные украшения. Но она была в высшей степени уважаемым археологом и обладала почти энциклопедическими познаниями. Ее занятия отличались старомодной основательностью. Гимбутас перечисляла множество деталей разных археологических культур и заставляла студентов рисовать узоры и формы. Великолепная база, говорит Джеймс Мэллори, но хорошо, что были и другие преподаватели, которые учили современным способам научных изысканий: как надо выдвигать гипотезы и соотносить их с имеющимися данными.

Во время раскопок на Балканах Джеймс Мэллори в первый раз услышал рассказ Марии Гимбутас о всемогущей богине, признаки культа которой она находила повсюду. Чем больше она распространялась об этой богине, тем больше расходились студенты и некоторые археологи во мнениях о самой Гимбутас. Иные видели в ней чуть ли не ту самую богиню, но кое-кто начал отдаляться от нее.

Сам Джеймс Мэллори смотрит на свою прежнюю руководительницу с симпатией и уважением, но в то же время дистанцируется от нее. Теория о том, что индоевропейские языки распространились благодаря степным культурам, в наши дни переживает ренессанс. А вот утверждения Гимбутас об особом миролюбии ранних земледельческих культур не соответствуют действительности. Передавалось ли наследство по материнской линии до прихода индоевропейцев, еще предстоит выяснить.

Часа два мы сидим в кафе за беседой; Джеймс Мэллори очень приятный и открытый человек. Но я замечаю, что от некоторых моих вопросов он испытывает неловкость. А именно – когда я заговариваю о влиянии правоэкстремистских сил на исследования о происхождении индоевропейцев.

Как ни старайся, отмахнуться от того, что эта тема постоянно привлекает крайних националистов, антисемитов и расистов, не получится.

Владелец The Journal of Indo-European Studies – журнала, который сейчас редактирует Джеймс Мэллори, – весьма противоречивая фигура, американец по имени Роджер Пирсон. Пока он входил в состав редакции, некоторые ученые не хотели иметь дела с журналом, считая Пирсона политически нечистоплотным. Так, в 1950-х годах он основал организацию Northern League for North European Friendship, где одним из авторитетов был расовый биолог из гитлеровской Германии, Ганс Фридрих Гюнтер.

Сегодня Роджеру Пирсону почти девяносто лет. Он пережил несколько сосудистых шунтирований и больше не состоит в редсовете The Journal of Indo-European Studies.

Джеймс Мэллори дает мне понять, что абсолютно не разделяет взгляды Пирсона на человеческие расы и их связь с разной степенью интеллектуального развития. Но демократия, по его мнению, предполагает возможность выдвижения самых разных, даже глупых и политически несостоятельных теорий. К тому же если бы Роджер Пирсон не издавал The Journal of Indo-European Studies, то кто бы его издавал? Мэллори надеется, что один из сыновей Пирсона скоро примет руководство журналом на себя.

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл Марию Гимбутас фашисткой. Но она сотрудничала с Роджером Пирсоном и другими учеными из тех, кого обвиняли в фашизме, антисемитизме и нацизме.

И есть одно место в ее книге «Язык Богини», которое заставляет меня задуматься. Подводя в конце книги итог, Гимбутас указывает на две темные эпохи в европейской истории, особенно тяжелые для женщин. Одной такой эпохой было время христианской инквизиции в Средние века, когда многих женщин казнили как ведьм. Другой было время сталинского правления в Советском Союзе, когда погибли миллионы людей. И – ни слова о нацизме, гитлеровской Германии и геноциде.

Когда мы возвращаемся в комнату, Мэллори раскрывает книгу. Раньше он не обращал внимания, что Гимбутас упоминает в послесловии Советский Союз, но не нацистскую Германию. Через некоторое время он задумчиво соглашается, что в этом есть нечто странное.

Он предполагает, что на Марию Гимбутас сильно повлияло пережитое в молодости, когда, будучи литовской националисткой, она бежала из своей страны после ее присоединения к Советскому Союзу. Но Гимбутас говорила и читала по-русски и в разгар холодной войны сотрудничала с ведущими советскими археологами.

Не исключено, что травматические воспоминания молодости наложили отпечаток на представления Гимбутас о том, как индоевропейские языки пришли в Западную Европу. В ее представлении их принесли орды воинственно настроенных мужчин, которые лавиной катились из степей 5000 лет назад.

Реальность не так однозначна. Однако, несмотря на свой чересчур субъективный подход, Мария Гимбутас стала первопроходцем, и исследования последних лет подтвердили, что кое в чем она была права.

Анализ ДНК ведет на восток.

Когда Мария Гимбутас, Дэвид Энтони и Джеймс Мэллори формулировали теории о том, как первые индоевропейцы появились в Европе, они исходили исключительно из данных археологических раскопок и сравнительного языкознания (а в случае Гимбутас – и из личного травматического опыта). У них не было результатов ДНК-анализа.

Но сейчас в результате анализа последовательностей ДНК получено достаточно много данных.

И когда в январе 2015 года я встречаюсь с Джеймсом Мэллори, я уже читала об исследованиях митохондриальных ДНК и немногочисленных данных, касающихся Y – хромосом, обнаруженных в археологическом материале. Результаты анализов до некоторой степени подкрепляют степную теорию, хотя и не служат ее окончательным доказательством.

На столике перед Джеймсом Мэллори лежит папка с развернутым описанием имеющихся данных. Статья подготовлена для журнала Nature, но ко времени моего приезда в Белфаст еще не опубликована.

К моему огромному разочарованию, ознакомиться с содержанием статьи пока нельзя. Несколько месяцев я слышала разговоры об этом исследовании и пыталась уговорить трех разных ученых сообщить мне результаты заранее. Все трое отказали.

Отказал и Мэллори. Но кое-что я все же узнала.

Получив материалы для прочтения три недели назад, он теперь гораздо больше, чем ранее, убежден, что индоевропейские языки пришли в Центральную Европу из волжских и донских степей. А ведь он занимался этим вопросом уже больше сорока лет! Ко времени моей встречи с Мэллори в январе 2015 года стали доступными результаты многих анализов «археологических» ДНК и нескольких «археологических» Y-хромосом; на основании данных об Y-хромосомах ныне живущих мужчин был создан набросок генеалогического древа.

Как я уже писала выше, митохондриальные ДНК – это относительно небольшие молекулы ДНК, которые люди наследуют от матерей. Еще я рассказывала об аспиранте из университета Майнца Гидо Брандте и его масштабном анализе сотен останков охотников и земледельцев, тысячелетиями проживавших на территории современной Саксонии-Анхальт (Германия). Эти анализы убедительно показывают: земледельцы с Балкан и из Венгрии прибыли в Германию во время миграции, происходившей около 7500 лет назад. Но результаты говорят и о том, что в последующие периоды произошло еще несколько переселений народов. Особенно впечатляют результаты анализа ДНК так называемой «миграционной волны», имевшей место около 4800 лет назад. Именно тогда в регионе появилась новая культура – культура шнуровой керамики. Со шнуровой керамикой пришли новые типы глиняных сосудов, кремневые орудия новой формы и новые похоронные обряды.

Y-хромосомы есть только у мужчин и наследуются по отцовской линии. ДНК из Y-хромосомы заполучить сложнее, чем митохондриальную ДНК. Анализы археологического материала пока редки. Особенно интересной для поиска представителей степных миграционных волн является гаплогруппа R1.

Сегодня гаплогруппа R1a и родственная ей группа R1b – самые распространенные в Европе. К носителям Y-хромосомы этой группы относится больше половины мужчин-европейцев. Как ни странно, однако, судя по имеющимся на сегодняшний день результатам анализов, в археологическом материале из Западной и Центральной Европы следы этой группы обнаруживаются не ранее, чем примерно 4800 лет назад.

В Центральной Европе первые следы Y-хромосомы этой группы появляются только в связи с культурой шнуровой керамики. Результаты первых анализов опубликованы в немецкой статье, и эта работа тоже в большой степени проведена Гидо Брандтом.

Он и другие ученые изучили ДНК из четырех могил из Ойлау на реке Зале. Общим счетом тринадцать человек лежали в могилах, устроенных как семейные захоронения.

Содержимое трех захоронений выставлено в музее древней истории в Галле. Коричневые скелеты и погребальные дары, найденные в могилах, укреплены на стене и расположены в том положении, в котором их нашли археологи. Среди экспонатов представлена и «старейшая в мире полная семья», как было написано в пресс-релизе. Мать, отец и двое сыновей лежат рядом. И результаты анализа ДНК, и положение в могиле показывают, что они родственники. У мужчины сломаны обе руки, у одного из сыновей проломлена голова. В другой могиле дети лежат спиной к спине со своей мачехой или теткой. Взрослая женщина прижимает к себе грудного младенца – вероятно, своего биологического ребенка. Ее зарубили топором. В третьей могиле – мать и ее маленькая дочь. Еще в одной могиле, не представленной в экспозиции, лежал отец с двумя детьми.

Похоже, всех этих людей убили в один и тот же день. У одного в спине острие стрелы, у двоих проломлены головы. У некоторых повреждены руки, которыми они, видимо, пытались защищаться.

Они погибли 4600 лет назад. И расположение тел, и содержание могил указывают на то, что убитые принадлежали к культуре шнуровой керамики. Они расположены характерным образом: мужчины лежат на правом боку, головой на запад, а женщины – на левом боку головой на восток. Дети повернуты к своим родителям, все члены семьи лежат рядом.

Бо́льшая часть убитых в Ойлау – женщины и дети. Мужчин немного, и они, видимо, были не очень молоды. Ученые полагают, что, когда совершилось нападение, подростков и взрослых мужчин в поселке не было. Когда они вернулись домой, их ждало кошмарное зрелище: везде лежали убитые. Тогда мужчины стали хоронить своих близких, как велели им традиции. Они зажарили мясо для погребального пира. В могилах обнаружены кости животных со следами ножа. Возможно, пили пиво или хмельной мед. Глиняные черепки могут быть осколками посуды для питья. Мужчинам и мальчикам опустили в могилу погребальные дары – каменные топоры характерной формы. Женщинам и девочкам дали с собой кремневые орудия и украшения из звериных зубов.

Ученые, проводившие ДНК-исследования, констатируют: люди из Ойлау погибли, когда в центральной Германии стояло неспокойное и жестокое время. Тогда же в регионе установилась культура шнуровой керамики, а в мужских могилах начали обнаруживать следы новой гаплогруппы.

Американский генетик Питер Андерхилл из Стэнфордского университета США много работал над созданием родословного древа ныне живущих мужчин, чья митохондриальная ДНК относится к гаплогруппе R1a. В своей последней статье он описал результаты исследования более 16 000 мужчин из 126 народностей Европы и Азии. Опираясь на полученные данные, он сконструировал родословное древо для R1a. Но это древо весьма приблизительно, так как у Андерхилла, по его собственным словам, не было доступа к информации, полученной частными генеалогами.

Здесь на сцене появляемся я и дядя Андерс, брат моего отца. Мы готовы сделать свой маленький вклад в дело науки.

* * *

В XIX веке науку нередко двигали вперед исследователи-любители. Чарльз Дарвин разрабатывал теорию естественного отбора, сидя в собственном особняке в южном пригороде Лондона. Мэри Эннинг жила продажей окаменелостей в Дорсете. Она не получила классического образования, однако сделала несколько важных открытий в области теории эволюции. Беатрис Поттер имела фермерское хозяйство, иллюстрировала детские книги, а заодно занималась серьезными исследованиями способов размножения и роста грибов.

Сегодня научные исследования проводятся гораздо более точными и технически совершенными методами. Любители, делающие открытия, встречаются редко. Но встречаются. За время своей работы научным журналистом я встретила несколько таких. Астрономы-любители открывали небесные явления, которые потом исследовали астрономы-ученые. Лучшими специалистами по определенным видам растений и подгруппам насекомых зачастую оказываются частные лица. Геологи-любители находят пещеры, ископаемые останки и минералы, которые потом приносят огромную пользу профессионалам.

А люди, реконструирующие свою родословную по данным анализов ДНК, помогают дополнить картину нашей общей истории.

Я заказала новый генеалогический тест. Он называется Big-Y, его проводит фирма Family Tree DNA. Этот тест был – и остается на момент написания данной книги – одним из самых полных анализов Y-хромосом, доступных частным лицам.

Исследовать я хочу отцовскую линию – линию своего папы Гёрана и его отца Эрика. У меня Y-хромосом нет, поскольку я женщина. Папа и дедушка уже умерли. Но дядя Андерс – брат отца – соглашается принять участие в тестировании. Сейчас он на пенсии, а прежде много лет преподавал историю в гимназиях и высшей школе. Андерс и его жена бездетны, но когда они учились у Упсальском университете, их четверо племянников остались без родителей, и дядя с тетей переехали в Лунд, чтобы помогать им. В детстве я, к сожалению, мало общалась с дядей. Так что очень здорово, что теперь у нас появился совместный проект.

Мы с дядей – первопроходцы: в Швеции не больше сотни людей делали тест Big-Y. Данные о нас можно комбинировать с данными множества генеалогов-любителей, делавших тесты попроще.

Вместе это будет гораздо более объемный материал, чем тот, что имелся в распоряжении Питера Андерхилла. Да, у него были пробы нескольких тысяч людей, но бо́льшая часть этих анализов имела низкую точность. По-настоящему глубокий анализ был проведен только для восьми образцов ДНК, ни один из которых не принадлежал скандинавам. Благодаря нашим результатам можно создать совершенно новое генеалогическое древо Европы и Скандинавии. Ствол и самые толстые ветви этого дерева выстроены на основе работ исследователей-профессионалов. Но любительские исследования ДНК дополняют картину. С нашей помощью на дереве появляются новые веточки. А те, что были намечены раньше пунктиром, благодаря нам приобретают четкие очертания.

Дерево, во взращивании которого участвуем мы с дядей Андерсом, показывает, как в Швеции около 4500 лет назад появился мужчина. У этого человека имелась новая, уникальная мутация – Z284. Цифры выглядят слишком абстрактно, так что я простоты ради буду называть его «Рагнар».

Предки-мужчины этого «Рагнара», как представляется, пришли откуда-то из южной Польши около 4800 лет назад. Самому ему суждено было стать прародителем многих мужчин-скандинавов, чья Y-хромосома принадлежала к группе R1a. В Швеции это практически каждый шестой мужчина.

Больше всех родословной «Рагнара» занимался генеалог из Хэрнёсанда, Петер Шёлунд. По образованию он инспектор по охране здоровья и окружающей среды, разработчик проектов в области химии окружающей среды. А в свободное время, по вечерам, по ночам и по праздникам, он пишет историю Швеции, пользуясь результатами ДНК-анализов частных лиц. В первый раз мы встретились, когда оба делали доклады на семинаре, посвященном ДНК-методикам для генеалогов. В сообщении Петера Шёлунда говорилось, как он с помощью ДНК-анализа разоблачил часть старых мифов о шведском семействе Буре. Он показал, что многие шведы, которые считают свою родословную от средневековья, на самом деле не имеют для этого оснований. После докладов я пригласила Шёлунда к себе домой, на пиццу. Мне понравились его эрудиция, его способность осваивать новые технологии и умение критически относиться к источникам – совсем как у исследователя-профессионала.

По предварительному заключению Петера Шёлунда, «Рагнар» жил в Дании. Возможно, в Ютландии или в нынешнем Шлезвиг-Гольштейне.

Все указывало на то, что мой прародитель «Рагнар» принадлежал к культуре шнуровой керамики. Поэтому я решила узнать об этой культуре побольше и отправилась в Краков, на юг Польши, чтоб взять интервью у польского археолога Славомира Кадрова.

Исторический центр Кракова – одно из самых живописных мест, какие только можно себе представить. Рядом течет Висла, которая тысячи лет оставалась одним из важнейших торговых путей Европы. В центре старого города – знаменитая площадь, в середине ее – торговый павильон, где стоят длинные ряды киосков с янтарными украшениями. В кафе и ресторанах можно заказать хмельной медовый напиток – традиционный крупник, который в Польше очень популярен. Осень, в Кракове холодно. Медовый напиток подают горячим, в маленьких стаканчиках. Хотя летом его пьют холодным. Он очень сладкий и пряный – примерно как десертное вино, только без терпкости винограда.

Накануне запланированного интервью с Кадровым я захожу в Краковский археологический музей. Прямо у входа меня встречает старейшее в мире изображение повозки на колесах. Изображение нанесено на глиняный горшок, которому около 5600 лет; горшок нашли в деревне Броносице в нескольких десятках километров от Кракова. Посетителям показывают реконструкцию. Настоящий сосуд разбит, осколки хранятся в запаснике музея. Но стилизованное изображение вполне узнаваемо: у повозки четыре колеса, две оси и ярмо для тяглового животного. Тот, кто нарисовал эту телегу, видел ее «вживую», в этом нет сомнений.

В утро, на которое назначена моя встреча со Славомиром Кадровым, льет дождь, большинство туристов не выходят из гостиницы. Кадров работает в краковском отделении польской Академии наук – это каменный дом всего в нескольких сотнях метров от центральной площади. Мне приходится ждать почти полчаса: из-за дождя на дорогах образовались пробки. Но когда Кадров наконец приезжает, он уже ни на что не отвлекается и посвящает ответам на мои вопросы всю вторую половину дня.

– Что такое культура шнуровой керамики?

Это мой первый и самый важный вопрос. Чтобы получить на него ответ, я добралась до самого Кракова. Территория современной Польши и река Висла были центром культуры шнуровой керамики, поэтому так важно поговорить именно с польским ученым.

Славомир Кадров ни секунды не колеблется:

– Культура шнуровой керамики – это фьюжн.

Фьюжн. Слияние. Смешение людей и культур – постоянная тема. Когда я беседую с ведущими археологами мира, слово «слияние» звучит снова и снова. Кажется, почти всеми поворотными моментами своей истории Европа обязана миграциям, столкновениям и смешениям культур. У людей современного типа на Ближнем Востоке рождались дети от неандертальцев, солютрейская культура ледникового периода разработала новый тип более современных орудий труда, когда жестокий холод заставил людей жить вместе, мигрирующие земледельцы смешались с местными охотниками Скандинавии…

– А какие именно группы перемешались и создали культуру шнуровой керамики? – естественно, этот вопрос я задаю сразу после первого. И получаю неожиданный ответ:

– Вне всякого сомнения, самой важной была культура воронковидных кубков.

Культура воронковидных кубков! Это же те самые земледельцы, которые первыми пришли в Данию и Швецию. Неужели инициатива пришла с нашей стороны? Из Скандинавии? Некоторые немецкие исследователи – и те, кто работает с ДНК в Майнце, и представители традиционной археологии вроде Бернгарда Зиха из Галле – тоже полагают, что культура воронковидных кубков шла с севера в сторону Центральной Европы примерно тогда же, когда земледельцы Гёкхема строили в Вестергётланде коридорные гробницы. То есть около 5500 лет назад. Да и сосуд из Броносице с первым в мире изображением повозки на колесах тоже относится к останкам культуры воронковидных кубков.

Славомир Кадров показывает на карте, какие встречи и переселения народов играли, по его мнению, важную роль в период развития культуры шнуровой керамики.

Свой вклад внесли земледельцы – представители культуры воронковидных кубков из Ютландии. На юго-востоке Польши существовала культура шаровидных амфор, этот регион испытывал влияние трипольской культуры, распространенной на территории Украины. Общины из Ютландии и юго-восточной Польши где-то встретились, и в результате этих встреч развилась культура шнуровой керамики.

И, конечно, нельзя забывать о влиянии из восточных степей, напоминает Славомир Кадров. Все говорит об экспансии степных людей с востока на запад. Из современной Венгрии они распространились до Германии и Польши.

Раньше коллеги и предшественники Славомира Кадрова считали, что культура шнуровой керамики – не более чем продолжение и развитие уже существующей земледельческой культуры.

– Но сейчас шнуровую керамику рассматривают как радикально новую. Революционную, – говорит он.

Естественно, Кадров знаком с идеями американца Дэвида Энтони о том, что конные орды из степи принесли с собой индоевропейские языки. Кадров относится к этой теории с некоторым скепсисом. Прежде всего, Кадров сомневается, что лошади имели такое большое значение, какое придает им Энтони. Конечно, в более поздние моменты истории Европы и Азии лошади были очень важны. Но ничто не указывает, что повозки на конной тяге появились раньше, чем 4000 лет назад. Самые старые повозки найдены далеко в степных районах, на берегах реки Тобол к востоку от Уральских гор. Вполне может быть, что первых лошадей одомашнили уже 7000 лет назад. Но Славомир Кадров считает, что поначалу на них смотрели только как на мясных животных, а не как на транспорт. Повозки, запряженные быками, в первые 1500 лет после изобретения колеса сохраняли свое значение.

Славомир Кадров подчеркивает еще один фактор, который считает более значимым для распространения новых языков и нового образа мысли, чем лошади. Фактор, по его мнению, недооцененный Дэвидом Энтони и другими приверженцами степной теории.

Кадров хочет вывести на авансцену лодки.

Целый год я раздумываю над словами Славомира Кадрова. Чем больше я читаю, тем больше убеждаюсь в его правоте. Лодки для ранней истории Европы были важнее, чем принято считать. Большинство ученых недооценивают роль морских путей. Но если к ним присмотреться как следует, то на место встанут сразу несколько элементов головоломки, которая до этого казалась неразрешимой.

Например, старый вопрос о том, где находилась колыбель индоевропейских языков: в степях Северного Причерноморья или в Анатолии, к югу от Черного моря. Оба лагеря в чем-то правы. Возможно, некая земледельческая община покинула территорию современной Турции, добралась по морю до северной части Черного моря и дальше поплыла по реке Дон. Оттуда и началось распространение языков во все стороны света.

Наверное, перевозить в маленьких лодках ягнят, коз и телят на длинные расстояния было рискованно. Но ведь земледельцы, заселившие Кипр, сделали это, 10 000 лет назад пройдя на веслах по открытому морю больше восьмидесяти километров.

Если принять мысль, что по Черному морю – а может, и по Каспийскому – в древние времена существовала навигация, станет понятно, как старейшая керамика Восточной Европы 9000 лет назад оказалась на берегах Дона, как она попала туда с людьми, державшими домашних животных, и почему она так похожа на ближневосточную керамику из регионов к югу от Черного моря.

* * *

Наконец появляются долгожданные результаты исследования ДНК. Статья выходит в журнале Nature, и я, к своему облегчению, успела ознакомиться с результатами до того, как эта книга уходит в печать. Именно эти результаты убедили Джеймса Мэллори из Белфаста, что в вопросе о происхождении индоевропейских языков он сорок лет держался верной линии.

Большая группа ученых из разных стран мира сравнила ядерные ДНК в общей сложности 94 человек, живших на территории современной России и остальной Европы. Старейшие останки относятся к палеолиту, самые «молодые» – к бронзовому веку. Исследователи сами проанализировали 69 из 94 останков; данные о ДНК остальных 25 публиковались раньше.

Когда я вижу результаты, то понимаю радость Джеймса Мэллори. Новые данные отчетливо показывают: культура шнуровой керамики, которая появилась в Центральной Европе 4800 лет назад, связана с масштабной миграцией из восточных степей. Как и утверждали Мария Гимбутас, Дэвид Энтони, Джеймс Мэллори и многие другие ученые. ДНК представителей немецкой шнуровой керамики имеет значительное сходство с ДНК, обнаруженными у людей ямной (скотоводческой) культуры из русских степей, находящихся от них на расстоянии 2600 километров.

Люди ямной культуры тоже, в свою очередь, были гибридом – в их ДНК смешались два разных источника. Частично они происходят от охотников каменного века, живших на территории современной России. Они являются представителями особой северо-восточной генетической линии, которая обнаруживается среди охотников каменного века и тянется от Карелии до сибирского озера Байкал. Но «ямники» несут в себе и генетическое наследие с юга, от земледельцев, пришедших из восточной Анатолии или с территории современной Армении. Этот результат тоже полностью соответствует гипотезам Энтони о том, что лошадь приручили, когда недавно пришедшие с юга земледельцы и охотники, уже жившие в степи, встретились и произошло взаимопроникновение культур.

Еще из опубликованного в Nature «исследования» явствует, что Y-хромосомы гаплогрупп R1a и R1b, которые, судя по всему, практически не встречались в Западной Европе до эпохи шнуровой керамики, не были редкостью на территории современной России. Оттуда, из восточных степей, пришли Y-хромосомы, которые в наши дни доминируют у мужчин-европейцев.

Большинство имен из длинного списка авторов статьи я знаю. В последние годы я брала интервью у многих из этих ученых: Вольфганг Хаак из Австралии, швед Фредрик Халльгрен, который занимался ДНК людей, живших в каменном веке в районе Муталы, Йоханнес Краузе из Тюбингена, венгерские археологи Эстер Банффи и Анна Сечени-Нодь, которых я встретила на конференции в Пльзене… И не в последнюю очередь – Гидо Брандт из Майнца, которого его высокотехнологичный конкурент из пльзеньского трамвая обозвал «дураком», ведь Брандт использует относительно простые ДНК-методы.

Однако я не вижу главного автора статьи, генетика Дэвида Райха из Бостона, и его соавтора, математика Ника Паттерсона. В годы холодной войны Паттерсон подбирал ключи к военным шифрам, работая на США и Великобританию, а потом перешел в сферу финансов и стал создавать модели для прогнозирования ситуации на бирже.

Именно комбинация сравнительно простой ДНК-методики и математики стала ключом к революционному исследованию Nature об истории Европы. Ученые подвергли анализу ядерную ДНК небольшого числа тщательно отобранных образцов.

Ограниченное число ДНК дало ученым возможность исследовать вдвое больше останков людей каменного и бронзового века, чем было изучено во всех предыдущих исследованиях, вместе взятых.

Научные исследования не всегда требуют самой продвинутой техники. Главное – уметь правильно задать вопросы и использовать технику достаточно современную, чтобы найти ответы на эти вопросы.

Всего через три месяца в Nature вышла еще одна статья; исследование проводили ученые Гётеборга и Копенгагена. Они исследовали еще больше останков изучаемого периода, в общей сложности около ста человек из Европы и из Азии. Результаты подтверждают картину, в соответствии с которой индоевропейские языки распространялись скотоводами ямной культуры, явившимися из степей с территории современной России. Сначала индоевропейские языки распространялись на запад, по Европе, благодаря культуре шнуровой керамики и культуре колоколовидных кубков. Спустя несколько тысяч лет волна пошла из степей в восточном и южном направлении, на территорию современных Индии, Афганистана и Ирана. В этой позднейшей миграции лошади и повозки, в которые впрягали лошадей, сыграли решающую роль.

Результаты нового ДНК-исследования показывают, что скотоводы ямной культуры были генетически предрасположены к высокому росту. Про высокий рост «ямников» археологи поняли еще раньше, основываясь на скелетах, обнаруженных в могилах, относящихся к этому времени. И дело не только в том, что степные скотоводы держали большие стада – и потому лучше питались. Свою роль сыграло особое генетическое наследство.

Старое представление о голубых глазах и светлых волосах «арийцев», первыми заговоривших на индоевропейских языках, не подтверждается новыми исследованиями ДНК. Скотоводы-«ямники», похоже, были довольно смуглыми – и по сравнению с современными европейцами, и по сравнению со своими современниками-земледельцами из Западной Европы. И даже по сравнению со скандинавскими охотниками каменного века. Почти у всех скотоводов ямной культуры, судя по всему, были карие глаза, тогда как голубые глаза, видимо, появились в Западной и Северной Европе несколько тысяч лет назад.

Два новых исследования, опубликованные в Nature, в значительной степени проясняют картину. Население Европы в целом образовано тремя мощными миграционными волнами. Первыми появились охотники ледникового периода. Больше 8000 лет назад к ним присоединились земледельцы Ближнего Востока. А потом, около 4800 лет назад, из восточных степей пришла волна скотоводов. Вопрос в том, когда эта третья волна достигла территории современной Швеции.

Анализы ДНК со всей очевидностью демонстрируют, что носители степной ямной культуры сначала распространились по территории Центральной Европы, где была распространена шнуровая культура, а затем продвинулись на территории Западной Европы, где жили представители культуры колоколовидных кубков. Эти же переселенцы принесли с собой новый – индоевропейский – язык и новую культуру.

Боевые топоры.

Шведская версия культуры шнуровой керамики называется сейчас культурой боевых топоров. Ее более раннее название – культура ладьевидных топоров. Она появляется около 4800 лет назад, и ее отличительный признак – топоры особой формы. Обнаружено несколько тысяч таких топоров. Они похожи на перевернутую лодку, отсюда и старое название.

Раньше было широко распространено представление, что боевыми топорами сокрушали черепа врагов. Историки старшей школы подробно описывали орды бешеных всадников, размахивающих топорами. Такое представление и по сей день распространено в популярных книгах по истории.

Но в наши дни археологи, изучив факты более тщательно, опровергли эти гипотезы. За четыре десятилетия, начиная с 1960-х годов, археолог Матс Мальмер опубликовал ряд отчетов о находках, сделанных в Швеции и Норвегии и относящихся к эпохе боевых топоров. В этих отчетах он педантично перечисляет каменные топоры, глиняные горшки, орудия труда, украшения и прочие находки, извлеченные из сотен захоронений.

Среди прочего, он показывает, что боевые топоры не слишком хорошо подходили для боя, поскольку при ударе трескались. Если требовалось размозжить кому-нибудь голову, обычная деревянная дубина оказывалась гораздо практичнее. К тому же ничто не доказывает, что в эпоху боевых топоров люди в Швеции были более воинственны, чем в любой другой период. Скелеты, обнаруженные в могилах, принадлежат людям, умершим естественной смертью.

По мысли Мальмера, культура боевых топоров походила на религиозный культ. В том смысле, что новые представления распространились с быстротой молнии именно благодаря появлению боевых топоров. Конечно, медных топоров в могилах эпохи боевых топоров не найдено – только украшения из меди. И все же Мальмер уверен, что медные топоры были и считались настолько ценными, что за короткое время произвели переворот в торговле и культуре. Раньше имущество было коллективным, привязанным к общине и земле. С медными топорами оно за короткое время стало индивидуальным – и его стало можно носить с собой, полагает Матс Мальмер.

Таким образом, он подчеркивает значимость торговли и религии, однако не придает большого значения миграции.

Сегодня некоторые археологи согласны с Мальмером и считают, что культура боевых топоров была результатом поступательного развития людей, которые уже жили в этих местах.

«Керамика была новой. Но все же говорить о влиянии миграций едва ли можно – тут речь скорее о преемственности культур», – считает, например, Карл-Гёран Шёгрен из Гётеборга.

Другие ученые больше склоняются к идее влияния со стороны. К ним относится Ларс Ларссон, лундский профессор на пенсии, который во всем остальном отрицает роль миграции в ранней истории Швеции. Культуру боевых топоров он считает исключением. Ларссон полагает, что ее представители жили как пастухи – т. е. были гораздо мобильнее, чем раннее земледельческое население. Этим он объясняет почти полное отсутствие поселений, относящихся к данной эпохе. По его мнению, даже небольшие группы мигрантов могли сыграть большую роль в развитии местных племен, если они принесли с собой новые формы экономики и идеологии.

Оса Ларссон из Упсалы написала докторскую диссертацию в 2009 году и высказала кардинально новую точку зрения. Она тоже считает, что культура боевых топоров в известной степени распространилась благодаря влиянию извне. Но, по ее мнению, носители культуры пришли не с территорий к югу от Сконе, а из Финляндии и Прибалтики. И были они не наездниками с боевыми топорами, а женщинами, искусными в гончарном деле. Они переправились на лодках через Аландский архипелаг, чтобы найти себе мужей в Уппланде или Сёрмланде. Из этих шведских провинций культура боевых топоров распространилась на юг и запад Швеции и в Норвегию, считает Оса Ларссон.

Свои выводы она строит в первую очередь на том, как выглядят керамика и могилы. Конечно, культура шнуровой керамики примерно одинакова от Украины до Нидерландов. Но есть и местные отличия. Культура шнуровой керамики везде строго диктовала, как размещать в могилах умерших мужчин, женщин и детей – например, на какой бок класть, куда поворачивать лицом и где размещать топор или глиняный сосуд. Но от региона к региону правила менялись. Такие же едва уловимые различия наблюдаются и в самой керамике.

Шнуровая керамика отличается от более ранней по нескольким параметрам. Узор, который часто наносили витым шнуром, был новым и использовался достаточно последовательно. Самой распространенной формой были чаши-полушария.

Отличительной чертой является и то, что в шнуровой керамике глина смешивалась с измельченными черепками старых горшков. Смешивание глины с твердыми материалами называется отощение, и гончары во все времена использовали для этой цели разные материалы: песок, мелкие камни, раскрошенные раковины моллюсков, мякину… Но добавка керамической крошки – это отличительная черта именно шнуровой культуры / культуры боевых топоров.

Финские исследователи, с которыми сотрудничала Оса Ларссон, показали, что финские горшки эпохи боевых топоров иногда содержат раскрошенную керамику из Швеции. И наоборот: в шведских горшках обнаруживается след из Финляндии. Южная граница территории, на которой встречаются горшки, произведенные из шведской глины с добавлением финской крошки, проходит примерно на уровне Кристианстада (провинция Сконе). Ларссон считает, что гончары эпохи шнуровой керамики придавали глубокий смысл подмешиванию крошек от старых горшков в новые. Это был способ наладить контакт с умершими родственниками, дать старым горшкам новую жизнь.

Со строго научной точки зрения предположения Осы Ларссон о том, что именно женщины культуры боевых топоров создавали глиняные сосуды и переплывали Балтийское море, не являются доказанными. Это лишь гипотеза, в основе которой лежит факт, засвидетельствованный антропологами: в ныне существующих культурах глиняную посуду чаще всего производят женщины.

Многие ученые, и среди них Мария Гимбутас, утверждали, что в ранних индоевропейских степных культурах доминировали мужчины. Находки, сделанные в восточных степях, подкрепляют это представление: в богатых могилах лежат почти исключительно мужчины. Но в шведских захоронениях эпохи боевых топоров различий в статусе мужчин и женщин не наблюдается. И тем, и другим клали погребальные дары – глиняные сосуды, орудия из кости и камня, оленину и баранину.

Разница проявлялась в том, что только мужчинам и мальчикам клали в могилу боевые топоры. Мужчинам – большие, отлично отполированные, мальчикам – маленькие.

Женщины же получали украшения: янтарные кольца и бусы, в редких случаях – медные браслеты и медные бусы.

Датчанин Кристиан Кристиансен – профессор археологии в Гётеборге. Мне о нем говорят не меньше четырех других археологов, причем самый дипломатичный комментарий звучит так: «Он рисует картину слишком широкими мазками». «У него имеются гипотезы, которые он всеми силами пытается доказать», – отзывается о нем другой коллега. «В молодости он кое-что собой представлял, но теперь зарылся в ведические книги», – замечает третий.

Прочитав несколько статей и толстую монографию, написанную Кристиансеном, я отправляюсь в Гётеборг брать у него интервью. Да, он действительно склонен к широким мазкам, хочет видеть связи между тысячелетиями и между обширными территориями. Но в остальном я считаю суждения его коллег несправедливыми. Кристиансен на редкость эрудированный человек. В том, что касается переселения народов и ДНК, он кажется мне меньшим догматиком, чем многие его коллеги, с которыми я разговаривала. А еще мне импонирует, что, в отличие от многих своих оппонентов, он не отзывается ни о ком из них плохо. «Они смотрят на вещи слишком узко», – вот самая резкая критика, которую он позволяет себе в адрес некоторых коллег.

Кристиан Кристиансен, подобно Ларсу Ларссону, считает, что культура боевых топоров имела отношение к миграции, но влияние ее было ограничено. Тем не менее переселенцы оказали на местных жителей большое влияние благодаря своей связи с другими европейскими культурами шнуровой керамики. Люди, пришедшие с боевыми топорами, принесли с собой новых богов, новые ритуалы, новые сказки и песни и новое отношение к собственности, наследству и праву. Короче говоря – совершенно новую структуру общества.

Люди культуры боевых топоров прибыли в Швецию по воде, возможно, из разных мест. Часть из них, вероятно, приплыла из Финляндии и Прибалтики, как считает Оса Ларссон. Другие появились с юга, со стороны современных Польши, Германии и Дании. Кристиан Кристиансен считает, что индоевропейский язык попал в современную Швецию в то время и что это, видимо, была ранняя форма готского языка.

Вопрос, был ли это именно готский, остается для меня открытым. Мы ведь говорим о событиях, происходивших почти 5000 лет назад, а самым старым памятникам готского языка едва ли 2000 лет.

В Ютландии картина складывается более понятная, объясняет Кристиан Кристиансен. Анализ пыльцы показывает, что около 4800 лет назад начались радикальные изменения ландшафта. Всего за каких-то два столетия исчезло множество деревьев – их сменили луга. Именно это и происходит, когда начинается экспансия скотоводческой культуры.

В тот же период появляются характерные могилы. Датчане называют местный вариант культуры боевых топоров культурой одиночных могил, подчеркивая тем самым отличие этих могил от могил более ранней земледельческой культуры, когда людей хоронили по нескольку человек. В могилах эпохи шнуровой керамики (одиночных могил) обычно лежит один-два человека. Ученые склонны связывать такие перемены с тем, что человек и его ближайшие родственники стали играть бо́льшую роль, а значение общины и коллективного образа жизни уменьшилось.

Кристиан Кристиансен приближается к пенсионному возрасту, но он точно не из фаланги пожилых археологов, которые взирают на ДНК-методики с подозрением. Напротив, он вместе с ведущими исследователями ДНК из Копенгагена получил от Евросоюза большой грант, в рамках которого было изучено больше сотни останков из Европы и Азии. В июне 2015 года группа опубликовала свои результаты в журнале Nature, подтвердив то, о чем несколькими месяцами раньше писали ученые из Бостона: около 4800 лет назад началось масштабное переселение народов из степей на территории современной России в Центральную Европу. Эта волна принесла с собой новую культуру и – с огромной вероятностью – индоевропейские языки. Скотоводы ямной культуры шли и на запад, и на восток, до территории современного Китая. Чуть позже началось движение на юг; так индоевропейские языки распространились в современных Индии, Афганистане и Иране.

Бостонская группа и их коллеги из Гётеборга и Копенгагена пришли к одному и тому же выводу: древнюю историю Европы можно свести к трем большим миграциям.

Кроме того, датско-шведская группа нашла ответ на вопрос, касающийся культуры боевых топоров, много десятилетий не дававший археологам покоя.

Среди сотни с лишним человек, чьи ДНК подверглись анализу, были несколько с территории современной Швеции, в том числе и мужчина, похороненный около 4500 лет назад в могиле эпохи боевых топоров в Вибю, недалеко от Кристианстада.

У этого человека оказалось генетическое сходство с представителями ямной культуры. ДНК показали, что его род ведет свое начало из восточных степей, совсем как у представителей культуры шнуровой керамики в Польше и Германии. Его Y-хромосомы относятся к гаплогруппе R1a. Были также исследованы останки более молодого человека из Лилла-Беддинге (Треллеборг). У него тоже обнаружилось значительное генетическое влияние «ямников» и гаплогруппа R1b.

Это значит, что легендарный Матс Мальмер ошибался. Ученые, работающие с ДНК, наконец ответили на вопрос, из-за которого так долго ломали копья археологи.

Теперь стало ясно, что культура боевых топоров попала в Швецию с волной переселенцев. Поначалу, возможно, немногочисленные, они оказались причиной того, что общество начало меняться в самой своей основе. Имея общее происхождение, общую культуру и общие языки, они смогли создать сеть контактов и связей, охватывающую огромные территории.

Остается неясным, действительно ли лошадь привезли в Швецию первые представители культуры боевых топоров. Найдены лишь единичные кости, и сказать, принадлежат ли они домашним лошадям, невозможно. Старое представление о том, как по нашей земле лавиной катятся бешеные всадники с боевыми топорами наизготовку, благодаря современным знаниям подверглось серьезному пересмотру.

Но их появление действительно стало началом новой эры и совершенно нового образа жизни, в основе которого лежали большие стада, запряженные быками телеги, пригодные даже для ночевки, металл, шерстяные ткани и хмельной мед, а также крепкие мужчины, у которых рождалось много детей. Больше половины, а то и две трети мужского населения современной Европы по прямой нисходящей линии происходят от вождей этих племен.

«Рагнар», человек культуры боевых топоров, которому суждено было стать прародителем моего отца и каждого шестого шведа-мужчины, 4500 лет назад, вероятно, еще жил на континенте. Но потом перебрался на Ютландию вместе с пришедшей туда волной скотоводов. Об этом говорит родословное древо гаплогруппы R1a, к которой принадлежат Y-хромосома моего дяди Андерса и многих других мужчин, занимавшихся изучением своей генеалогии.

Наверное, прошло несколько столетий, прежде чем потомки «Рагнара» ступили на шведскую землю. Но когда они пришли туда, то изменили общество столь же радикально, как первые земледельцы за две тысячи лет до этого.

Кубки-колокола, кельты и Стоунхендж.

Через несколько столетий после того, как представители культуры шнуровой керамики распространились по востоку Европы, похожая, но все же другая культура появляется в Западной Европе. Колоколовидные кубки ознаменовали собой начало бронзового века.

Оплотом этой культуры стали Британские острова. Считается, что люди культуры колоколовидных кубков сыграли важную роль в создании легендарного Стоунхенджа. В нескольких километрах от Стоунхенджа археологи обнаружили несколько могил с останками людей, принадлежавших к культуре колоколовидных кубков.

Одного из них называют Лучник из Эймсбери. 4300 лет назад он умер в возрасте примерно сорока лет. Его могила считается наиболее ценной находкой, относящейся к британскому бронзовому веку. Умершего почтили дорогими погребальными дарами. В могиле лежали четыре керамических сосуда, три медных ножа разного размера и два золотых украшения для волос (старейшие золотые изделия, найденные в Великобритании). Возле его руки найден сланцевый щиток, какими пользовались лучники, и наконечники 16 стрел. Такой же щиток у ног. Плащ из шкур застегнут костяной булавкой. Несколько костяных и кремневых предметов лежали в мешке, который, однако, от времени истлел.

Самая интересная находка – небольшая каменная наковальня. Британские исследователи считают эту наковальню, ножи из меди и золотые украшения указанием на то, что покойный при жизни занимался обработкой металлов. Они полагают, что Лучник, благодаря своему искусству, занимал высокий статус в обществе.

Неподалеку была еще одна могила – мужчины лет двадцати, очевидно, сына или младшего брата Лучника. У обоих была обнаружена редкая наследственная деформация пяточной кости. В могиле молодого мужчины тоже лежали золотые украшения для волос. Вероятно, он родился неподалеку – об этом говорит набор изотопов в его зубах. Но старший мужчина, Лучник, родился в совершенно другом месте, далеко от Стоунхенджа. К великому удивлению ученых, оказалось, что он провел детство в Альпах или на территории современной Германии.

Складывается впечатление, что представители культуры колоколовидных кубков активно перемещались с места на место. Они не только путешествовали вдоль западных берегов Европы, но и добирались водными и другими путями до Центральной Европы.

Точно так же, как в Европе, где наибольшее распространение имела культура шнуровой керамики, особенно часто встречаются Y-хромосомы гаплогруппы R1a, так соседняя группа R1b шире всего была представлена там, где археологи обнаружили больше всего следов колоколовидных кубков.

Американский генетик Питер Андерхилл исследовал тысячи проб, взятых у современных мужчин, и создал генеалогическое древо для группы R1a, о чем я уже рассказывала выше. Подобное древо он создал и для группы R1b. Андерхилл считает вполне вероятным, что носители митохондриальной ДНК, относящейся к подгруппе R1b – М412 – распространились в связи с появлением культуры колоколовидных кубков. Во всяком случае, хронологические данные это не опровергают.

Новейшие исследования ДНК, проведенные археологами и частными лицами, желающими исследовать свою родословную, тоже подтверждают данную гипотезу. Как и в случае R1a, родственные линии R1b, видимо, берут начало в ямной культуре, в степях современной России. Оттуда мужчины с Y-хромосомой группы R1b распространились по Западной Европе. Самое вероятное объяснение – они приплыли на лодках.

Сегодня Y-хромосомы гаплогруппы R1b и ее подгруппы M412 встречаются наиболее часто, следом за ней идет R1a. В Швеции больше трети мужчин принадлежат или к R1a, или к R1b.

Многие ученые считают, что представители культуры колоколовидных кубков принесли с собой ранний вариант кельтского языка. Он принадлежал к языковой группе, которая в наше время сохранилась только на самом западе Европы: во французской Бретани, Уэльсе, Шотландии и Ирландии. Но в доримскую эпоху кельтский язык был очень распространенным, на нем говорили во многих местах Западной Европы.

* * *

Британская пресса назвала человека, найденного в богатой могиле, «Королем Стоунхенджа». На самом деле мы не знаем точно, имел ли этот человек отношение к Стоунхенджу. Зато про его сына или младшего брата знаем, что он родился неподалеку и жил как раз в период, когда была воздвигнута эта постройка.

Стоунхендж является сейчас самой знаменитой в Европе археологической находкой. Ледяным январским утром я отправляюсь туда. На этот раз мне повезло гораздо больше, чем когда я в пасмурный день приехала в Гозек. В Стоунхендже на рассветном небе нет ни облачка. Я присоединяюсь к небольшой группе туристов, собираясь совершить одну из тех редких экскурсий, когда посетителям разрешают войти в сам каменный круг. От входа в центр мы едем на автобусе. За несколько минут до восхода мы выходим из автобуса и бредем к валунам, до которых метров двести. Когда над горизонтом появляются первые проблески солнца, я встаю в нужное место в круге. Две глыбы обрамляют луч света; и это выглядит невероятно эффектно.

К моему неудовольствию, я сильно мерзну. Холодный январский ветер гуляет по плоскогорью и продувает меня насквозь. Я поплотнее закутываюсь в шерстяную шаль и думаю, что этот ветер – важная часть переживания Стоунхенджа. В наши дни главное время в Стоунхендже – середина лета. Вход бесплатный, и тысячи туристов, включая неоязычников и самозваных друидов, толпятся у камней, наблюдая летнее солнцестояние. Но восход в день летнего солнцестояния располагается по той же линии, что и закат в день зимнего солнцестояния. Сегодня ведущие британские археологи считают, что люди воздвигли эти огромные камни в первую очередь для того, чтобы торжественно приветствовать зимнее солнцестояние. Совсем как в Гозекской солнечной обсерватории, которая на 1500 лет старше. В этих сооружениях древние люди праздновали то, что в их время соответствовало Рождеству.

Экскурсия продолжается всю первую половину дня. Мы бродим по полю, слушая о том, как использовали Стоунхендж в течение тысячелетий.

В последние годы археологи составили карту района вокруг Стоунхенджа. Масштабное изучение окрестностей с применением дистанционного обследования провел Винсент Гаффни – жизнерадостный профессор, у которого я пыталась брать интервью в баре брэдфордского отеля.

Полученные результаты показывают, что это место уже около 10 000 лет назад начали использовать охотники каменного века. Там, где сейчас парковка, ученые обнаружили три ямы, в которых стояли высокие сосновые сваи. Они составляли одну линию с большим деревом. По мысли ученых, это были тотемные столбы, имеющие ритуальное значение.

Около 5500 лет назад, когда в Англию пришло сельское хозяйство, люди возвели ряд сооружений. Среди них были несколько узких могильных курганов, гигантский вал эллиптической формы и несколько круглых объектов со рвами, валами и деревянными сваями. Круглые формации напоминают Гозекский круг и другие возведенные первыми земледельцами солнечные обсерватории Венгрии и Германии. В нескольких километрах к северо-западу от Стоунхенджа восстановили такое деревянное сооружение. Оно называется Вудхендж. Реконструкция с бетонными сваями всего в несколько метров высотой совсем не производит того мощного впечатления, что высокие дубовые сваи Гозека.

Неподалеку от Вудхенджа археологи обнаружили остатки целой деревни – Даррингтон-Уоллс. Домишки были построены около 4500 лет назад, в них жили ежегодно, но в течение очень короткого времени: в дни зимнего солнцестояния. Обитатели домиков приходили сюда из разных мест, ведя с собой коров. Имелись у них и стада свиней. Свиней убивали, стреляя из лука. После такой свиной охоты – точнее, убоя – осталось огромное количество стрел. Охота, видимо, имела отношение к ритуалам, связанным с зимним солнцестоянием.

Британские археологи полагают, что восход солнца в день зимнего солнцестояния отмечали в сооружении возле деревни, у реки. Потом процессия поднималась к Стоунхенджу. Возможно, часть пути люди плыли на лодках по реке Эйвон; вообще длина дороги, по которой проходила процессия, время от времени менялась. У Стоунхенджа люди в зазор между валунами наблюдали, как садится солнце. Во всяком случае, по словам нашего гида, так думают современные археологи.

Поначалу Стоунхендж кажется похожим на Гозекский круг: кольцо-вал, кольцо-ров, внутренний круг из деревянных свай. Согласно последним дистанционным обследованиям, таких деревянных сооружений в округе несколько. Но около 4500 лет назад люди начали именно в этом месте воздвигать из огромных камней гигантское сооружение. Один из мегалитов, Пяточный Камень в семидесяти метрах от круга, находился здесь изначально. Остальные камни притащили сюда в несколько приемов. Самые большие глыбы песчаника, весящие до сорока тонн, доставили из места в нескольких десятках километров от Стоунхенджа. Камни поменьше, до четырех тонн весом, привезли из Уэльса – около 250 километров пути. Это темные скальные породы, имеющие общее название «голубые камни». Эти темные валуны по-особому блестят, особенно если их отполировать и смочить водой.

Итак, во времена колоколовидных кубков и Лучника из Эймсбери люди в Стоунхендже усовершенствовали старую солнечную обсерваторию, расставляя гигантские валуны. Они убивали свиней в честь зимнего солнцестояния, а еще они начали лить металл.

Это был один из важнейших моментов в истории Европы. Распространялась культура колоколовидных кубков, металл приобретал все большее значение. Некоторые мужчины богатели, у них было много детей. Следы этого праотцовства и сейчас видны в геноме европейцев. Такой маркер – Y-хромосомы гаплогруппы R1b.

С приходом в Европу земледелия летнее и зимнее солнцестояние стали важными опорными точками годового цикла. Не исключено, что общество раннего бронзового века уделяло ходу солнца по небу не меньшее внимание.

К такому выводу, однако, целый ряд авторитетных шведских археологов относится с осторожностью, очевидно, не желая попасть в ряды самозваных экспертов, в голове которых роятся дикие и в высшей степени ненаучные астрономические и археологические теории. Но может быть, эта боязнь излишня? Ученые рискуют выплеснуть с водой ребенка и не обратить внимания на важные факторы, которые археологи других стран воспринимают со всей серьезностью.

Связь между небесными телами и древними монументами видят не только британские археологи. Того, кто отправится в Германию, ждет встреча с самой важной находкой бронзового века, и она тоже имеет отношение к астрономии.

Небесный диск из Галле.

Можно сказать, что бронзовый век начался, когда западная культура колоколовидных кубков и восточная культура шнуровой керамики слились и образовали новую культуру – унетицкую.

Поначалу колоколовидные кубки и шнуровая керамика сосуществовали поблизости друг от друга, ревностно придерживаясь каждая своих правил. Их глиняные чаши были разной формы и с разным рисунком. Если в культуре шнуровой керамики умерших женщин клали в могилу на левый бок, а мужчин – на правый, лицом на юг, то «колоколовидные» делали с точностью до наоборот. Женщин они клали на правый бок, мужчин – на левый, лицом на север.

Но где-то около 4300 лет назад эти различия начали размываться, и на сцену выступила унетицкая культура. Ее следы остались на территории современных Чехии и Словакии, но простиралась она от Германии до Украины, а на юге – до Австрии.

Самая поразительная находка унетицкого периода в Германии – да и вообще всего немецкого бронзового века – это Небесный диск из Небры. Нашли его при обстоятельствах, которые напоминают сюжет детективного романа. Но это – чистая правда.

В 1999 году двое «черных археологов» бродили с металлодетектором возле немецкого города Небры. Использование металлодетектора без лицензии считается уголовным преступлением и в Германии, и во многих других странах, и уж совершенно точно преступлением было так обращаться с найденным, как обращались эти люди. А нашли они довольно большой – размером с тарелку для пиццы – бронзовый диск с золотыми вставками, два бронзовых меча, два бронзовых топора, долото из бронзы и спиралевидный бронзовый браслет. День спустя они продали добычу кельнскому торговцу краденым за 31 000 немецких марок. В последующие два года артефакты неоднократно продавались, и цена их дошла до миллиона немецких марок. В 2001 году бронзовый диск выставили на черном рынке за 700 000 немецких марок. На сделку обратил внимание главный антиквар Федеральной земли, Харальд Меллер. Он заявил о своей заинтересованности и предложил продавцам встретиться в швейцарском городе Базеле. Полиция тайно наблюдала за сделкой, арестовала продавцов, а после расследования схватила и «черных археологов». В итоге все они отправились в тюрьму.

Небесный диск из Небры настолько великолепен, что некоторые ученые поначалу приняли его за современную подделку. Весит он несколько килограммов. Бронзовый диск покрыт патиной цвета аквамарина. На диске вставки из листового золота. Они представляют собой молодой месяц, полную луну и звезды. К тому же по краям имелись три золотые полоски, одна из которых утрачена.

Харальд Меллер и его сотрудники провели ряд анализов, чтобы гарантировать подлинность находки. В ходе исследований ученые сравнили землю, оставшуюся на самой пластине, с землей с места, где, по утверждениям грабителей, они нашли пластину. Все оказалось верно – пластину обнаружили на вершине горы Миттельберг возле городка Небра, в нескольких десятках километров к югу от Галле.

Ученые изучили форму мечей, изотопы в металле и загрязнения в золоте и бронзовом сплаве. Оказалось, что сокровище закопали около 3600 лет назад. Но к тому времени диск был в обиходе уже сотни лет. Медь в бронзовой пластине была добыта в Альпах, неподалеку от Небры. Зато золото привезли из английского Корнуолла. Двух золотых пластинок на краях диска изначально не было. Их добавили позже, расположив под углом в 82 градуса, по одному с каждого края. Угол в 82 градуса соответствует углу между точками заката солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния на широте Небры. Таким образом, при помощи диска можно было предсказать и зимнее, и летнее солнцестояние, а следовательно, и поворот солнца на прибыль или на убыль дня. Те же функции выполняли большая солнечная обсерватория в Гозеке и сооружения в Стоунхендже. Но Небесный диск гораздо меньше – это портативное приспособление, которое можно носить с собой и доставать во время наблюдений и торжественных церемоний.

Позже мастера добавили на край Небесного диска еще одну золотую пластину. Она похожа на стилизованную лодочку. Звезды, две расположенные под углом в 82 градуса полоски и лодочка сделаны из разных сплавов, с разным содержанием серебра. Совершенно ясно, что золотые пластины накладывали три разных мастера в три приема независимо друг от друга.

В 2012 году Харальд Меллер внес Небесный диск в список ЮНЕСКО, и через год диск был признан всемирным культурным наследием. Пояснительное заявление гласит: «Одна из важнейших археологических находок двадцатого века. Тонкое понимание астрономических явлений сочетается в ней с религиозными верованиями того времени; все вместе дает уникальную возможность заглянуть в мир древних представлений о движении небесных тел».

Мне предоставляется возможность увидеть Небесный диск собственными глазами, когда я посещаю Музей древней истории в Галле. Все очень торжественно. В отдельном помещении вывешена информация об этом экспонате. Прочитав ее, я вступаю в «святая святых», как выражается мой спутник Бернгард Зих. Комната затемнена, и пробираться к стоящей в центре витрине приходится почти на ощупь. Зато витрина светится очень ярко. Благодаря резкому световому контрасту возникает ощущение магической силы, которую тогдашние люди приписывали инкрустированной золотом бронзовой пластине. Сидящий в полутьме у стены охранник зорко наблюдает за каждым моим движением. В другой витрине, поменьше, выставлены предметы, обнаруженные вместе с диском: браслет, долото, два топора и два меча. Число два характерно для кладов бронзового века.

Бернгард Зих – заведующий отделом в Музее древней истории в Галле. Я уже писала о нем в главе «Всходы и восходы» и рассказывала, что он обнаружил старейшее в мире изображение повозки на колесах. Сейчас он объясняет, как истолковывают символику диска ведущие немецкие археологи.

Когда первые земледельцы высадились на территории современной Германии, астрономия уже имела для них огромное значение. Она позволяла выстроить сельскохозяйственный год, вычислить дни зимнего и летнего солнцестояния, весеннего и осеннего равноденствия. Древние сооружения в Венгрии и Германии, среди которых и Гозекский круг, считаются солнечными обсерваториями, построенными для наблюдения за солнцем и проведения торжественных церемоний в день зимнего солнцестояния. Английские археологи ту же функцию приписывают древнейшим постройкам, возведенным возле Стоунхенджа.

Но Небесный диск из Небры примерно на три тысячи лет моложе Гозекского круга. За эти тысячелетия люди приобрели новые знания о движениях небесных тел. Какие-то умные головы сообразили, что солнечный год и лунный год не вполне совпадают, лунный год на одиннадцать дней короче солнечного. Такое несоответствие должно было казаться людям сложнейшей загадкой.

Если каждый третий год добавлять по одному дополнительному лунному месяцу, то солнечный и лунный годы сравняются. Бернгард Зих считает, что это было тайным знанием, имевшим глубокий религиозный смысл. Могущественные вожди держали при себе «астрономов», которые умели определять ход солнца, луны и звезд. Эти специалисты знали – в том числе благодаря Небесному диску, – когда пора добавлять еще один месяц.

Одна из хитростей описана в клинописном вавилонском тексте, которому около 2700 лет. Там говорится, что надо вставлять добавочный месяц каждую весну, когда луна в определенной фазе – спустя несколько дней после новолуния – соединяется с Плеядами.

Небесный диск из Небры отражает именно это положение: рядом с месяцем расположены семь золотых точек – столько же звезд можно различить невооруженным глазом в Плеядах. Следовательно, тот, кто мог читать зашифрованное в диске сообщение, уже 4000 лет назад знал то, что вавилоняне выразили на письме лишь тысячу лет спустя.

Существует и греческое описание, примерно ровесник вавилонскому; оно тоже указывает на Плеяды как на знак, показывающий, когда следует пахать, а когда – жать.

Все, кто хочет глубже погрузиться в астрономию европейского бронзового века, могут переместиться из Музея древней истории в Галле на несколько десятков километров к юго-западу, в Небру. Там, на горе Миттельберг, недалеко от места, где нашли диск, Федеральная земля, не пожалев денег, выстроила большой информационный центр. В нем находятся планетарий и выставка, адресованная и детям, и взрослым. Там я узнала, что на Миттельберге в месте обнаружения диска в течение нескольких тысяч лет – с каменного до железного века – совершались обряды и погребения; потом оно оказалось заброшенным.

Вероятно, астрономы, умевшие читать Небесный диск, состояли на службе у какого-нибудь властителя. Во времена унетицкой культуры расслоение в обществе усилилось, высшим вождям стало доставаться все больше богатств, власти и почета. Это видно и по так называемым княжеским захоронениям – большим могилам, в которых содержатся ценные дары.

В диссертации археолога Далии Покутты из Гётеборга проводится исследование того, какую еду ели при жизни люди, похороненные в таких княжеских могилах. Изотопный анализ зубов показывает, ели ли они много мяса и белковой пищи или питались в основном растительной. Результат выглядит немного неожиданно: люди, похороненные в этих больших богатых могилах, вели почти аскетический образ жизни. Покутта сравнивает их с индийскими йогами и предполагает, что в княжеских могилах были захоронены скорее священнослужители или шаманы, а не люди, чья власть опиралась на материальные богатства.

Могилы, исследованные Покуттой, находятся в Польше. Они – часть унетицкой культуры, создавшей Небесный диск. Диссертация Покутты и многое другое указывает на то, что ранний бронзовый век в Европе был теократией, при которой священнослужители имели очень большое влияние. Важную роль в обществе играли купцы, воины и художники.

Петроглифы.

Нечасто можно увидеть, чтобы из научного открытия сделали ковролин. Но именно в таком виде представлены результаты исследования археолога Юхана Линга из Гётеборгского университета. Покрытие занимает весь зал музея петроглифов (Витлике, провинция Бохуслен). Проходя по нему, посетители знакомятся с европейскими торговыми путями бронзового века.

Историей своего создания ковер обязан статье, которую Юхан Линг опубликовал в 2013 году. Мало какое археологическое открытие вызывало в Швеции такой интерес. Бронзовый век предстал вдруг в новом свете.

Работа Линга ясно показала, что и люди, и товары перемещались в этот период в совершенно иных, чем считалось прежде, масштабах. Раньше археологи могли изучать только внешний вид металлических предметов, и в своих выводах они основывались на форме, декоре и собственной фантазии. Благодаря современной технике стало возможным сделать химический и изотопный анализ металла – как сделали немецкие ученые, изучавшие Небесный диск из Небры.

Юхан Линг показал, что уже 3600 лет назад на территориях от современной Швеции до Средиземного моря, Альп и Атлантики существовали торговые связи.

Взять хоть топор, который обнаружили в Йоссефорсене возле города Арвика в западной части Швеции, – массивный бронзовый топор в полтора килограмма весом. В нем есть отверстие для топорища, а формой он напоминает каменный топор, хоть и сделан из бронзы. Ученые пока не пришли к единому мнению, были ли такие топоры орудием труда или признаком высокого социального статуса. Возможно, у таких топоров был стандартный вес, и их использовали как бронзовые слитки определенной стоимости. Топоры такого типа называются фордрупскими, по названию места в Дании, где их отливали. Линг, правда, думает, что топор из Йоссефорсена отлили в шведском Вермланде, хотя очагов металлообработки там пока не обнаружено. Но археологи единодушны в том, что топор отлит в Скандинавии.

К северу от Арвики имеются месторождения меди. Можно было предположить, что именно там добыта медь, из которой сделан топор, обнаруженный в Йоссефорсене. Оказывается, нет. Изотопный анализ металла показывает, что медь совсем не из Вермланда. Она с Кипра.

Примерно в то время на Кипре велась довольно активная добыча меди. Медные слитки отправлялись с Кипра в разные концы света. Медь, которая в конце концов превратилась в топор из Йоссефорсена, вероятно, была привезена через Босфор и Черное море, а потом по крупным европейским рекам – Дунаю или Днепру.

Еще один топор примерно того же периода обнаружен на острове Экерё в северных шхерах Гётеборга. Он тоже изготовлен из бронзы, но более искусно. Такие топоры называются пальстабы, и это уже не просто статусная вещь. Пальстаб создан, чтобы раскалывать бревна на доски, у него очень удобное острое, изогнутое лезвие. Судя по форме, топор с Экерё отлили на территории современной Англии или Франции. Но медь не оттуда. Она из греческого Лавриона. Вероятно, медь перевезли со Средиземного моря по какой-нибудь французской реке, Роне или Гаронне. Потом в Англии ее выгрузили, смешали с оловом и отлили топор новейшей модели.

На сегодняшний день Юхан Линг исследовал около сорока артефактов из шведских провинций Дальсланд, Бохуслен, Халланд, Смоланд и Сконе и с острова Эланд. Все эти предметы содержат медь из Альп, Испании, Португалии и с острова Сардиния, а в иных случаях из Греции и Англии.

Бронза – это сплав (то есть смесь), в который, кроме меди, входит олово. Есть много свидетельств того, что в Европе рано начали добывать медь. Предметы из меди, найденные в Сербии и Румынии, примерно того же возраста, что и сельское хозяйство в этих местах: им около 8500 лет. Представители Варненской культуры с берега Черного моря (современная Болгария) уже 6600 лет назад умели плавить и медь, и золото, о чем свидетельствуют находки в захоронениях. Среди прочего, у одного мужчины в варненской могиле лежал золотой чехол для пениса и другие золотые предметы общим весом шесть килограммов. Ледяной человек Этци, погибший в Альпах около 5300 лет назад, имел при себе топор из меди с высоким содержанием мышьяка. Такая медь более прочная и ее легче отливать, чем другие сорта. Но никакой медный топор не сравнится с бронзовым.

Когда именно люди впервые научились смешивать олово и медь, пока неясно. Самые древние из ныне найденных предметов из бронзы – возрастом около 5000 лет – обнаружены в Центральной Азии и в месопотамском городе Ур (современный Ирак).

Чтобы получить бронзу, нужен доступ к олову, а оловянные рудники встречаются гораздо реже, чем медные. Одним из таких регионов был южно-английский Корнуолл. Сегодня многое свидетельствует о том, что масштабная добыча олова велась там еще 4200 лет назад. То есть она началась вскоре после того, как умер Лучник из Эймсбери, а деревянные сооружения в Стоунхендже начали заменять каменными блоками. Все исследованные на сегодняшний день древнейшие европейские предметы из бронзы и даже золотые пластины с Небесного диска из Небры содержат корнуоллское олово.

На ковре в музее Витлике изображена сеть контактов, существовавших на обширных европейских территориях. Как и предполагали археологи прежних времен, торговые пути проходили по рекам Центральной Европы, но не менее важны были морские пути вдоль Атлантического побережья. Об этом свидетельствуют предметы, найденные в Дании и Швеции, но ведущие свое происхождение из Испании, Португалии, Франции и Англии. Если посмотреть на движение океанических течений, то окажется логичным, что западное побережье Швеции стало одной из ключевых точек в этой сети. В принципе, от Англии туда можно было добраться, практически просто плывя по течению…

Такой масштабный морской трафик потребовал создания судов нового типа. Важнейшим шагом стало строительство лодок из досок вместо прежних, обтянутых шкурами или выдолбленных из цельного ствола.

В Копенгагене, в Национальном музее, выставлено судно, построенное по этой технологии. Оно называется Хьортспрингская ладья. Да, это судно относится к началу железного века, около 350 года до н. э., но есть основания считать, что подобные лодки умели строить еще в бронзовом веке.

Хьортспрингская ладья – явно военный корабль. В болоте, где ее нашли, непосредственно рядом с ней обнаружили 169 наконечников копий, 11 мечей, несколько кольчуг и обломки пятидесяти щитов. Нос и корма ладьи выглядят одинаково, конструкция полностью симметричная. Гребцам достаточно было просто сесть лицом в обратную сторону – и судно молниеносно меняло курс и исчезало в том направлении, откуда явилось.

Датские ученые попросили команду опытных гребцов испробовать копию судна. Тренированные атлеты сумели за день пройти на веслах почти сто километров. При такой скорости можно добраться от Ютландии до Англии меньше чем за неделю. Ширина Ла-Манша – чуть больше тридцати километров, с этим расстоянием умелые гребцы управились бы за полдня.

Чтобы разрубить бревна на толстые доски, нужны топоры. Конечно, помочь тут могли бы и топоры из камня и меди, но настоящий рывок произошел с появлением бронзовых орудий труда. Когда техника бронзового литья добралась до берегов Атлантики, развитие пошло очень быстро.

Возник цепной эффект: чем лучше топор, тем быстрее и качественнее можно натесать достаточно досок и построить пригодные для мореплавания суда. Чем надежнее суда, тем быстрее можно плавать по морю и открывать новые месторождения меди и олова. Новые месторождения дают больше сырья для новых бронзовых топоров, топоры становятся еще более эффективными, и так далее.

Результатом стал взрывной переход к обществу нового типа – обществу, где богатство, торговля и аристократия приобрели невиданное раньше значение. Неудивительно, что в этой ситуации некоторые мужчины оставили столько потомков, что от них ведет начало больше половины современного населения Европы. Корабли и металл объясняют, почему гаплогруппа R1b распространилась вдоль Атлантического побережья и почему это распространение началось именно в эпоху культуры колоколовидных кубков.

Распространение R1а на востоке тоже связано с продвижением скотоводческих культур (конец каменного века) и приручением лошади. Но тот факт, что каждый шестой швед, изучавший свою родословную, происходит от моего предка «Рагнара», лучше всего объясняется существованием торговли в бронзовом веке. Именно такая картина вырисовывается, когда мы с Петером Шёлундом изучаем распространение людей с мутацией R1а-Z284 – той, которую я по-домашнему зову «Рагнар».

С Петером Шёлундом мы встречаемся во второй раз спустя год после нашей первой встречи. Солнечное воскресенье, октябрь 2014 года. Мы сидим в отделении Генеалогического союза в Сольне и рассматриваем карты, которые составили российские энтузиасты. Эти русские, в прошлом компьютерщики, основали фирму YFull которая специализируется на ДНК-анализе Y-хромосом. Они собирают данные из огромного количества опубликованных исследований, а также у частных лиц, интересующихся своей родословной, особенно тех, кто прошел тест Big Y.

«Рагнар» обитал где-то недалеко от Дании: или в Ютландии, или в Шлезвиг-Гольштейне. Его родственная линия оказалась здесь около 4500 лет назад, когда в этом районе доминировала культура шнуровой керамики. Отсюда кто-то из потомков «Рагнара» около 3900 лет назад перебрался в Швецию. Наверное, приплыл морем и высадился на западное побережье. Похоже, он поселился там в то самое время, когда на территории Швеции начали появляться богатые бронзовые клады.

Человек бронзового века, который появился здесь около 3900 лет назад, со временем обзавелся множеством потомков – включая моего дедушку Эрика, моего отца и его брата. Скорее всего, наш прародитель говорил на индоевропейском языке, даже, может быть, на готском, как считает археолог Кристиан Кристиансен.

Когда торговля бронзой пришла в Скандинавию, ее жители, естественно, должны были чем-то платить за слитки. Одним из важнейших платежных средств был янтарь.

Эти желто-коричневые прозрачные камешки находили на берегу в Ютландии и в южной части Балтийского моря. Еще во времена палеолита и раннего неолита янтарь считался дорогим и ценным материалом. Бусы и другие предметы из янтаря часто встречаются в скандинавских захоронениях.

Но, по мере того как бронзы в Скандинавии становилось больше, янтарь прекращали класть в могилы. Зато янтарь стал обнаруживаться в могилах и кладах в других местах Европы. И больше всего его находят именно там, где располагались важнейшие медные рудники.

В начале скандинавского бронзового века янтарь добывался в первую очередь в западной Ютландии. Но мало-помалу власть скандинавов распространилась на другие «янтарные районы» до побережья Польши и Германии.

Суда бороздили Балтийское море вдоль и поперек. В конце бронзового века, около 3000 лет назад, производство бронзы началось в Халлунде, возле озера Меларен – сейчас это южный пригород Стокгольма. Во времена бронзового века здесь, у морского залива, располагался важный населенный пункт.

На ковре в Витлике наглядно показаны пути, по которым шла торговля. В Скандинавию везли металл, оттуда – янтарь. Купцы двигались с берегов Средиземного и Черного морей и с Альп по большим рекам – Эльбе, Дунаю и Висле, но прежде всего – вдоль берегов Атлантики.

И узловой точкой всех этих торговых рейсов был английский Корнуолл. Там находилось месторождение олова, там производили бронзовые слитки.

Итак, три блестящих желтых материала, имевшие особую ценность в период бронзового века, – это золото, бронза и янтарь.

Конечно, были и другие важные товары. Об этом свидетельствует уникальная находка в Восточном Средиземноморье: останки улу-бурунского корабля, найденные рядом с мысом у турецкого города Каш. Годовые кольца бревен, из которых сделан корабль, свидетельствуют о том, что судно затонуло около 3300 лет назад.

В грузовом отсеке улу-бурунского корабля находилось десять тонн меди и тонна олова – достаточно, чтобы отлить одиннадцать тонн бронзы. Были там и балтийский янтарь, и золото, и полудрагоценные камни вроде кварца и агата. Около сотни глиняных сосудов были наполнены синими стеклянными бусинами, смолой-живицей, оливками, миндалем, кедровыми орехами, финиками, виноградом и гранатами. Другими предметами роскоши в этом грузе были слоновая кость, зубы бегемота, черепаховый панцирь и страусиные яйца.

Какие товары, кроме янтаря, экспортировались из Северной Европы, нам точно не известно. Галле на реке Зале в Германии продавал соль из своих соляных копий. Из Скандинавии, вероятнее всего, отправлялись по всем направлениям пушнина и рабы. Но, в отличие от бронзы, золота и янтаря, соль, пушнина и рабы не оставили в истории заметных следов.

А вот рисунки, которые люди бронзового века высекли в скалах, пережили несколько тысячелетий.

* * *

Юхан Линг писал докторскую диссертацию о петроглифах бронзового века. Такие наскальные изображения встречаются во многих странах мира. Но одни из самых интересных – и по количеству, и по качеству – сохранились в муниципалитете Танум, в Бохуслене.

Кстати, именно там находится музей Витлике, и территория, прилегающая к нему, целиком включена в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Новым в докторской Линга стало то, что он последовательно сравнивал местоположение рельефов с выводами геологов о том, где раньше проходила линия моря. Результаты, к которым он пришел, могут показаться удивительными тому, кто в наши дни бродит по лугам и рощам Бохуслена.

Сейчас Витлике находится в нескольких километрах от побережья. Но во времена бронзового века уровень моря был метров на пятнадцать выше, чем сейчас. Когда люди бронзового века высекали свои рисунки, скальные плиты находились рядом с берегом. С учетом этого становится понятнее, почему на рисунках так часто встречаются лодки. Этот мотив здесь повторяется тысячекратно.

Раньше многие археологи склонны были объяснять изображения с точки зрения земледельческой культуры. Они исходили из того, что люди, создавшие рельефы, вели в основном крестьянский образ жизни. Поэтому считалось, что лодки имеют прежде всего символическое значение и являются частью религии земледельцев. Но сегодня мы знаем, что они были важной частью повседневной жизни. Настоящие лодки выглядели именно так, как они изображены на рельефах. Даже при явной стилизации видно, что формой они напоминают Хьортспрингскую ладью. Нос и корма вытянуты и заострены. Иногда нос украшен головой животного. От борта кораблей часто тянутся черточки – символическое изображение гребцов. На большом рельефе, всего метрах в двухстах от музея, хорошо видны гребцы, поднявшие весла в знак приветствия. На другом корабле можно разглядеть людей, которые трубят в лур и кувыркаются, как акробаты. Реальное существование бронзовых луров не вызывает сомнения: обнаружено шестьдесят экземпляров этих духовых инструментов, прежде всего – в Дании и южной Швеции, многие лежали на дне озер и болот. Чаще всего их использовали попарно. В некоторые луры еще даже можно трубить. Так ученые получили представление о том, как звучала музыка в бронзовом веке.

Самый знаменитый витликский петроглиф изображает целующихся мужчину и женщину. Их половые органы тоже соединены.

Обычное толкование гласит, что изображенная пара – это боги, они проводят обряд «сакрального брака». Такие ритуальные браки и обряды, связанные с плодородием, были распространены во многих местах Азии и Европы – от Индии до Исландии. В греческой мифологии соединялись Зевс и Гера. В поэтической «Эдде» слуга Скирнир описывает, как бог плодородия Фрейр сватается к великанше Герд, которая в конце концов покоряется ему. По мнению современных литературоведов, текст «Эдды» задуман как пьеса. Можно представить себе последний акт этого шоу в роще, с Фрейром и Герд в главных ролях.

Еще чаще, чем лодки, в рельефах встречаются так называемые чашевидные лунки – маленькие круглые углубления. Ученые видят взаимосвязь между такими лунками и находящимися рядом захоронениями и считают, что они служат выражением идеи смерти, погребения и возрождения либо символом плодородия. Последнему толкованию есть подтверждение уже из нового времени. В 1860-е годы в Тиссельскуге в шведской провинции Дальсланд выдались несколько неурожайных лет. Крестьяне взывали к божьей помощи в церквях. Но все тщетно. Тогда крестьяне отправили молодого мужчину и молодую женщину совершить жертвенное совокупление на старую каменную плиту с такими лунками. Семя мужчины сохранили и смешали в лунке с семенами зерновых, предназначенных для посева.

Отдельная форма ритуалов плодородия – скотоложство. В петроглифах Витлике оно тоже отражено: ясно видна сцена, где человек совершает половой акт с лошадью.

Здесь тоже наблюдается отчетливая параллель со старыми мифами, имевшими хождение у всех народов индоевропейской языковой семьи. Скотоложство – вариант сакрального брака: кобыла есть воплощение богини плодородия.

В древнеиндийских ведических текстах, созданных примерно в то же время, рассказывается о ритуале под названием «ашвамедха». Белые жеребцы дрались друг с другом, победителя душили. Душить жеребца считалось благороднее, чем убивать его острым оружием. Убитого коня клали на кровать, под покрывало. Пока тело жеребца не остыло, к нему под покрывало забиралась царица и имитировала соитие, помещая член жеребца себе между бедер.

Еще в XII веке церковный писатель Геральд Камбрийский описывал языческий ритуал, который он наблюдал в Ирландии. Одно местное племя выбирало вождя. Избранный вождем мужчина должен был – по словам монаха Геральда – совершить соитие с белой кобылой в присутствии всего племени. Потом кобылу умерщвляли, рубили и варили в больших котлах. Новый вождь должен был выкупаться в котле и поесть кобыльего мяса. Остальные куски конины делили между зрителями.

Интересно, кстати, что именно белые лошади имели такое значение для людей бронзового века. Генетик-зоолог из Упсалы Лейф Андерссон выделил ген, отвечающий за масть лошадей, которые, седея, становятся совсем белыми. Андерссон доказал, что люди рано начали скрещивать лошадей для получения именно этого признака.

Можно обсуждать, когда именно одомашненные лошади появились в Западной и Северной Европе. Неизвестно, были ли вообще в Швеции и Дании лошади в эпоху боевых топоров.

Но во время бронзового века лошади там уже точно появились, в том числе и в мифах. Как я уже рассказывала, древнейшая двухколесная повозка, в которую впрягали лошадь, обнаружена на реке Тобол в Сибири. Ей около 4000 лет. Прошло совсем немного времени – и подобные экипажи появились в Бохуслене.

На витликских петроглифах видно, как человек едет в двухколесной повозке, запряженной лошадью. В одной руке мужчина держит вожжи. В другой руке у него молот. Перед ним виднеется изображение молнии. Скорее всего, это бог-громовержец, древний аналог того бога, которого викинги позже называли Тор. Атрибут громовержца – топор или молот, которым он высекает гром и молнию.

У кельтов громовержец назывался Таранис, у римлян – Юпитер, у греков – Зевс. Но все указывает на то, что бог грома и грозы появился значительно раньше и что он был еще у древних индоевропейцев. Лингвисты реконструируют имя индоевропейского небесного владыки как нечто вроде «Diyéus» – очень похоже на русское слово день» и французское «Dieu», бог. По-литовски небесный владыка называется Dievas. Очевидно, изначально это был бог-отец, отвечавший за дневное сияющее небо.

Было еще божественное солнце. Солнце часто изображали в виде колеса. В древнеиндийских ведических текстах есть несколько таких формулировок; появляются они и в древнегреческих пьесах, и в исландской поэтической «Эдде». Многие шведские петроглифы изображают, как солнце движется днем и ночью, часто – в ладье.

Еще один распространенный мотив – солнце едет в повозке, запряженной лошадьми. Самый яркий пример такого изображения – Трундхольмская солнечная повозка, сегодня она выставлена в Национальном музее в Копенгагене. Ее нашли в болоте; вероятно, артефакт относится к бронзовому веку. На маленькой тележке стоит отлитая из бронзы лошадка. Она тащит большое солнце в виде двух бронзовых дисков, один из которых позолочен с внешней стороны.

Согласно трактовке, позолоченная сторона представляет день, а темная – ночь.

Другие изображения показывают, как лошадь тащит солнце днем, когда светло, а ночной путь солнце совершает под землей в ладье.

Приходит на ум приветствие солнцу, которому меня научили на занятиях йогой несколько лет назад и которое я продолжаю практиковать несколько раз в неделю. Это хороший способ подкачать мышцы спины и ног, укрепить плечи и руки. Когда я ходила на эти занятия в Институте йоги в Стокгольме, меня изрядно раздражала их религиозная составляющая. Прежде чем приступить к тренировке, мы должны были пробубнить ведические мантры, а инструкторы с большой помпой представляли нам движения, придуманные несколько тысяч лет назад. Лично я ходила туда только ради физических тренировок, особенно ради упражнений на равновесие и гибкость, которым йога уделяет больше внимания, чем современные западные программы. И теперь, читая книги о древней мифологии индоевропейцев, я думаю, что приветствие солнцу имеет те же корни, что и Трундхольмская повозка и петроглифические солнца.

Акробаты бронзового века тоже, должно быть, много времени уделяли тренировкам равновесия, силы и гибкости. В Дании обнаружены бронзовые статуэтки: акробаты делают обратное сальто – похожие кувырки высечены на скалах в Витлике. Судя по внешнему виду, акробатами были и мужчины, и женщины. Женщины одеты в особые короткие юбочки, состоящие из шерстяных шнуров и звенящих бронзовых подвесок.

Акробаты, вероятно, участвовали в ритуалах и представлениях во время больших праздников, которые властители времен бронзового века устраивали, чтобы продемонстрировать свое могущество. Не менее важна была роль поэтов, или бардов, как их называли по-кельтски. Сегодня на поэтов часто смотрят как на представителей богемы, стоящих выше повседневной рутины. Но во времена бронзового века на поэтов смотрели как на главную деталь механизма осуществления власти. Поэты занимались чем-то вроде рекламных кампаний. В их служебные обязанности входило прославление властителя как можно более убедительными и изысканными средствами.

Важными атрибутами празднеств были складные стулья и кубки. Изображения таких стульев встречаются повсюду – от Египта до Скандинавии, а их останки обнаружены в датских могильных курганах. Кубки для питья бывают бронзовые, в редких случаях – стеклянные, но чаще всего они сделаны из глины, отлично отполированы и декорированы. Представляется, что из них пили алкоголь.

Химический анализ показал, что пили власть имущие, сидя на складных стульях, слушая поэтов и музыкантов и наслаждаясь искусством акробатов. Американский антрополог Патрик Макговерн, ведущий мировой специалист по истории алкогольных напитков, исследовал черепки кубков из Дании и с острова Готланд и реконструировал рецепт напитка, который он назвал «северный грог».

В числе исследованных были кубки из четырех курганов: самые старшие относились к раннему бронзовому веку, а самый младший (готландский) – к началу железного. Все напитки содержали мед, собранный пчелами с цветков липы, таволги, клевера и вереска. В некоторых были обнаружены следы ячменя или пшеницы, клюквы, брусники, восковницы, тысячелистника, можжевельника, сосновой живицы и березового сока. В двух случаях – древнейшему из них 3100 лет – обнаружены следы виноградного вина.

Выводы Патрика Макговерна таковы: чистый хмельной мед, приготовленный только из пчелиного меда, был напитком высших слоев общества. Но люди бронзового века часто добавляли в дорогой пчелиный мед ячмень и пшеницу. Они готовили нечто среднее между хмельным медом и пивом и приправляли для вкуса эту смесь ягодами и травами. Иногда «северный грог» сдабривали вином, доставленным из южных земель по тем же торговым путям, по которым шли янтарь и другие товары.

Смеси с добавлением вина служат доказательством того, что в Европе уже в бронзовом веке существовала широкая торговля.

Лично мне представляется очевидным, что лодки и металл были двумя важнейшими движущими силами при создании сети контактов между народами Европы в период бронзового века. Но книга американского археолога Дэвида Энтони все же называется «Лошадь, колесо и язык». Он подчеркивает роль одомашненной лошади в распространении в Европе индоевропейских языков и нового образа жизни. К этому образу жизни относятся, помимо торговли металлами, новая мифология, резкое социальное расслоение и одежда из шерстяной ткани. Для пришедшей из восточных степей скотоводческой культуры были характерны большие стада овец. Люди начали одеваться в шерсть, а не только в кожу и ткани из растительных волокон. Может быть, уже тогда возник обычай помечать свое имущество разным цветом и узором. Такая мысль приходит мне в голову, когда я рассматриваю клетчатые вещи в витринах шотландских магазинов Burberry.

Дэвид Энтони, конечно, тоже был прав. Лошади сыграли решающую роль в развитии нашей истории. Да, пока мало находок, подтверждающих, что во времена шнуровой культуры в Центральной и Северной Европе были одомашненные лошади. Больше находок относится к периоду колоколовидных кубков. А уж в разгар бронзового века лошади становятся практически нормой. Именно они привезли индоевропейскую культуру на восток и на юг, например в Индию.

Останкам, обнаруженным в могильниках на территории Казахстана и Красноярска, от 3800 до 2300 лет, они принадлежат гаплогруппе R1а. Эти люди были представителями принесенной на конских спинах степной культуры, которая двигалась на восток.

Новые связи и новая классовая система установилась в Европе и некоторых частях Азии, и произошло это благодаря многим факторам: колесам, повозкам, лодкам, бронзе, шерстяной ткани, индоевропейским языкам, лошадям, янтарю. А еще – благодаря работорговле.

Железо и чума.

С появлением железа торговля бронзового века затрещала по швам. Условия изменились. Владение редкими месторождениями меди и олова перестало давать преимущества.

Сырье для производства железа попадалось гораздо чаще – болотная руда могла обнаружиться в ближайшем водоеме. Железо плавится при более высокой температуре, чем бронза. Но люди вскоре освоили технику нагнетания воздуха и стали использовать мехи во время плавки. Бронза начала сдавать позиции. Железо было, может быть, не таким красивым, как золотистая бронза, но ковать его было удобнее, а оружие и орудия труда получались из него более практичными.

Во времена Римской империи в Средиземноморье возникла культура железного века. Она охватила огромные территории Европы и стала одной из самых мощных и влиятельных культур в истории человечества.

Конечно, северяне тоже подверглись влиянию Римской империи и железа. Но в целом жизнь людей изменилась мало – во всяком случае, на юге Скандинавии.

Когда около 1600 лет назад пала Западная Римская империя, начался период железного века, который называют великим переселением народов. Большие группы людей перемещались в разных направлениях, и следы этих перемещений во многих случаях можно видеть в ДНК современного населения той или иной страны. Это особенно касается таких регионов, как Великобритания и Восточная Европа. Германские племена шли из современной Дании и северо-западной Германии к Англии. Пришельцы оказались столь влиятельны, что их англосаксонские диалекты вытеснили прежние кельтские языки и заложили основу английского языка. Народности, говорившие на славянских языках, расселялись по всем направлениям из района в междуречье Днепра и Днестра. Саамские языки, вероятно, на территорию своего нынешнего распространения пришли с востока, как раз в связи с распространением железа.

Но, как я уже постаралась объяснить в этой книге, такие переселения народов не являются чем-то необычным. Переселения начались, когда человек современной анатомии около 40 000 лет назад пришел в Европу.

Согласно новейшим исследованиям ДНК, современное население Европы несет в себе следы трех больших миграций: охотники пришли сюда во время ледникового периода; крестьяне переселились с Ближнего Востока на заре земледельческой культуры; третья волна докатилась из восточных степей и принесла с собой индоевропейские языки.

В железном веке климат стал прохладнее, чем в бронзовом. Ряд исторических источников упоминает так называемую Фимбулвинтер (досл. «Великая зима»), которая имела место где-то около 536 года. Лето не наступало, и несколько лет подряд был неурожай. «Эдда» Снорри Стурлусона и финская «Калевала» описывают, как солнце едва пробивалось сквозь облака. Действительно, имеются естественнонаучные свидетельства необычно холодного времени, выдавшегося примерно в 536 году, – самого холодного за две с лишним тысячи лет. Годичные кольца свидетельствуют, что примерно в это время на несколько лет практически прекратился рост деревьев. Образцы гренландского льда показывают следы высокого содержания серной кислоты, что указывает на извержение вулкана.

По чистой случайности я встречаюсь в Белфасте с ушедшим на пенсию профессором геологии Майклом Бейли. Он сидит в той же комнатушке в университете Квинса, что и Джеймс Мэллори, специалист по вопросам происхождения индоевропейских языков. Бейли рассказывает, как он первым обратил внимание на годовые кольца деревьев и сделал вывод о сильном похолодании около 536 года. В 1980-е годы он публиковал статьи об этом вопросе и продолжает интересоваться им и поныне.

Согласно распространенной теории, причиной Великой зимы стало сильнейшее извержение вулкана, произошедшее, возможно, в районе нынешнего Сальвадора. Майкл Бейли считает, что произошло почти одновременно несколько событий, и одно из них было, с большой вероятностью, падением кометы. Подробности пока не очень ясны, но ученые понемногу начинают наполнять старые легенды фактами, пытаясь понять, что все же произошло около 536 года. Пока очевидно, что несколько летних сезонов оказались значительно холоднее, чем обычно.

Появляются и новые данные об эпидемии, которая разразилась сразу после Фимбульвинтера и сильнейшим образом повлияла на нашу историю. Это была первая эпидемия чумы.

Раньше чуму считали проблемой средневековья, в первую очередь XIV века. Эпидемии чумы, сотрясавшие Европу в Средние века, подобно описаны в ряде исторических источников. Первая волна обычно называется Великой смертью, Черным мором и Черной смертью. В 1346 году она дошла до Крыма и в следующие годы расползлась по Европе. Умер почти каждый второй человек. Болезнь протекала быстро: спустя два дня после заражения большинство больных умирали. Начиналось все с головной боли и высокой температуры, а лимфатические узлы распухали и образовывались большие бубоны, отсюда название «бубонная чума». У многих на коже появлялись кровоизлияния, и она приобретала иссиня-черный цвет. Иногда бактерии поражали легкие – так называемая легочная чума – и развивалось воспаление легких: вариант с почти стопроцентной смертностью и особенно заразный.

За несколько столетий эпидемия прокатывалась по Европе несколько раз, но со временем пошла на убыль. Постепенно люди научились сопротивляться чуме. Научились бороться с инфекцией, устраивая карантины. Эпидемия стала и чисто биологическим процессом: за несколько поколений люди, чья иммунная система не смогла противостоять бактериям чумы, умерли, а те, кто оказался сильнее болезни, выжили и оставили потомство. Это оставило свой отпечаток в геноме европейцев.

Раньше ученые сомневались, что Швеция пострадала от Черной смерти так же сильно, как Южная Европа. Но теперь в распоряжении историков есть факты. Специалист по истории сельского хозяйства Янкен Мюрдаль, например, сложил воедино длинный ряд доказательств самого разного характера: от писем, отчетов и завещаний до покинутых хуторов и вновь построенных домов. Есть даже документальное свидетельство из Сконе, говорящее о том, что традиция церковного искусства прервалась в этой южно-шведской провинции почти на столетие. Вот лишь один из ударов, которые нанесла Черная смерть по европейской цивилизации.

Некоторые ученые сомневались, что мор XIV века действительно спровоцировали чумные бактерии, Yersinia pestis, которые были описаны в XIX веке и до сих пор становятся причиной болезни в Азии и Африке. Исследователи выдвигали множество альтернативных гипотез, касающихся в том числе разных вирусных заболеваний. Но в последние годы анализы ДНК ясно показали: причиной мора стали бактерии чумы. Две разные группы ученых исследовали останки в общих могилах, устроенных около 1350 года. Они выкапывали мертвецов на кладбищах Италии, Франции, Германии, Нидерландов и Англии. Обе группы выявили следы бактерий. При помощи ДНК-анализа они смогли реконструировать «родословную» чумных бактерий и таким образом подтвердить, что эпидемия действительно началась в Азии, как и указано в нескольких исторических источниках.

Чумная бактерия оказалась истинным бичом средневековой Европы. Похоже, подобный мор настигал Европу и раньше, еще во времена железного века.

Около 540 года – всего через несколько лет после долгой Великой зимы – историк Прокопий Кесарийский писал об эпидемии чумы в Константинополе. Эту эпидемию называют юстиниановой чумой, по имени императора Юстиниана I, правившего в то время в Византии. Из VI века до нас дошло гораздо меньше письменных источников, чем из средневековья, и по поводу этой чумы среди историков царит еще большее разногласие. Они спорят о том, чем была вызвана эпидемия юстиниановой чумы и в какой степени она поразила население к северу от Альп. Среди шведских ученых долго бытовало мнение, что чума в железном веке не оказала на Швецию заметного влияния.

Но археолог из Лунда Пер Лагерос произвел датировку груд камней, которые скандинавские крестьяне традиционно складывали, расчищая новое место для пашни. Кроме этого он взял пробы почвы и пыльцы и доказал: многие хозяйства на юге Швеции были заброшены именно в годы Великой зимы и юстиниановой чумы, что говорит о резком сокращении населения.

Еще две группы ученых смогли подтвердить, что юстинианова чума была настоящей чумой, которую вызвали бактерии Yersinia pestis – так же как средневековую пандемию. Но геном юстиниановой чумы отличается от возбудителя Черной смерти 1346 года, это совсем другой штамм чумной бациллы. Хотя оба раза болезнь переходила с животных на человека, как показывают ДНК-исследования. Первый раз это привело к вспышке эпидемии юстиниановой чумы VI века; второй стало причиной заражения людей Черной смертью в XIV веке.

Животное-переносчик чумы – черная крыса. Скорее всего, она пришла в Европу из Азии во времена Римской империи и расплодилась в зернохранилищах, которые люди нередко устраивали на чердаках жилых домов. В шерсти черной крысы жили блохи, которые переносили инфекцию от животного к человеку.

Не только черные крысы, но и другие грызуны могли быть переносчиками болезни. Она могла также передаваться от человека к человеку. В частности, легочная чума передается воздушным путем – легко и безо всякого участия животных.

Кладбище, на котором в общей могиле захоронены люди, умершие от чумы, находится в Германии. И после того как ученые подтвердили причину их смерти, уже нельзя утверждать, будто юстинианова чума осталась к югу от Альп и не пошла дальше. Так же, как Черная, юстинианова чума в большой степени повлияла на развитие Европы. Вымерла огромная часть населения – иммунная система людей оказалась неподготовленной, они и так уже были ослаблены после неурожаев Великой зимы.

Существует много свидетельств того, как общество оправлялось после Черной смерти XIV века. Пер Лагерос считает, что в каком-то смысле эпидемии даже принесли людям пользу. Они, по его словам, «нанесли смертельный удар феодализму» – тому самому устройству общества, при котором бедные находятся на положении рабов и как рабы трудятся на богатых крестьян и помещиков. После эпидемии чумы возникла острая нехватка рабочей силы, и богачам пришлось лучше платить работникам и создавать им более приличные условия труда, говорит Пер Лагерос.

Через несколько десятилетий после Великой зимы 536 года и юстиниановой чумы 541 года население начало восстанавливаться.

Прошло еще двести с небольшим лет, и в Скандинавии началась последняя фаза железного века – эпоха викингов. Образ жизни в эту эпоху во многом напоминает тот, что с приходом индоевропейцев установился в Швеции в бронзовом веке.

Я – викинг?

Когда я читаю об эпохе викингов, меня поражает несоответствие. В книгах, написанных скандинавскими авторами, делается упор на очевидные плюсы: торговля, ремесло плотников, кузнецов, кораблестроение, поэзия, празднества, хмельной мед, одежда, украшения, в последнее время еще пишут о женщинах, занимавших высокое положение в обществе и обладавших большой властью. В книгах британских писателей все представлено под совершенно другим углом. Там внимание сосредоточено на страхе, убийствах, вымогательствах, похищении людей и работорговле.

Такая разница заставляет задуматься. В годы своей научно-журналистской работы я прежде всего отслеживала естественно-научные работы. Там не имело значения, из какой страны происходит исследователь. Что же касается истории и археологии, то они произросли из тесного сплетения идеологических и национальных интересов. Особенно сильна была связь между национализмом и историческими изысканиями в XIX и первой половине XX века. Очень многие и в наши дни подвергают археологию и историю политическому давлению, употребляя выводы, к которым приходят ученые, в интересах власти. Но даже ученые, вроде бы свободные и независимые от власть имущих, оценивают информацию по-разному, в зависимости от собственных взглядов и исходных посылок.

Книги, которые я читаю об эпохе викингов, и выставки, на которые хожу, исключительно высокого уровня. Писатели и сотрудники музеев мыслят как ученые и всегда ссылаются на источники информации. Но вот угол зрения, под которым подается информация, различается. Этих небольших различий достаточно, чтобы у зрителя/читателя возникли чуть ли не противоположные представления об эпохе викингов: все зависит от того, кто пишет картину – нападающий или его жертва.

Вопрос в том, на какой стороне находились мои собственные родственники.

Слово «викинг» уже само по себе вызывает разногласия, оно имеет слишком много толкований. Сначала это слово описывало явление, а не человека. «Податься в викинг» означало стать морским разбойником: сесть в ладью и вместе с несколькими компаньонами уплыть куда-нибудь подальше, а там с оружием в руках награбить всего, что под руку подвернется, – будь то ценные вещи или пленники-люди.

Слово используют и специалисты-историки, говоря про «эпоху викингов», то есть последнюю фазу железного века. Обычно считается, что эпоха викингов началась с нападения на монастырь Линдисфарн в 793 году н. э. и закончилась около 1100 года, когда христианство стало главной религией Скандинавии.

Еще больше усиливает неразбериху тот факт, что слово «викинг» сплошь и рядом употребляется для описания любого скандинава, который жил в эпоху викингов. Стереотипный образ – рыжий бородатый мужик в рогатом шлеме пьет хмельной мед из большого рога – широко распространен в поп-культуре. Его часто используют в рекламе и на трибунах стадионов во время международных соревнований.

Специалисты-историки смотрят на викингов совсем не так. Рогатые шлемы – не более чем выдумка. Большинство скандинавов в эпоху викингов жили сельским хозяйством, охотой и рыболовством, а не морским разбоем.

Нападение на монастырь Линдисфарн ознаменовало начало эпохи викингов прежде всего потому, что было подробно зафиксировано в письменных источниках. Клирик Алкуин описал нападение в стихотворении и нескольких письмах. Среди прочего, он рассказывает, как «язычники» разоряли святыню, как кровь лилась по алтарю, а тела святых «втаптывали в грязь».

Вероятнее всего, это нападение скандинавов было не первым, но о предыдущих случаях не осталось письменных свидетельств, из которых потомки могли бы узнать о произошедшем.

Торговля и перевозка товаров между британскими островами, атлантическим побережьем и скандинавскими странами существовала уже в бронзовом веке. Происходить она могла не совсем мирно. Обнаруженная в Дании Хьортспрингская ладья, построенная в 350 года до н. э., создавалась, очевидно, для военных целей: вспомним ее симметричную конструкцию и оружие и щиты, найденные неподалеку. Технически совершенные гребные суда начали строить в бронзовом веке. Ладьи, управляемые дюжиной сильных мужчин, существовали давно, однако викинги умели еще и ходить под парусом. Они обучились этому искусству относительно поздно, по сравнению со средиземноморскими моряками. Но, когда скандинавы начали комбинировать клинкерную технику строительства кораблей, гребное искусство и шерстяные или льняные паруса, они достигли очень высоких результатов. Их тактика состояла в том, чтобы внезапно ударить с воды, и нападать они предпочитали на тех, кто не сумеет дать вооруженный ответ.

К тому же викинги не имели табу, которые ограничивали других европейских воинов. Они не были христианами – во всяком случае, поначалу. И без колебаний нападали на монастыри и церкви.

Историк Андерс Уинрот, швед по происхождению, работающий сейчас в Йельском университете США, в своей новой книге утверждает, что викинги вряд ли превосходили жестокостью других европейских воителей того времени – например, Карла Великого, правившего на территории современной Франции. Просто викинги часто нападали на монастыри и церкви, где жили монахи, владевшие грамотой. Поэтому деяния викингов на редкость хорошо описаны – во всяком случае, в Западной Европе. Благодаря этим свидетельствам мы знаем, как жестокие морские разбойники из Скандинавии нападали на монастыри, церкви, поселения и города на британских островах, на Атлантическом побережье и по берегам больших французских рек. Гораздо меньше известно о походах на восток – в тех районах было не так много людей, умевших писать. Лучше всего задокументированы встречи с викингами в арабских текстах. Однако данные исторических и археологических источников говорят о том, что на востоке тоже шла оживленная торговля. Самыми важными товарами со скандинавской стороны были пушнина и рабы. Скандинавы покупали – или добывали разбоем – все возможные предметы роскоши, даже серебро и шелк. На востоке их контакты простирались до Центральной Азии.

Еще на заре эпохи викингов скандинавы начали обживать новые места. Местные властители обычно относились к ним благосклонно, поскольку вооруженные скандинавы служили хорошей защитой от нападения других викингов.

Скандинавы заселили Исландию, а со временем и Гренландию, где было много моржей, а моржовый клык ценился высоко. Из Гренландии экспедиции отправились к берегам современной Канады, откуда викинги привозили древесину. А возможно, и женщин.

Рейды к землям, которые исландцы называли Хеллуланд, Маркланд и Винланд, описаны в средневековых легендах. То, что речь в них идет об Америке, доказано археологами. В Л’Анс-о-Медоуз в Ньюфаундленде обнаружены остатки поселения, похожего на поселение викингов.

Генетики тоже помогают понять, что происходило, когда скандинавы за несколько сотен лет до Колумба наведывались в Америку.

У некоторых ныне живущих исландцев в ДНК имеются свидетельства одного такого американского вояжа. Их митохондриальные ДНК относятся к гаплогруппе С1. Все эти исландцы происходят от одной и той же женщины. Расчеты показывают, что она попала в Исландию где-то около 1000 года н. э. С большой вероятностью, она прибыла из Америки. Митохондриальная ДНК гаплогруппы С1 имеется почти исключительно у коренного населения Америки. Ныне живущие исландские потомки той женщины относятся к подгруппе, представители которой в Америке на сегодняшний день не зафиксированы. Либо они не попали в поле зрения исследователей, либо вымерли везде, кроме Исландии. Да, можно придумать какое-то сложное объяснение – например, что гаплогруппа С есть в Сибири, а потому теоретически могла бы оказаться и у отдельных скандинавских поселенцев. Но наиболее вероятное объяснение все же состоит в том, что женщина попала в Исландию на корабле, из Канады через Гренландию.

Большинство мужчин-первопоселенцев прибыли в Исландию из Скандинавии, прежде всего из Норвегии, в начале IX века н. э. Об этом свидетельствуют письменные источники, исследования языка и Y-хромосомы современных исландских мужчин. Y-хромосомы почти восьмидесяти процентов современных исландцев указывают на их скандинавское происхождение. Но остальные двадцать процентов, похоже, происходят из Ирландии. Исландские ученые усматривают связь между этим генетическим наследством и средневековыми произведениями, где говорится об исландцах, которые увозили из Шотландии и Ирландии рабов-гэлов.

Согласно письменным источникам, часто это оказывались рабыни, что подтверждается и генетической информацией. У современных исландцев по материнской линии гэльское влияние сильнее, чем по отцовской. Больше половины современных исландцев ведут происхождение от женщин, родившихся в Шотландии и Ирландии. Об этом свидетельствуют их митохондриальные ДНК.

В европейских колониях скандинавов эпохи викингов, конечно, были женщины, рожденные в Скандинавии. О некоторых из них, богатых могущественных женщинах, повествуют средневековые сказания. Современные исследования ДНК выявляют одну зависимость. Чем ближе к Скандинавии находилось поселение, тем больше там было скандинавских женщин. Похоже, целые семьи приплывали с территории современной Норвегии на Шетландские и Оркнейские острова, привозя с собой домашних животных для ведения сельского хозяйства. Мы это знаем, потому что анализ Y-хромосом и митохондриальной ДНК свидетельствует о большом числе людей скандинавского происхождения.

Но чем больше викинги удалялись от родных земель, тем меньше женщин следовало за ними. «Отзвук» скандинавских митохондриальных ДНК затихал вдали. Почти у половины современного населения Шетландских островов скандинавское происхождение, причем как с материнской, так и с отцовской стороны. На Оркнейских островах примерно треть прародителей и прародительниц – скандинавы. На Гебридских островах процент скандинавского происхождения снижается еще больше, оно различимо только по отцовской линии. Туда добирались в основном викинги-мужчины.

Во всей остальной Великобритании, согласно исследованиям ядерных ДНК, викинги не оставили сколько-нибудь значительного генетического следа. Но они там побывали. Y-хромосомы некоторых британцев-мужчин свидетельствуют об их дальнем родстве с викингами.

В современной Великобритании часто критикуют организации, исследующие ДНК, – за то, что они слишком категорично записывают людей в «викинги» только потому, что те являются носителями скандинавской ДНК. Конечно, это не так. Эти британцы носят в себе самое разное генетическое наследство, как и все мы. Но они по прямой отцовской линии имеют скандинавское происхождение, и хорошо, что это становится известно. Когда такие люди проходят ДНК-тесты, они вносят вклад в изучение того, где плавали викинги и чем они занимались.

Дело осложняется тем, что в VI веке на Британские острова с территории современных Дании и Германии пришли две большие миграционные волны. Некоторые из этих англосаксов происходили примерно из тех же германских групп, что и явившиеся через несколько столетий викинги. Чтобы установить, как именно происходили переселения в эпоху викингов, требуются детальные исследования ДНК. Более ранние анализы, выполненные и академическими исследователями, и предприятиями, ориентированными на генеалогов-любителей, давали лишь приблизительную картину. Сегодня частным лицам доступны гораздо более детализированные тесты.

Генеалоги-любители сейчас рисуют новые карты передвижений викингов. Они показывают, как у мужчин с территории современной Норвегии появлялись сыновья в Шотландии и северной Англии. А вот пришельцы с территорий современной Дании и южной Швеции в основном селились на юго-востоке Англии, и эта картина вполне соответствует данным археологии и письменных источников.

Энтузиасты работают и над тем, чтобы картографировать пути викингов на восток. Есть, например, специальный проект, занимающийся изучением потомков Рюрика – скандинава, который, согласно некоторым письменным источникам, в IX веке основал древнерусское государство. Исследования показывают, что Рюрик был носителем Y-хромосом группы № 3, особенно распространенной в Финляндии.

Петер Шёлунд, генеалог-любитель, занимающийся исследованиями ДНК, совместно с русскими энтузиастами обнаружил в современных России и Украине десяток представителей особой подгруппы I1а; похоже, их отцовская линия восходит к скандинавам, жившим в Киеве в XI веке.

Эти открытия служат подкреплением исторических теорий, согласно которым скандинавские викинги – русы, или варяги, как их еще называют, – играли важную роль в образовании русского государства.

Признаком того, что человек ведет свое происхождение от викингов, считается принадлежность его Y-хромосомы к двум гаплогруппам. Одна из них – I1а. Вторая – R1a, к ней принадлежал мой дедушка по отцу Эрик, о чем я знаю благодаря ДНК-тесту, проведенному дядей Андерсом.

Неужели мои предки – викинги, которые плавали на запад и восток, захватывали рабов, торговали пушниной и привозили домой серебряные сокровища? Тогда и я вроде как викинг?

* * *

Дедушка Эрик был приветливым человеком с хорошим чувством юмора. По образованию он был учителем народной школы, а со временем стал преподавать в высшем учебном заведении в Кальмаре. В свободное от работы время дедушка всей душой предавался двум своим хобби.

Одним из них было радио. С катушечным магнитофоном в багажной сетке велосипеда дед разъезжал по округе и делал радиорепортажи. Долгие годы дедушка в одиночку занимался тем, что потом выросло в Кальмарское отделение Шведского радио. Он брал интервью у только что избранного премьер-министром Улофа Пальме и у последнего солдата индельты; каждый год под Рождество он на государственном радио рассказывал о погоде в Кальмаре. Несколько раз дед делал репортажи и для телевидения, в том числе брал интервью у брата подозреваемого эландского пиромана.

Но самой большой страстью дедушки было рисование. Еще во время военной службы он открыл в себе способность рисовать быстро и искусно и выучился на баталиста. Две первые книги Вильгельма Муберга были проиллюстрированы Эриком. А еще он много лет он ездил по селам с лекциями для публики.

Талант художника помогал ему составлять карты, игры и головоломки; дед был среди первых шведских учителей, использовавших при обучении наглядный материал. К тому же он писал акварели, а иногда даже большие картины по заказу организаций. Например, он расписал стены в магазине низких цен «Бёрьес» в Тингсрюде. В этом маленьком смоландском городишке дедушка жил в молодости, когда женился и работал в народной школе. Там же родился мой папа Гёран.

Солнечным летним днем я, мой дядя, двое кузенов, брат и один из племянников собираемся на семейную встречу. Сначала мы пьем кофе в закусочной «У Бёрье» и рассматриваем дедушкины настенные росписи. Владелец закусочной – один из сыновей Бёрье – водит нас по магазину. Носить фамилию Бойс здесь, в Тингсрюде, приятно – дедушка был местной знаменитостью. Роспись на стенах магазина – сельская романтика, сцены сельской жизни из дедушкиного детства и еще более ранних времен. Чаще всего встречаются изображения лошадей. Бёрье начинал предпринимательскую деятельность с магазина низких цен, где продавалось все для коней, и, хотя сейчас ассортимент расширился, лошади продолжают занимать в его бизнесе центральное место.

Во времена моего детства Тингсрюд славился пивоваренным заводом и пивом; сегодня к этому прибавился судостроительный завод. Пиво, лошади и лодки – не могу отделаться от мысли, что такой набор как нельзя лучше подходит для нашего путешествия к генеалогическим корням. Ведь именно эти три фактора послужили движущими силами развития земледелия, да и всей культуры бронзового века. Благодаря им наш род оказался в южно-шведской провинции Смоланд.

Дедушка с отцовской стороны родился на не большом, но и не маленьком хуторе в Веккельсонге, в нескольких десятках километров к северу от Тингсрюда. Семейная легенда гласит, что его дед по отцу – то есть мой прапрапрадед – начинал свой путь как беднейший железнодорожный рабочий. Но он встретил девушку, дочь судебного заседателя, и этот заседатель помог молодой паре купить хутор.

Перед церковью в Веккельсонге стоит большая фигура коровы. Это увеличенная копия деревянной игрушечной коровы, которую мой дед вырезал в молодости, в тот короткий период, когда они с братьями открыли фабрику по изготовлению игрушек. Эта корова является символом местной молочной промышленности и прародительницей той коровы, которую сейчас можно увидеть на упаковке молочных продуктов, произведенных компанией «Арла».

Из Веккельсонга мы едем дальше, в Урсхульт, расположенный в нескольких километрах к востоку. Генеалоги обнаружили, что моя отцовская линия происходит оттуда. Мы и понятия об этом не имели.

В Урсхульте нет заметных следов Эрика Бойса вроде статуй коров или настенных росписей. Зато есть краеведческий клуб, где мне дают контакты местного генеалога. Его зовут Клас Самуэльссон; он тоже оказывается нашей родней по нескольким пунктам, но не по прямой отцовской линии, а мы сейчас ищем именно ее.

Клас Самуэльссон ведет нас в красный домик, так называемый Южный хутор Фруарюд возле озера Оснен. На берегу пасутся коровы, принадлежащие нынешнему владельцу. Они щиплют траву такого зеленого цвета, какой бывает, только если коровы веками пасутся на одном и том же лугу.

В старых судебных протоколах Клас Самуэльссон отыскал сведения о нашем предке Монсе Монссоне. Монс Монссон родился где-то в середине XVII века. Поначалу был коронным крестьянином, то есть арендовал хутор у короля. В XVIII веке потомки Монссона выкупили хутор и землю.

Произведя подсчеты, я прихожу к выводу, что младший участник нашей группы – сын моего брата – представляет собой одиннадцатое поколение по прямой нисходящей линии, начало которой положил Монс Монссон.

Во времена Монса Монссона дом и постройки, конечно, скорее были серыми, чем красными, а крыша крыта не черепицей, а торфом или камышом. В остальном все выглядело почти так же, как сейчас. На лугах, спускавшихся к озеру, весной цвели яблони. С давних пор районы к югу от Оснена славятся луговыми яблонями. Некоторые производители даже получили грант от Евросоюза, чтобы и дальше выращивать яблоки этим старинным способом. С экономической точки зрения, конечно, яблоки – не слишком выгодная культура. Но здешние луга отличаются редким многообразием видов растений: море цветов, есть даже орхидеи. Природно-историческая ценность этого уникального места, кажется, выше экономической.

К сожалению, у потомков Монса Монссона жизнь сложилась не слишком радужно. Его внуку Перу Юханссону пришлось перебраться на хутор, расположенный в нескольких километрах к северу. Ни природных красот, ни водоема рядом нет. Во дворе грязно, собаки злобно лают на нас, гостей. Нас уже предупредили, что у нынешних хозяев хутора уголовное прошлое. Дела пошли наперекосяк еще у сына Пера Юханссона, жившего здесь в конце XVIII века. Возможно, виной всему был алкоголь. Священник, в обязанности которого было следить за моральным состоянием прихожан, записал однажды после посещения хутора, что означенный Юхан Перссон «забыл долг христианина». В архивах содержится упоминание о заключении его в Карлсхамнскую крепость. Юхану и его семье пришлось покинуть дом и долгое время скитаться по разным хуторам. Сын Юхана Нильс закончил свои дни в приюте для бедных в Тэвельсосе, ему было тогда 59 лет. Но именно этот Нильс стал отцом Петера Нильссона – железнодорожного рабочего, который с помощью тестя купил хутор в Веккельсонге, где родился мой дедушка Эрик Бойс.

Ни я, ни мои родственники понятия не имели о взлетах и падениях наших предков. Слегка ошарашенные, мы садимся во дворике краеведческого клуба Урсхульта, чтобы осмыслить услышанное. Наши предки жили в состоянии турбулентности, их швыряло то вверх, то вниз. Но географические координаты рода не менялись. Да, отклонения были, но не больше чем на несколько десятков километров – во всяком случае, в период с 1640-х годов, когда в Урсхульте родился Монс Монсон, и до рождения моего отца Гёрана в Тингсрюде в 1931 году.

А когда я консультируюсь с генеалогом Петером Шёлундом, который выстроил родословное древо для «Рагнара», выясняется, что наши предки по отцовской линии жили практически на одном месте последние 4000 лет.

Родословная людей с гаплогруппой R1a-Z284 имеет несколько ветвей, из которых три проступают очень отчетливо. Одна рано отклонилась от шведского западного берега в направлении Норвегии. К этой ветви относятся мужчины, которые стали викингами и плавали вдоль Атлантического побережья. Вторая ветвь протянулась в среднюю Швецию к озеру Меларен. А третья направилась на юг Швеции. Многие отпрыски этой ветви тысячелетиями жили на юге Смоландской возвышенности.

Даже опытному ДНК-генеалогу Петера Шёлунду это кажется странным, учитывая, сколько раз в ходе истории люди перебирались с места на место.

Но мне вспоминается семейная встреча в Веккельсонге, на которую я попала, когда дедушка с бабушкой, родители отца, были еще живы. Там были все дедушкины братья и сестры. И я обратила внимание, что дедушка из всей этой большой семьи был единственным, кто покинул окрестности озера Оснен. В поисках приключений он добрался до соседнего города Кальмар. А поколение спустя его дети пересекли границу провинции Смоланд и уехали в университетские города – Лунд, Стокгольм и Упсалу, учиться. А потом остались жить в Лунде, Гётеборге и Кристианстаде соответственно.

Большинство моих родственников по этой линии остались там, где родились. В этом нет ничего необычного. Иная картинка получается для родственников со стороны бабушки, матери отца.

* * *

Выше я рассказывала, как первые европейские крестьяне покинули Сирию, через Грецию пошли на Балканы и дальше – в Центральную и Северную Европу. Я показала, как расселение людей с теми же мутациями митохондриальной ДНК, что и у моей бабушки с отцовской стороны, наглядно отражает их миграционные пути.

Мне было очень приятно, когда данные о ДНК нескольких земледельцев каменного века, живших в Вестергётланде, опубликовали в журнале Science; взгляды всего мира обратились на этих древних крестьян. Останки обнаружили всего в нескольких десятках километров от Фальчёпинга, где в XVIII веке жила прародительница моей бабушки с отцовской стороны. У меня было чувство, будто ученые подвергли ДНК-анализу членов моей собственной семьи.

Во времена моих детства и юности папина мама – бабушка Хильда – казалась мне особенной. Судя по внешности, она вполне могла принадлежать к первым земледельцам Европы. Темные волосы, карие глаза и тонкие черты лица делали ее поразительно красивой. Еще бабушка хорошо пела и гордилась тем, как в детстве солировала в церковном хоре. Ее отец служил кантором в церкви Эябю, возле Векшё. Он был строгим, имел много детей и скудный доход. Однажды мимо проезжала богатая пара из Стокгольма; пара спросила, нельзя ли им забрать с собой эту миленькую девочку – в обмен на денежное вспомоществование. Кантор пришел в ярость; да, он беден, но он не собирается торговать своими детьми. Я так и не знаю, радовалась ли бабушка тому, что осталась дома, со своим строгим отцом-кантором, или втайне мечтала о другой жизни в состоятельной стокгольмской семье.

Дети в Эябю могли ходить в школу только половину учебного времени: потом учителя на велосипедах отправлялись в соседний приход Хэрлёв, вести уроки там. Но маленькая Хильда устраивалась на багажнике учительского велосипеда и так ехала в соседнюю школу. Закончив учебу, бабушка отправилась в Стокгольм и нанялась в офицерскую семью няней. После тяжелого, полного мучений и издевательств года, проведенного в этой семье, она перебралась в Векшё, поступила в учительскую семинарию и встретила своего будущего мужа, моего дедушку. У них родились двое детей, и после папиного рождения бабушка Хильда предложила дедушке пойти учиться на художника, сказав, что может обеспечивать семью, работая учительницей. К тому времени дед уже посещал подготовительные курсы, несколько его соучеников стали именитыми художниками. Но дедушка отказался от того, чтобы добытчиком в семье была бабушка. Знаменитым живописцем он так и не стал, продолжил учительствовать, а картины писал в свободное от работы время. Бабушка Хильда через несколько лет уволилась из школы и остаток жизни была домохозяйкой.

Когда мне было шесть лет, она приехала из Кальмара в Гётеборг, чтобы проводить меня в первый класс. Незадолго до этого родился мой младший брат, и маме требовалась помощь. Еще я помню несколько волшебных рождественских вечеров у нее дома в Кальмаре, несколько прекрасных пасхальных каникул. Почему-то мне запомнились цветы печеночницы и крупа саго. Ни того, ни другого у нас в Гётеборге не было. Когда мне исполнилось двенадцать лет, бабушка научила меня штопать, и мы вместе чинили мои рваные нейлоновые колготки. Бережливость была ее отличительной чертой. Когда чистишь картошку, срезай шкурку как можно тоньше, наставляла она.

После двенадцати лет я нечасто видела родителей отца. Но бабушка никогда не забывала прислать подарок на Рождество и день рождения: чаще всего одежду, иногда – простенькое украшение, но ее подарки всегда были выбраны с любовью и заботой обо мне.

Повзрослев, я сама стала писать бабушке с дедушкой и несколько раз съездила к ним в Кальмар. Когда бабушке было далеко за восемьдесят, она оставалась такой же бодрой и бережливой. Она совершала долгие прогулки, собирала грибы и по новому мосту ездила на велосипеде на остров Эланд, чтобы взглянуть, как цветет печеночница.

Конечно, я не думаю, что гены, определившие внешность моей бабушки, остались в первозданной чистоте, пройдя от Сирии до Смоланда. В ней, как и во всех нас, смешались крестьяне и охотники каменного века, и многое произошло с тех пор, как первые крестьяне десять тысяч лет назад покинули Сирию. Достаточно вернуться на два поколения назад, и вот перед нами четыре разных человека, от которых родилась бабушка. Еще несколько поколений назад – и предки будут исчисляться тысячами. Чей генетический вклад передастся потомкам, зависит от воли случая.

Умом я это понимаю. Но не могу оставаться хладнокровной, думая о многотысячелетней генетической связи между матерями и дочерями, которую теперь мы можем наглядно увидеть и даже локализовать географически благодаря современным ДНК-методикам и митохондриальным исследованиям.

Между мной и крестьянками из древних сирийских могил – около четырехсот поколений; эти женщины тоже принадлежали к гаплогруппе Н, которую обобщенно называют кланом Хелены.

Между мной и первой из моих прародительниц (со стороны бабушки по отцу), сведения о которой существуют в письменных источниках, – восемь поколений. Эту женщину звали Катарина Эриксдоттер, она была замужем за сапожником Петтером Андерссоном. Они и их дети жили в деревеньке Стурскуген, в нескольких десятках километров севернее Фальчёпинга.

Когда я отправляюсь в Фальчёпинг на интервью с археологом, откопавшим останки земледельцев из Гёкхема, я заезжаю в Стурскуген. Дом, где жила Катарина, не сохранился, на этом месте теперь еловая плантация. Но вокруг расстилается все тот же зеленый пейзаж, что и в XVIII веке: старые дубы и другие лиственные деревья, а на лугах пасутся коровы.

Зато сохранилась усадьба помещика, у которого сапожник арендовал землю. Она расположена совсем рядом с церковью, между ними только узкий проход для частного пользования. «Отличная иллюстрация того, сколь близки были власть и церковь», – замечает мой местный гид, генеалог и бывший муниципальный советник, приверженец Партии центра.

Во времена Катарины Эриксдоттер поместьем Стура Дала владел некий Петер Там, чья семья разбогатела благодаря Ост-Индской компании. Поместье было одним из самых больших во всей провинции, что говорит само за себя, поскольку земля Вестергётланде плодородна и щедра и богатых сельскохозяйственных угодий здесь немало.

Домик сапожника в Стурскугене тоже, похоже, был довольно зажиточным. В описи имущества покойной, проведенной по случаю смерти Катарины, отмечены: черное и голубое камлотовые платья, коричневая атласная рубашка, полотняный жакет с кожаной отделкой, корсет в клетку, шерстяная шапочка, шелковый чепец и другая одежда. На подворье имелось четыре рыжие коровы, гнедая кобыла, несколько овец и свиней. В доме были зеркала, стенные часы, аппарат для производства домашней водки, рюмки и серебряные кубки; к тому же Катарина и Петтер скопили около ста риксдалеров.

Самые старые записи о Катарине Эриксдоттер в метрических церковных книгах сообщают, что в 1766 году она приехала в эту местность, чтобы наняться служанкой на хутор Хеггеторн. Тогда ей, судя по всему, было 26 лет. Сапожник Петтер Андерссон приехал на Хеггеторн в тот же год, и год спустя они поженились. В книге бракосочетаний указано, что Катарина родилась в Уденсокере, расположенном больше чем в сорока километрах от Далы. В XVIII веке сорок километров – немалый путь для молодой женщины, ищущей работу. Наверное, большая усадьба Тамов предлагала рабочие места, которых не было в родном Уденсокере.

Если верить этим метрическим книгам, Катарина родилась около 1739 года; может быть, в 1740 или 1741 году. Вроде бы ее отца звали Эрик Юнссон. Но в Уденсокере данных об этой семье нет. Здесь следы обрываются.

Раскапывать прошлое Катарины мне помогал давний сокурсник с факультета журналистики, Хокан Скугшё. Сейчас он писатель, издатель и краевед, историк Аландских островов. Он еще подростком увлекся генеалогией – и сейчас один из самых заметных шведских генеалогов. И если даже Хокан Скугшё не смог найти дом, где прошло детство Катарины, значит, найти информацию о ней трудно или даже невозможно. Я писала генеалогам Мариенстада, к которому относится Уденсокер, но и там мне ничем не смогли помочь.

Единственной ниточкой, которая могла бы соединить меня со временем, предшествующим 1766 году, были ДНК. Но результаты ДНК-анализа привели меня в недоумение. В базах данных, куда генеалоги заносят результаты, не оказалось ни одного человека с идентичной митохондриальной ДНК.

А вот если вернуться на несколько тысячелетий назад, то у нас с бабушкой, наоборот, окажется масса родственников, чьи митохондрии содержат сходный набор генов. В базах данных зарегистрировано много людей, которые относятся к родственной ветви «крестьянки Хелены» – гаплогруппе H1g1. Их исторической родиной может быть Греция, Албания, Хорватия, Сербия, Венгрия, Германия и Бельгия, а также территория по ту сторону Ла-Манша – Англия и Шотландия.

Другие генеалоги находят сотни людей с митохондриями, ДНК-наборы которых абсолютно идентичны. Идеальное совпадение, ноль мутаций. Но мои поиски совпадений с бабушкиным ДНК-набором безрезультатны. Я не нашла никого ни в Вестергётланде, ни в Швеции, ни в Европе, ни в целом мире.

Судя по всему, бабушкины праматери – в отличие от дедушкиных – предпочитали не жить на одном и том же месте на протяжении нескольких тысяч лет.

А вот когда я отказываюсь от идеального совпадения и начинаю искать людей, которые отличаются какой-нибудь одной мутацией, совпадения обнаруживаются. Я нахожу с десяток человек, делавших генетический анализ. Самые древние из известных им прародительниц родом не из Швеции – почти все они явились из Шотландии.

Я еще немного снижаю требования к совпадениям – до разницы в две мутации – и нахожу еще больше людей. Но они не имеют отношения ни к Вестергётланду, ни к Швеции. Все мои родственники сосредоточены в основном в Шотландии и северной Англии.

Мутации происходят случайно. В среднем они закрепляются максимум раз в тысячу лет. Результаты ДНК-исследования показывают, что моя бабушка с отцовской стороны и шотландцы, с которыми у нее вышли совпадения, имели одну прародительницу, жившую около тысячи лет назад, видимо, в Шотландии. Потом мои предки, видимо, покинули Шотландию и обосновались в Скандинавии.

Я понимаю, что сейчас вступаю на тонкий лед, но у меня есть теория насчет того, как все произошло. И теория эта не слишком симпатичная. И говорить об этом мне, честно говоря, неприятно.

Я подозреваю, что прародительница моей бабушки (по отцу) прибыла из Шотландии на юг Скандинавии на корабле викингов. Конечно, она могла быть законной женой какого-нибудь выдающегося викинга. Но могла быть и рабыней – жертвой тогдашнего трафикинга, торговли живым товаром, ведь известно, что викинги занимались работорговлей. Помимо пушнины, рабы были их важнейшим предметом экспорта.

Арабский путешественник и писатель Ибн-Фадлан, живший в Х веке, описывает погребение, которое группа купцов (он называет их русами) совершала на Волге. В эту группу, по всей видимости, входили как минимум несколько человек из восточных районов современной Швеции. Текст Ибн-Фадлана часто цитируют как одно из старейших описаний викингов. Так, он отмечает их «совершенное телосложение»: они высокие и статные, как финиковые пальмы, светловолосые и рыжие, тела их покрыты татуировками. Однако их гигиена, по арабским меркам, оставляет желать лучшего.

В том же тексте Ибн-Фадлан описывает, как девушку-рабыню сжигают вместе с ее умершим господином. Сначала русы вливают в нее много алкоголя. Несколько мужчин по очереди совокупляются с ней, а перед сожжением она подвергается групповому изнасилованию. Все это время мужчины, стоящие рядом, громко стучат по щитам, чтобы другие рабыни не слышали ее криков. Старуха – «ангел смерти» – убивает ее, затягивая ей веревку на шее, а мужчины пронзают ей грудь кинжалами. Когда девушка мертва, приходит пора зажечь погребальный костер.

Стоит ли, во имя критического отношения к источникам, усомниться в словах Ибн-Фадлана?

Некоторые историки так и делают. Они напоминают, что в интересах Фадлана было изобразить викингов жестокими насильниками. Но есть и весомое подтверждение его рассказу.

В эпоху викингов покойных – особенно богатых и знатных – принято было сжигать в ладьях. Они получали богатые погребальные дары, в жертву приносили собак, лошадей и, с большой вероятностью, людей. Человеческие останки, обнаруженные на сожженных ладьях, археологи считают останками убитых рабов. Наиболее явно это следует из находок, сделанных на острове Мэн, но и ряд скандинавских захоронений указывают на то, что, когда умирал господин, рабам тоже приходилось расстаться с жизнью – наравне с собаками, лошадями и другими животными.

Недавно из Норвегии пришли результаты исследования нескольких двойных и тройных могил, в которых лишь один из погребенных имел при себе голову. Всем остальным, видимо, голову отрубили. Археологи и раньше подозревали, что люди с отрубленными головами были рабами.

Недавно проведенный ДНК-анализ показал, что они действительно имели иную генетику, нежели человек, которого похоронили в целости и сохранности. К тому же люди, которых ученые определили как рабов, иначе питались. Изотопы в костях и зубах указывают, что у человека «с головой на плечах» был богатый рацион, включавший много мяса сухопутных животных. Рабы же питались по большей части рыбой.

Современную столицу Ирландии Дублин строили изначально викинги; там был один из центров работорговли. В письменном источнике под названием «Анналы Ульстера» неизвестный хроникер в 823 году сообщает: «Эдар был разграблен язычниками, и они захватили в плен множество женщин».

В 871 году там же говорится: «Олав и Ивар вернулись в Аха-Клиах из Альбы с двумя сотнями кораблей, приведя в Ирландию великую добычу из англов, бриттов и пиктов». (Пикты – народ, живший в Шотландии и позднее исчезнувший, их язык не сохранился.).

Я никогда не узнаю, как именно родоначальница моей бабки по отцу попала в Швецию. Но подозрения, которые пробудились у меня при взгляде на результаты ДНК-исследования, свели на нет все романтические представления об эпохе викингов.

Матери.

Моя бабушка с материнской стороны Берта умерла от рака груди за много лет до моего рождения. И все же в моем детстве она присутствовала постоянно. Мама много рассказывала о ней, и история Берты стала частью меня и моей семейной истории. Я восхищалась бабушкой и окружавшими ее людьми, чья жизнь была наполнена музыкой и поэзией вермландской природы.

Берта Готтфридс, урожденная Турессон, родилась в Арвике, на западе Швеции, но всю взрослую жизнь работала учительницей младших классов в Туллинге, фабричном городке к югу от Стокгольма, центром которого была фабрика сепараторов «Альфа Лаваль». Берта вышла замуж, родила дочь, но вскоре развелась и воспитывала дочь одна, живя в квартирке на верхнем этаже школы. В детстве она была ярко-рыжей, и дети дразнили ее «Поджаркой». С возрастом волосы у Берты стали еще гуще и приобрели медно-красный оттенок. Во всяком случае, так мне рассказывали – сама я видела ее только на черно-белых фотографиях. Всю жизнь Берта боролась с лишним весом и, чтобы его скрыть, носила просторные платья.

«Веселая» и «добрая» – эти слова повторялись в описаниях чаще всего, так же как выражение «принимала все близко к сердцу». Берта всегда готова была протянуть другим руку помощи. Недавно я познакомилась с дамой по имени Дагмар. Когда мы встретились, Дагмар было 102 года, но память она имела кристально ясную. В отрочестве Дагмар жила в тяжелых условиях у злобных родственников в Норрланде. Об этом узнала бабушка Берта. Она взялась за дело, выслала Дагмар деньги на билет на поезд, и какое-то время Дагмар жила у нее.

У меня слезы наворачиваются на глаза в том месте рассказа, где Дагмар описывает, как 85 лет назад моя жизнерадостная бабушка встретила ее на Центральном вокзале Стокгольма. Мне особенно нравится то, что бабушка много и громко смеялась – об этом вспоминают все, кто про нее рассказывает. Моя собственная мать смеялась редко.

Когда бабушку хоронили, церковь была полна народа. В прощальной речи священник упомянул, как Берта всегда помогала ближним – и детям, которым была нужна помощь, и нищим художникам.

В детстве маму не баловали деликатесами. Бабушка Берта предпочитала тратить деньги на книги и картины. Несколько полотен висят у меня дома и по сей день.

Какое-то время она заседала в муниципальном совете Туллинге. Но вопросы канализации и прочие практические темы были не в ее стиле. Гораздо больше Берта увлекалась искусством, литературой и поэзией. Одна из ее сестер была замужем за художником, и бабушка часто покупала его картины. Вторая некоторое время водила знакомство с бардом Рубеном Нильссоном. А ее старшая сестра Ольга была замужем за поэтом Даном Андерссоном. Он умер, когда бабушке было 22 года, но впечатление о нем Берта пронесла через всю жизнь. 102-летняя Дагмар рассказала мне, как Берта, выйдя замуж, превратила одну из комнат своего дома в музей Дана Андерссона.

Отношения между бабушкой и ее сестрами были очень теплыми. Они каждый день созванивались. И каждое лето встречались у моей прабабки Каролины, в Брунскуге, возле Арвики.

В детстве мама несколько раз ездила летом на каникулы в Брунскуг. Увы, мне так и не удалось сподвигнуть ее на подробный рассказ о Каролине.

Если вернуться еще на поколение назад, к бабушкиной бабушке Кайсе Гулльбрандсдоттер, то от нее остались два письма. Кайса написала их своей внучке Берте – моей бабушке, – когда Берта училась в учительской семинарии в Стокгольме. Почерк четкий и красивый. Написано почти без ошибок, хотя Каролина ходила в народную школу всего несколько лет. В письмах говорится, что зима выдалась суровая и очень снежная. Однако мужу Кайсы удавалось выбираться в поселок и на почту при помощи снегоступов, хотя у него часто и подолгу болела спина. Все это время старики жили не одни – у них снимали жилье лесорубы.

Немного больше о бабушкиной бабушке Кайсе Гулльбрандсдоттер я узнала из книги бабушкиного брата Гуннара.

Гуннар Турессон был певцом, он исполнял песни на стихи своего покойного зятя Дана Андерссона. В двадцатые-тридцатые и в начале сороковых годов Гуннар Турессон был очень популярен. Он играл на лютне, пел и написал музыку к нескольким популярным песням своего времени: «Я жду у лесного костра», «Девушка из Бакафалля» и «Баллада о музыканте при дворе французского короля». Но после Второй мировой войны шведы охладели к песням. Турессон вернулся в Вермланд и занялся собиранием фольклора. Он ездил по деревням с магнитофоном и записывал старые народные песни и «попевки», которыми приманивали коров и изгоняли троллей. К сожалению, он стирал песни, как только записывал ноты мелодий, так что ни одной записи не осталось, объяснили мне в Шведском песенном архиве.

В автобиографии «Песни и воспоминания скальда» Гуннар Турессон рассказывает, как они с бабушкой Бертой – естественно, по инициативе последней – летом 1917 года прошли пешком несколько десятков километров, чтобы помочь бабушкиной бабушке Кайсе. Тогда они прожили у нее несколько недель. Незадолго до этого Кайса овдовела, но продолжала держать коров и овец, которых «закликала» каждое утро и каждый вечер. Через несколько лет Кайсу в один далеко не прекрасный день так скрутил ревматизм, что она не смогла вечером снять с плеча плетеный короб и всю ночь так и проспала с коробом на спине. Прабабушка Каролина решила забрать Кайсу к себе в Брунскуг. Три года Кайса оставалась прикованной к постели, а потом умерла. Ее тело увез катафалк. Так Кайса впервые проехалась на машине.

В своей книге Гуннар Турессон пишет, что, когда он был маленьким, его бабушка учила его финским словам и выражениям. Она говорила: «Неся в варежке зерна ржи, наши финские предки покинули Саво и осели в Гуннарскуге». Моя мама тоже рассказывала, что мы ведем начало от лесных финнов – общины, которая в XVI–XVII веках перебралась из области Саво и карельских лесов на территорию современной Швеции, чтобы заняться подсечным земледелием. «В жилах твоей бабушки много финской крови. Вот откуда у тебя высокие скулы», – часто говорила мама.

Вопрос в том, правда ли это.

Несколько лет назад на книжной ярмарке в Гётеборге я наткнулась на стенд, где собрались несколько генеалогов. Может быть, именно там и началась эта книга.

Я попросила генеалогов поискать данные о моей бабушке и прабабушке и была поражена тем, как ловко они, имея столь скудные сведения, ориентировались в своей базе данных. Всего через несколько секунд они нашли бабушку Берту, прабабушку Каролину, бабушку бабушки Кайсу и ее мать Карин Свенсдоттер.

И на этом процесс прервался. В базе не было данных о том, где родилась Карин Свенсдоттер, мать бабушки моей бабушки.

Но во мне уже проснулось любопытство. Несколько месяцев спустя я связалась с уже упомянутым приятелем-сокурсником, известным генеалогом Хоканом Скугшё. Он тоже углубился в поиски. Хокану удалось кружным путем найти то, чего не смогли найти генеалоги с книжной ярмарки. Он сумел доказать, что Карин Свенсдоттер была незаконнорожденной дочерью некой Анники Свенсдоттер, рожденной ею в фабричном поселке Хилльрингсберг, к югу от Арвики. Увы, Анника Свенсдоттер умерла, когда ей было всего сорок пять лет, «в крайней бедности», как гласит запись в церковной книге. Сама Анника, в свою очередь, была дочерью женщины, которую тоже звали Карин – совсем как меня.

Летом 2012 года я отправилась в Хилльрингсберг, чтобы узнать больше о Карин Гудмунсдоттер, матери бабушки бабушки моей бабушки, женщине, которая родилась в 1735 году.

Хилльрингсберг расположен на берегу продолговатого озера Глафсфьорден – за красивый блеск его здесь называют «Стеклянным». С воды открывается живописный вид на большую белую усадьбу, обращенную верандой к воде.

В XVIII веке в Хилльрингсберге был небольшой металлургический завод, на котором производили прутковое железо и гвозди. Еще там были мельницы и лесопилки. Карин Гудмундсдоттер, судя по всему, жила на лесопилке под названием Недре-Соген. Она располагалась рядом с речной стремниной, недалеко от господского двора. Я пытаюсь представить себе, как выглядело это место в XVIII веке, когда здесь жила Карин Гудмундсдоттер. Поток грохочет, заглушая прочие звуки, – наверное, так же он грохотал и в то время. Старые бараки сгорели, кузницы больше нет. Вместо них высится предприятие по производству солнечных батарей для крыши, одно из самых крупных в Скандинавии.

Эксперт-генеалог Хокан Скугшё считает вполне возможным, что моя материнская линия происходит от лесных финнов, которые пришли сюда в XVII веке. Поэтому я назначила в местном кафе встречу с Карлом-Густавом Линдгреном, историком-краеведом и генеалогом, который написал несколько книг о лесных финнах. Последняя называется «Где рубили и корчевали финны»; в ней содержится подробное описание старых торпов и хуторов Арвики.

Подтвердить, что Карин имела финские корни, Линдгрен не может. И даже, наоборот, рассказывает мне о том, что шведы и финны почти не пересекались, различаясь средой обитания – финны в лесу, а шведы – там, где были возделанные поля и сельхозугодия.

Линдгрен уже успел установить, что Карин Гудмундсдоттер была замужем за мельником из Хелльрингсберга. До этого она была замужем за другим мельником, из другого фабричного поселка. Но он умер от чахотки всего через полтора года, когда Карин было 26 лет. Отец Карин, Гудмунд, был солдатом родом с расположенного неподалеку хутора Форс. Он сражался в армии Карла ХII в Норвегии, а после смерти короля служил звонарем в приходе Ставнэс, на другом берегу Глафсфьордена. Он умел читать и пел, имел хороший голос. Напрямик через озеро между Ставнэсом и Хилльрингсбергом всего несколько километров. Но, вероятно, обычным способом попасть с одного берега на другой был паром, который ходил в южной, самой узкой части озера.

Вернувшись из вермландской поездки, я прошу Хокана еще раз проверить базы местных генеалогов. Все сходится. Карин Гудмунсдоттер была женой мельника из Хилльрингсберга, родилась в Ставнэсе в семье звонаря по фамилии Гудмунд и его жены Мэрты. О Мэрте сведений нашлось немного: вроде бы она родилась в 1698 году. Еще Хокан нашел короткую запись в церковной метрике о «теще», которая конец жизни провела на звонаревом подворье в Ставнэсе. Вероятно, эта женщина была матерью Мэрты, но ее имя не упоминается.

И ни слова о том, что хоть где-то в этой истории замешаны лесные финны.

Взяв результаты своего ДНК-анализа, я обращаюсь к руководителю норвежского ДНК-проекта, который работает с родословными лесных финнов. Однако в их базах нет людей с митохондриальной ДНК, близкой к моей редкой U5b1b1. Есть несколько человек с митохондриальной ДНК, относящейся к подгруппе, обычной для саамов: U5b1b1а. Большинство же прошедших ДНК-тест лесных финнов принадлежит к гаплогруппам, которые пришли в Европу с распространением земледелия, то есть H, J и Т. Это важно для понимания происхождения лесных финнов, но ничего не говорит об истории моей семьи.

Таким образом, ничто не доказывает, что я по материнской линии принадлежу к этносу лесных финнов. Подозреваю, что Гуннар Турессон в своей книге слегка пофантазировал, в частности там, где речь идет о прошлом бабушки Кайсы Гулльбрандсдоттер. Наверное, ему хотелось добавить своему прошлому романтики. Турессон восхищался финской культурной традицией. В автобиографии он красочно описывает, как вермландские финны молились лесному богу Тапио, как прибивали медвежьи головы к соснам после удачной охоты. Он был прав по сути – среди нашей вермландской родни действительно есть лесные финны. Но, как я выяснила, не по прямой материнской линии.

Мне все же было интересно, откуда явилась Мэрта из Ставнэса – жена звонаря, мать Карин Гудмундсдоттер, и что за «теща» упоминается в документах. Однако поиски Хокана забуксовали, и он посоветовал мне связаться со своим приятелем-генеалогом Петером Олауссоном, сотрудником Карлстадского университета, специализирующимся на истории Вермланда.

Я пишу ему – и через несколько дней получаю по электронной почте любезный ответ. Петер Олауссон согласен поискать в архиве сведения о матери Карин Гудмундсдоттер Мэрте и о ее матери, «теще» с подворья ставнэсского звонаря.

Все это происходит осенью 2012 года. Потом на долгое время воцаряется тишина. Почти два года спустя, в июне 2014 года, я получаю новое письмо от Петера Олауссона. Оно начинается так: «Вы, наверное, решили, что я про вас забыл. Нет, не забыл, но совсем не имел времени заняться вашим вопросом. Надеюсь, кто-то другой смог вам помочь лучше меня».

Но я так легко не сдаюсь. В ответном письме я прошу Олауссона о встрече – хочу хотя бы получить ответ на самые общие вопросы, касающиеся жизни в районе Глафсфьордена в XVIII веке. К счастью, Олауссон соглашается.

Через несколько недель, в жаркий августовский день, я выхожу из поезда на станции Арвика. Петер Олауссон встречает меня на машине; встреча с ним превосходит все мои ожидания. У него сейчас отпуск, но он тратит на меня полдня, показывая окрестности озера, места, связанные с историей моего рода.

Мы подъезжаем к красивой ставнэсской церкви, где служил звонарем мой прародитель Гудмунд Эрландссон, осматриваем место на берегу, где стоял дом звонаря, в котором родилась Карин Гудмундсдоттер.

В качестве бонуса я получаю множество сведений о писательнице Сельме Лагерлёф. Раньше я не понимала, почему она была так сильно привязана к этим местам; ведь дом ее детства, Морбакка, находился в Восточном Эмтервике, за много километров отсюда. Но, оказывается, у Сельмы Лагерлёф имелись родственники в районе Глафсфьордена. Один был священником в Ставнэсе тогда же, когда мой предок Гудмунд Эрландссон работал там звонарем. Другой служил в церкви поблизости – сейчас там ничего нет, одни развалины. Он стал одним из прототипов Йёсты Берлинга, рассказывает Петер Олауссон. Мы останавливаемся, и я встаю на то место, о котором была написана, наверное, самая знаменитая во всей шведской литературе фраза: «Наконец пастор поднялся на кафедру». История про пьющего пастора, который со скандалом потерял свое место, случилась в действительности, рассказывает Петер Олауссон, все остальное – плод фантазии Сельмы Лагерлёф.

Мы заезжаем в господскую усадьбу Хилльрингсберга, в которой я была уже целых два года назад, потом в Форс, где Гудмунд Эрландссон нес солдатскую службу и встретил Мэрту, на которой потом женился. В Форсе жила женщина – вылитая майорша из Экебю, персонаж «Саги о Йёсте Берлинге», замечает Петер Олауссон. Я думаю о том, что необычное имя – Гудмунд Эрландссон – отсылает к другой книге Лагерлёф, «Сказка о сказке и другие сказки». Блестящий молодой человек по имени Гудмунд Эрландссон – главный персонаж новеллы «Девушка с Болотного хутора». Виктор Шёстрём поставил по этой новелле немой фильм. Премьера состоялась в кинотеатре «Красная мельница» в Стокгольме в 1917 году – в том же году моя бабушка Берта закончила стокгольмскую учительскую семинарию. Очень может быть, что прообразом девушки с Болотного хутора стала первая жена Гудмунда Эрландссона. Моя прародительница Мэрта, согласно метрикам, была его второй женой.

У ткацкой фабрики в Клэссболе, знаменитой тем, что там делают скатерти для нобелевских торжеств, мы останавливаемся выпить кофе в здании старой мельницы. Петер Олауссон заказывает чашку кофе и пирожное, а я покупаю бутылку яблочного сока. Стоит гнетущая жара, и мы решаем посидеть в зале, тут прохладнее. Когда мы садимся за столик, Петер вдруг говорит:

– Кстати, есть еще кое-что. Я нашел ту тещу.

– Что? – Прошло всего две недели с тех пор, как он написал, что не может найти мать Мэрты.

– Да, но потом я ее отыскал. Ее звали Анника. Она из Стокгольма.

Итак, я дважды съездила в Вермланд, искала своих предков среди лесных финнов и древних западно-шведских родов, а след привел меня назад, в Стокгольм. В столицу, где в молодости жили и учились на врачей мои родители и где я сама живу уже много лет.

– Так часто бывает, когда составляешь родословную. Случаются самые неожиданные совпадения, – говорит Петер. – Иногда ощущение такое, будто ходишь по кругу.

Перед нашей встречей он просматривал документ под названием «Заметки о приходе Глава, Вермланд». Его написал в XIX веке местный краевед, но одно семейство, упомянутое в книге, сочло себя уязвленным, выкупило и уничтожило весь тираж. Книжку переиздали только в 1970-х годах, благодаря стараниям увлекающегося генеалогическими исследованиями библиотекаря. В книге содержались сведения обо всех, кто жил в Главе, и глаз Петера зацепился за некролог церковного сторожа по имени Йен Петтерссон. Каким-то образом – я так и не понимаю каким – он сообразил, что этот сторож был братом бабушки бабушки бабушки моей бабушки Мэрты Петтерсдоттер.

Йен родился в Стокгольме, говорится в некрологе. Его отец Петтер Юнссон был там садовником. Через какое-то время после рождения сына садовник и его жена Анника Йенсдоттер переехали в Вестергётланд, оттуда в Вермланд, уезд Йёссе, и наконец оказались в Хилльрингсберге.

Это происходило в конце XVII века, во времена шведского великодержавия, когда богатейшие люди страны кичились друг перед другом роскошными парками в стиле французского ренессанса. Такие парки были разбиты и в богатейших поместьях Вермланда.

После кофе мы с Петером Олауссоном отправляемся в местный краеведческий клуб; там нас ждет еще один документ, который подтверждает наши выводы. Анника Йенсдоттер, жена садовника из Хилльрингсберга, перебралась сюда из Стокгольма вместе с мужем. Ее дочь Мэрта выросла здесь и позже получила место служанки на ближнем хуторе Форс. Там она встретила солдата Гудмунда Эрландссона, который позже стал звонарем в Ставнэсе, и они переехали на другую сторону озера Глафсфьорден. Поколение спустя дочь Мэрты Карин Гудмунсдоттер совершила обратный путь через Глафсфьорден, вернувшись в Хилльрингсберг, где она вышла замуж за мельника. На протяжении пяти поколений женщины перемещались в радиусе нескольких километров в пределах муниципалитета Арвик. Когда бабушка Берта во время Первой мировой войны начала учиться в Стокгольме, то вернулась в город, который ее далекая предшественница покинула за 240 лет до этого.

Но откуда взялась жена садовника Анника Йенсдоттер? Весьма вероятно, что она родилась не в Стокгольме. Во времена великодержавия быстро растущая столица была магнитом, который притягивал отовсюду массы людей – совсем как сегодня. Я тоже перебралась в Стокгольм ради работы.

А может, Анника Йенсдоттер все-таки приехала в Стокгольм из Вермланда? Письменные источники не могут дать мне ответа на этот вопрос. Остаются результаты ДНК-анализа. Однажды мне на электронную почту приходит письмо. Оно заканчивается словами: «Наилучшие пожелания от вашего очень дальнего родственника Томаса». Оказалось, что с человеком, написавшим письмо, у меня на сегодняшний день самое близкое совпадение по этой линии родства. Нас отделяют друг от друга всего два шага. Его старейшая прародительница тоже жила в Вермланде в XVIII веке, только в приходе Норра-Рода, который находится немного севернее, в муниципалитете Хагфорс. Ее тоже звали Анника, а ее дочь – Карин.

* * *

Мою мать звали не Анника, а Анита. Она тоже несколько лет прожила в Стокгольме, когда изучала медицину в Каролинском институте. Сохранилась черно-белая фотография, снятая в квартире, где они с отцом жили после свадьбы.

Маленькая однокомнатная квартирка была набита картинами и красивой мебелью, большей частью унаследованными от бабушки, умершей за пару лет до этого. Бабушка тратила огромную часть своих доходов на картины друзей-художников и другие красивые вещи.

На одной из фотографий мама играет на тафель-клавире, на стене над ней висят скрипка и гитара. В комнате секретер из карельской березы и массивный сосновый стол. Кажется, будто выбирать вещи помогала родня из Вермланда – бабушкин брат-музыкант Гуннар или отец, клавесинный мастер.

На другой фотографии мама юная, худенькая, с красивой прической. Она недавно вышла замуж, она учится в одном из самых престижных учебных заведений страны. На дворе 1957 год – период расцвета для моей материнской линии. Всего за 150 лет до этого вдова кузнеца Анника Свенсдоттер – бабушка бабушки моей бабушки – умерла в нищете в возрасте 45 лет. За эти 150 лет шведское общество прошло беспримерный путь от бедности до благосостояния. Как и моя родня.

Лет через десять после того, как был сделан снимок, на маму посыпались беды. Болезнь и другие проблемы разрушали семью.

В ее генетическом наследстве было богатство, которое не купишь за деньги: талант и энергия. Но у этого наследства имелась и темная сторона. Человечество платит высокую цену за талант и креативность, и цена эта – психические болезни.

Так было на протяжении всей истории человечества, с тех самых пор как люди ледникового периода стали рисовать зверей в пещерах и вырезать фигурки из бивня мамонта. Я уверена, что это двойное наследство было у человека в багаже задолго до того, как он покинул Африку, чтобы заселить Европу и остальной мир.

Мне самой повезло в этой генетической лотерее. Я избежала серьезных проблем с психикой, получив при этом немалые способности к творчеству и энергию.

За такое надо быть благодарной природе. Не огорчаться, что болезнь и проблемы наложили отпечаток на мои детские годы, а радоваться силе, которая дана мне от рождения. Мое биологическое наследство разносторонне. Плохое идет в комплекте с хорошим. Хорошее – в комплекте с плохим.

Так всегда в генетике. Нельзя сказать, что какие-то генетические варианты лучше, а какие-то – хуже. Наследственность может пойти во благо определенным людям в определенных жизненных обстоятельствах, в других условиях она же может пойти во вред. Британский писатель Ричард Докинз в 1970-е годы произвел сенсацию своей книгой «Эгоистичный ген». В последующих книгах он попытался пересмотреть и смягчить свою позицию, но вред уже был нанесен. Благодаря броскому заголовку целое поколение людей усвоило упрощенное и даже неверное представление о том, как работают ДНК. Это представление было непосредственным развитием крайних взглядов, существовавших в тридцатые и сороковые годы, когда нацисты переоценивали «кровь, землю и наследственность», а соратники Сталина в Советском Союзе рассматривали генетику как нечто «буржуазное» и «контрреволюционное».

Гены не эгоистичны, они не существуют изолированно, сами по себе. Они взаимодействуют друг с другом. Каждому новому поколению ДНК передаются комплексно, а не в виде единичных генов.

Я бы предпочла говорить не об «эгоистичных генах», а о различном результате работы гена в зависимости от условий среды. Ген, который приводит к психическому заболеванию, может в другой ситуации обеспечить развитие творческих способностей. Упитанность полезна в голодные времена, но может привести к риску ожирения, если еды в избытке. Сверхчувствительность поможет охотнику выследить дичь, но может стать бедствием в школьном классе или в офисе. «Хорошо» и «плохо» зависит от сочетаемости и условий.

Наследственность – это только начало. Нас формирует весь наш последующий опыт: пока мы находимся в утробе матери, когда уже родились и всю остальную жизнь. На нашу ДНК в определенной мере влияют и переживания предшествующих поколений; этот механизм называется эпигенетика, ученые еще не до конца поняли принцип его работы.

Наследственность и среда вместе формируют нашу личность и наше здоровье. Они работают в связке. Лишь очень невежественные люди в наши дни усматривают здесь противоречие. Невежественные или ослепленные идеологией.

Наследие Гитлера и Сталина.

Методы исследования ДНК развиваются с крейсерской скоростью, а в кильватере у них плещутся темные силы, порожденные тоталитарными идеологиями 1940-х годов.

Голоса, доносящиеся до нас из сталинской эпохи, я слышу уже давно. Двадцать лет назад, когда я начинала писать о новых достижениях биотехнологии, они звучали довольно громко. Мне часто приходили от читателей письма, содержавшие необоснованные, поверхностные, но крайне агрессивные суждения о генетике. Коллеги-журналисты, сами того не подозревая, выражались так, словно выступали на сталинских процессах против биологов. Никогда не забуду, как один известный культуролог написал – цитирую дословно: «Генетики – это разновидность фашистов».

Поездка в Институт им. Вавилова сделала меня еще чувствительнее к необоснованной критике ДНК-исследований. В здании, которое и сейчас стоит в центре Санкт-Петербурга, располагался первый в мире банк семян. Когда мировому урожаю пшеницы угрожает стеблевая ржавчина, когда из-за потепления климата наступает засуха, селекционеры могут найти в таком банке материал для создания новых устойчивых к болезням и засухе сортов.

Институт носит имя Николая Вавилова, одного из самых видных ботаников и генетиков первой половины XX века. Он ездил во все концы земного шара и привозил оттуда семенной фонд – и дикие виды, и сорта, которые издавна возделывались в той или иной местности, во всевозможных природных условиях. Не в последнюю очередь им двигало желание положить конец голоду в России и во всем мире. Он хотел дать людям больше еды, для чего требовалось вывести новое, лучшее зерно. Одновременно Вавилов производил фундаментальные исследования, стремясь узнать, где и как люди начали возделывать землю. Работая над главами этой книги, посвященными происхождению земледелия, я много думала о Николае Вавилове. Как жаль, что он не принимал участия в современных исследованиях ДНК пшеницы, бобовых и других растений, благодаря которым генетики смогли определить, что сельское хозяйство зародилось в регионах Турции и Сирии.

Николай Вавилов работал в Академии сельскохозяйственных наук, в Институте растениеводства и собрал в Ленинграде уникальную коллекцию семян, ставшую важным банком генов; позднее Вавилов стал директором Института генетики Академии наук СССР. Но в начале тридцатых годов против него начал интриговать молодой украинский агроном Трофим Лысенко[20]. Лысенко утверждал, что значение наследственности переоценено. Законы наследственности, сформулированные Грегором Менделем, ошибочны, условия жизни сами по себе могут влиять на наследственность. Пшеница и другие зерновые отлично приспособятся к холодному климату Сибири, если подвергнуть семена правильной холодовой обработке. Слова Трофима Лысенко нашли отклик у Сталина, потому что были созвучны тогдашней идеологии воспитания нового человека. Как новый советский человек должен был развиваться в новых благоприятных условиях, так и злакам и бобовым следовало расти в социалистическом обществе более сильными и здоровыми. Гены были объявлены «буржуазными» и «контрреволюционными». Все определяет среда. Условия работы серьезных советских генетиков стремительно ухудшались. Многих в 1930-е годы арестовали. Николай Вавилов был среди тех, кто держался дольше всех, хотя он недвусмысленно критиковал Трофима Лысенко. Но в 1940 году сталинские наймиты арестовали Николая Вавилова. Ему вынесли смертный приговор, который позже заменили на двадцать лет тюрьмы. Величайший ученый-селекционер России умер от голода в лагере в 1943 году.

Это были годы Ленинградской блокады, длившейся 900 дней. Умерло не менее миллиона жителей, в основном от голода, – почти половина населения города. В банке семян люди сберегали зерно ценой собственной жизни. Они могли бы сварить овсяную кашу из семян овса или гороховый суп из сушеного гороха. Но они этого не сделали. В Вавиловском институте я видела фотографии пятнадцати сотрудников, умерших от голода на своем посту.

Биология и генетика в Советском Союзе, Китае и Восточной Европе еще много десятилетий страдала от последствий лжеучения Лысенко.

Вот о чем я думаю, когда слышу категоричную, необъективную критику генных исследований.

Существует и другая сторона. В Венгрии продаются ДНК-тесты, которые, как утверждается, гарантированно докажут, что среди предков той или иной семьи нет евреев и цыган. Уважаемый в прошлом научный журналист Николас Уэйд из New York Times, работавший также в Science и Nature, недавно опубликовал книгу, в которой содержится ряд спорных выводов. Среди прочего, он утверждает, что естественный отбор должен был привести к различиям в результатах обучения, уровне интеллекта, политическом и экономическом развитии разных стран мира. Сотня ведущих исследователей ДНК – среди них шведы Сванте Паабо и Маттиас Якобссон, датчанин Эске Виллерслев и американец Дэвид Райх – подписали обращение, в котором заявляют, что не поддерживают идеи Николаса Уэйда. Они пишут: «Мы отвергаем утверждение Уэйда о том, что наши исследования легли в основу его предположений. Это неправда». Эта история больно задела меня. Я уважала Николаса Уэйда как коллегу – он много лет работал в научных редакциях самых известных журналов мира. В последние двадцать лет он имел доступ к тем же научным публикациям о генетике, что и я. Однако выбрал ложный путь. Начал высказывать идеи, которые не имеют никакого отношения к исследованиям таких ученых, как Сванте Паабо, Маттиас Якобссон, Эске Виллерслев и Дэвид Райх.

Я испытываю глубочайшее уважение к ведущим шведским исследователям ДНК и генеалогам. Спокойно и грамотно они прокладывают свой курс и в генетике, и в этике. На совместных интернет-страницах они дают достойный отпор людям, делающим в своих комментариях ложные выводы. Их формулировки столь отточены, что истолковать их превратно просто невозможно.

К сожалению, есть блогеры и чаты менее щепетильные. Самые отвратительные формулировки я видела, когда бродила по сети в поисках дедушкиной гаплогруппы R1а. Некоторые участники сетевого общения пытаются продвигать мнение, что R1а – «арийская» группа и ее носители превосходят других. Такие голоса особенно слышны в Индии, но раздаются они и в Европе.

Прискорбно, что это есть. Но это не повод отказываться от ДНК-методов, нового важного инструмента, помогающего исследовать происхождение человека.

«Нельзя позволить Гитлеру и через пятьдесят лет решать, что нам исследовать, а что нет». Так сказал Сванте Паабо руководству Общества имени Макса Планка, когда обсуждался вопрос, стоит ли Германии учреждать новый институт антропологических исследований: вспомним роль, которую прежний институт антропологии сыграл в геноциде времен Второй мировой войны.

Нам следует учесть уроки истории, считает Сванте Паабо. И понять самое главное: наука основывается на фактах. Ученый должен работать эмпирически, наблюдая и экспериментируя, а не только теоретизируя. В противном случае очень велика опасность попасть в плен собственных представлений о сути вещей.

Расистские теории популярны у части людей, потому что навешивание ярлыков всегда было свойственно человеческой природе. Но новые ДНК-исследования не поддерживают подобные представления.

Сванте Паабо упоминает о масштабном проекте, в ходе которого сравнивают ДНК-наборы тысяч человек из разных стран мира. Проект очень дорогой – около 120 миллионов долларов.

«И что же мы узнали, выложив такую кучу долларов? Что пигментация кожи зависит от места проживания, что иммунитет у всех разный и что мы по-разному перевариваем то, что пихаем себе в рот, вроде лактозы и алкоголя? Вот спасибо! Я и так все это знал», – говорит Сванте Паабо.

И тут же продолжает: «Но, может быть, проект стоил своих денег, если подумать, чего нам не удалось найти. Например, в том, что касается работы клеток мозга, мы не нашли никаких различий у людей из разных стран мира. И сегодня это доказано».

Еще один ученый, сделавший неоценимый вклад в написание этой книги, – Маттиас Якобссон. Я приезжаю к нему в Центр эволюционной биологии в Упсале и иду мимо здания, где в двадцатые-тридцатые годы располагался деканат Государственного института расовой биологии. Он находился рядом с кафедральным собором, напротив архиепископской резиденции; сейчас этим помещением владеет Комитет государственной собственности. Перед деканатом табличка, на которой перечислено, какие учреждения занимали это здание. С 1869 года по 1951 год в здании размещались «администрация Упсалы, Упсальский университет и педагогическое училище». Ни слова об институте расовой биологии.

Едва ли так можно выучить уроки истории.

Кабинет Маттиаса Якобссона расположен всего в нескольких сотнях метров от места, где находился первый в мире институт расовой биологии. Маттиас считает, что, как упсальский генетик, он обязан внести свой вклад в историю университета и не имеет права оставаться в стороне от обсуждения проблем института расовой биологии. Якобссон регулярно читает научно-популярные лекции о генетической вариативности людей из разных частей света. И подумывает организовать совместно со специалистами по истории идеологии курс этики и истории для студентов-генетиков. Подобно Сванте Паабо, Маттиас Якобссон считает, что ученый XXI века не должен находиться под влиянием идей Гитлера и расовых биологов.

Вот, например, саамы. Они подвергались лженаучным замерам черепов, которые проводил Херман Лундборг, их унижали, заставляя фотографироваться голыми, публиковали оскорбительные формулировки, характеризующие их расу и национальный характер.

«Но сегодня – изучать саамов значит всего-навсего изучать происхождение других шведов. Будет хуже, если мы станем избегать этого вопроса и решим не изучать те или иные группы. Может быть, в будущем этот вопрос потеряет свою остроту», – говорит Маттиас Якобссон.

По моему мнению, частным лицам тоже не стоит оставаться в стороне от генеалогических ДНК-анализов лишь из-за возможных злоупотреблений и ошибочных толкований. Однако определенные этические проблемы существуют, и о них лучше знать заранее.

Насколько я понимаю, самый большой риск – это неожиданная и нежелательная информация о родственных связях, особенно об отцовстве, которое у многих может оказаться не тем, о каком они заявляют. Конечно, ошибочно приписанное отцовство бывает не так часто, как утверждается, – я слышала о десяти процентах, но это вряд ли соответствует истине. И все же многие дети растут, не ведая правды о своем отце. (И даже о матери, хотя такое встречается реже.) В этих случаях правда может оказаться шоком, и не только для человека, который решился пройти тест, но и для его близких. Проведение ДНК-анализа требует определенного психологического настроя. К тому же многие генеалоги уговаривают пройти тест и родственников, и тогда нужно еще крепче подумать, готовы ли вы узнать ту правду, которая может выйти на поверхность.

Другая принципиальная проблема – информация о наследственных заболеваниях. Мое первое ДНК-исследование (тест исландской фирмы deCODE) содержало такую информацию, хоть и довольно расплывчатую. Сейчас deCODE обанкротился. Накопленные базы данных о возможных болезнях и о родственных связях перешли предприятию 23andMe, но медицинская деятельность фирмы сейчас ограничена правилами, установленными американским Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

Генетико-генеалогические тесты, которые я описываю в этой книге, созданы не для получения медицинской информации. С моей точки зрения, исторические и медицинские исследования должны держаться как можно дальше друг от друга. С информацией о тяжелых наследственных болезнях пусть работают медики в больницах, а не частные лица в интернете. Хотя чисто теоретически профессионал может вычислить возможные заболевания на основании данных, полученных в ходе расширенного генеалогического теста. Поэтому стоит быть аккуратнее с логинами и паролями и крепко подумать, прежде чем делиться полученной информацией с окружающими.

Третий опасный сценарий – утечка данных о ДНК в публичное пространство, такое может произойти по причине человеческого любопытства. Правда, мне трудно представить себе, зачем кому-то постороннему информация о моих ДНК. Вряд ли я представляю такой интерес. Но у людей разные потребности и разные представления о границах. Многие с удовольствием делятся в социальных сетях подробностями личной жизни и своими мыслями, тогда как другие ведут себя более осторожно.

Наверное, есть ситуации, в которых сплетням о ДНК придается большое значение. Скажем, если вдруг станет известна гаплогруппа, к которой принадлежит Y-хромосома короля, газеты наверняка об этом напишут. Но это все же будут не статьи, а так – статейки. А сама новость потеряет актуальность уже на следующий день. На мой взгляд, это было бы даже хорошо. Если информация об Y-хромосомной ДНК Бернадотов станет общедоступной, всякие сомнительные фирмы, выписывающие сертификаты о родстве с королевской семьей, потеряют заработок.

Гораздо более уязвимыми являются люди, которые веками пребывали «на особом положении»: евреи, цыгане, афроамериканцы, саамы… Но, кстати, именно в группах с сильной национальной идентичностью особенно популярны ДНК-исследования. У этих людей существует живой интерес к истории своего народа, а ДНК-тест может дать информацию, которую зачастую невозможно получить иным путем.

Всем, кто проводит ДНК-тесты, – и специалистам, и генеалогам-любителям – стоит предвидеть, что результаты их труда могут употребить во зло. У специалистов существуют комитеты по вопросам этики, они устанавливают рамки их деятельности. Но и мы, любители, несем этическую ответственность, о которой не должны забывать.

И все же бояться генетических исследований и отказываться от них, как отказывался Трофим Лысенко, – на мой взгляд, неправильно.

Очень важно узнать и понять, что наши молекулы ДНК могут поведать о нас.

Дерево и источник.

Через полгода после похорон мамы мы собираемся на закладку урны в церкви Бутчюрка. По сравнению с похоронами в Гётеборге это тихое и скромное событие.

Тогда было раннее лето, цвела сирень, было много людей, со многими из которых мы давно не общались. Все пели псалмы о времени цветения, о грядущих временах и поколениях. Было очень торжественно, но высокопарно.

При закладке урны в Бутчюрке присутствуем только я с мужем и брат со своей женой. Внуки в школе. Ноябрьская погода проявляет себя с худшей стороны. Землю покрывает каша из снега и воды. Пронизывающий ветер гасит спичку, когда я пытаюсь зажечь свечу.

В этой церкви мама проходила конфирмацию. Она рассказывала, как ходила на лыжах из Туллинге через все поле, чтобы попасть на конфирмационные занятия. Глядя на нее взрослую, я удивлялась: неужели она могла пройти такое расстояние на лыжах; там же километров десять, не меньше. Сейчас церковь и кладбище зажаты между широким шоссе и пригородом Халлунда, застроенным многоэтажными домами. Приезжих в Халлунде почти восемьдесят процентов, и, когда я выхожу из метро, мне приходится не один раз задать вопрос, прежде чем кто-то сумел объяснить мне, как дойти до церкви.

А ведь церковь стоит на этом месте с 1129 года. В то время местный молодой крестьянин по имени Бутвид, вернувшись из Англии, привез сюда христианство. По легенде, Бутвида зарубил раб, которого тот уже собрался было освободить в соответствии со своими новыми убеждениями. Дальше легенда гласит, что в том месте, где процессия, несущая гроб Бутвида, остановилась на отдых, забил источник, а больные, прикоснувшись к гробу, исцелились.

Пятьдесят лет спустя построенную в 1129 году деревянную церковь заменили каменной. Части той каменной церкви сохранились до наших дней; там мы и проводим церемонию. Мы долго сидим и смотрим на урну, которая стоит на столике перед алтарем. Доброжелательный сторож поставил запись, из динамиков льется классическая музыка. Но мне кажется, что она звучит слишком легковесно и мелодично, и я прошу сторожа поставить Баха.

Церковь Бутчюрка расположена в нескольких километрах от источника, который носит имя святого Бутвида. Но обычно первые шведские церкви строили на месте старых дохристианских капищ, со священными источниками и священными деревьями. Люди продолжали ходить в те же жертвенные рощи, что и раньше, просто содержание ритуалов изменилось. В новых церквях они молились Богу, Христу и Деве Марии, а на старых капищах приносили жертвы другим богам.

Когда мы с историком Петером Олауссоном были в Главе – вермландском приходе, где жило несколько поколений моих родственников, – нам довелось видеть старинный рисунок, сделанный, когда сносили первую церковь Главы. Ее построили в 1100-х годах, примерно тогда же, что и церковь Бутчюрка. На рисунке возле алтаря было написано: «Пень». То, что старая церковь Главы была построена на месте пня, оказалось новостью даже для специалиста-краеведа Олауссона. Но он рассказал мне про другие церкви Швеции времен раннего христианства, где алтари тоже были расположены на месте срубленных священных деревьев. Пни вмуровывались в алтарь – на всякий случай. Алтари возводили над древними священными источниками. Новая религия просто накладывалась на старую.

Поколения предков принято изображать в виде генеалогического древа. В этой книге я еще немного упростила дело, рассказывая о трех прямых родственных линиях. Моя митохондриальная ДНК показывает, что я происхожу от женщины, которая пришла в Европу во времена ледникового периода, около 40 000 лет назад, и которую мы решили называть Урсулой. Другой моей прародительницей является Хелена: 10 000 лет назад она была среди первых земледельцев Европы. Весьма вероятно, что мой прародитель, которого мы простоты ради назвали Рагнаром, появился в Ютландии в период становления новой скотоводческой культуры, а с началом бронзового века перебрался в Швецию.

Но эти три линии – лишь часть моего наследства. У меня, например, есть дедушка с маминой стороны, о котором я ничего не сказала в этой книге. С одной стороны, потому что у меня с ним были не слишком теплые отношения, с другой – потому что у меня не было возможности добыть его ДНК, чтобы исследовать Y-хромосому. Но он ведь тоже мой родственник. Семейный склеп в Бутчюрке, где захоронена моя мать, принадлежит семье дедушкиной матери.

Если я оглянусь на два поколения назад, я увижу четверых своих предков: бабушка и дедушка с маминой стороны и бабушка и дедушка с отцовской стороны. У каждого из них было двое родителей, так что, если отступить еще на поколение назад, число прародителей и прародительниц возрастет до восьми. Потом до шестнадцати, тридцати двух, шестидесяти четырех, ста двадцати восьми, двухсот пятидесяти шести… Случалось, что мои предки вступали в брак друг с другом и у них появлялись общие дети, что усложняло арифметику. Кто из этих прародителей и прародительниц передал свои гены дальше, и чьи гены получила я – решал случай.

Поэтому древо – неполное изображение нашей истории. Оно показывает лишь прошлое отдельных людей в очень немногих поколениях. Основательно углубиться в прошлое ветки и корни этого дерева не могут.

Древа целых народов тоже изображаются упрощенно и даже ошибочно. В течение веков люди перемещались во всех возможных направлениях. В Европе, например, было три больших миграционные волны и много мелких. Люди приходили пешком с юга и с востока, плыли на лодках по рекам и вдоль побережий, добирались на телегах с впряженными в них быками и верхом на лошадях.

Генеалогическое древо дает неполную картину и в том случае, когда биологи описывают эволюцию. Виды развивались не так прямо и аккуратно, как это изображают ветви древа. Время от времени происходили неожиданные «вливания» генов, усложняющие картину, как тогда, когда люди современной анатомии на Ближнем Востоке 54 000 лет назад родили детей от неандертальцев. Тогда небольшая порция ДНК и генов со стороны попадала в геном современных людей, и следы этого «вливания» видны в наших ДНК и сейчас.

Если мы хотим описать наше происхождение биологически корректным образом, нам следует дополнить картину генеалогического древа изображением источника. Вода вытекает из источника, и ее струя бьет в разные стороны и может двинуться в любом направлении. Так же распространяются наши ДНК и наши гены. Одна из «дочерей Урсулы» была моей прародительницей с гаплогруппой U5b1b1; она жила в конце ледникового периода около 15 000 лет назад, вероятно – где-то в Испании. В наши дни потомки этой женщины встречаются и среди саамов на севере Скандинавии, и среди берберов североафриканских Атласских гор.

Все люди на земле происходят от женщины, которую мы называем Евой. Она жила около 200 000 лет назад в Африке. Мы, потомки Евы, носим в себе ДНК, которые во многом идентичны и различаются вариациями. Эти небольшие различия рассказывают о том, как наши предки заселяли землю. Мутации показывают, как мы вышли из Африки и двинулись в разных направлениях. Да, мои родственники – и родственники всех людей на земле – подобны большому дереву с множеством ветвей. Но одновременно они похожи на воду. Наше наследие то растекается ручьями, то снова собирается в одно русло – таков источник жизни, источник человечества.