ОДНАЖДЫ В РОССИИ.

СМС-ка пришла в самый разгар тренинга. В шумном зале «Ренова-центра», заполненном полутора тысячью предпринимателей, писк моего телефона никто не услышал. Текст: «Полчаса назад Колю Фролова застрелили на мосту у Бурумбайки. Стрелял Витя Чакин. Сам тоже застрелился». Со сцены звучали цитаты из книг финансовых гениев современности Роберта Киосаки и Брайана Трейси. Зал был полон философии позитивизма.

...За год до события мы с Фроловым прощались, проиграв выборы в Законодательное Собрание Челябинской области. Он шёл кандидатом в депутаты, а я был тем самым политтехноло-гом, который на ходу ломал его кампанию и выстраивал новую. Потому что в их Троицке - городке, затерявшемся в степях на границе с Казахстаном, - представление о социологии, о предвыборном штабе и о рекламе вообще имели весьма смутное. Смутными были сами настроения, скрытые за глухими заборами казачьего когда-то городка с его людьми, имеющими пристрастие к чёрным сумрачным одеждам, отчуждённостью друг от друга по вероисповеданию - маячили две мечети и три православных храма - по достатку и по грехам гражданской войны. Её, гражданскую, в этом, наверное, единственном городе России, помнили лучше, чем Великую Отечественную.

«Здесь, как на Кавказе, сто лет не срок», - предупредил меня свояк Николая Фролова. Я в этом убедился. На встречах в аудиториях какая-нибудь бабка из первого ряда могла вдруг спросить: «Коля, а это правда, что твоя родня - братан или ктой-то ишо - снёс на тракторе Цвилинга в Изобильном?» Спросит и замолчит. И не угадать Коле - отец этой бабки был расстрелян Цвилингом или дед был среди тех, кто покромсал отряд «еврейского красного комиссара» в 1919-м... А станичники слушают - братан или не братан Цвилинга снёс? Да как сам Коля к этому относится?

Так - к слову: действительно, родственник по мужу сестры в период ГКЧП в отчаянии сел на трактор, зацепил тросом памятник «герою» гражданской войны Цвилингу и стащил его с гранитного постамента в селе Изобильном. А «изобилием» на тот момент в селе был только уксус в магазинах и консервы морской капусты.

Коля Фролов вырос в казачьем городке тихим пацаном, которого собаки и рыбалка интересовали больше, чем весь остальной мир с космонавтами и рок-н-роллом. На Уе и Увель-ке, речушках, скользящих сквозь Троицк, он пропадал в любую свободную минуту. Ни родители, ни сестры не видели и видеть не могли, что он именно в рыбалке и всем, что связанно с рыбалкой, становился авторитетом среди пацанов и взрослых. Рыбак он был обычный, везло ему не больше, чем другим. Но он понял другое: за страсть люди готовы платить. И он зарабатывал первые «пионерские» деньги на искусственных мормышках и ладных удочках, на удобных куканах по три копейки за штуку и на том, что часто под рукой рыбаков под удачную рыбалку не было мешка или бечёвки. У «коммерсанта-Кольки» они были всегда. Николай Фролов предпринимателем стал именно тогда. «Деньги лежат в карманах людей, и люди не знают, куда их тратить. Почти все...» - говорил Фролов. Он же знал, куда их деть. В детстве просто покупал нужные вещи, а постарше он понял, что деньги лучше всего тратить... на деньги. И пусть рубли размножаются, как мальки карпа, и превращаются в золотые балыки проектов.

Когда сыпался СССР, и стреляли не только на больших и малых войнах по всей южной границе когда-то большой и дружной страны, тогда Фролов на Украине под местную «ата-манщину» и неразбериху тоже делал деньги. На консервах. Заводы по инерции работали, а сбыт рассыпался, как горох на сковородке. Машинами, контейнерами, вагонами и эшелонами Фролов погнал товар... К 1994 году он был крут, как турецкая сабля: денег было и на особняк и на машину. И брезжили уже идеи вывоза этих денег из-под сумасшедшей инфляции как в России, так и на Украине... На саблю, впрочем, Коля и нарвался. Через всю кисть правой руки у него остался шрам от перехваченного клинка украинских «братков», залезших грабить богатого москаля прямо «у хатЬ>. Только жена Николая Валентина, выскочившая со звоном битого стекла из окна второго этажа, и забрехавшие собаки заставили налётчиков бросить недорезанного «буржуя» истекать кровью и седлать мотоциклы. С грохотом и гиком они уехали. Уехал и Коля, бросил дом, гаражи и машины... Вывез только деньги, которые можно было вывезти или вогнать в длинные проекты...

Барчук, банкирчик... Со стороны Николай выглядел именно таким. Полненький, с симпатичными добрыми щёчками и почти прозрачными синими глазами, он даже седел как-то понарошку. Будто не его это была седина, а ему - вечно тридцатилетнему - просто припылилось в степи. Шёл 1995 год. Армию плохо кормили. Воевали в Чечне, а Коля гонял контрабандные мясные стада из столовых степей Северного Казахстана, скупая их по дешёвке у запуганных казахов, отстреливаясь от чеченцев, которые у этих же казахов скот не покупали, а просто угоняли.

Хорошие деньги брали на мясе. Хваткие прапорщики-снабженцы и полковники-интенданты военных городков всего Южного Урала знали Колю как патриота. Он пригонял скот в долг. Живым весом. У армии денег нет, а солдат должен быть сытым. Фролов, конечно, понимал, что гораздо более «сытыми» были полковники и прапорщики, сдававшие мясо в шашлычные Челябинска, Миасса и Златоуста. Фролов понимал, что до солдатских пайков в батальонах доходят крохи, но это для него было неважно, Коля нарабатывал главное - связи. Он чётко знал их стоимость...

Его не понимали друзья - Володя Пахомов и Витя Чакин, которые разбивали на степных ухабах машины и прятали «калашниковы» с гранатами.

Контрабандист - профессия братская. В степи она совсем братская. Особенно когда горит ЗиЛ, когда чечены обложили с трёх сторон, и ни распадка, ни валуна, и заканчиваются патроны... Пахнет жареными тушами сайгаков в горящем «ЗиЛе», палёной резиной и жжёной латунью с оружейным маслом. Коля грыз семечки. Володя и Витя отстреливались. Коля считал... Когда нервы у ребят уже стали сдавать, он брякнул: «Сейчас Иса смоется. У них патроны кончились...» Иса с «джигитами» ушёл с изрешечённой задницей своего УАЗика. На следующий день этот УАЗ сожгли в степи, а чеченов измордовали до полусмерти головорезы, посланные вором в законе Легонтом.

Синим. Коля грыз семечки, Володя признавал какую-то силу, стоящую за Фроловым, а Витя ещё год рассказывал, как Коля сидел под «дымовой завесой» и грыз семечки, в то время, как он, Витя, с Володей героически отбивался от чеченских контрабандистов... Не поясняя при этом, какого черта они сами шастали на «ЗиЛке» в дикой степи под Аксаем...

«Так что ж мы всё в долг да в долг отдаём мясо?!» - скандалили и Чакин, и Пахомов. Хотелось денег, но они как-то всё были пока виртуальными. Но для Коли были важнее связи, а эти связи превратились в машины, в отданный почти задарма хорошо отапливаемый склад, где открыли они первый пельменный цех.

Начали с двенадцати нанятых тётушек, которые вручную крутили пельмешки, а ко вторым выборам президента Путина в 2004 году у них уже был целый комбинат «Малахит», на котором в разных подразделениях работало более пятисот человек. Эмблема комбината зелёного цвета и само название к мясным продуктам как-то было очень некстати... Впрочем, я уже говорил, что в этом уездном городишке были весьма странные представления о рекламе, красоте и привлекательности. «А у нас не так... » - часто оправдывали себя троичане, как бы давая понять, что «мы особые». Но когда спрашивал у них - любите ли вы зелёное мясо, они смеялись и пожимали плечами... Нет, конечно, никакой особенности, кроме комплексов и упрямства. Но и они не особенные: вся российская провинция упряма, закомплексована и с непонятным миру гонором «особостей».

Дом Фролова внешне без форсу: в Троицке шикарных особняков и вилл тоже не поняли бы, молва и так его живьём съедала. Но Коля талантливо переводил разговоры о его «буржуинстве» в тему благотворительности. Что-что, а делиться с земляками он умел. На деньги комбината открывались то школьный музей, то отделение спортшколы, то памятный барельеф знаменитому земляку. Традиционными стали сытные и душевные встречи ветеранов, оплаченные из кассы мясокомбината. У Коли была сауна с бильярдным залом, красивые собаки - мощные и страшные твари, которых можно было держать только на суровых такелажных цепях. У Коли был дом под железной крышей и «Land rover» с рабочей «Нивой»... У Вити Чакина по соседству строилось как под копирку: железная крыша, сауна с бильярдом, мощные собаки, «^о^-фургон», изрядно подержанный, но крупный и с яркими белыми фарами... Семьями они выезжали на шашлыки, давали детям побибикать в разных машинах и поспорить, у кого машина круче. У Коли «круче» было всегда. Но дочки его не зацикливались на этой разнице, как, впрочем, и сыновья Чакина. Зацикливался сам Чакин.

«Надо вторую машину покупать. Для выездов в Челябу», -лениво зевая, говорил Витя. Но поскольку он лениво зевал и повторял это раз десять, все понимали, что это его заветное желание - догнать, показать, что он не хуже, что он тоже «крупняк», с которым надо считаться, как с Фроловым. Но с Фроловым беседовали и искали встреч мэр и замы губернатора, руководители местных отделений политических партий и ректоры вузов, а Витя Чакин поддерживал связь с поставщиками мяса и командовал на комбинате, устраивая разгоны транспортникам и тёткам, пропахшим фаршем и подсолнечным маслом. Он искренне считал, что производство тащит он, что люди по-настоящему считаются только с ним, а Фролов все больше «свадебный генерал», который то в политике, то где-то ведёт переговоры по своим завиральным идеям. Последняя «завиральная» идея Фролова о покупке фирмы пластиковых окон в Подмосковье со страшными словами «диверсификация бизнеса» ввела Чакина в ступор...

Вокруг Фролова было всегда много деловых людей. Одни были жёсткими и скорохватами, с философией «здесь и сейчас», другие, кажется, ошалели и не совсем понимали, как они, бывшие автомеханики и младшие офицеры, вдруг стали бизнесменами, но всеми ими признавалось за Николаем умение думать стратегически - не на два дня вперёд, а от политического сезона до сезона урожайности зерновых. Из окон их кабинетов на «Малахите» легко просматривался один из крупнейших элеваторов на Южном Урале - «Иволга», но силёнок взять его пока не хватало. Одно дело купить фонды, а другое дело удержать их на жёстком зерновом рынке, где очень долго «калашниковы» были калькуляторами «для последних расчётов».

«Так уж расписал - прямо война какая-то, а не рыночные отношения», - я представляю лица чиновников и «товарищей из МВД», которые читают этот рассказ. И я отвечу им: где вы все были, когда страну растаскивали ворьё и бандота, и находились лишь единицы, которые верили в неё, верили в то, что можно пахать и сеять, растить стада и собирать, собирать, собирать... Людей и волю. Ни тогда, ни сейчас, впрочем, большинство «сильных задним умом» не хотят учиться... Я сижу на тренинге по бизнесу, по управленческому и структурному консультированию в громадном зале на полторы тысячи мест, из которых пятьсот постоянно пусты - это те, кто пьёт кофе и делится мечтами в вестибюле. На сцене мастера бизнеса говорят, говорят, но зал подаётся вперёд только тогда, когда начинает работать мотивационная часть - ДЕНЬГИ, ДЕНЬГИ, ДЕНЬГИ... Объяснимо. Люди видят в деньгах возможность сильно-сильно изменить жизнь. К лучшему, конечно... И не слышен писк моего телефона с СМС-кой: «Полчаса назад Колю Фролова застрелили на мосту у Бурумбайки. Стрелял Витя Чакин. Сам тоже застрелился».

Фролов выборы в Законодательное Собрание проиграл. За год до этого он легко стал депутатом городского Совета Троицка. И теперь, видимо, полагал, что городского авторитета ему хватит на следующий уровень власти, на весь избирательный округ - на станицы и села, на соседний Октябрьский район, где лидером предвыборной компании явно был «газовый начальник», бывший офицер ФСБ, компания которого была проста, как проста газовая труба. Она как раз в те месяцы тянулась к каждому селу и каждому дому, вспыхивала синими огоньками и сжигала надежду Николая Фролова на союзников...

И ещё, как ни странно, Коля стеснялся больших аудиторий. Чего там говорить - он и маленьких-то собраний людей стеснялся до пересохших губ и бледности снежной... Коля понятия не имел ни об инструменте социологических замеров, ни о том, что штаб должен быть вооружён фотоматериалами, компьютерами и машинами, оперативным материальным ресурсом и сеткой агитаторов. На все это он нашёл, конечно, деньги, но с опозданием месяца на два... Коля умел учиться. Только он учился в напряжённой реальности, платил за опыт сполна и ничуть не верил на слово никаким специалистам. У меня иногда складывалось ощущение, что слово «специалист» для него - почти «проходимец» или «чужой», потому что «специалисты» приезжали, делали какие-то подряды, брали деньги и уезжали. И никто из них никогда не поинтересовался - а работает ли там что-то после меня?

«Сабельными атаками» выборы в России делались в начале девяностых годов, в начале двадцать первого века это уже не работало. Но власть мельтешила всё новыми и новыми лицами, чистоплотность которых была широко известна как несмываемая. Успешный в бизнесе зачем-то считал своим долгом отметиться и в этом «бомонде», как будто успешность требовала подтверждения: вот, ты теперь точно признан официально. Знать бы вообще, где это начинается и заканчивается -«официально-неофициально»? Сегодня-то не совсем понятно, а тогда и вовсе правое перемешалось с левым и доброе со злым. Новый рисунок страны делали «коли фроловы», а сотни и тысячи за ними пытались копировать. Им ещё больше хотелось перегнать, обязательно перегнать. Неважно при этом, как встанет на дыбы асфальт или чернозём под «BMW», протектором сапога или пером «Паркера»...

...Мы с Николаем так за два месяца и не съездили на могилу местночтимой святой Дунюшки, что в селе Чудиново Октябрьского района, на его же избирательном участке. Не съездили не потому, что он был чересчур занят или не считал эту поездку важной. Он считал её интимной. Не хотел показухи и боялся, что мы распишем его визит к святыне, а люди это таинственное, Богово, сакральное поставят ему в вину, а не в заслугу... Россия о святом молчит, она ещё не научилась, как Европа, делать из монастырей туристические объекты, превращая и святое в бизнес нового типа. Во всяком случае, этого не делает глубинка, та Россия, которая в тайге, в степях и далеко от федеральных трасс. Она не научилась отстранённо смотреть на личную жизнь и лидеров, и нелидеров, принимать как должное их любовниц и внебрачных детей. Она ещё переживает за целомудрие своего вождя: ай, не лукав ли? не двуличен ли? (теперь, наверное, ещё и завидует тому, что он «вождь») - но за целомудрие всё же переживает.

Степь и тайга не хочет понимать газеты, как только одно чьё-то частное мнение (авторитетное чтиво-образец «вот так думать - правильно!»). Россия внутри себя целостна пока, как глыба, давшая несколько трещин, но обманувшая всех - замучаетесь, ребята, динамит таскать, чтоб трещины те разошлись... Но динамит никто и не носит. В те трещины аккуратно заливают жидкости информации, от масел до кислот. В те трещины заливают страсть - деньги, власть, чины и льготы. И страсти рвут Россию, увеличивают трещины.

Страх со страстями ходит рядом. А иначе зачем тысячам таких, как Коля Фролов, собаки-страшилы, системы видеонаблюдений везде, вплоть до семейного сортира, и бешеные деньги, передаваемые начальству повыше за благосклонность, за «крышу», за то, чтоб не нашли на тебя статью в Уголовном Кодексе? Этот государственный документ, как памятка для всех, как Конституция, где главный смысл прост, как зрачок помпового ружья: «Посадить можно любого!» Так он устроен. Так уж он читается в моей стране.

В Свято-Троицкой церкви города Троицк на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы 4 декабря 2005 года было... восемь человек. Не считая священника и певчих с клироса. Я заходил в тяжёлые ворота, удивляясь странному безлюдью в такой праздничный день. В церковных литых дверях екатерининских времён на высоте двух саженей заколочено навек ядро, прилетевшее из-за реки двести тридцать лет назад в залпе пугачёвской артиллерии. Оно прорвало железный калёный лист внешней части двери, но засело в дубовой плахе, так и не выдавив и даже не выгнув внутренний лист.

На службе я простоял в храме рядом с мужичком лет сорока, с заметной армейской выправкой, одетым очень скромно, но молящимся явно «с понятием». Символ Веры из прихожан спели только мы с ним да суровая громадная старуха за полутёмной колонной.

Храм велик. Красив храм, торжественен и силён... Я б этот Троицкий храм назвал храмом Верности. Вот здесь, запершись за литыми дверьми церкви, стояли христиане всего городка, когда банды Емельяна Пугачева с гиканьем гарцевали на конях вдоль берега Уя. И Пугачев Троицк не взял. Если разобраться, то не взял-то чудесным образом. Гарнизон верных казаков был невелик, екатерининских солдат было вообще раз-два и обчёлся... Но была молитва, храмовая молитва города, когда единым духом Святый Дух был призван. И тёмная часть разбойничьей национальной души покружила вокруг и отступила...

Как мог знать я тогда, что недалеко отсюда раздадутся выстрелы? «Стой», - мигнёт фарами «Форд» Чакина. Остановится машина Николая, выйдет он навстречу выстрелу в грудь, а потом, падая, удивится: «Витька, ты с ума сошёл!» - и догонит его вторая пригоршня картечи, ломая ребра и разрывая сердце...

«Если Бога нет, тогда все позволено», - пять поколений назад, в период становления капитализма в России, говорил известный русский писатель, глядя, наверно, как обгоняют друг друга где-нибудь на Невском шикарные купеческие выезды в пролётках на рессорном ходу.

Пятнадцать лет назад на Святом Афоне в Свято-Пантелеимоновом монастыре меня, помню, поразила фреска на лестнице в храм Пресвятой Богородицы. Изображён святой Силуан Афонский (+ 1938), на свитке его фраза: «Молю вас, братие! Веруйте в Господа нашего Иисуса Христа». Мне показалось очень странным - здесь, на святой земле, в монастыре с вековыми традициями, среди людей, казалось бы, положивших жизнь на службу Господу... и эта странная просьба. Это как на какой-нибудь городской улице плакат придорожный: «Ребята, прошу вас - дышите воздухом, дышите». Но разве Силуан Афонский не знал, о чем он говорит? Знал! Не верят -не дышат - не живут...

И Витя, и Николай вставали «на ноги», точнее - «на колеса» своих фордов и лэндроверов без Закона, чего ж его бояться? Двух вер нет - в Бога и в Закон - остаётся вера в себя. Хорошая вера, но тогда им становится тесно: вера в себя совсем не подразумевает веру в друга... А, ну да - вот тут на тренинге по развитию личности в «Ренова-центре» как раз и латается эта этическая дыра в «ВЕРЕ В СЕБЯ» - верь в команду, верь в корпорацию, верь в успех. (Что он приходит только ко всем вместе или никак - этого опять же девяносто процентов зала не слышит!) Верьте, верьте, верьте... Ну, верьте, идиоты, хоть во что-нибудь! И не верят.

И тогда ты живёшь сиротливо среди современников, как гость на Земле среди теней...

...В сумерках громадного зала за спинами предпринимателей на бизнес-тренинге экран сотового телефона светился, как окошко какой-то казачьей хатки в степи. Погасло окошко. Я не знал, что и ответить. Только и нашёлся, что отправил СМС с самым первым, что ёкнуло в душе: «А как теперь дети?».

2007 год.