МАЛЕНЬКАЯ МИСТЕРИЯ.

Какая семейная пара хотя бы раз не решала для себя, что она расходится, что «всё - так больше жить нельзя»? А уж если измена - тут всё, тут смерть семьи, и неважно, мнимая измена, придуманная соседками, додуманная ревнивцем, или настоящая. Летят стаканы в стены, падает герань с подоконника, гремят тазики в прихожих маленьких квартир, лают собаки и ...обязательное раскатистое эхо вдоль улицы: «Ты бл..дь, и мамаша твоя... » (Или вариант в адрес мужика: «Кобе-эль, иди туда, откуда пришёл!») Но жужжит по-прежнему стирка, плачут дети, и громче обычного хлопают двери во всех подъездах дома или барака одновременно. Нервно курят мужики на балконах или крылечках, жёны в кои-то веки почему-то сами несут мусорные вёдра, и обязательно найдётся какой-нибудь пьяненький «дядя Вася», которого облают просто так, чтоб разрядить обстановку. Участкового в нашем дворе не помню. Не приезжал ни разу. Что он - дурак что ли, участковый...

У Кирьяна и Галины случился очередной «развод». Их «разводы» вообще отличались особой художественной ценностью и регулярностью - два раза в сезон. Два раза весной, два раза летом, два раза... ну, вы поняли. Первые признаки того, что «вот-вот громыхнёт», были следующие. Кирьян начинал учить. Обычно он шёл с завода, где работал такелажником, через двор ровной траекторией, не задерживаясь у пенсионерского столика с домино или зимой, например, у вечно ремонтируемого «Москвича-408», где кверху попой торчал (вот уж действительно - «торчал» от своего владения) дядя Ваня Бар-баков. Нас, пацанов, Кирьян не замечал тем более. Когда же накапливалась драматургия очередного «развода» С Галиной, Кирьян начинал менять траекторию. То дядю Ваню поучит менторским тоном (как поясницу беречь - в машинах Кирьян ни хрена не понимал), то пенсионеров - правильно «уходить в рыбу», то нас, пацанов, начинал наставлять слушаться старших. Неважно каких старших - так, на всякий случай.

А потом происходил «очередной развод». Да, забыл сказать: Галина заранее чуяла, что пришло время готовиться к «разводу». В это время у неё в руках появлялась сумочка с документами, которую обычно она с собой не носила. Летом Галина чаще, чем обычно, усаживалась на скамеечку у подъезда с цветочком в руках, ожидая с работы Кирьяна, а зимой ей вдруг приспичивало мыть и без того скользкие доски пола в подъезде и на крыльце. При этом она напевала. Два раза в сезон, в другое время не пела...

Наконец, начиналась главная часть представления.

- Как ты смела! Ну, как ты смела взять (отложить, убрать, постирать, забыть, и далее варианты: куртку, тарелку, сумку, табуретку)?! Сто раз тебя предупреждал... - каким-то изменившимся голосом кричал на Галину Кирьян. Она делала дурашливое лицо. Это было нетрудно - просто чуть поднимала белесые брови. Примерно две-три минуты оправдывалась, а потом переходила в наступление.

- А чёй-то это тебе куртка (сумка, табуретка и так далее) понадобилась вдруг и сейчас?! Чё это ты второй день кряду с проходной с Валькой (Манькой, Дашкой) идёшь и все до дому не дойдёшь?!!!

- Это ты у слесарей с малярными работами третий день что-то справиться не можешь...

- Это ты...

- Нет, это ты...

Странным образом слышимость их скандалов-разводов всегда была намного лучше, чем у их соседей. Возможно, потому, что они умели выбрать правильное место для своих выступлений - в прихожей или у кухонного окна, которое выходило аккурат к уличным скамеечкам.

После этого Кирьян и Галина совершали забег по квартире -редко по улице. Она бегала, а он догонял её и стукал в спину. Она ойкала, снова бегала, он снова догонял её, она снова ойкала. Ойк, бум, ойк, бум... Как удавалось им так долго бегать по однокомнатной квартире - это загадка, но топот из кухни в комнату и обратно был частью драматургии их «развода» (к слову, их маленькую дочку мать Галины всегда приносила им только ближе к ночи, и, кажется, даже на выходных девочка у родителей только ночевала). Потом наступала кульминация. Всегда у самого окна театрально, удивительно чётким и поставленным голосом с жутко трагичным тембром и дрожанием Кирьян вскрикивал:

- Вот уж не думал я, что убью тебя в этот день (вариант -«в эту солнечную субботу», «в этот предпраздничный светлый день») этим тазиком (этим утюгом, этой вешалкой.)!

Грохот. Звон посуды. Или падающего чего-нибудь эдакого звенящего. Потом громкое-прегромкое: «Ой, ай, ах... Ты и вправду убил меня! Подлец!» И так же громко (видимо, медленно) где-то там в недрах квартиры падала Галина. Один раз Кирьян убивал валенком (возможно, душил валенком... ну, вы понимаете). И один раз сапог «убил» Галину ещё в подъезде.

Она театрально сползала по стенке или ещё по чему. Обязательно лежала «без сознания» минут пятнадцать. Из этих пятнадцати минут примерно пять уходило на то, чтоб Кирьян остыл и переключился на другие ноты. «Так тебе и надо, змея подколодная», - говорил он, потом молча или с сопением переворачивал жену и слушал, бьётся ли у неё сердце. Не знаем уж -хватался ли он при этом за голову, раскачивался ли всем телом в «отчаянии», но рано или поздно наступал момент, когда он начинал её целовать, делать массаж сердца, приподнимать тело и класть голову Галины себе на грудь. Так они сидели на полу ещё полчаса-сорок минут, а потом вечером обязательно шли гулять. Всегда по одному и тому же маршруту.

Прогулка была тоже своеобразной. Кирьян шёл чуток впереди, на полшага, а Галина будто волоклась за ним.

Кирьян заглядывал в лица прохожих, дескать, вы понимаете, всё у нас нормально, у нас всё так хорошо, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И будто подтверждая, что у них хорошо, отступал на эти полшага к Галине, брал её руку, пытаясь добиться эффекта, будто это она брала его под руку. А она именно волочилась. Будто стеснялась, будто млела от того, что всё у них «так хорошо».

Они шли по деревянным дощатым тротуарам, потом поворачивали, пустырём обходили старый Дом культуры, метров двести проходили по плотной утоптанной грунтовке и, сделав круг, возвращались на тротуар и шли домой. В свою квартиру. До следующего «развода», до следующего «убью». Два раза в сезон - два раза весной, два раза летом, два раза ... ну, вы понимаете...

2010 год.