Часть вторая. СНОРР-ОКТУБЕРАН-СЕЧЕНЬ.

Глава шестая. Ловушка для кроликов.

I.

…сто сорок один, сто сорок два…

Мышцы были уже деревянными. Они молили о пощаде, но Марк запретил себе останавливаться. Стиснув зубы, он продолжал «дубль-кач». Руки вдоль тела, пальцы, как корни, намертво вросли в рукоятки тренажера — не отодрать. Плечи — вперед и вверх. Дотянуться подбородком до висящей в воздухе голоотметки. Ноги, отягощенные силовой подвеской, — на себя, за голову, до второй светящейся отметки. Прямые ноги! Не сгибать! Не сгибать, мать твою! Вот так. Теперь распрямиться: медленно, не расслабляя мышц. Медленно, я сказал! Вытянуться. И еще раз — плечи вперед, ноги на себя…

Дерево не должно болеть. У Марка болело все: грудь, пресс, спина. Вот такое он неправильное дерево. Ему казалось, волокна натруженных мускулов со скрипом трутся друг о друга. Растягиваются и сокращаются на последнем пределе. Того и гляди лопнут. Нет, врешь, это еще не предел! Сто сорок девять… сто пятьдесят…

Одни деревья гнутся. Другие ломаются.

И не только деревья.

Что чувствует сломанная игрушка?

В детстве у Марка был зеленый монстр — гибрид динозавра со спрутом. Марк без затей назвал монстра Виридисом — Зеленкой. Виридис имел двадцать режимов: шипел, рычал, щелкал зубами, зловеще хохотал и даже произносил членораздельные фразы: «Я тебя съем!», «Не уйдешь!» и еще почему-то «Держись, я иду на помощь!». Монстр ползал, смешно перебирая по полу щупальцами, бегал вразвалку, огибая препятствия, но чаще натыкаясь на них, подпрыгивал на одном месте, вытягивая шею, и даже плавал. Плавал Виридис лучше всего. Марк верещал от восторга, когда Виридис спешил к нему с другого конца ванны, разевая зубастую пасть: «Держись, я иду на помощь!» Поймав друга в объятия, Марк смеялся: монстр щекотал ему живот.

Однажды Виридис сломался. Что только Марк не делал! Теребил, гладил, уговаривал, совал палец в пасть, плакал и требовал. Монстр хрипел, кося печальным глазом, в котором больше не вспыхивали золотистые искорки. Наверное, Виридиса можно было починить. Но Марк не помнил, пытались ли это сделать, и если да, чем дело кончилось. Виридиса он помнил. Как играл с ним — помнил. Поломку — ясней ясного. А вот удалось ли починить зеленого друга…

Не помнил, хоть убей.

После злополучной дуэли Марк Тумидус стал Виридисом, Зеленкой, порченым барахлом. Арест, карцер-одиночка на «губе». В соседние камеры угодили секунданты Секст и Гельвий. К начальнику училища его отвели под конвоем. Стыд жег лицо хуже едкой щелочи. Марк смотрел под ноги, боясь встречаться глазами с другими курсантами. Он шел, куда велели, слушал, отвечал на вопросы. Копошение на месте, бессмысленный хрип. Приказ об отчислении зачитали назавтра, перед всем личным составом, на утреннем построении.

Жалкий хлам, Марк Тумидус ремонту не подлежал.

Всё!

В изнеможении он откинулся на жесткое ложе тренажера и выключил подвеску. С минуту лежал, тупо глядя в потолок, ни о чем не думая. Перед глазами гасли огненные круги. Наконец Марк сел и, скривившись, зашипел сквозь зубы. Ручейки пота, прежде стекавшие к затылку, чтобы собраться там в лужицу, сменили направление. Природные заграждения — брови и ресницы не справились с соленым половодьем, в глазах отчаянно защипало. Марк потер глаза кулаком — стало только хуже.

Ругаясь, он вслепую зашлепал в душ.

По дороге, споткнувшись, Марк треснулся локтем о стену. Руку словно пронзил электрический разряд. В кабинке он на ощупь ткнул в первый попавшийся сенсор — на голову хлынул кипяток. По-быстрому смыв с лица пот и проморгавшись, Марк отрегулировал душ на «контраст» с циклом в десять секунд. Стащил трусы-боксерки и майку, сунул в приемник автомата экспресс-стирки. И целую вечность, не меньше, стоял под контрастными струями, ощущая, как уходит боль, из мышц вымывается жалящий, ядовитый песок и дерево по имени Марк превращается в человека.

Ничего, пообещал он себе. Это ненадолго.

«Выберите прическу или укладку из иллюстрированного перечня» — вспыхнула перед лицом объемная надпись. Каждую букву украшали образцы причесок. Рыкнув горлом, Марк рубанул по рекламе рукой, будто саблей. Надпись погасла и больше не появлялась. Местная техника была на удивление понятливой.

Экспресс-стирка звякнула в удачное время. Кабинка высохла, высох и Марк, исхлестанный горячим воздухом с ароматом лаванды и камфорного дерева. Натянув трусы и майку — еще теплые, стерильно чистые, — он с решимостью самоубийцы вернулся в зал. Десять минут на виброресумпторе показались ему незаслуженным раем. Облепив жертву датчиками, аппарат подстраивал частоту и интенсивность вибраций под усталые мышцы, возвращая им тонус.

А теперь — добро пожаловать в ад!

— Вам все ясно, господин Тумидус?

Перед словом «господин» начальник училища сделал едва заметную паузу. Последнему идиоту это говорило: да, я хотел по привычке сказать «курсант». Но я исправился раньше, чем ошибка успела слететь с губ. Вы больше не курсант. Вы отчислены.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Вам все ясно?

— Мне все ясно, господин Гракх.

Марк едва не ответил: «Так точно!» Но, подражая Гракху, не позволил уставным словам сорваться с языка. Вы мне больше не начальник, господин Гракх. Я отвечаю вам, как цивил, гражданский человек, которому никакой дисциплинар-легат не указ.

— Повторите.

— Я отчислен за злостное нарушение дисциплины. Драки с гражданскими лицами. Систематические опоздания из увольнений. — Оловянным взглядом Марк уперся в стену. — Самовольные отлучки из расположения училища. Грубость по отношению к преподавателям…

Дисциплинар-легат — настоящий, не голограмма — прошелся по кабинету. Встал напротив Марка. Бывший курсант Тумидус смотрел сквозь него.

— И как же вас угораздило… — пробормотал Гракх.

Вопрос был риторический.

— Мне не оставили выбора, — сказал Марк.

— Знаю! — взорвался Гракх, ударив кулаком по столу. — Знаю! Потому вас и не отдали под трибунал. К вам проявили снисхождение! Это вы понимаете?

— Понимаю. — Марк кивнул. Ему было все равно: говорить или молчать. — Трибунал, приговор. Дисциплинарная когорта. Клиника для душевнобольных, окажись Катилина сильнее. Я легко отделался. Я благодарен вам и отцу курсанта Катилины.

— Рад такому здравомыслию. А теперь забудьте все, что наговорили мне. Этого не было. Помните главное: злостное нарушение дисциплины. Так будет проще для нас всех. Вот планшет. В нем обходной лист, бланки подписок о неразглашении… Ознакомьтесь, заполните, распишитесь, где положено. Сдайте казенное имущество, завизируйте подписи. Порядок действий там указан. Идите, господин Тумидус.

Взяв планшет, Марк развернулся через левое плечо и, забыв попрощаться с начальником училища, направился к двери. Все силы уходили на борьбу с собой. Не тянуть ногу. Не печатать шаг.

Монстр, ты сломался. Ты больше не курсант.

В углу ритмично пыхтел человек-гора.

Мультитренажер опутывал гиганта сетью силовых растяжек и полимерных тросов. Отягощения, набухая тут и там, смотрелись морскими узлами или, если угодно, суставами насекомого. Внутри этой паутины вспухали и опадали бугры лоснящихся мышц, перевитые канатами вен. Бицепсы, трицепсы, широкие и широчайшие (вот уж воистину!), икроножные, ягодичные, пресс… Толчок, жим, тяга. Ноги в стороны, ноги вместе, согнуть, распрямить, присед, прогиб. Когда Марк явился в зал, человек-гора уже успел здесь обосноваться. Марк сменил четыре тренажера, умаялся, сбегал в душ, восстановился на «вибраче», а гигант все пахал в своем углу. В сравнении с ним Марк выглядел мышью рядом со слоном. Ну хорошо, не мышью — крысой.

«Да, крыса, — зло оскалился Марк. — Одинокая крыса, вся в лишаях. А кто же? Вот-вот сбегу в родную нору зализывать раны…».

Кроме силача и Марка, в зале тренировался лысоватый старичок в широченных шортах-колоколах. Фыркая, как тюлень, он резво сучил ногами на беговой дорожке. Слон, крыса, поблекший от времени кузнечик. Больше желающих хорошенько вспотеть не наблюдалось.

Штанга, вынес приговор Марк.

Штанга, чтоб я сдох!

Опцион Левий, интендант училища, отсутствовал.

Зверея, Марк мерил шагами узкий коридорчик. Куда подевался интендант и когда объявится, оставалось военной тайной. Связаться с Левием не представлялось возможным. Даже присесть было некуда. На единственном имевшемся стуле громоздилась внушительная стопка казенного имущества: три комплекта влагопоглощающего белья, два комплекта формы, парадная и полевая, комбинезон, рюкзак, пилотка, фуражка, шлем, комплект запасных аккумуляторов, портупея, подсумки…

Под стулом стыдливо прятались армейские ботинки.

Старую одежду Левий выдал без разговоров. Пока Марк бегал складывать вещи, опцион исчез. Специально, думал переодевшийся в гражданку Марк. Хочет помурыжить. Рубашка, раньше мешковатая, жала в груди и подмышках. В брюки он едва влез. Они похабно обтягивали задницу, словно у какого-нибудь «вертилы». Туфли не ощущались на ноге, словно Марк был босым. Хорошо хоть не жали…

— Ты еще здесь? Какого рожна?!

Вежливостью Левий не страдал и на «вы» не разменивался.

— Тебя жду! — окрысился Марк.

— Ты б еще в сортире меня ждал! Бери вещи и за мной, на склад.

На лестнице шлем кувыркнулся на пол. Марк чудом его поймал. Тут же, как сговорившись, упали фуражка и два подсумка. Марк едва не свалился со ступенек, борясь с рассыпающейся грудой имущества. Клоун, вспомнил он. Жалкий клоун. Интендант свернул в узкий коридор. Люминесцентный потолок разгорался в пяти шагах впереди Левия и гас за спиной Марка. Когда Марк уже решил, что коридор никогда не кончится, путь преградила массивная бронедверь с кодовым замком. Левий набрал код, лихо крутанул штурвал запорного механизма — изнутри пахнуло железом, ружейной смазкой и дезинфекцией.

Марк закашлялся.

— Всё? — спросил он, когда опцион перебрал сдаваемое имущество, сверяясь с неким перечнем и делая пометки в планшете.

— Ключ-карта.

— Какая ключ-карта?

— От твоей комнаты.

— Там же мои вещи! Личные…

— Бегом собирать! Жду здесь, — опцион ткнул пальцем в часовой браслет-татуировку, — через пятнадцать минут. И не опаздывать!

Марк рванул по коридору. Сукин сын Левий все рассчитал точно. На ругательства времени не осталось.

II.

Металлопластовый гриф весил девять килограммов. Активировав гравитационный вариатор, Марк начал выставлять общий вес штанги. Соточка, сто десять, сто двадцать… Индикатор с цифрами моргнул, сменив зелень на желтизну. Марк зафиксировал результат. На краях грифа возникли голограммы древних «блинов» — для наглядности. Нижние края «блинов» уходили в подставки, на которых покоился гриф, разрушая иллюзию материальности. Плевать! «Блины», гравитация — какая, к бесу, разница?!

Вес-то реальный.

Он начал с толчка. Подсел, беря штангу на грудь и делая разножку. Задняя нога поехала, Марк едва удержал равновесие, чувствуя, как опасно натягиваются мышцы и сухожилия. Скрипнул зубами, выровнялся на чистом упрямстве, подобрав ногу. Выжал штангу над головой, выпрямился: нормальный вес. Рабочий.

Десять раз.

Круги перед глазами стали черными. Шутник-невидимка бросил камень в асфальтовое озеро; от места падения шли и гасли концентрические волны. Что, слабак? Скис?! Ладно, минута отдыха. И еще дюжина рывков. Марк плохо понимал, зачем истязает себя нагрузками который день подряд. Кому мстит? Чего хочет? На седьмом рывке штанга скользким удавом вывернулась из рук. Отчетливо представилось: сто двадцать килограммов рушатся на выставленное колено, снаряд дробит сустав в костяное крошево… Гриф огладил колено легче падающего перышка и без шума лег на пол. В воздухе зажглась раздражающе-пунцовая надпись: «Включен режим безопасности! Настоятельно рекомендуем прекратить выполнение упражнения или существенно снизить вес! Повторяем…».

На индикаторе, издеваясь, горела ядовито-зеленая цифра: 0,003.

Три грамма.

— Это третья, последняя. Ознакомьтесь.

— Уже.

— Подпишите.

Как много нового узнаешь об училище, когда тебя отчисляют! Формальности, о которых никогда не знал. Кабинеты, где никогда не бывал. Люди, которых видишь в первый и последний раз в жизни. Штандарт-вексиллярий из Особого отдела — ему Марк дал подписки о неразглашении. Три штуки, одна другой страшнее. Особист смотрел на Марка как на вражеского лазутчика, но визу поставил.

Теперь еще медосмотр. При поступлении — понятно. А при отчислении зачем?

Диагностическая капсула гудела, убаюкивая. Перед глазами светилась, меняя конфигурацию, матрица из зеленых, желтых и красных квадратиков. Зеленых было больше всего. Красные появлялись редко: вспыхивали и гасли. Предплечья и бедра зудели от уколов анализаторов. Их комариные хоботки проникали под кожу без всякой видимой системы. Но система была, в этом Марк не сомневался. Просто он не в силах ее постичь. Как не в силах постичь логику и устройство более сложной системы, что извергла его из себя, будто полупереваренный кусок мяса.

— Одевайтесь.

— Я здоров?

Марк с трудом застегнул рубашку. Пальцы отвыкли от цивильных пуговиц. Пластмассовые кругляши выскальзывали из петель.

Доктор Туллий едва заметно вздрогнул:

— В целом, да.

— А в частностях?

— Здоровы.

Доктор чувствовал себя не в своей тарелке. Переживает? Знает за собой вину? Туллий-то здесь с какого боку? К доктору у Марка претензий не было.

— Показатели в норме. Но ваша психика находится сейчас в угнетенном состоянии…

— Что вы, доктор! Я просто лопаюсь от счастья!

— Лопаться не надо. Попейте с недельку вот эти таблеточки… Легкий пси-стабилизатор, продается без рецепта. По одной таблетке два раза в день: утром натощак и перед сном. Если что… — Туллий порылся в карманах халата, достал визитку со стандартным разъемом. — Связывайтесь со мной в любое время суток.

— Спасибо, доктор. Вы подпишете? — Марк протянул Туллию планшет.

— Ах да, конечно!

Три грамма.

Соломинка, сломавшая спину верблюду.

Очень хотелось с размаху зашвырнуть гриф куда подальше. Чтобы врезался в стену, треснул посредине. Так ведь дудки, останется целым. Металлопласт — штука прочная. Выключив вариатор, Марк уложил гриф на подставку и зашагал к «боксерскому уголку», который приметил с самого начала, но оставил напоследок.

Перчатками он пренебрег. Груша — баловство. А вот мешок сгодится. Центнер инерции и равнодушия; черная «колбаса» из синткожи. Марк бил и бил: с яростью, остервенением, забыв об усталости. Сериями и одиночными. Руками и ногами. Коленями. Локтями. Из захвата и с расстояния, разрывая и сокращая дистанцию. Катилина? Дисциплинар-легат Гракх? Придурок Добс? Нет! Под потолком тренажерного зала висел он сам, Марк Кай Тумидус, бывший курсант 17-го высшего военного училища либурнариев ВКС Помпилианской империи. Висел тупым, безучастным мешком, годным лишь на то, чтобы болтаться на цепях, сполна огребая удары судьбы. Висел, не способен ударить в ответ. На глянцевой поверхности мешка Марк видел свое отражение — стоп-кадр из сломанной жизни.

Ненавижу!

Два прямых, боковой. Проход локтем на сближении. Коленями из захвата. Справа-слева, справа-слева; печень-селезенка, печень-селезенка…

— Крутой, — констатировали за спиной.

Сразу и не поймешь, уважительно или с издевкой?

— Орел!

Теперь сомнений не осталось.

На стоянке рейсовых аэробусов Марка поджидал неприятный сюрприз. В ответ на приложенный большой палец турникет угрожающе загудел. Загорелся багровый глаз: «Стоп!» Ну конечно! Если ты больше не курсант, льготы военнослужащих на тебя не распространяются. Марк сунул кредитку в щель приемника, и турникет, поворчав для порядка, сменил гнев на милость. Ближайший аэробус до Тангамака ожидался через два часа семнадцать минут. Рабы, вспомнил Марк. Надо что-то решать.

Каждый курсант предоставлял училищу квоту персональных рабов для обеспечения энергокомплекса. Личный вклад в энергетику вооруженных сил Помпилии, за символическую плату со стороны государства.

— Вы можете забрать своих рабов, а можете оставить у нас. Теперь вы — гражданское лицо, и плата за их использование станет адекватной.

Флавий, сервус-контролер училища, назвал сумму.

— Мне надо подумать, — буркнул Марк. — Сравнить расценки. Сбросьте мне ваш номер. Я свяжусь с вами позже. Мы сможем заключить контракт дистанционно?

— Да.

— Пусть мои рабы пока остаются в училище, с оплатой по новым расценкам. Впишите в контракт пункт, по которому я смогу прервать его действие и забрать рабов в любой момент.

— Вам стоило бы заняться энергобизнесом. У вас есть все задатки.

— Это у меня наследственное.

Поиск вариантов скрасил Марку ожидание на стоянке. Вирт, даже планетарный, был теперь платным, но выхода не оставалось. Энергетика. Помпилианский сектор. Запросы на аренду рабов. Расценки, дополнительные условия…

Он едва не прозевал аэробус. Упав на сиденье, продолжил яростный торг сразу с двумя менеджерами компаний. На подлете к Тангамаку зубами выгрыз надбавку плюс оплату перелета рабов за счет компании, с погашением в течение года из причитающихся ему выплат. Когда он вновь связался с Флавием, манипулярий огорчился: ему прибавилось забот — искать недостающих рабов для училища.

«Неужели отец был прав?» — мелькнула гаденькая мысль. Марк задавил ее в зародыше. Идти к отцу на поклон? Как он тогда орал? «Не желаю видеть этого идиота-десятинщика!».

Значит, и не увидит! В любом случае надо лететь домой, на Октуберан.

«По прилете свяжусь с мамой…».

— Я его помню. — Первый голос сместился левее.

Марк не реагировал, обняв мешок. Ему нужно было восстановить дыхание. Он лишь скосил взгляд из-под полуприкрытых век. Слева возник мужик лет сорока в спортивных трусах по колено и майке-переливайке. Мужик щурился и вытягивал шею, как любопытный гусак, пытаясь заглянуть Марку в лицо.

— Точно, он!

Узнал? Ошибся? Какая разница? Гусака Марк не помнил, но решил, что теперь можно и обернуться. Их оказалось четверо: работяги с Тренга, сменная вахта. Строители или нефтяники. Болтаются на спутнике в ожидании рейса, как и он сам. Марку доводилось схлестываться с такими. Правда, тогда силы были равны…

— Полгода назад. В баре у Родни. Помнишь?

— Точно! — Усатый коротышка расплылся в ухмылке. — Знатно помахались!

Марк не поддержал разговора. Мало ли с кем он дрался в увольнениях?

— Память отшибло?

Дылда с мятым лицом потрогал левую скулу.

— Да ладно, Йохан! — вмешался увалень с пивным пузом, мявшийся позади приятелей. — Ты, что ль, всех помнишь, с кем дрался?

— Всех! Слышь, курсант, а ты чего тут потеешь? В увольнении? — Гусак Йохан по-свойски подмигнул Марку. — Или в самоволку сбежал, а?

— Во псих! — хохотнул усатый. — Со службы удрал, и нет чтоб по бабам…

— Или по пиву!

— Так он же крутой! Ну чё, крутой, клин клином? Раз по уху дали — память отшибло. Еще раз дадим — вернется?

— Сейчас проверим, — сказал Марк.

Он отлепился от мешка и пошел на Йохана.

В баре Родни черепаховый суп стоил гроши. Рагу из местной фауны и флоры. Пиво. Вирт. Космопорт. Рейсы. Цены на билеты. Рейсов обнаружилось два, а по большому счету — один. Транзитный люкс-лайнер «Гиммель» был Марку не по карману. Оставалось грузо-пассажирское корыто 2-го класса «Протей»: в расписании оно тоже гордо звалось «лайнером». «Протей» ожидался через семнадцать суток, с пометкой: «Возможна задержка прибытия». Раздел «Места в наличии» светился парой жалких огоньков. Выругавшись сквозь зубы, Марк оформил заказ.

Он боялся застрять на Тренге до конца жизни.

Семнадцать суток! Надо где-то жить все это время. Чем-то питаться. Марк сунулся на гостиничный ресурс. В глазах зарябило от рекламы фешенебельных отелей. После ознакомления с расценками цензурных слов у Марка не осталось. Есть тут нормальное жилье, мать их в черную дыру?! На «пятачках» гостиниц с вменяемыми ценами неизменно обнаруживалось примечание: «Только для сотрудников компании». Марк зарычал от бессильного бешенства, поперхнулся пивом и закашлялся.

— Проблемы?

Бармен Родни знал все. Благослови его Высший Разум! Он даже знал, где можно окопаться на две с половиной недели, не будучи миллионером или командированным. Развернув объемную спутниковую карту Тангамака, Родни уверенно ткнул в нее пальцем, давая увеличение. Вот, вот и еще вот. «У них есть „пятачки“ в вирте?» — спросил Марк. Бармен посмотрел на него как на идиота. Ага, понял Марк. Знаем, видели. В увольнении он однажды забрел в эти трущобы — и чудом унес оттуда ноги.

— Еще на спутнике, — пожал плечами Родни. — Космопортовская.

— Спасибо!

Марк нырнул в голосферу. Есть! Цены, условия; билет на челнок до Снорра, спутника Тренга… Ему все равно туда лететь — «Протей» на Тренг не сядет. Денег хватало в обрез. Придется затянуть потуже пояс, как говаривал дед. Марк в два глотка допил пиво и, кивнув Родни, выскочил из бара.

На спутнике ему повезло: угодил на акцию. В стоимость проживания включалось посещение спортзала.

— Эй, ты чего? — Усатый выставил перед собой ладони. — Шуток не понимаешь?

— Давай лучше по пиву, — предложил увалень, с внезапным проворством оказавшись на безопасном расстоянии от психа-курсанта.

Йохан тоже попятился, но дальнейшее отступление счел для себя позорным. Он поднял руки перед грудью, сжимая кулаки:

— Эй, крутой! Пуп не развяжется?

Краем глаза Марк заметил, как дылда шагнул левее, заходя сбоку. Кровь гулкими толчками долбила виски. Острый запах мужского пота — своего и чужого — будоражил ноздри. Ну же, Йохан! Замахнись, ударь! Это казалось очень важным: дождаться первого удара, бить в ответ, на опережение. Глупость, конечно. Ввязался в драку — бей первым. Нет, сейчас Марку требовался повод. Чужая агрессия, спусковой крючок для ярости, который позволит ей наконец сорваться с поводка.

Почему так?

Он и сам не знал.

Усатый заходил справа, бормоча: «Псих! Натуральный…» Увалень подобрал гантель — не гравитационную, обычную. Он держал снаряд неумело, как кастет, и осторожно приближался, огибая Марка по широкой дуге.

— Эй, молодые люди! Да-да, я к вам обращаюсь! — Через зал к ним спешил старичок-кузнечик. — Прекратите немедленно!

Голос у старичка оказался резкий, неприятный, как у школьного учителя на пенсии. Пух на лысой голове стоял дыбом. Ускоряя шаг, старичок грозил драчунам мосластым пальцем:

— Как вам не стыдно! Вчетвером на одного?

Прошмыгнув между дылдой и Йоханом, старичок встал рядом с Марком. В дальнем углу зала пыхтел человек-гора, равнодушный ко всему, кроме своих замечательных мускулов.

— Держитесь, юноша! — Глаза старичка блеснули подозрительным задором. Он подтянул шорты и запрыгал на носочках. — Нас теперь двое…

— Третьей возьмете?

В дверях стояла Н’доли Шанвури с коммуникатором в руке. Палец вудуни завис над сенсором экстренного вызова.

III.

Кафе «Парадайз» располагалось двумя этажами выше тренажерного зала. Н’доли сразу прошла на балкон, в VIP-зону. Марк задержался: раньше он довольствовался стандарт-классом, ближе ко входу. Народу в кафе было мало, но все, как казалось Марку, с интересом наблюдали за ним. «Что станешь делать?» — читалось в их глазах. Придав лицу выразительность бетонного надолба, он двинулся на балкон.

— Садись. — Н’доли указала на кресло напротив. — Я закажу кофе.

Балкон был накрыт иллюзатором. Складывалось впечатление, что они здесь одни. Пять-шесть соседних столиков исчезли, растворились в кипении джунглей. Косые лучи солнца рассекали зелень; в них — в клинках, выкованных из света, — клубился муар пыли. На ветвях могучего гинкго скакали райские птицы, время от времени скрываясь в веерах листьев. Местность неприятно напомнила Марку подходы к кратеру с зубастой ботвой — целурозаврами. Если чего и не хватало, так это чешуйчатого гиганта, похожего на штурмовой танк, и декурии курсантов, готовящейся к залпу.

Солнце, подумал он. Там не было столько солнца. И под ногами чавкало.

— Чего изволите? — спросила официантка.

Хорошенькая, в кружевном передничке, похожая на статуэтку из фарфора, она улыбалась Марку. Улыбка была дежурной, строго выверенной, чтобы не рассердить спутницу молодого человека. Возникла официантка из двери, ведущей на балкон — единственного, что противоречило иллюзии джунглей. За дверью смутно, как в тумане, виднелась ближайшая часть зала. Кое-кто из клиентов нервничал, когда исчезали последние ниточки, связывавшие их с цивилизацией. Случались скандалы, вплоть до истерики. Администрация «Парадайза» не хотела проблем.

— Кофе, — велела Н’доли. — «Kopi Luwak», мягкой обжарки.

— У госпожи прекрасный вкус, — одобрила официантка.

Судя по ее реакции, заказанный кофе стоил на вес платины.

— Мне со взбитым яичным желтком. Да, и ликер «Курумаа».

— Сколько добавить ликера?

— Чайную ложечку.

— Сахар?

— Без сахара. Марк, хочешь «Kopi Luwak»?

— Одну минуту, — сказал Марк.

Вначале, увлечен иллюзией, он не заметил, что Н’доли, играя с сенсорами меню, вошла в раздел «Экстра-люкс». Это стало ясно при появлении официантки. Живая обслуга — дорогая, очень дорогая прихоть. Большинство пользуется автоматическим заказом и экспресс-доставкой. Марк слышал про кофе, зерна которого жрет какая-то пальмовая белка. Потом из ее дерьма выгребают непереваренные зерна, обогащенные уникальными ферментами, сушат и поджаривают. Ну да, еще чистят перед сушкой. Или не чистят? Он не удивился бы, узнав, что Н’доли заказала именно этот — редчайший, для гурманов — сорт кофе.

— У меня мало денег. — Он смотрел на вудуни, игнорируя официантку. Казалось, девушка в передничке андроид или голем. — Мне следует экономить. Я должен был предупредить тебя сразу.

В метре от его лица качалась гроздь цветущих орхидей. Цветы пахли дикой розой и пряностями. Падаль, вспомнил Марк. В настоящих джунглях орхидеи пахли тухлятиной. Это привлекало мясных мух для опыления.

— Пойдем отсюда. У входа есть экономместа…

Еще недавно Марк откусил бы себе язык, но не произнес бы этих слов. Истрать последнее, командовала гордость. Влезь в долги! Главное, сохранить лицо… Сейчас он носил другое лицо. Новое, малоприятное. Вряд ли Игги Добс принял бы такое лицо в качестве образца для своей коллекции. Кому его продашь? Записным неудачникам?

— Я угощаю, — сказала Н’доли.

— Нет.

— Да. И не вздумай спорить. В конце концов, это я виновата, что тебя выгнали из училища.

— Ты?!

— Один «Kopi Luwak», — терпеливо повторила официантка. — С желтком и ликером, без сахара. Что-то еще?

— Два «Kopi Luwak», — отмахнулась Н’доли. — Несите!

Марк проводил официантку взглядом. Ему все больше хотелось встать и уйти.

— Я связалась с твоим училищем. — Н’доли барабанила пальцами по столу. Нет, не пальцами — ногтями. Звук получался сухой, раздражающий. — Желала узнать, когда у вашего курса намечается следующее увольнение. В информации мне отказали. Я… Извини, случайно я назвала твою фамилию. Они сразу заинтересовались. Начали выяснять, не журналистка ли я. Спросили, что мне известно. Кем я прихожусь Лусэро Шанвури. Как давно знакома с тобой. Не знакома ли я также с курсантом Катилиной… Скинули мне его голограмму, чуть не рехнулись, когда я опознала красавчика. Проклятье! Они мне всю душу вымотали. Настаивали на личной встрече; я послала их в задницу.

— В задницу?

— Я похожа на пай-девочку? Именно туда, и со всеми подробностями маршрута. Это произвело впечатление. Меня уведомили, что ты исключен за дисциплинарные нарушения.

— Это правда, — согласился Марк. — И при чем тут ты?

— Ты опоздал на утреннюю поверку. — Палец Н’доли обвиняющим жестом ткнул Марку в грудь. — Ты задержался со мной и опоздал. Думаю, это случилось не впервые. Какая разница? Я была последней, и я чувствую себя виноватой.

Марк расхохотался. Он корчился от смеха, понимая, что оскорбляет Н’доли, и не мог сдержаться. Перед внутренним взглядом стояло лицо дисциплинар-легата Гракха — в тот момент, когда Гракх узнал, что бывшим курсантом Тумидусом интересуется не пойми кто. Бесстрашный, суровый начальник училища если и боялся кого-нибудь в Ойкумене, так это репортеров, взявших след злополучной дуэли на клеймах. Как же Гракх, должно быть, обрадовался, выяснив, что дуэлянту звонит его подружка на час, озабоченная ближайшим свиданием!

— Дурак. — Н’доли пожала плечами. Кажется, она не сердилась. — Дурак и сопляк. Ходил бы меньше по девкам, стал бы офицером. А так… Я тебя еле отыскала.

— Как?

— Не скажу! Ты летишь домой, дурачок?

Марк молчал. Не слыша вопроса, он смотрел в зал — в ту часть, которая открывалась с балкона. Полускрыт туманом иллюзатора, за ближайшим столиком в одиночестве сидел пожилой гематр. Перед ним стояла чашка кофе, вряд ли дешевле заказанного Н’доли. Взглядом снулой рыбы гематр уставился перед собой. Пальцами левой руки он вертел обручальное кольцо, надетое на безымянный палец правой. Марк запомнил гематра по прошлым визитам в «Парадайз». Всякий раз этот человек брал кофе и замирал надолго, отключившись от внешнего мира. Изредка он словно просыпался, делал глоток и записывал что-то на длинной ленте. Бумага? Писчий пластик? Хорошо выделанная кожа? Чем бы лента ни была, на ней прибавлялся один знак. Марк не сомневался, что присутствует при создании знаменитой гематрицы. Наклей ленту на двигун звездолета, в гнездо принимающего контура, и энергии хватит, чтобы поднять корабль на орбиту или даже сделать РПТ-маневр. Наклей ленту на лоб, подумал Марк. Наклей, взорви мозг — и больше ни о чем не придется беспокоиться.

— Ты что, оглох? Я спрашиваю: ты летишь домой?

Марк кивнул.

— Когда?

В нагрудном кармане куртки запиликал уником. Не глядя, Марк хлопнул по карману, вынуждая аппарат умолкнуть. Меньше всего ему хотелось сейчас читать рекламные сообщения. Едва уником перевели на обычную местную сеть, сняв «военное» подключение, к Марку начали градом сыпаться предложения сафари, массажа и экстрим-дайвинга. Он ставил фильтр за фильтром, но это не помогало.

— На следующей неделе.

— У тебя есть деньги? Давай я тебе одолжу.

— Ты угостишь меня кофе, — твердо сказал Марк. — Этого достаточно.

— Волчонок. — Н’доли накрутила локон на палец. — Злобный, голодный волчонок. Из стаи прогнали, задали трепку… Как же ты похож на своего дядю! Я не видела твоего отца, но полагаю, это у вас семейное сходство. Весь мир против нас, клыки блестят, слюна течет…

— Ты знаешь моего дядю? Откуда?

— Легат Тумидус работает в киттянском филиале «Грядущего». Он не первый год знаком с моим отцом. Мне доводилось сотрудничать с медблоком их филиала. Что здесь удивительного?

— Легат Тумидус, — повторил, как плюнул, Марк. — Изменник Тумидус. Тумидус, враг Отечества. И я — злостный нарушитель дисциплины. Исключенный из училища. Позор ВКС Помпилии. Ты права, мы очень похожи с дядей. Нет, это не семейное: мой отец — образец добропорядочного гражданина. И дед тоже. Ты любишь клоунов?

— Клоуны? — удивилась Н’доли. — Когда была маленькой, любила.

— Значит, все в порядке.

— Ваш кофе…

Они молчали, пока официантка сервировала стол. Две хрупкие чашечки: в черных ароматных озерцах плавали солнышки взбитых желтков. Блюдечки с печеньем, словно вышедшим из мастерской миниатюриста. Серебряный молочник с узким клювом журавля. Салфетки-кружева. Все это было из другой жизни. Сон, случай; эпизод фильма. Марк не мог связать происходящее ни со своим прошлым, ни с будущим. Ему хотелось, чтобы это скорее закончилось. Ему хотелось затащить Н’доли к себе в номер. Он знал, что умрет от стыда, едва Н’доли окажется в его номере — клетушке с узкой солдатской койкой.

В смятении, чувствуя, как сердце закипает от беспричинной злобы, он готов был вцепиться в глотку, да не знал — кому.

— Пойдем, — сказала Н’доли, вставая.

Ногти вудуни отстучали на столе быстрое стаккато, оплачивая заказ.

— Пойдем к тебе. И ничего не говори. — Она наклонилась вперед. — Слышишь? Ничего.

К кофе она так и не притронулась.

IV.

Окно; белый пластик подоконника.

День, вечер — не разберешь. Вечные сумерки Снорра. Мерцание силового купола, накрывшего поселок. Вдалеке, за рядами грузовых ангаров, — свеча стартующего корабля. Рев не слышен: в гостинице хорошая звукоизоляция. Если закрыть глаза, складывается впечатление, что здание качается. Возможно, так оно и есть. Двенадцатый этаж, экономкласс, пчелиные соты, набитые людьми, — в первый день качка пугала, мешая заснуть. Что ж, со временем привыкаешь ко всему.

— Где у тебя душ?

— Двумя этажами ниже. От лифта налево по коридору. Душевой бокс на двенадцать персон. Гель и шампунь бесплатно. Не забудь одеться. Здесь не приветствуются прогулки голышом.

— А в номере?

— Могу предложить «гроб».

— Что?

— «Гроб». Видишь дверцу? За ней — узкий пенал. Там биотуалет. То, что легко принять за бачок унитаза, — мойка. При должной ловкости можно даже вымыться целиком. Говорят, у вудунов чудесная пластика…

— Говорят?

— Чудесная. Подтверждаю. Ты сумеешь помыться в моем «гробу».

— Нет уж! Ты любишь потных женщин?

— В моем положении не приходится выбирать.

— В его положении! Жалкий нытик! Если не ошибаюсь, именно ты лежишь на кровати. На койке для подростков-дистрофиков. На жесткой, дрянной, отвратительной…

— А ты — на мне. Доминируешь и подавляешь.

— Тебя подавишь… Что ты собираешься делать дома, на Октуберане?

— Не строй из себя заботливую мамочку.

— Учиться? Работать?

— Ты собралась за меня замуж?

— Щенок. Волчонок. Кусаешь протянутую руку? Я не выйду за тебя и под угрозой расстрела. Во-первых, я намного старше…

— Так уж намного?

— Достаточно, чтобы не совершать безумств. И недостаточно, чтобы воспылать страстью к колючему мальчишке — злостному нарушителю дисциплины. Отвечай тете Н’доли и не брызгай ядом. У тебя есть работа на Октуберане?

— Нет.

— Сделаешься студентом?

— Вряд ли.

— Родители?

— Не думаю, что меня встретят с энтузиазмом.

— Девушка?

— Все девушки Ойкумены в моем распоряжении. Это теоретически. И одна — практически. Ее можно шлепнуть по заднице. По дивному месту, куда она послала дисциплинар-легата Гракха. Можно…

— Перестань. Дай отдохнуть. В моем возрасте опасно так кувыркаться. Если тебе все равно, куда лететь, лети со мной на Китту. Твой билет сдадим. Если у тебя вылет на той неделе, тебе вернут полную стоимость. Остальное я доплачу. Вернешь при случае.

— Ты делаешь мне предложение?

— Деловое. Я предлагаю тебе работу.

— Курортный жиголо? Эскорт для пресыщенных дам? Крошка, ты не оригинальна. Мне уже предлагали стать моделью для «милитари-стайл». Я отказался.

— Увы, дружок. Модельный бизнес — не по моей части.

— А что ты хочешь мне предложить? Должность санитара в психушке? Всю жизнь мечтал буйных скручивать…

— Мой двоюродный брат Харут Бабем — исполнительный директор фармкорпорации «Мбеле Лонга». В этом году они открыли четыре новые лаборатории. Им нужны охранники. Твоя подготовка плюс моя протекция…

Трель уникома. Назойливая, дребезжащая. Полет подушки, и уником смолкает. За окном — сразу две свечи. Челноки идут к грузовику на орбите. Качка усиливается. В каком-то смысле это даже приятно.

— Охрана? Стоять столбом за гроши…

— Будешь умненьким столбом — выбьешься в начальники. Сядешь в кабинете к мониторам. Еще можешь в тестах поучаствовать. Оплата сдельная, по двойным ставкам…

— Что за тесты?

— Понятия не имею. Не бойся, это безопасно.

— Подопытный кролик?

— Захочешь стричь капусту — пойдешь в кролики. Я тебе что, пожизненную каторгу предлагаю? Заключишь контракт на год, поработаешь. За это время прикинешь, как жить дальше. Понравится — останешься. Не понравится — подашь документы в какой-нибудь институт. Или сменишь работу. Домой вернешься, наконец!

— Ты будешь забегать ко мне на пост? Скрасить дежурство?

— Все будет зависеть от твоего поведения.

— Мне надо подумать. Меня впервые вербуют в кролики…

— Тебя вербуют в волки. Встанешь на дверях, щелкнешь клыками… Эх ты, помпилианец! Хищник, мясоед, рабовладелец…

— Да, я волк. Хорошо, волчонок. Я родился хищником. Виноват ли я в этом? Нет. Могу ли я перестать быть волком? Сделаться собакой? Оленем? Нет. Современная наука не знает таких средств. Могу ли я отказаться от мяса и перейти на капустную диету? Тоже нет. Моя природа берет свое в любом случае. Так в чем ты меня упрекаешь? Я, мой отец, мать, дед — никто из нас не в силах измениться. Где же выход? Самоуничтожение расы? Это мы, значит, волки, а вы — гуманисты?!

— Перестань вертеться. Ты чуть не сбросил меня на пол. Между прочим, твой любимый дядя, на которого ты так похож, прекрасно нашел выход из положения. Ваш зубастый талант клеймить людей гаснет по мере участия в коллективном антисе. Шесть-семь выходов в «большое тело», и он пропадает совсем. Координатор колланта — чем не перспектива? Безболезненное обезрабливание, взаимовыгодный симбиоз — чем не будущее?

— Потерять себя?! Всей расе отказаться от того, что является нашей сутью? Нашей природой? Коллантарии — не помпилианцы! Вы не теряете своих способностей, побывав в колланте, а мы теряем! Это противно нашей природе. Ты предлагаешь нам роль расы «космических извозчиков»? Сколько их, твоих коллантов, сейчас? Два десятка? Три? Пусть даже сотня! А сколько миллиардов помпилианцев в Ойкумене? Придется вам терпеть нас такими, какие мы есть. Мы — волки, но мы соблюдаем законы Лиги. Во всяком случае, большей частью. Если есть претензии — вперед, в суд!

— Лучше в «гроб»…

— Куда?!

— В твой гадский «гроб». Рискну помыться, даже если мне доведется свернуть шею. И закрою дверь поплотнее. Иначе ты обвинишь меня в геноциде, помпилиофобии и оккупации Октуберана. Уймись, волчонок! Я всего лишь предложила тебе работу. Тебе, а не твоей замечательной расе. Ненавижу обобщения в постели. Мы, мы, мы — я словно с целой империей переспала…

— Извини. Нет, правда, извини.

— Ладно, проехали. Если надумаешь — звони.

— Я не знаю твоего номера.

— Я запишу его на твой уником. Тут у тебя какое-то сообщение…

— Убей. Опять реклама…

Стук двери. Журчание воды. Сдавленные проклятия. Что-то падает, наверное флакон с гелем. За окном — мерцание силового купола. Взлетная свеча — узкая, блестящая, как шпага. Это круизная яхта «Тариэл». Теперь часа три будет тихо. Если Н’доли вымоется и уйдет — будет тихо.

Она не уходит.

Во всяком случае, не сразу.

— Каково это? — спросил Марк, спускаясь с Н’доли в лифте.

— Что?

— Каково быть дочерью антиса? Ребенком Папы Лусэро?

Н’доли пожала плечами:

— Никаково. Я ни разу не видела отца в большом теле. Это, как ты понимаешь, самоубийство. А в обычном состоянии… Ну, ты сам видел. Удовольствие ниже среднего. К счастью, он шесть месяцев в году сидит в тюрьме…

Портье за стойкой — черные зализанные волосы, щеточка усиков над верхней губой, «червяк» бородки — проводил их взглядом. У портье сегодня случился разрыв шаблона. Он никак не мог взять в толк, что может связывать такую приличную женщину с таким мрачным парнем. Секс? Парень был хорошо сложен — еще бы, не вылазит из спортзала! — но портье не сомневался, что стоит приличной женщине бровью повести, и ей обеспечат выбор белозубых улыбок в одном флаконе с грудой мышц. Бандит, уверился портье. Натуральный бандит. Он ее шантажирует. Ну конечно шантажирует.

Даже не поцеловал на прощание.

V.

В номер возвращаться не хотелось. Что там делать? Тупо пялиться в окно? Перебирать бесплатные каналы — боевики-малобюджетки, новости региона?.. За время вынужденного безделья Марк истоптал поселок вдоль и поперек. Здешние улочки были унылыми до тошноты. Стандартной ширины, идеально прямые, они пересекались под углами в девяносто градусов. Покрытие-поглотитель создавало ощущение стерильности: ни соринки, ни камешка. Застройка типовая для лишенных атмосферы планетоидов: коробки жилых блоков повышенной герметичности. Даже при отключении купола любой дом на Снорре мог поддерживать автономный режим жизнеобеспечения в течение месяца.

Достаточно, чтобы дождаться спасателей.

Чтобы случайный прохожий не заблудился в лабиринте улиц-близнецов, два ориентира были видны отовсюду. Плексаноловая спираль космопорта подпирала купол с севера. Серо-стальная башня гостиницы — с юга. Два электрода батареи, скрытой под землей; в какой-то мере так оно и было — в зданиях располагались эмиттеры, поддерживающие силовое поле.

Перед мэрией росли три чахлые елки. Над ними парили оранжевые «солнышки» холодной плазмы, давая необходимый деревьям свет естественного спектра, а вернее, продлевая агонию. Фронтон мэрии украшал диффузионный барельеф «Первопроходцы Тренга». Слои скульптурной группы сменяли друг друга, являя зрителю очередной эпизод освоения планеты. Дальше — жалкий вызов монотонности поселка — начиналась вереница магазинчиков. Здесь продавались фрагменты, вытяжки и готовые изделия из всего, что бегало, летало, плавало или росло на Тренге. Клыки махайрода, когти тираннозавра, плащи из перьев эпиорниса, куртки из шкуры трицератопса. Пятидесятиградусные дистилляты из папоротников, хвощей и плодов псевдопальм…

Дальним концом улица, мигая аттракт-витринами, упиралась в светло-розовый куб поликлиники. У входа в кожно-венерологическое отделение нервно курил гусак Йохан. Узрев Марка, Йохан глубоко затянулся, икнул, бросил окурок мимо утилизатора и нырнул внутрь.

Н’доли не зря перестраховывалась, беря у Марка анализы. На Тренге легко было подхватить всякую дрянь, начиная с гонореи. Странно, что сегодня вудуни об анализах и не заикнулась. Доверяет? Забыла анализатор? Сколько они не виделись? Три недели. На спутнике он десять дней. Откуда ей знать, с кем он за это время успел переспать?

«Ни с кем не успел!» — рыкнуло мужское эго самца.

Марк досадливо отмахнулся. Ей-то откуда знать? «Можешь в тестах поучаствовать, — вспомнил он. — Оплата сдельная, по двойным ставкам…» На Китте удалось бы повидаться с дядей. Неужели бывший гард-легат Тумидус тоже участвует в тестах? Подрабатывает от случая к случаю? О, им бы нашлось о чем поговорить: изгнаннику, лишенному расового статуса, и курсанту, выпертому из военного училища! Хотя вряд ли дядя нуждается в подработке. Коллантариям хорошо платят. Особенно уроженцам Помпилии. Ведь коллантарии — больше не помпилианцы.

…Неужели он это сказал?!

«Мы, волки! Это противно нашей природе…» А дядя, значит, не волк? Беззубый пес?! Тот, кем Марк восхищался, от кого не захотел отречься; тот, кого он сегодня предал. Легко и буднично, мимоходом, споря в постели с инораской. Предал — и даже не заметил!

Кто ты, парень, после этого?

Он остановился, едва не упершись лбом в стену. Тупик. Глухой, беспросветный тупик. За его спиной из «трипперного цеха» вышел усатый коротышка — приятель Йохана. Увидев Марка, коротышка уныло развел руками: вот, мол, такие дела. Чуть не привез жене подарочек от шлюхи… Марк кивнул, делая вид, что сочувствует, и пошел, считай, побежал обратно. Возле мэрии он свернул налево, не желая возвращаться прежним путем.

Другие улочки; дешевое эрзац-разнообразие.

Мир — несправедливый, но в целом понятный — рушился в сознании Марка. Н’доли ставит его дядю в пример. Он становится на защиту сенаторов, превративших Гая Тумидуса во врага Отечества. Он упирается, Н’доли предлагает выход… Не важно, что для помпилианца в обычной ситуации такой выход неприемлем. Дочь Папы Лусэро судит со своей точки зрения… Дяде не оставили выбора, вышвырнув за пределы Помпилии. Марка тоже лишили выбора и в итоге выгнали из училища. Из жизни, без которой он не мыслил себя. Дядя обосновался на Китте. Н’доли звала Марка туда же…

«Очнись, придурок! Никто не тащит тебя в коллантарии. Тебе предложили работу. А дядю Н’доли привела в пример, потому что с ним знакома. Она считает, что колланты — это выход. Для нее это не предательство расы, а решение проблемы…».

Из ангара раздался скрежещущий вопль птеранодона. Казалось, рвали в клочья ржавое железо. От неожиданности Марк споткнулся на ровном месте. Здесь начинался грузовой сектор космопорта, где пойманные обитатели Тренга томились в ожидании отправки в зоопарки и институты Ойкумены. Динозавры, махайроды, паллюски — подопытные кролики, материал для лабораторий.

«А ты сам?».

Почему Н’доли не взяла у него анализы сегодня? Гвоздем застряв в голове, эта мысль не давала покоя. Марка зациклило, рассуждения шли по кругу, и круг состоял из бесконечных болезненных уколов: «солдатские» и «офицерские» инъекции доктора Туллия, вудуни со своим анализатором, медосмотр при отчислении, тесты «по двойным ставкам»… Временами из круговерти выныривал штандарт-вексиллярий, которому Марк давал подписки о неразглашении.

«Неужели меня вербовали? В охрану фармкорпорации? Держи карман шире! На Китте что, своих парней мало, чтобы с Тренга приглашать? Как Н’доли меня нашла? Наняла частного сыщика? Сама бегала, всех расспрашивала? Так потрахаться приспичило, причем со мной и больше ни с кем?».

Мужское эго с гордостью расправило плечи. Марк больно щелкнул его по носу, и эго увяло. Все одно к одному: и брат-фармацевт образовался, и вакансия в охране, и тесты для побочного заработка, и кувыркание в номере… Опасайся Н’доли триппера, притащила бы анализатор на Снорр! Или все, что нужно, она получила от дурака-курсанта в первый раз?

Что?!

Медосмотр. Хмурый взгляд особиста. Игла анализатора. Игла инъектора. Крик птеранодона. Крылатый хищник хотел на волю: убивать, жрать, плодиться. Кроличья перспектива его не устраивала. Игла. Крик. Взгляд. Подписки о неразглашении…

Инъекции! «Солдатская» и «офицерская» сыворотки в его крови! Военная биохимия Помпилии. Как долго она держится в организме? Им говорили — до полугода. Ему ничего не пришлось бы разглашать. Все разгласили бы тесты. Не случайно Н’доли звала его охранником в фармкорпорацию! Но если его собирались исследовать, Н’доли могла бы взять анализ и сегодня — небось пригодился бы! Почему не взяла? Побоялась спугнуть, черная сука?

Проходившая мимо женщина средних лет шарахнулась от Марка в проулок — последние слова он выкрикнул вслух. Кожа у женщины была белой, это лишь усугубило страх. Еще кинется следом, псих…

«Я могу ошибаться. Что, если я ей симпатичен? Что, если Н’доли действительно хочет мне помочь? У меня нет прямых доказательств. Анализ? Она врач, помешана на инфекциях. Профессиональный пунктик. А во второй раз? Забыла, наплевала, поверила, что после нее я ни с кем не был! И я в ответ на доверие…».

Марк ткнулся лбом в колонку рекуператора воздуха. Холодный металл; сосчитать до ста. До пятисот. До тысячи. Легче не стало. Предать женщину, которая стонала в твоих объятиях? Оставить все как есть? Пусть Н’доли окрутит другого сексуально озабоченного болвана, пусть фармацевты Китты создадут антидот, который позволит вудунам сопротивляться клейму помпилианцев, превратит волков в сторожевых собак, в кроликов…

— Что ты делаешь со мной, хитрая ведьма?!

Он задыхался, как после марш-броска по джунглям в полной выкладке. Он запутался. Плохо понимая, где находится, Марк огляделся и выяснил, что вернулся к гостинице. Со стоном молодой человек опустился на скамейку у входа и замер, сдавив ладонями виски.

КОНТРАПУНКТ.

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ.

(Десять дней тому назад).

Аплодисменты. Весь зал хохочет. Балаган сотрясается от смеха. И вдруг в третьем ряду — кислое лицо. Все, день испорчен. Умом ты понимаешь, что радости больше, что реприза имела успех. Что у кисляя может просто болеть живот. Нет, доводы разума не помогают. Арифметика бессильна — радуются сотни, кривит нос один, и единица напрочь вычеркивает тонну радости из твоего сознания, клоун. Я бездарен, думаешь ты. Я старею, думаешь ты. Черт бы его побрал, скотину, думаешь ты; его — и меня заодно. Расы, нации, народы — в этом мы одинаковы. Гром похвал, единственный упрек, и вот, забыв обо всем, мы схватываемся с упрекающим не на жизнь, а на смерть. Мы забыли о тех, кому доставили удовольствие. Если мы и апеллируем к ним, так только в качестве бойцов, способных выступить на нашей стороне. Всю жизнь я боролся с этой заразой — и проиграл. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Полковник?

За фонтаном начинались заросли бамбука. В зеленых султанах играл ветер. Тонкие коленчатые стволы раскачивались, ударяясь друг о друга с сухим, еле слышным стуком. Эскадрильи стрекоз — изумруд с сапфиром — атаковали бамбук с упорством, достойным лучшего применения, но в гущу листьев не лезли. Поодаль возвышался ряд пальмовых колонн, отягощенных гроздьями плодов, похожих на виноград, — мелкий, в пятнах, уже начавший вялиться под солнцем.

— Полковник?

Человек у фонтана обернулся. За годы, проведенные на Китте, Гай Октавиан Тумидус привык, что его называют полковником. Вернее сказать, смирился. Помпилианские военные звания были неприятны для вудунов. «Легат Тумидус» — это звучало вызывающе. Для соотечественников Тумидус был изгоем, лишенным чинов и званий. Можно выгнать человека из армии, но можно ли выгнать армию из человека? Осанка, выправка, льдистый взгляд из-под вечно нахмуренных бровей. Голова, выбритая до блеска, похожа на бильярдный шар. Раздражительность, идущая рука об руку с надменностью, — даже одетый в гражданское, Тумидус производил впечатление офицера. Что ж, гибкость вудунов славилась среди рас Ойкумены, позволив им вывернуться и на этот раз. Они без особых трудностей превратили бывшего гвардии легата в абстрактного, символического «полковника».

Игра: мы знаем, что ты знаешь, что мы знаем…

— Профессор, — вежливо кивнул Тумидус.

— Как вы себя чувствуете? — спросил горилла в махровом халате.

— Отлично. А вы?

— Прескверно. Вы изломали меня вдребезги. Так дикий кабан ломает кусты ройбоса. Мои колючки известны коллегам, но ваша шкура, полковник… Вас не изодрать и шипами огненной акации!

— Вы поэт, профессор.

— А что мне остается? Когда все болит, находишь утешение в метафорах…

Кряхтя, профессор Нода Мваунгве присел на край фонтана. Тщательно, с аккуратностью хирурга перед операцией, сполоснул руки в кристально чистой воде. В мытье не было никакой необходимости — после спортзала профессор принял душ.

— Меня всегда изумляла ваша идея бороться. — Тумидус пожал плечами. — Я понимаю: тесты, анализы, исследования. Всякий раз, когда я с моими партнерами по колланту возвращаюсь из большого тела, меня загоняют в вашу клинику. Я скучаю здесь неделю, чаще — полторы. Мое дерьмо разбирают на молекулы. Мою мочу перегоняют в спирт. Пункция костного мозга, томография мозга головного. Кровь, слизь, желчь… Это что-то дает, профессор?

— Накопление материала.

— Допустим. Но зачем вам понадобилась борьба?

— Вам скучно со мной?

— Да. Я в курсе, что вы много лет посещаете занятия по какой-то вашей национальной борьбе. У вас руки до колен. У вас грудь как у грузчика. И все равно вы мне не соперник, уж извините за прямоту. Я сделаю вас в любое время и в любом месте. Я десантник, штурмовик; таких любителей, как вы, я ем на завтрак. Фаг сожри ваши хитрости, профессор! Вы что, нарочно злите меня?!

Нода Мваунгве с удовольствием наблюдал за этой вспышкой. Подметив интерес профессора, Тумидус замолчал. Ему было неловко за приступ гнева. Кулак Тумидуса легонько постукивал о кору молодой гвиалы, красноватую, словно глина. В ритме ударов пробивалось то, что помпилианец не разрешал произнести языку.

— Вот, — кивнул профессор. — Вот и результат. У каждого свои методы, полковник. Я психиатр со стажем, у меня наработались определенные, как сказал бы грузчик, ухватки. Старый Нода — доминант, альфа-самец. Пациентам рядом со мной комфортно — они чувствуют себя защищенными. Вы не пациент. Хоть всю желчь из вас выкачай, вы не почувствуете себя пациентом. Таков ваш Лоа, ваша природа, дорогой полковник.

— Что из этого следует? — хмуро спросил Тумидус.

— Если вы не пациент, я вас злю. Раздражаю, заостряю наши отношения. Это дает мне преимущество в разговоре: когда собеседник злится, видны его слабые стороны. Но вы и здесь обошли меня! Вы раздражены всегда. Это ваше обычное состояние. Значит, я опять лишился преимуществ: конфликт двух доминант для вас — естественное состояние. Он не дает мне способов проникнуть в вашу душу.

— А бросок через бедро дает?

— Как ни странно, да. На ковре наш конфликт принимает материальную форму. Ваше тело ломает мое, крутит руки, душит… Я терплю, выигрывая в другом. В момент насилия ваш Лоа открыт для меня больше, чем в иной ситуации. Не знаю, надолго ли меня хватит, полковник. Возраст, травмы. Но если вы не отправите старого Ноду в реанимацию, мы соберем пакет роскошных данных!

Тумидус сел на бордюр фонтана рядом с психиатром:

— Зачем вы мне это рассказываете? Это же нарушит чистоту эксперимента!

— Не нарушит. Уж поверьте мне…

— В следующий раз я отвинчу вам… Проклятье! Профессор, чтоб вы сдохли! Вы нарочно рассказали мне про все это! Теперь я буду думать, правду вы сказали или солгали; буду мучиться вопросом, как выглядит мой дух на борцовском ковре… Очередная стадия эксперимента? Я прав?!

Профессор беззвучно смеялся, перебирая пальцами в воде. Обезьянье лицо Мваунгве превратилось в сплошной ком морщин. Халат распахнулся, открывая могучую грудь, поросшую курчавыми, рано поседевшими волосами. Мелкая мошка нырнула в эти заросли и забилась, запуталась, не в силах найти выход.

— И что открыл вам мой Лоа в момент насилия? — Тумидус с трудом подавил гнев. Он не в первый раз попадал в ловушки хитреца-психиатра и всегда злился как мальчишка. — Надеюсь, он был вежливей своего носителя?

— Вы обеспокоены. Вас что-то мучит, полковник. Родственники?

— Я расстреляю свой Лоа. — Тумидус достал уником, вывел в сферу текстовое сообщение. — Предателей надо расстреливать. Читайте, профессор.

— Вы уверены? Полагаю, это личное…

— Читайте-читайте. Это от моего отца.

— Тут вписан отправитель. Какой-то Инь Чи Пак…

— Это друг отца, акробат. Отец воспользовался его коммуникатором.

«Первая весточка за все время изгнания, — мысленно добавил Тумидус, пока главврач клиники „Пальмовая ветвь“ внимательно читал сообщение. — Поговорить не захотел, клоун. Решил написать…».

Он выучил письмо отца наизусть:

«Марка выгнали из училища. Говорят, дисциплина. Я не верю. Валерия плачет. Юлий замкнулся, на контакт не идет. Сына видеть не хочет. Понимаю, что тебе не до того. Мне просто не с кем поделиться. Если что, связывайся с Паком. Запрос на меня могут блокировать. Я гражданин Помпилии, со всеми вытекающими. Твой Луций».

— Твой Луций, — вслух повторил Мваунгве. — По-моему, это значит больше всего остального. Если бы ваш отец написал «твой папа», это прозвучало бы… Это вообще не прозвучало бы. Марк — ваш племянник?

— Да.

— Вы виделись после вашей опалы?

— Нет.

— Вы верите, что парня выгнали из-за нарушений дисциплины?

— Нет.

— Родство с вами могло повлиять на его исключение?

— Нет. Я не знаю, за что его выгнали, но не за то, что он — мой племянник.

— Вы в силах ему помочь?

— Нет. Любое мое вмешательство только усугубит ситуацию.

— И ваш отец это прекрасно понимает, — ласково подвел итог Мваунгве. Его вопросы были точны, как скальпель, и беспощадны, как приговор трибунала. — Вряд ли он ждет от вас помощи в судьбе внука. Он растерян, огорчен; он не знает, что делать. Напишите ему несколько общих слов. Поддержите, скажите, что все образуется. Что карьера военного — не единственный путь… — Профессор осекся. Живое, подвижное лицо его выразило самое искреннее сожаление. — Простите меня, полковник. Я сморозил глупость, обидную для вас. Уверен, ваш сенат еще опомнится. Вам вернут все с лихвой. Статус, чин, награды. Это вопрос времени…

Тумидус остановил его жестом:

— Хватит, профессор. Каждое ваше слово лишь ухудшает впечатление от первой глупости. Видите, рядом с вами я тоже делаюсь светилом психиатрии. Вернемся к моему болтливому Лоа. Вы действительно в силах загнать мой дух в двигун аэромоба?

Мваунгве кивнул.

— И мой дух поднимет машину в воздух?

— Ваш? В космос, на орбиту!

— Да, это повод для гордости. А что станет с моим телом?

— Вы затронули сложную тему, полковник. Вы ведь тоже не сумеете показать мне на пальцах механику действия помпилианского клейма? Если ваш дух поместить в двигун, его энергия станет питать машину. Ваше тело в это время останется жить. Оно даже сможет выполнять простейшую работу. Скажем, рубить тростник и плести циновки. Когда дух иссякнет, выработает ресурс, тело умрет. Ваши рабы умирают аналогичным путем. Вы удовлетворены?

— Если пересадить мой дух в клона или голема, мы получим Тумидуса-дубль?

— Ни в коем случае. Вы совершаете ошибку, характерную для невудунов. Вы путаете Лоа и сознание, дух и личность. В принципе ваш дух в сочетании с практиками расы Вудун способен оживить голема. Это все, что он может. Голем не станет вторым полковником Тумидусом. Ваша личность умрет вместе с вашим телом. Мы не в силах пересадить ее на другую почву. Замечу, что раса Вудун не использует энергию Лоа живых людей в качестве топлива для машин. Только Лоа мертвецов. Труп в духе не нуждается, а катер на воздушной подушке — вполне! У вас есть еще вопросы, полковник?

— Да. Если переселить мой Лоа…

— Помилуйте! Я меньше всего покушаюсь на ваш драгоценный Лоа!

— Хорошо. Если переселить Лоа абстрактного помпилианца в тело варвара или, скажем, техноложца…

— Вынужден вас разочаровать. Ваше клеймо — физиология, итог долгой эволюции. Одной пересадкой Лоа тут не отделаешься. Нужна химия, неизвестная современной науке, или тысяча лет селекции. И то я не возьмусь предсказать результат. Стоп, полковник! Минуточку… На что это вы намекаете?

Мваунгве резко встал и скривился от боли. Полковник его помял от души. Психиатр был рад возможности спрятаться за болью. Он засопел, потягиваясь, скручиваясь, делая наклоны и прогибы. Чувствовалось, что он недоволен предательским взрывом эмоций. Тумидус, напротив, с нескрываемым удовольствием наблюдал за гориллой, разминающей косточки. Он был рад, что поддел оппонента на крючок.

— Вы незаменимы, полковник, — наконец сказал Мваунгве. — Не знаю, как в масштабах Ойкумены, а в колланте помпилианца никем не заменишь. Ваше клеймо… При обычных обстоятельствах оно связывает вас с вашими рабами, формируя сложный симбиоз. В большом теле оно связывает коллантариев. Замечу, без подавления личной свободы каждого участника коллективного антиса. Это похоже на…

— Корсет, — с насмешкой подсказал Тумидус.

— Корсет? — Профессор провел ладонями вдоль своей могучей талии, втянул живот: так он представлял корсет. — Нет, на корсет это ни капли не похоже.

— Еще как похоже! Вы просто не в курсе, профессор, что такое корсет. Славный, крепко скроенный, хорошо подогнанный корсет. Вы когда-нибудь носили корсет?

— Я? Никогда.

— Ах, как жаль! А вот я, к вашему сведению, нашивал… — Тумидус наслаждался двусмысленностью ситуации. — Значит, я незаменим? Такие, как я, незаменимы? Спасибо, вы порадовали меня. Услуга за услугу: я дам вам добрый совет. Смените тренера, профессор. Наймите помпилианца — помца, как вы зовете нас за нашей спиной. Старого декуриона, штурмовика в отставке. Тертого, битого, грубого, как солдатский ремень. Когда я в следующий раз попадусь вам в лапы, вы, возможно, сумеете меня чем-нибудь удивить.

Рассмеявшись, он отошел к бамбуку. Тронул ладонью ближайший ствол, взмахнул рукой, сбив стрекозу на лету. За спиной Тумидуса журчал фонтан: тройка дельфинов, скрученных в замысловатую фигуру — то ли венчик цветка, то ли деформированный кукиш.

— Полковник?

Тумидус молчал.

Нет, мысленно поправился Нода Мваунгве, мастер интерпретировать чужое молчание. Не полковник. Гай Октавиан Тумидус, гвардии легат ВКС Помпилии, малый триумфатор и кавалер ордена Цепи.

Бывших легатов не существует.

— Мальчик… — сказал Тумидус. Слушая его, психиатр ни на секунду не усомнился, что речь идет о далеком племяннике. — Он пошел в армию из-за меня. Знаете, профессор, я никогда не считал себя родственным человеком…

Глава седьмая. О воинской обязанности и воинской службе.

I.

С «телегой» Марку не повезло. В рейсовом аэробусе «Пушта−Тангамак−Сколарис», как сказал бы дед Луций, сегодня был аншлаг. Из увольнения, от девочек и выпивки, к утренней поверке возвращалось десятка три курсантов, а может, больше. Все они не спешили влезть в салон: топтались на стоянке, переговаривались шепотом и косились на угрюмого Марка, забившегося в глухой угол между турникетом и кассой-автоматом. Стоило кому-то встретиться взглядом с бывшим товарищем, как бедняга краснел, бледнел и выяснял, что ужасно хочет курить. Угроза пилота, крикнувшего, что сейчас улетит — «Без вас, олухов!» — не сдвинула курсантов с места. Лишь когда Марк первым влез в брюхо аэробуса и сел на заднее сиденье к окну, парни хлынули следом.

Летели низко, над самой водой.

Следя за мельканием барашков на гребнях волн, Марк боялся, что сейчас уснет. Дорога заняла у него чертову уйму времени. Челнок со спутника на Тангамак — регистрация за полтора часа до вылета. Маршрутка от космодрома до стоянки «телеги» ходит круглосуточно. И вот аэробус… Он мог бы лечь пораньше и урвать хотя бы часок-другой сна, но вместо этого до полуночи просидел на скамеечке у гостиницы. Там его и нашел памятный по тренажерному залу старичок-кузнечик, обрадовавшись такой приятной встрече. Марку пришлось выслушать сто уникальных способов, с помощью которых они бы «накидали хамам пачек», если бы хамы не оказались жалкими трусами. Исчерпав варианты мордобития, старичок представился. Известный зоолог, профессор шести университетов, он пребывал в восторге от фауны Тренга. Паллюски, махайроды, имменсозавры — чем убийственнее была тварь, тем больше она нравилась лысому кузнечику.

«Кролик, — невпопад сказал Марк. — Что вы думаете о кроликах?».

Профессор рассердился. Ему показалось, что Марк презирает кроликов. Спич в пользу ушастых пожирателей морковки был долгим и возвышенным. Особенно профессора восхищала случка кролей: оплодотворение в любое время года, охота к этому архиважному делу — каждые восемь-девять дней. «Знаете ли вы, юноша, что один самец в день может покрыть четыре самки!» Уважаю, кивнул Марк. «А знаете ли вы, что является признаком состоявшегося спаривания у кроликов?» Марк пожал плечами. «Вот! И вы еще позволяете себе насмешки! Признаком является падение самца с самки на бок с легким урчанием или характерным писком…» С легким урчанием, повторил Марк. С характерным писком. Спасибо, профессор, я запомнил.

Извините, мне пора.

Внизу пенилось море. Вдали смеялась Н’доли. Знать бы, как она смеется: с издевкой или с сочувствием. Упал, сказал себе Марк. На бок. С характерным писком. Лежи, дурак, и помалкивай. Или покрой еще трех самок.

Он опасался, что у него не хватит духу. Что при виде дисциплинар-легата Гракха он онемеет. Пожалеет, что не открыл аварийный люк и не бросился в зеленую, похожую на жидкое бутылочное стекло, воду. Смейся, Н’доли. Смейся! Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Перед ним сидел богатырь-первокурсник Сцевола. Спина Сцеволы превратилась в камень, шея — в броневой кронштейн. Больше всего на свете первокурсник хотел обернуться. Больше всего на свете он боялся обернуться.

Я заразный, подумал Марк. Носитель инфекции.

Когда аэробус сел, Марк выбрался наружу последним. Силовой купол, накрывавший территорию училища, был почти не виден в лучах восходящего солнца. Так, сизая дымка с отливом цвета голубиного яйца. Встав под цветущей плюмерией, Марк следил, как поток курсантов втягивается в ворота. Затем подошел ближе, еще ближе. Ворота остались открыты, но, едва Марк ступил за ограничительную линию, проведенную в двух метрах от входа, между створками заискрило, намекая на парализующий разряд. В базе данных пропускного пункта, дающей право на свободный вход, стерли информацию о курсанте Тумидусе. Сетчатка глаза, отпечатки пальцев, геометрия руки, форма ушных раковин, энергомозаика пульса — ничего, что бы отличило Марка от любого другого чужака.

Он шагнул к переговорному устройству:

— Курсант Тумидус… — Голос сорвался. Марк проклял себя за слабость. — Марк Тумидус хотел бы видеть начальника училища.

С ответом не торопились.

— Причина? — наконец откликнулся механический баритон.

— Личная.

— Отказано.

— Это очень важно.

— Отказано.

— Я неверно выразился. Причина не вполне личная. Мне необходима встреча со старшим офицером ВКС Помпилии. Я больше никого не знаю на Тренге…

— Ждите. К вам выйдет дежурный офицер.

Ждать пришлось долго. Утренняя поверка, развод на занятия. Обер-декуриона Горация, идущего по дорожке, посыпанной желтым песком, Марк засек издалека. Это было не то, на что он рассчитывал, но лучше, чем ничего.

Выйдя за ворота, Гораций расстегнул крючок воротничка. Это была такая вольность, что у Марка захватило дух.

— Глупо, — сказал обер-декурион. — Не поможет.

— Здравия желаю! — по привычке отрапортовал Марк.

— Не поможет, говорю. Уходи, не позорься.

— Вы считаете, я пришел за восстановлением? — Кровь бросилась Марку в лицо. — Буду просить, умолять? Унижаться?! Ах ты, чугунная болванка…

— Ударь меня, — равнодушно посоветовал Гораций. — Ударь, и я подам на тебя в суд. За нанесение тяжких телесных.

Марк остолбенел. Он готов был к чему угодно, кроме шутки.

— Вторая «телега» через полтора часа. Посиди на берегу, остынь. — Вздохнув, обер-декурион хлопнул Марка по плечу. — Лети домой, сынок. Деньги есть? Могу одолжить.

— Спасибо, мне уже предлагали.

— Девушка?

— Девушка.

— И ты не взял?

— Не взял.

— Ну и правильно. В девушках главное зло. Бери у меня, не ошибешься.

— Вот. — Марк достал из кармана визитку доктора Туллия. — Передайте обер-манипулярию Туллию от моего имени. Скажите, что я сижу на берегу, любуюсь морем. Пусть выйдет на пару минут. Это важно. Это действительно важно.

— Ты болен?

— Я здоров.

Не говоря ни слова, Гораций повернулся и пошел прочь, под купол.

— Эй, — окликнул его Марк, — господин обер-декурион! Вас когда-нибудь вербовали?

— На службу, — кивнул Гораций. — Давно.

— А меня в шпионы. Недавно.

II.

— Дочь Папы Лусэро, — сказал легат Квинт. — Это проблема.

Обеими руками он пригладил седой бобрик. Ладони остались мокрыми. В палатке было жарко, несмотря на работающий климатизатор, и легат Квинт сильно потел. Тощий, сутулый, он нахохлился, став похож на воробья, — специалист по психологии ботвы, глава Особого отдела училища.

— Почему? — моргая, спросил доктор Туллий.

Рядом с воробьем Квинтом доктор был совой, которую вытащили на свет из спасительной тьмы дупла.

— Допустим, это правда, — вместо Квинта ответил дисциплинар-легат Гракх. — Допустим, интерес Н’доли Шанвури к нашим курсантам небескорыстен. Допустим, мы захотим разобраться в причинах этого интереса. Разобраться плотно, не стесняясь в средствах. Если на Тренге исчезнет просто туристка Шанвури, вряд ли это станет сенсацией. В джунглях масса хищных достопримечательностей. Но дочь киттянского антиса… Папа Лусэро уже покинул Тренг?

— Да, — кивнул Квинт.

— Антис гостит на Тренге. После конфликта с нашим курсантом он возвращается домой, на Китту. Немного погодя исчезает его дочь. Проклятье! Сюда хлынет орда репортеров. В любой щели будет торчать любопытный нос. Каждый третий из акул пера будет агентом тайных служб Китты. Каждый второй — комиссаром по особым поручениям, командированным к нам Советом Лиги.

— Никаких «мы», — возразил Квинт.

— Что?

— Вы сказали, Гракх: мы захотим разобраться. Я предупредил вас: никаких «мы». Училище останется в стороне. Этим делом займутся специалисты.

— Вы полагаете… — надменно начал дисциплинар-легат.

Квинт остановил его вялым взмахом руки:

— Все понял. Вы не хуже других, вы в деле, вы оскорблены недоверием. Теперь поймите и меня. Я не вмешиваюсь в то, как вы командуете училищем. Когда вы согласились на предложение инспектора Катилины, — легат Квинт бросил быстрый взгляд на Марка, скорчившегося в углу палатки на хлипком табурете, — я промолчал. Хотя имел особое мнение на сей счет. Гракх, дружище, останьтесь и вы в стороне. Н’доли Шанвури займусь я, ваш покорный слуга, и мои люди.

— Кто? — Гракх шагнул ближе.

— К чему вам знать их имена? Они не находятся в вашем подчинении. Если угодно, они вообще не из училища. Вы найдете мне замену? Боюсь, у меня не останется времени для лекций…

О Марке забыли. Взгляд Квинта не в счет. Так могли бы посмотреть на предмет мебели. Горбясь, Марк старался превратиться в мышку. Еще лучше — в комара. Он и не подозревал, что предавать так легко. Хорошо, не предавать. Выполнять гражданский долг, сообщая отцам-командирам о шпионаже. Легко, очень легко, легче легкого. Едва оказавшись в палатке Гракха, он с трудом дождался, пока не придут доктор и Квинт, вызванные дисциплинар-легатом по внутренней связи. Слова жгли язык. Откровенность кислотой бултыхалась в желудке, провоцируя приступ рвоты. Выговорившись, Марк впал в странную апатию. Ему хотелось, чтобы о нем вспомнили и выгнали, но хотелось не слишком — скорее умом, чем сердцем.

— Доктор, — Квинт повернулся к медику, — ваша вакцина может представлять интерес для врагов Помпилии? Я имею в виду, ваша новая вакцина?

— Вы! — задохнулся доктор. — Откуда вы…

— Полно, доктор. Разумеется, я в курсе вашего эксперимента. Я одобрил его еще тогда, когда ваша бухгалтерия спала спокойно, не подозревая, что ей придется оплатить дорогу Сергию Кезону Туллию, обер-манипулярию медицинской службы, на далекий экзотический Тренг…

Квинт перевел дух. Длинная, сложно выстроенная, трудная для языка фраза была намеренным приемом. За это время, бездумно подчиняясь ее ритму, доктор успокоился и смирился с тем фактом, что модификация «офицерской» вакцины — не секрет для воробья Квинта.

— Что можно создать на базе анализов курсанта, прошедшего экспериментальную вакцинацию? На базе последующих анализов, оформленных как безобидные тесты фармкорпорации?

— Не знаю, — угрюмо буркнул доктор.

— Контрвакцину? Блокаду, позволяющую инорасцу противостоять клеймению? Аналог корсета для инорасцев-телепатов?

— Не знаю. Вопрос требует тщательного изучения.

— Извините, доктор. Я поторопился. Конечно же у вас нет ответа. У меня тоже нет однозначного ответа на вопрос, что делать с госпожой Шанвури. Арест? Если мы не сумеем доказать обвинение в шпионаже, нас съедят без соли и хлеба. Нелегальный захват, серия допросов; ликвидация в случае необходимости? Дочь антиса, тут надо быть аккуратным. Слежка? Тайный надзор? Сложности, кругом сплошные сложности! Давайте так, доктор. Я буду размышлять о Н’доли Шанвури, вы же — о новой вакцине…

Гракх впервые услышал о новшествах. Он кусал губы, стоя у «бойницы». У Гракха имелось много вопросов к доктору Туллию. И куча соображений по поводу злополучной дуэли на клеймах. Как сказал легат Квинт? «Когда вы согласились на предложение инспектора Катилины, я промолчал. Хотя имел особое мнение на сей счет…» Будь Гракх в курсе эксперимента с новой вакциной, он бы тоже пришел к другому решению.

Поздно, подумал Гракх. Судьбы сломаны. А шпионы не твое дело, старый конь.

— Курсант Тумидус!

— Я!

Марк вскочил и вытянулся по стойке «смирно» раньше, чем оба — Гракх и он сам — осознали свою ошибку.

— Молодой человек, — ледяным тоном сообщил Гракх, забыв напомнить Марку об исключении, — полагаю, вам правильней будет выбросить из головы все, что вы услышали здесь. От начала до конца. Я благодарю вас за бдительность. Идите и помните… Вернее, не помните. Забудьте и считайте, что отделались малой кровью.

— Вы уже давали мне подобный совет. — С великолепной наглостью Марк сунул руки в карманы брюк. Судя по очертаниям кулака, в левом кармане прятался кукиш. — Вы говорили: «Забудьте! Ничего не было. Помните главное: злостное нарушение дисциплины…» Я прав?

Гракх молчал, ожидая продолжения.

— Завтра, господин Гракх, вы посоветуете мне забыть еще о чем-нибудь. Вы не боитесь, что так я заработаю склероз? Провалы в памяти?! Доктор, его советы опасны для моего психического здоровья?

— Хамите, — констатировал Гракх. — Понимаю.

Марк пожал плечами:

— Вряд ли.

— Вы обижены. Полагаете себя без вины виноватым. Я, господин Тумидус, далек от желания обсуждать с вами, так ли это. Я просто отмечаю, что вижу причины вашего хамства и вижу причины оставить хамство без внимания.

— Тогда… — Марк улыбнулся. Комар язвил, пил кровь, и это доставляло комару удовольствие. — Добавьте в ваш список еще одну причину. Вы — офицер ВКС Помпилии. Вы все здесь, господа, — офицеры. Я — цивил, вольная птица. Надеюсь, вы в курсе, что цивилы-помпилианцы частенько относятся к военным соотечественникам без должного уважения? Дразнят их десятинщиками? Если нет, обратитесь к моему отцу. Он вас просветит, что думают цивилы про армию и флот…

Монолог был прерван трелью уникома. Трелью? — воплем, трубным гласом, сиреной. Это мой уником, в ужасе подумал Марк. Что происходит? Аппарат бился в конвульсиях, ничуть не похожих на обычный виброрежим. Аппарат — урод-младенец — хотел выбраться на свет. Роды шли трудно, с криком, рвущим глотку. Так кричат в аварийной ситуации. Дрожащими руками Марк дернул «репей» сумочки, выхватил уником, зашарил в поисках сенсора, отключающего питание.

Ничего не получалось. Сенсоры, один за другим, отказывали хозяину в подчинении. Вопль, судороги, трезвон; казалось, этому не будет конца. Марк запустил бы проклятым устройством в стену, но стены в палатке были мягкими.

— Дайте сюда, — сдерживая смех, велел легат Квинт.

Марк подчинился.

Он не заметил, в каком порядке Квинт нажал сенсоры, но уником замолчал. Активировав сферу, легат с минуту изучал текст, бегущий в глубине. Губы Квинта кривила еле заметная усмешка.

— Цивил, — наконец сказал седой легат. — Вольная птица. Летите сюда, вольная птица. И соизвольте приложить кончик перышка…

Покорный, как баран в загоне, Марк приложил палец, куда указал Квинт. Задор пропал, воинственность сгинула, как не бывало. Он боялся, что уником вновь развопится, но аппарат молчал.

— Не бойтесь. — Его страх не укрылся от главы Особого отдела. — Вы только что подписали повестку, теперь все в порядке. Уверен, вам уже пару раз слали повестку, но вы не обратили внимания на сообщение из военкомата. Смею заметить, зря. Третье уведомление — экстренное. Сами имели счастье убедиться…

— Откуда? — глупо моргая, спросил Марк.

— Читайте!

Вместо ответа, Квинт сунул ему голосферу прямо в лицо.

— Гражданину Тумидусу Марку Каю, — запинаясь, прочел Марк вслух, — проживающему на планете Октуберан, город Нум, проспект…

— Дальше, — отмахнулся Квинт.

— Повестка, серия МК-НР/А, номер 46509321. В соответствии с законом «О воинской обязанности и воинской службе» вы обязаны в течение двадцати календарных дней явиться в военный комиссариат Юго-Восточного административного округа города Нум по адресу…

— Адрес можете опустить.

— …для прохождения призывной комиссии и отправки к месту прохождения срочной военной службы. При себе иметь документ, удостоверяющий личность, справку с места жительства и о семейном положении, справку с места работы или учебы, документ об образовании, медицинские документы о состоянии здоровья; имеющим первый спортивный разряд или спортивное звание по военно-прикладному виду спорта — квалификационные удостоверения; прошедшим подготовку в военно-патриотических молодежных и детских объединениях — справки (удостоверения) о прохождении подготовки в этих объединениях…

Господа офицеры наслаждались, не перебивая.

— Вольная птица, — сказал Гракх. — Лети, боец, служи. Деньги на билет есть? Могу подкинуть. Помни мою щедрость…

— Я участвую, — вмешался доктор.

— За счет училища, — возразил Квинт. — По отчетности я проведу, не беспокойтесь. Быстро они, не ожидал. Думал, в следующем месяце пришлют.

III.

С каютой Марку повезло. Второй класс: четыре гелевые койко-люльки с возможностью «закукливания», встроенные шкафы с фиксаторами для одежды и ручной клади, откидные сиденья, сферовизор. «Удобства» — в обоих концах палубы. Роскошь в сравнении с «общаком» третьего класса на восемь-десять пассажиров. Или убожество в сравнении с «сотовым» номером экономкласса на Снорре. Все зависит от точки зрения.

«Терпимо. В казарме будет хуже. Привыкай, солдат!».

Три места из четырех были заняты — «Протей» шел через систему Тренга транзитом. Свободной оставалась левая верхняя койко-люлька.

— Милости просим! Приветствую вас на борту! Давайте знакомиться: Спурий Децим Пробус, наладчик навигационных систем.

Юркий человечек заполнил собой всю каюту. Он мелькал перед Марком, справа, слева; он хлопал по плечу, извлекал термосы, пакеты, герметконтейнеры с едой — и тараторил без умолку. Опешив от такого напора, Марк пожал протянутую руку — узкая ладонь была неприятно влажной — и представился в ответ, чем вызвал у Пробуса новый приступ словоизвержения.

— Рад знакомству! Искренне рад! Вы с Октуберана? Замечательно! Просто замечательно! Как приятно встретить соотечественника! Вы, душа моя, не откажетесь разделить со мной скромную трапезу? Кормят тут паршиво, скажу по чести, но Спурий Децим Пробус — человек предусмотрительный! Я часто летаю в командировки — я вам непременно расскажу, где успел побывать! — и привык запасаться… Вот, попробуйте этот паштет! Рекомендую! И еще эти мясные палочки. Господа, присоединяйтесь!

Грузный техноложец с Тилона — его происхождение выдавала серовато-глянцевая, с металлическим отливом кожа — угрюмо зыркнул на Пробуса и вновь уткнулся в коммуникатор. Четвертый обитатель каюты вообще не отреагировал на приглашение: он «закуклился» в своей койко-люльке, полностью отрезав себя от внешнего мира. Сейчас в его кокон могли пробиться лишь сигналы первого и высшего приоритетов от бортовой информателлы и от аларм-системы корабля.

— Мое дело предложить. — Пробус ничуть не обиделся. — А мы, душа моя, с вами как земляки… Ба! Чуть не забыл! У меня есть капелька сякконской настойки на гекконах. Изумительная вещь, доложу я вам! Тонус, настроение, потенция — все взлетает до небес! Отметим наше знакомство — без фанатизма, чисто символически… Вы не подумайте, я не злоупотребляю. Но по такому случаю…

Есть хотелось так, что живот сводило, но Марку было стыдно. Он не имел возможности чем-нибудь угостить соседа в ответ. Кроме того, молодой человек справедливо полагал: разделив трапезу с Пробусом, он будет вынужден до конца рейса слушать болтовню наладчика.

— Спасибо, я не…

— Молчите! Умоляю, молчите! Иначе я обижусь!

Мясные палочки оказались едкими, как щелочь, и с душком, хотя Пробус уверял, что «так и положено». Зато паштету из древесных моллюсков Марк, отбросив стеснение, отдал должное. «Гекконовка» пошла на ура, хотя крепкие напитки Марк употреблял редко, предпочитая пиво. После третьей стопки (стопки у запасливого наладчика тоже нашлись!) даже бесконечный монолог Пробуса стал восприниматься терпимо.

— …представляете, душа моя? Этот надутый от гордости дикарь демонстрирует мне их навигационное, с позволения сказать, оборудование. И что я вижу?

— Что?

— Вы не поверите! Ламповый вычислитель! Прикинули? Ламповый! Они называют этот хлам компьютером. Каменный век! Я такой только в музее видел!

— А я и в музее не видел…

— Вот! Вот! Вы меня понимаете! Но это еще не все! Смертельный номер — двумерные экраны! И — внимание! — механическая координатная сетка!

— Это как?

— Я вам покажу! У меня есть файл, я заснял на память! Они меня чуть не арестовали — я шпион, я украду их секретные технологии! А я давлюсь от хохота… Вот, смотрите!

— Высший Разум!

— Я ж говорю: антиквариат! А у них это стоит в диспетчерском центре космопорта! Ну, космопорт — одно название. Планетарные лохани без субсвета и РПТ-привода…

— И оно работает?!

— Представьте себе! Сейчас я вам покажу. Вот местный диспетчер за работой. Видали? А каково было мне, душа моя?! Мы ведь прилетели ставить им новое оборудование! Чего нам это стоило: совместить их системы с нашими, переконвертировать кодировки, синхронизировать, настроить… А главное — вдолбить в тупые головы туземцев…

От еды и выпивки Марка клонило в сон, несмотря на обещанный «тонизирующий эффект». Голос наладчика доносился, как сквозь слой пеногерметика…

— О, новенький! Привет!

Из «кокона» выбрался вихрастый парень одних с Марком лет. Техноложец, но в отличие от тилонца непонятно, с какой планеты. Жесткие патлы торчат во все стороны; оливковый загар или природный цвет кожи — не разберешь. Высокие скулы, хитрый, чуть раскосый прищур. В карих глазах плясали искры-бесенята.

— Привет. Зовут Марком, лечу до Октуберана.

Марк счел эту информацию исчерпывающей. Он собирался залезть в «кокон» и вздремнуть. Но у соседа были другие планы. Хорошо выспавшись, тот жаждал общения.

— Помпилианец, — кивнул патлатый с таким видом, словно Марк подтвердил его худшие подозрения. — Вас теперь двое.

«Прилетим на Октуберан, нас будет куда больше!» — едва не огрызнулся Марк, заводясь.

— Двое. Что с того?

— Ничего, — пожал плечами наглец. — Просто констатирую факт. Дуглас Мохерро, с Бисанды. Учусь на Октуберане, в юридическом. С каникул возвращаюсь — домой летал. А ты?

Видимо, на Бисанде было принято обращение на «ты» к незнакомым людям.

— А я лечу домой.

— С Тренга. — Мохерро задумался. — На рабочего ты не похож. Для инженера молод… Погоди, дай угадаю! Турист? Нет, туристы люксом мотаются. Помпилианец, с Тренга, молодой… Курсант! Военное училище. Я угадал?

— Угадал, — кивнул Марк, надеясь, что теперь Мохерро оставит его в покое.

— Какие войска?

Грузный тилонец в мрачном ожидании уставился на Марка.

— Либурнарии.

— Кто-кто? Либру…

Марк открыл рот, чтобы объяснить, и закрыл без единого слова. Если тилонец уяснит, кто такие либурнарии и что такое ботва, — дорога домой может сильно осложниться.

— Пехота, — махнул рукой Пробус. — Типа морской.

Утратив к беседе интерес, тилонец вернулся к коммуникатору.

— Спасибо за угощение, — пробормотал Марк, пряча глаза. Он видел, как Пробус подмигивает ему, и не хотел отвечать тем же. — Извините, я — спать. Устал как собака…

IV.

Выход из системы Тренга, разгон и РПТ-маневр Марк благополучно проспал. Разбудило его бархатное контральто информателлы: пассажиров приглашали на обед. Пробус не соврал: кормили на «Протее» паршиво. Но Марк умял и суп-пюре, отдававший синтетикой, и горку рыбогриба в кляре, и салат. На Снорре, питаясь завтраками, входившими в стоимость номера, он нагулял волчий аппетит.

Не объедать же весь рейс разговорчивого соседа!

После обеда выяснилось, что спать не хочется, а делать решительно нечего. Часа три кряду Марк слушал иллюстрированные байки Пробуса: каждые пять минут наладчик лез в коммуникатор, демонстрируя снимки и видео. Наконец Пробус охрип, взяв тайм-аут на восстановление голосовых связок, а Марк отправился бродить по кораблю.

Смотреть на «Протее» было не на что. В узкий коридор выходили дверные мембраны кают, различавшиеся только номерами. Откидные сиденья обозначали места индивидуальных кабинок для курения и ароматерапии. Обзорники под потолком демонстрировали заставку: прибой у Катамаро. Стены покрывал новенький биопласт светло-бежевого цвета — «Протей» недавно ремонтировали. Это внушало оптимизм, повышая шансы благополучно добраться до Октуберана. Марк искренне надеялся, что ремонт затронул не только внутреннюю обшивку палуб.

«Наслаждайся свободой, дуралей! Последние деньки гуляешь. Через неделю будешь тянуть лямку в какой-нибудь вселенской заднице… Тренг за счастье покажется!».

Наслаждаться не получалось. Свобода выглядела куцей, обшарпанной, второй свежести. Марк постоял у стационарного автостюарда, изучая выбор бесплатного кофе, но ничего не выбрал. Едва он шагнул прочь, как коридор заполнил голос бортовой информателлы:

— Уважаемые пассажиры! Через десять минут наш лайнер совершит выход из гиперпространства в расчетную реперную точку трехмерного континуума для коррекции курса и совершения следующего РПТ-маневра. Просьба занять ложа-компенсаторы. Повторяю…

«Все равно бы кофе выпить не успел…».

Марк приложил ладонь к мембране своей каюты, давая контрольной системе считать папиллярный узор. Мембрана с шипением ушла в пазы и сомкнулась за спиной, едва Марк оказался внутри. Тилонец с бисандидом уже упаковались в «коконы». Их койко-люльки скрутились в гигантские сигары, укутав пассажиров гелевым «одеялом» виток за витком. Вспыхнули индикаторы систем жизнеобеспечения: «коконы» закрывались герметично. Без подачи воздуха, а также ряда других сервис-функций люди внутри долго не протянули бы. Пробус сидел за столом, погрузив кисти рук в сферу коммуникатора. Забраться в «кокон» он не спешил.

— Мы выходим из гипера. Сказали, всем в люльки.

— А толку? — отмахнулся наладчик. — Если выход пройдет нормально, мы ничего не заметим. Ну, свет мигнет. А если сбойнут компенсаторы инерции… Всех ровным слоем, душа моя, по стенкам размажет. Никакие люльки не спасут.

— Положено… — растерялся привыкший к дисциплине Марк.

— Вот я и положил, — хохотнул Пробус. — С прибором.

При инорасцах он себе подобных шуточек не позволял. Земляк — другое дело. Опять же, военный. Армия Помпилии — не Академия эстет-конформистов, это каждый знает. Марк почесал в затылке и уселся напротив Пробуса. Хотел наслаждаться свободой? Вот, пожалуйста! Когда еще представится случай внаглую забить на прямое распоряжение?

Пробус одобрительно кивнул.

— Хочу вас поблагодарить, — вполголоса сказал Марк. — И за угощение, и за либурнариев. Ляпнул, не подумав…

— Ерунда. — Пробус свернул голосферу. — Не стоит благодарности. На будущее рекомендую в подобных случаях отвечать: «Военная тайна!» И морду утюгом: «А вы зачем интересуетесь? Вы шпион?» Сразу отстанут, проверено.

— Спасибо, учту.

— Я сам человек штатский. Университет, военка, месяц лагерей. Формально — обер-центурион войск связи. Ну какой из меня обер-центурион? Цивил, как у вас говорят. Ничего, «коммерческая тайна» тоже неплохо звучит. Меня коллега по работе научил — любопытных отваживать…

Свет в каюте мигнул.

— Вот и вышли из гипера. Что я говорил?

Марк включил визор в режим обзорника — хоть какое-то разнообразие. Разнообразие вышло таким же, как и свобода: сферу визора заполнял прибой у Катамаро. Вскоре прибой сменился мраком космоса и редкими искорками звезд. За кормой «Протея» в пространстве зияла рваная дыра. В ней клубился еще более плотный, противоестественный мрак. Сочился наружу лепестками, истаивал, вливаясь в окружающий континуум…

Точка выхода из РПТ-маневра.

Марку сделалось не по себе. От разрыва веяло инфернальным холодом. Холод этот пробрал Марка от пяток до кончиков волос. Молодой человек тряхнул головой, и наваждение сгинуло. Разрыв затянется, целостность континуума восстановится — обычное дело! Люди бороздят космос не первый век…

— Мы меняем курс.

Пробус тоже прилип взглядом к визору.

— Так, реперная точка… коррекция…

— Я что, душа моя, коррекций не видел? Не нравится мне это. Больно смахивает на маневр уклонения…

— Уклонения от чего?

Наладчик, против обыкновения, не ответил. Но Марк уже и сам понимал, от чего. Или от кого — ученые до сих пор не пришли к единому мнению: считать ли флуктуации континуума живыми существами?

— Набираем скорость, — отметил Пробус.

Марк понятия не имел, как наладчик сумел это определить. Компенсаторы инерции работали исправно, движение корабля не ощущалось. Картинка в голосфере оставалась без изменений.

— Сейчас… — Пробус схватил коммуникатор, вытянул из него шнурок интерфейс-кабеля и точным движением вогнал разъем в гнездо бортовой сети, активируя сферу управления. — Сейчас узнаем, что у них творится…

— Вы хотите взломать корабельную сеть?!

— Взломать? — Пробус ухмыльнулся. — Я законопослушный гражданин. Я плачу налоги и исправно хожу голосовать. Я просто войду без стука, и все.

— Как?

— Элементарно. Я ведь не самый плохой наладчик… совсем неплохой… можно сказать, хороший…

Он бормотал себе комплимент за комплиментом, с каждым словом повышая градус похвалы. С ловкостью опытного карманника Пробус шарил руками в голосфере. Казалось, маленький человечек монтирует в вирте многомерную конструкцию, соединяя, переставляя, прикручивая, разглаживая и выпрямляя.

— …Это не военный корабль… не лайнер люкс-класса… Значит, коды-пароли стандартные. Чтобы нам сподручней было… это хорошо, душа моя, душенька… это правильно… очень правильно. Это специально для нас сделано!.. Ничего я не нарушаю… не взламываю… Есть!

Внутри сферы побежали ряды цифр, замелькали таблицы, диаграммы, объемные снимки. В каюту ворвался гомон голосов:

— … Объект определить не удается!..

— …Сближение… угол — тридцать один градус…

— …В Реестре Шмеера-Полански отсутствует…

— …Ближайшее совпадение… класс… двадцать четыре процента…

— …Пятьдесят секунд до ухода в гипер…

И вдруг:

— …Он меняет курс!

— Поворачивает! Он поворачивает!

— Уходит!

— Это…

— Я уже понял. Отставить экстренный уход в РПТ. Отставить, я сказал! Произвести перерасчет координат…

Пространство в визоре исказилось, пошло складками, словно плохо натянутая ткань. Заморгали в растерянности далекие звезды. Во тьме космоса скользнула, неярко опалесцируя, смутная фигура. Она искрилась, переливаясь радужным перламутром. Словно компания приятелей-исполинов, обнявшись, шла пешком по Галактике, слившись в единое многоногое и многоглавое существо.

Миг-другой — и странный гость исчез.

— …Это коллант! — запоздало донеслось из уникома.

— Это мой дядя, — сказал Марк.

— Откуда вы знаете?!

— Военная тайна, — ответил Марк.

И сделал морду утюгом.

V.

— Мальчик мой, — сказала Валерия.

И заплакала.

Марк сделал вид, что целиком занят кофейной картой. Он старался не дышать, не отсвечивать; он чувствовал, как в носу предательски щиплет, боялся моргнуть, стряхнув постыдную слезу, — и слеза побредет по щеке медленно, как напоказ… Мама была маленькой и жалкой. Он помнил ее другой. Веселой, шумной, неутомимой; мама была убежищем, а стала перекрестком на семи ветрах. Глаза Валерии покраснели, она терла их платком, не думая о макияже, — вон тушь уже потекла с ресниц…

— Извини, — сказала Валерия. — Извини, я больше не буду.

Кафе, куда они зашли, считалось самым старым заведением космопорта. Три столика, темные панели на стенах, в акустлинзах медитирует рояль в сопровождении струнного квартета. При толике воображения легко представить, что за дверью — аэропорт, вокзал или даже почтовая станция, где кучера дилижансов меняли лошадей и согревались крепким грогом. Дурень, подумал Марк. Какие кучера? Про дилижансы ему рассказывал дед. Вряд ли кучер мог соседствовать с акустлинзой…

Он согласен был думать о чем угодно, лишь бы не видеть плачущую мать.

— Ты голоден? — спросила Валерия. — Хочешь супа?

— Я сыт. — Марк улыбнулся через силу.

— Ты всегда любил суп. Не садился обедать, если не было супа. Копия отца. — Валерия осеклась. Губы женщины затряслись, но она справилась с нервами. — Взять тебе порцию бульона с яйцом? С гренками? В бульон порежут укроп, как ты любишь…

— Кофе, мама. Кофе, и хватит.

— Кофе, — с сомнением повторила Валерия. — Ну да, конечно. Представляю, какой бурдой тебя поили на Тренге…

— Почему бурдой? — Марк обиделся. — Разным поили. Например, «Kopi Luwak», мягкой обжарки. Ты в курсе? Им еще белки какают.

Не отвечая, Валерия долго смотрела на сына. Словно знакомилась заново. Кажется, она была в курсе, что за кофе «Kopi Luwak» и сколько такой кофе стоит. Чисто курсантский напиток. Прядь волос упала Валерии на лицо, превратив маму, озабоченную проблемами блудного сына, в усталую девчонку.

— Кофе, — махнула она бармену, дремавшему за стойкой. — Два эспрессо и ромовый бисквит. Марк, я утром перевела тебе денег. Отец не возражал. Проверь счет, уже должны были прийти.

Отец не возражал, мысленно повторил Марк. Это значило, что сумма перевода превышает размер обычных маминых подарков. Деньгами в семье распоряжался отец, зная все расходы до последнего гроша, — с педантичностью, свойственной Юлию Тумидусу. В два слова — «не возражал» — вкладывалось больше смысла, чем казалось вначале.

Сделай шаг навстречу, велел себе Марк. И ответил, горбясь: не могу. Может быть, позже. Два человека бились в его душе не на жизнь, а на смерть, словно во время дуэли на клеймах. Один хотел схватить маму в охапку, взять аэротакси и полететь домой, дождаться отца с работы… Второй знал, что никуда не полетит. Злопамятный упрямец, второй наслаждался своей обидой на весь белый свет — так расчесывают болячку.

— Тебе есть где остановиться?

Валерия все поняла без слов. Не дожидаясь ответа, она заговорила с прежней, знакомой Марку деловитостью:

— Я договорилась с тетей Агнией. Ты помнишь тетю Агнию? Детский врач, она лечила тебя, когда ты был маленький. Тетя Агния улетела на Квинтилис к внучке. Вот ключи от ее квартиры. — На стол лег брелок с чип-ключом. — До конца месяца. Если задержишься, предупреди меня заранее. Я что-нибудь подыщу…

Марк взял ключ. Отказ был бы оскорблением.

— Рабы, — вспомнила Валерия. — Тебе хватает?

Марк кивнул. Перед поступлением в училище по совету отца — Юлий в те дни уже разругался с сыном, но делал что мог через жену — он по максимуму выбрал свой рабский ресурс. За прошедшее время из рабов умерло всего трое, и Марк не испытывал потребности заклеймить кого-нибудь еще. До конца срочной службы, подумал он, я не буду испытывать недостатка в рабах. А там — как жизнь сложится.

— Это хорошо. — Поглощенная заботой о сыне, Валерия расцвела. Она чувствовала себя нужной, необходимой. — Служи тихо, не высовывайся. Без этих твоих… если у тебя с дисциплиной не очень…

Почуяв, что вступает на хрупкий лед, Валерия замолчала. Она уловила напряжение, охватившее сына при ее словах, и боялась порвать тонкую ниточку доверия. Потянувшись через стол, Валерия погладила Марка по руке:

— Женщины, да? От нас, мальчик мой, все беды…

Не вдаваясь в подробности, Марк кивнул еще раз.

— Как дед? — спросил он.

— Стареет. В целом, держится, но сдает. За деда не бойся, с ним Пак. — Валерия поджала губы. Пака она терпеть не могла. Считала нахалом и прохиндеем, опасалась, что старый Луций отпишет ушлому карлику ферму в завещании. Впрочем, неприязнь не мешала Валерии отдавать Паку должное: в случае чего Луций не сыскал бы лучшей няньки. — Я летала к нему, когда тебя исключили из училища. Отец как онемел, а мне надо было хоть с кем-то поговорить…

Хоть с кем-то, повторил Марк. Слова, произнесенные матерью, горчили. Женщины, подумал он. «У тебя мужская судьба, — смеялся дед, давая внуку шуточный подзатыльник. — Кругом сплошные мужики. Друзья, враги, попутчики. Женщины — случай, эпизод, и вон из судьбы. Будь ты книгой, дамы бросили бы читать тебя еще в самом начале. Где любовная линия? Где страсти-мордасти?! Эх ты, вояка, ать-два…».

После дуэли с Катилиной Марк сомневался, что все беды от женщин.

— Ваш кофе, — сказал бармен.

VI.

— Марк Кай Тумидус прибыл согласно предписанию!

Кабинет, куда Марка направил дежурный, был огромен. Двадцать шагов в ширину, пятнадцать — в глубину. Построения здесь проводят, что ли? Пол — наборной буковый паркет. Имитация, но качественная. Из мебели — стол с парой мониторов и тремя эмиттерами голосфер. Ближе к двери — жесткий стул. Окно за спиной военкома отрегулировали на частичную прозрачность, но свет яркого октуберанского полдня все равно слепил Марка, мешая рассмотреть человека за столом.

Зато для хозяина кабинета Марк был как на ладони.

Военком не спешил отвечать. Марк замер по стойке «смирно», украдкой бегая взглядом вправо-влево. Темное золото патинированного ауропласта. Правую стену оккупировали голограммы боевых штандартов и портреты консулов. В центре композиции растопырил когти имперский орел. Левая стена была девственно-чиста. У Марка закралось подозрение, что это демонстрационная панель, — просто сейчас она выключена.

— Вольно, боец. Ко мне!

Пять шагов до стола. С каждым шагом фигура военкома проявлялась, обретая характерные черты. Темно-синий мундир с орденскими планками. Гвардейские нашивки; по две молнии в петлицах. Гард-примипил, считай, армейский полулегат. Лицо военкома вытесали топором из дубового полена: прямые линии и углы, резкие складки. Сухая кожа туго натянута, хотя примипилу за семьдесят. Нанопластика? Вряд ли…

Сесть военком не предложил.

— Дисциплинка? — лязгнул он, словно затвор передернул.

— Так точно.

— Бардак и разгильдяйство?

— Так точно.

— Дисциплинку тебе подтянут. Что, боец? Готов послужить родине?

— Так точно, господин гард-примипил!

— Господин военный комиссар.

— Так точно, господин военный комиссар!

— Готов искупить?

— Не понял, господин военный комиссар!

— Вину свою искупить готов? Не слышу, боец!

Лицо Марка застыло. Каменный идол уставился в глаза деревянному:

— Никак нет.

— Что значит «никак нет»?!

— Служба в вооруженных силах Великой Помпилии является священным долгом и почетной обязанностью каждого гражданина империи, господин военный комиссар! Но никак не наказанием! Поскольку искупление вины есть наказание за проступок…

— Умник, — лязгнул затвор.

Военком сверлил взглядом строптивого призывника, но Марк знал, что одержал маленькую победу. Возразить по существу военкому было нечего.

— Какие военные специальности успел освоить?

— Навигатор либурны, второй пилот. Специальные системы вооружения — факультативно.

— Факультативно! — фыркнул военком, выбираясь из-за стола. — Навигатор и второй пилот — офицерские должности, боец! На срочной службе они тебе не пригодятся. Солдатскими специальностями владеешь?

— Никак нет.

— Оно и видно…

Сцепив руки за спиной, военком прошелся по кабинету, давая Марку время осознать свою никчемность. Сейчас он до боли напоминал дисциплинар-легата Гракха, особенно со спины. Вернувшись обратно, военком садиться не стал, лишь оперся о столешницу.

— Родина дает тебе выбор, боец. Ты этого не заслуживаешь, но родина любит даже таких обормотов, как ты. Тебе известно, чем отличается служба в частях вероятного контакта от службы в частях второго эшелона?

— Так точно, господин военный комиссар!

— Доложить отличия, боец.

— Части вероятного контакта призваны первыми вступить в бой с противником в случае войны. Служба в частях вероятного контакта проходит под ступенчатым ослабленным клеймом, иначе корсетом, для обеспечения лучшего взаимодействия частей, подразделений и отдельных бойцов. Военнослужащие таких частей утрачивают часть личной свободы — до десяти процентов максимум в режиме так называемого корсажа, иначе форсажа координирующей сетки. В частях вероятного контакта служат контрактники или военнослужащие срочной службы, добровольно давшие письменное согласие…

Память у Марка была хорошая. Он барабанил точно по тексту «Уложения о родах войск, воинских частях и воинских специальностях», местами позволяя себе небольшие вольности: «корсет», «корсаж»…

— Чем отличаются части второго эшелона от частей вероятного контакта?

— Для частей второго эшелона боевой контакт с противником предусмотрен лишь в особых случаях. Основная задача частей второго эшелона — тыловое обеспечение успешных боевых действий частей вероятного контакта. К частям второго эшелона относятся войска связи, интендантские, строительные и другие вспомогательные части, подразделения и службы. Службу в таких частях военнослужащие проходят в режиме обычного подчинения, без утраты части личной свободы…

— Достаточно. Тебе ясно, боец, зачем я задаю тебе вопросы? Чтобы убедиться: ты понимаешь, о чем идет речь, и сделаешь осознанный выбор. Тебе оказана честь! Военный комиссар округа лично тратит на тебя свое драгоценное время!

— Рад стараться, господин военный комиссар!

— Старайся, боец. А выбор таков: два года срочной во втором эшелоне. Натаскают тебя в учебке на связиста или экскаваторщика, и вперед, в стройкогорту: траншеи рыть. Без «корсета», как на гражданке. Срок оттрубил — свободен. Это первый вариант. Уяснил?

— Так точно.

— Вариант второй: часть вероятного контакта. Полтора года под «корсетом». Там тебе жизнь медом не покажется, это я обещаю. Учился на либурнария?

— Так точно.

— Курс «солдатских» инъекций прошел?

— Так точно.

— Значит, учебка по сокращенной программе — и в строй! Рядовым на либурну. Это тебе не в навигаторском кресле сидеть, сенсоры околачивать! Зато через полтора года…

Военком взял паузу. Марк ждал, забыв дышать.

«…Через полтора года, — думал военком, меря шагами кабинет, — у парня будет шанс. Если снова не облажается. Вон ершистый какой! Перебесится, окажется на хорошем счету — подаст документы на восстановление в училище. Срочная в общую выслугу пойдет…».

Военком был доволен. Парень ему глянулся. В молодости Тит Нумериус Клавдий был таким же: сердитый дурак, борец со вселенской несправедливостью. Что ж, жизнь — бравый командир — макает дураков мордой в грязь. Существуй в мире справедливость, сейчас Клавдий служил бы не примипилом на должности военного комиссара, а консуляр-трибуном или даже вторым консулом…

Мелкие радости, подумал военком. Бренди, свиной шницель, карты по вечерам. Услуги приятелям. Вот что мне осталось: мелкие мужские радости. Клавдий был рад исполнить просьбу старого знакомого, дисциплинар-легата Гракха, при этом не злоупотребив властью и служебным положением.

КОНТРАПУНКТ.

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ.

(Семь дней тому назад).

Родина сжимается с каждым днем жизни. Страна. Город. Улица. Дом. Мама. Отец. Жена. Дети. Внуки. Друзья. Нужна ли большая родина? Пожалуй, нужна. Можно ли жить в ней до конца? Пожалуй, нельзя. И все равно — пальцы сжимаются в кулак, такой, что впору забивать им гвозди. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Тенты — легкие перистые облака из древопены — стайкой альбатросов парили над плотом для пикника. Предлагали себя, бросали краешек робкой тени на обнаженное плечо, голень, руку, расслабленно свесившуюся в воду. Внизу, по еле заметной зыби, растаскивая дар теней, словно рыбы — крошки хлеба, бежали дорожки искр. Солнце плюшевым орангутаном висело над побережьем Йала-Маку. Со щедростью богача, осыпающего благодеяниями любимое дитя, оно заливало скалы, песок и море потоками света. Здесь, в курортной полосе, востребованной туристами, было трудно найти безлюдную бухту для отдыха в уединении. Лишь за горбатым, далеко выдвинутым вперед мысом Коринам укрывалась целая россыпь таких бухточек, сдаваемых в аренду почасово — за бешеные, между прочим, деньги.

— Брысь! — Стройная брюнетка погрозила тентам кулаком.

Юлия Руф, единственная женщина среди помпилианцев-коллантариев, не боялась солнца. Она вообще мало чего боялась в этой жизни. Особенно после того, как ее, доктора социостратегии, руководителя группы лабораторий имперского значения, дочь Тита Макция Руфа, второго консула на Октуберане, позднее — наместника на Квинтилисе… Сколько ни перечисляй заслуги и титулы, заработанные честным трудом или обретенные по праву рождения, а факт остается фактом. Горькая отрава, холодный душ: Юлию Руф лишили расового статуса.

— Брысь, говорю!

Юлия перевернулась на бок.

— Итак, легат Тумидус, — она потянулась, как кошка, и сладко простонала, нервируя мужчин, — мы здесь. Все, кого вы пригласили для конфиденциальной беседы между небом и водой. Мы вас слушаем.

— Называйте меня полковником, — сказал Гай Октавиан Тумидус.

— Хорошо.

Юлия осталась невозмутимой. Хотя ей до смерти хотелось узнать, почему гордец Тумидус, чей ослиный норов служил темой для анекдотов, попросил ее о таком странном одолжении. Да, попросил, и надо было быть Юлией Руф, чтобы уловить в вечно раздраженном каркающем голосе Тумидуса оттенок просьбы.

— Значит, полковник. Если следовать этой логике, вы, Лентулл, станете капитаном. Манипулярий — это ведь капитан, я не ошибаюсь?

Белобрысый Лентулл кивнул. Ответить он не мог — только что Лентулл откусил большой кусок от бутерброда с тунцом. Маринад тек обжоре на подбородок и грудь.

— Вы же, Аттиан, из обер-центуриона превратитесь в старшего лейтенанта…

— Так точно! — отрапортовал хмурый не по годам Аттиан.

— Что до вас, мой милый Антоний… Вам не повезло. Как вы были Антонием Гракхом, начальником моей личной охраны, так и останетесь. Без чинов и званий. Вас это не оскорбляет?

Антоний Гракх, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, молча плавал вокруг плота. Берег дыхание? Нет, просто знал Юлию лучше всех — самая неудачная мишень для шпилек госпожи Руф. Гражданин, кого Великая Помпилия оставила в числе законных сыновей, человек, который не был коллантарием, Антоний не покинул Юлию в изгнании. Поговаривали, что наместник Руф, публично отрекшись от дочери, как того требовало положение высокопоставленного чиновника, в тайной беседе взял с Антония Гракха клятву по-прежнему хранить Юлии верность. Служить особе, лишенной расового статуса, закон не запрещал. Каждый зарабатывает, как умеет. А мнение толпы интересовало Антония в последнюю очередь.

— Я не вижу Спурия. — Юлия театрально оглядела море из-под козырька ладони. — Где наш милый, наш дорогой Спурий?

— Я его не пригласил, — буркнул Тумидус.

— Почему?

— Он цивил.

— Он закончил срочную обер-декурионом. Со спецподготовкой.

— Это было давно. Я пригласил людей, знающих толк в дисциплине. Людей, способных командовать и подчиняться. Людей, которым я доверяю всецело. Если мы придем к общему решению, я переговорю со Спурием и остальными.

— Спасибо за комплимент, полковник. — Блестя жемчугом зубов, Юлия расхохоталась. — Как вам известно, я тоже не служила в армии. Антоний, а вы?

Антоний фыркнул — вода попала в рот.

«Стерва, — подумал Тумидус. — Стерва, язва, умница. Мне без нее не обойтись. Разлеглась, кошка! Нет, это не купальник, это какие-то шнурки. Лучше бы она загорала нагишом. После родов Юлия слегка располнела, но, клянусь Высшим Разумом, ей это идет. Дети, как я понимаю, с няньками. Муж улетел домой, на Борго, проведать тетушку. Это кстати. Притащи Юлия на плот мужа…».

Супруг Юлии, невропаст Лючано Борготта, всегда вызывал у Тумидуса самое неприятное расположение духа. Говорят, общие приключения сближают. Тот, кто изобрел эту сентенцию, не был знаком ни с гард-легатом Тумидусом, ни с Лючано Борготтой, мастером контактной имперсонации. Тумидус даже втайне радовался, что Юлия, выходя замуж, осталась на девичьей фамилии. Называть Юлию госпожой Борготтой было выше его сил.

— Ладно. — Юлия села, скрестив ноги. Жестом подозвала тент, укрылась в тени. — Оставим шутки. Полковник, вы собрали нас, помпилианцев-коллантариев, знающих толк в дисциплине. Собрали на плоту, в море, подальше от чутких ушей. Возможно, узко наведенный микрофон с берега уловил бы наши разговоры… Но я сомневаюсь, что кто-то заинтересуется нашей встречей. Пикник изгнанников! Что может быть естественней? Мы слушаем вас, друг мой.

— Что нужно, чтобы собрать колланта? — спросил Тумидус.

Вопрос напоминал удар под дых: резкий, внезапный.

— Помпилианец. — Аттиан перебрался ближе. — Помпилианец как связующий центр. Невропаст — контактный имперсонатор как наладчик системы. Группа энергетов в разных сочетаниях. Вехден, гематр. Вудун, гематр. Брамайн, вудун, брамайн. Закономерность сочетаний не обнаружена. Наконец, варвары и техноложцы. Шесть−девять человек общим числом. Почему вы спрашиваете, господин легат?

— Полковник, — напомнил Тумидус. Он присел рядом с Аттианом на корточки. — Потому что меня мучат подозрения.

Наголо бритая загорелая голова Тумидуса блестела начищенной бронзой. Кожа туго обтянула лицо, превратив щеки во впадины, а скулы — в утесы на берегу. Казалось, с Аттианом разговаривает живой череп, полномочный представитель смерти.

— Потому что я не сплю ночами. Потому что, как мне кажется, вудунские хитрецы решили обойтись в этом деле без нас. Я имею в виду, без помпилианцев.

— Бред, — пожал плечами Аттиан. — Это невозможно.

— Я тоже так думал, — ответил Тумидус.

Из-за мыса вывернул глиссер, рванул было к плоту, но ушел в крутой разворот. Хозяева бухты не зря брали высокий гонорар за аренду, вернее, за уединенность. Идиот на глиссере наверняка удивился, когда автопилот перехватил управление, возвращая машину в разрешенную зону. Идиот будет вдвойне удивлен суммой штрафа, которая автоматом уйдет с его счета в пользу хозяев бухты. Захоти Тумидус подать жалобу на нарушение границ арендованной акватории — компенсация жалобщику превзойдет самые смелые ожидания.

— Обойтись без нас, — повторила Юлия. — Коллективный антис без помпилианца. Парашют без строп, кварц без кристаллической решетки. Я бы повторила вслед за Аттианом, что это невозможно. Но я давно знаю вас, полковник. Вы не из паникеров. Если вы так говорите, значит у вас есть аргументы. Мы готовы их выслушать.

«Мы, — отметил Тумидус. — Юлия, несравненная Юлия, ты захватываешь лидерство, как автопилот — управление глиссером-нарушителем. Что ж, так проще. Антоний примет любое твое решение. Даже если ты нырнешь в горнило звезды, он последует за тобой. Остальных ты убедишь сама — если, конечно, мне удастся убедить тебя».

— Все помнят гибель колланта в области Хобота? Колланта, где невропастом шел Степан Оселков?

— Да.

Справившись с бутербродом, Лентулл вмешался в беседу. Рядом с другими мужчинами — поджарыми, мускулистыми, резкими в движениях — Лентулл смотрелся рыхлым тюфячком. Мало кто знал, как обманчиво это впечатление. Во всяком случае, Тумидус предпочел бы сойтись на борцовском ковре с тремя профессорами Мваунгве сразу, нежели с одним обжорой Лентуллом.

— Кто-нибудь из вас был на похоронах?

— Нет.

— А я был, — сказал Тумидус. — У меня крепкие нервы…

…В сфере визора бились волны и поля. Было красиво, сулило смерть.

— Ракшаси, — вздохнул координатор Умсла. — Она вынырнула из-за астероидного пояса Малой Виманы. Хищная флуктуация класса 4R-10+ согласно Реестру Шмеера-Полански. Бой был коротким. Схватку зафиксировала следящая орбитальная станция «Карттика». Коллант погиб быстро: распался на малые тела. Что-то нарушилось в связке коллантариев… Флуктуация сразу утратила интерес к продолжению контакта. Когда она ушла, челнок со станции подобрал замерзшие трупы.

В холодной мгле космоса кружились ледышки — шесть тел. Мертвецкий хоровод расширял кольцо, словно желал напоследок захватить как можно больше пространства, негостеприимного к белковым существам. Жизнь кончилась, время вышло, так хоть пространство… К телам приближалась искорка — челнок «Карттики».

— Вечная память. — Юлия нахмурилась. Между бровями госпожи Руф залегла жесткая складка. — Степка был хорошим парнем. Лючано очень огорчился, узнав о его гибели. Даже плакал, когда думал, что я не вижу. Он знал Степку еще мальчишкой. С остальными мы знакомы не были.

— Это не все, — сказал Тумидус. — Я не закончил.

— …Ракшаси. — Координатор Умсла виновато развел руками. — Высокий класс. Будь на месте колланта кто-то из природных антисов… Папа Лусэро, Нейрам Саманган, Буйвол Капардин — любой из них порвал бы флуктуацию в клочья. Мне жаль, что сила коллантов ограниченна. Мне очень жаль, полковник.

— Кто погиб из помпилианцев? — спросил Тумидус.

— Валерий Флавий, с Квинтилиса. Вы знали его?

— Нет.

Ракшаси, думал Тумидус, глядя, как в сфере танцуют покойники. Коллант. Бой лучей, полей и волн. Умсла ничего не понимает. Никто не понимает, кроме нас. Тумидус ясно представлял, как это видится изнутри, из-под шелухи. Вторичный эффект Вейса, галлюцинативный комплекс был для коллантариев ярче любой реальности. Степь, опаленная зноем. Море ковыля. Скачка к далеким холмам. Чешуйчатая броня, шлем с пышным султаном. Меч тяжко хлопает по бедру. Отряд — единое целое, и ты — центр его, центр и связующие нити. Так идет в бой центурия под корсетом. Из-за холма выходит женщина. Она смеется. Она меняется — выше любого из всадников, больше слона. Из пасти течет густая слюна. Блестят клыки, способные испугать тигра. Когти-кинжалы тянутся к незваным гостям. «С флангов! Обходим с флангов…» Маневр не удается. Свалка, пыль, хрип. С седла наземь летит один всадник, другой. Связь теряется. Единство распадается, люди превращаются в мясо, в добычу. Холмы гаснут, степь выгорает, чернеет, дышит убийственным холодом…

Трупы в космосе.

Хищный сгусток полей удаляется прочь.

— Ничего нового. — Юлия любовалась своими ногтями, выкрашенными в ярко-алый цвет. — Одни эмоции. Я понимаю вас, полковник. Я сама очень переживала. Но сейчас я хочу аргументов.

Остальные молчали.

— Ничего нового? — криво улыбнулся Тумидус. Он напоминал ворона, слетевшего на падаль. — Ошибаетесь, милейшая госпожа Руф. Помпилианец Валерий Флавий с Квинтилиса, участник погибшего колланта. Кто-нибудь знаком с покойным господином Флавием?

— Нет, — сказал Аттиан.

— Нет, — сказал Лентулл.

— Нет, — берясь рукой за край плота, сказал Антоний Гракх.

— Кто-нибудь, кроме меня, присутствовал на похоронах?

— Нет.

— Продолжайте, полковник. — В глазах Юлии зажглись искорки интереса. Рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. — Я прошу у вас прощения. Я зря перебила вас. Честное слово, зря.

…Тела.

В гробах с позументом, с кружевами по краю.

Военный оркестр, траурный марш.

Салют из древних карабинов.

Коллантариев хоронили по высшему разряду. Как офицеров, погибших при исполнении воинского долга. Первым с краю, открыт для прощания, лежал Валерий Флавий — связующий центр колланта. Тот, от кого отказалась родина, принимал почести благодарной Китты.

У гроба, склонив голову, стоял Гай Октавиан Тумидус. Все видели, что полковник скорбит. Но кое-кому показалось, что полковник принюхивается. Напрасно, что тут говорить — от трупов не пахло разложением. Сандал, амбра, фиалка. Сухие ароматические травы. Бальзамировщики в морге позаботились о консервации покойных.

— Его клеймо…

Тумидус обвел присутствующих мрачным взглядом. На бритой голове обильно выступили капельки пота, словно тяжесть, лежавшая на плечах рассказчика, разом возросла.

— Наши клейма — клейма коллантариев меняются после выхода в большое тело. Мы теряем способность к клеймению новых рабов. Теряем возможность удерживать рабов прежних. Сила наших клейм, трансформированных «уходом в волну», — лишь часть былой мощи. Это позволяет связывать колланта воедино без подавления личной свободы коллантариев. Господа офицеры, вы еще помните, что значит служить под корсетом?

Господа офицеры кивнули, не сговариваясь.

— Но это не значит, что наши клейма атрофируются. Все помнят, что происходит с клеймом покойника?

— Да, — за всех ответила Юлия Руф. — Пока тело не разложилось в достаточной степени, клеймо отчасти функционирует. Оно больше не способно удержать рабов. Но хватательные движения… Клеймо мертвеца пытается вернуть рабов. Это рефлекс. Его легко почувствовать, стоя рядом с трупом. Легко, если ты помпилианец…

Тумидус встал над Юлией:

— Совершенно верно. Я чувствовал остаточные судороги клейма Валерия Флавия. Угасая, оно искало потерянных рабов. Не коллантариев — рабов. И замечу, потерянных недавно. Что скажете, госпожа скептик?

— Это естественно.

— Для обычного помпилианца. Но не для коллантария! Мы живем без рабов. Умри мы сейчас, нашим клеймам некого будет искать.

— Первый выход? — предположил Лентулл.

— Я спросил об этом у Умслы. Он ответил: нет. По его словам, погибший Флавий был опытным коллантарием. Но я стоял над телом Флавия и чуял ложь. Вудуны не могли знать, что мы, помпилианцы, слышим клейма наших мертвецов. А тело Флавия отлично сохранилось…

— Вывод? — хрипло бросила Юлия.

— Нам подсунули липового коллантария. Валерий Флавий был помпилианцем, но он никогда не бывал в колланте. Его убили и подложили к остальным мертвецам для комплекта. Возникает вопрос: какой же помпилианец был в составе неудачливого колланта?

— Или не помпилианец. — Юлия умела быстро строить логические цепочки. — Нашу роль в колланте выполнял кто-то другой. Возможно, поэтому коллант и распался. Никакой ракшаси не было и в помине. Дымовая завеса, отвлечение внимания. Эксперимент — коллант без помпилианца — закончился крахом. Вы правильно сделали, что собрали нас, полковник.

Глава восьмая. Крысобой бьет первым.

I.

— Рядовой Антоний!

— Я!

— Рядовой Аврелий!

— Я!

— Рядовой Балбин…

В училище такой архаичной дурью, как перекличка, никто не маялся. Там курсанты выходили на построение через турникет со сканером. Командир, глянув в служебный планшет, сразу видел, кто отсутствует. Проще, быстрее и надежнее. Здесь, в учебке либурнариев на варварском Сечене, сканер был один — на КПП. В остальном — «условия, максимально приближенные к полевым», как выразилась обер-декурион Ливия Метелла, зачисляя Марка в учебную манипулу. Стылый, насморочный ветер продувал плац насквозь. По небу неслись грязно-серые клочья облаков, цепляясь за верхушку флагштока. Имперский штандарт с орлом громко хлопал: огрызался как мог. Над орлом, отменяя полет на веки вечные, клубилась беспросветная муть. Мир тонул в мороси, дурной и зябкой. Марк поежился. В выданной ему форме имелся примитивный контур обогрева, но включать его при плюсовых температурах запрещалось. Экономия энергии? Чтобы жизнь медом не казалась, как обещал военком?

— Рядовой Кацелий!

— Я!

— Рядовой Ноний!

— Я!..

Глотка у обер-декуриона Ливии Метеллы была луженая. На месте начальства Марк давно бы охрип. А ей хоть бы хны! Суровая женщина. Окажись Ливия родной сестрой обер-декуриона Горация, Марк бы не удивился. Клонируют их, этих обер-декурионов? Что мужчины, что женщины: на вес чугуна, плац под ногами прогибается. Скрутит в бараний рог и лба не утрет. Слабый пол, он же прекрасный — нет, такие глупости не про Ливию. Рядом с Метеллой военком, рубленный топором, сошел бы за скрипача в шестом поколении. Марк рискнул представить декурионшу в вечернем платье — декольте, рюши, бриллианты. Затем в постели — пеньюар, страсть, жаркие объятия. Воображение отказывало. Иные рождаются в сорочке, Ливия Метелла родилась в мундире.

— Декан Прастина!

— Я! — гаркнули Марку в ухо, обдав мелкими брызгами слюны.

Брезгливо поморщившись, Марк чуть-чуть повернул голову. За его спиной пыжился от наглости декан Прастина, худосочный жлоб. В армии Сеченя, приютившего учебку, или, скажем, в пехотных частях Борго деканов звали ефрейторами. Уши Прастины, оттопыренные на манер локаторов, были лиловыми от холода. На кончике носа повисла мутная капля. Дрогнули узкие, обметанные простудой губы.

— Чего пялишься, придурок? Стоять смирно!

Делать замечания в строю не положено. Даже если ты старше по званию, а боец действительно нарушает дисциплину. На то есть командир, стоящий перед строем. Но декан Прастина не мог упустить случая. Решив, что одних слов недостаточно, он пнул Марка в щиколотку носком армейского ботинка. Стоишь, боец? Правильно, стой и терпи. Привыкай. А попробуешь вякнуть…

— Рядовой Тумидус!

— Я!

— Головка от штыря. — Второй пинок в щиколотку.

— Центурия, ррравняйсь! Смир-рна! Ррравнение на середину!

Четко печатая шаг, обер-декурион Метелла двинулась на доклад к обер-манипулярию Фульгинию, начальнику учебки, ждущему в центре плаца. Получив третий пинок, Марк удостоверился, что в его сторону начальство не смотрит, и повернулся к лопоухому декану.

— Молодой человек, — внятно, как слабоумному, сказал Марк, — сделайте так еще раз, и я сломаю вам нос. Вам все ясно?

Он отвернулся прежде, чем до Прастины дошел смысл сказанного. Спиной Марк чувствовал, как растерянность декана сменяется осознанием невозможности, фантастичности проступка новобранца, как горло Прастины перехватывает от гнева, возмущения и, чего греха таить, страха…

— Господин обер-манипулярий! Первая центурия построена. Отсутствующих нет. Докладывала обер-декурион Метелла.

— …Вторая центурия… Отсутствующих нет. Докладывал…

— Виват, бойцы!

— Виват, господин обер-манипулярий!

Ливия Метелла что-то почуяла. Стоя навытяжку рядом с обер-манипулярием — справа и на шаг позади, — она буравила взглядом строй. Прастина сдулся: шарик, из которого выпустили воздух. Рыпаться на глазах у чугунной декурионши было смерти подобно. Марку послышалось бессильное шипение: «Ничего, урод! Сквитаемся…».

Квитайся, подумал Марк. Размажу тебя по стенке, и будем квиты.

— Первая центурия! В медблок шаго-о-ом марш!

— Опять колоть будут, м-мать!.. — зло процедили сквозь зубы.

— Достали уже. Все руки в синяках…

— Вторая центурия! Приступить к занятиям по строевой подготовке!

— Везет, блин…

Марк припомнил свои первые «солдатские» инъекции. В сравнении с болезненными уколами муштра казалась за счастье.

— У них — после обеда. Никуда не денутся…

— Ррразговорчики в строю! Левой! Левой!

Маршировала центурия через пень-колоду. Солдаты сбивались с шага, выравнивались — подошвы гулко впечатывались в плац — и сбивались вновь; звук дробился, горохом отскакивал от нанобетона…

— Подтянись, слизняки! Ногу! Ногу держать!

Мальчишки, думал Марк. Маменькины сынки. Сколько они в учебке? Два, от силы три месяца. Против моих трех лет в училище, даже больше чем трех. Рядом с салагами Марк видел себя мужчиной — взрослым, пожившим. Съел пуд соли, стоптал уйму ботинок…

Хотя ботинки из армированного скиноморфа еще попробуй стопчи!

II.

— Рядовой Тумидус!

— Я!

— Сюда.

Сразу видно — врач. Да, военный, в чине обер-центуриона медслужбы. Ну и что? Строевой офицер скомандовал бы: «Ко мне!» Марк прошел мимо солдат, ожидавших своей очереди, и, раздвинув пластиковые занавеси, вошел в медицинский бокс. Подумать только — ни тамбура, ни мембраны! Проем и два больших куска пленки, свисающие с перекладины. Куда он попал? В каменный век? Ладно, казарма. Но медблок?!

— Тут сказано, — врач листал служебный планшет, — что ты прошел полный курс «солдатчины».

— Так точно.

— Четыре инъекции из «офицерского» курса. Это правда?

Марк напряг память. Верно, четыре.

— Так точно.

— Тогда продолжим «офицерский» курс. Раздевайся по пояс и садись.

Врач указал Марку на кресло, такое же как у доктора Туллия, только вытертое в хлам. Левый край сиденья раскрошился, щерился зубцами.

— Я же рядовой! — изумился Марк.

— Родина в тебя средства вложила, рядовой! — Врач рассердился, но вяло, без огонька. — Что теперь, все — коту под хвост?! Так, рядовой? Садись и прикуси язык. Офицера из тебя не вышло. Может, хоть декурион получится? Я думаю, вряд ли, но у меня приказ. Понял?

— Так точно…

Марк поискал, куда бы положить одежду, и наткнулся на взгляды сослуживцев. Парни его центурии, по-птичьи выворачивая шею, глазели на Марка из соседних кресел. Во взглядах горела злая, растравляющая душу зависть. «„Офицерскую“? Этому?! За какие заслуги? Небось и не больно совсем…» Бросив одежду на скамейку у стены, Марк сел, куда было велено, и ткнул пальцем в сенсор, активируя манжеты. Врач хмыкнул, но промолчал. Марк закрыл глаза, постарался расслабиться. Рядом застонали сквозь зубы, пытаясь сдержать крик. «Солдатчина» — тот еще подарок, особенно в первые месяцы.

Дальше — легче.

Укол оказался не больнее комариного укуса. Врач точно ничего не перепутал? Впрочем, последний укол в училище тоже был не слишком болезненным. Правду говорили: к «офицерской» организм адаптируется быстрее, чем к «солдатчине». Это в нашей природе: подчинять, а не подчиняться. Почему вакцину вводят иглой? К чему эта архаика? Есть безыгольные инъекторы… Все, поздно. Спрашивать надо было у доктора Туллия. Тут тебе не училище. Рядовому лучше держать язык за зубами.

— Как самочувствие, боец?

— Нормально.

— Слабость? Головокружение?

— Никак нет.

— Тошнота? Галлюцинации?

— Никак нет, господин обер-центурион.

— Контрольные пять минут сиди здесь.

— Есть сидеть здесь.

За стеной оглушительно загремело. Ругнувшись, врач поспешил вон из бокса.

— Видал? «Офицерку» колют!

Шепот, полный возмущения, не предназначался для ушей Марка.

— Слышал, что ему доктор сказал? Декурионом будешь!

— Этот декурион у меня из сортирных нарядов не вылезет!

Знакомый голос. Декан Прастина, как и предполагалось, не угомонился.

— Что он тебе в строю вякнул?

— Он? Мне?! Этот салабон?!

— А знаешь, за что его из училища поперли?

— Ну?

Марк навострил уши. Ему стало интересно.

— Троих отметелил. В лазарете еле откачали.

— Врешь!

— Его в дискогорту хотели. Папаша отмазал.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

— Гонишь ты все…

Уверенности в голосе Прастины не было. «В открытую не полезет, — понял Марк. — Жаль. Теперь какую-нибудь подлянку втихаря подстроит».

— Раздолбаи! На минуту оставить нельзя!

Врач орал по инерции. Раздолбаи, которыми он возмущался, остались за стеной и уже получили нагоняй по полной. Но врач все кипятился:

— А вы чего расселись?! Брысь отсюда! Гоните следующих…

— Есть гнать следующих!

— Живо, живо!

Приказ «Брысь!» и фиксирующие манжеты вступили в явное противоречие. Раздраженный врач быстро прошелся вдоль кресел, тыкая в сенсоры. За его спиной черные змеи манжет разворачивались с шипением и уползали в норы-прорези.

III.

— Положение для стрельбы лежа принять!

— Курсант… Рядовой Тумидус к бою готов!

Парень на соседнем номере хмыкнул, словно Марк сморозил глупость. Марк знал, что ответил строго по уставу. Или это из-за его оговорки? Почему все остальные молчат? Еще не готовы?

— Поясняю для умников в первый и последний раз. — Голос Ливии Метеллы звенел металлом. — Тут не училище, тут армия. Бойцы на рубеже о готовности не докладывают. Командир сам определяет готовность подразделения и подает следующую команду. Все ясно, рядовой Тумидус? Не слышу!

— Так точно! Виноват, больше не повторится!

— К бою! — Обер-декурионша выдержала паузу. — Снайперский режим. Дистанция — двести метров, грудная мишень. Снять с предохранителя!

«Баловство. — Марк поймал себя на том, что злится. — Тут и слепой не промахнется. Вот по „бегущей“, с колена, да с полукилометра…» Он поймал мишень в прицел. Черный контур на грязно-белом пластике. Концентрические круги. Пять сантиметров «яблочка». Солдатский «Универсал» был тяжелее офицерского. Увеличение прицела не регулировалось. Все равно: лежа, с упора, из оружия, не дающего отдачи и баллистического снижения…

— Пять одиночных. Беглый… огонь!

В прицел было хорошо видно, как лучи выжигают центр мишени. После пятого на месте «яблочка» образовалась дыра с обгорелыми краями. «Рядовой Тумидус стрельбу закончил!» — хотел по привычке отрапортовать Марк, но вовремя прикусил язык.

— Поставить оружие на предохранитель. Встать. Стройся!

Вот так. Не успел отстреляться — твои проблемы. Незачет, наряды вне очереди. Метелла внимательно изучала мишени, управляя с планшета «летучим глазом».

— Всем зачет, кроме второго и одиннадцатого номера. Номер второй!

— Рядовой Аврелий!

— Номер одиннадцатый!

— Рядовой Ноний!

— Незаряженное оружие, норматив прицеливания лежа. Отработать в личное время. Пересдача боевого норматива — послезавтра в пятнадцать ноль-ноль. Встать в строй! К следующему упражнению — готовьсь! Стрельба с колена по грудной мишени. Дистанция — двести метров…

…Три часа стрельбы. Лежа, с колена, стоя. Из укрытия, на бегу. С кратких остановок; не прекращая движения. Преодоление полосы препятствий с поражением мишеней. Полигон казался бесконечным. Он уходил к горизонту, растворяясь в густом, как гороховая похлебка, тумане. Земля, раскиснув от дождей, жадно чавкала под ногами. На каждый ботинок налипло по центнеру грязи. К ногам, считай, подвесили вариаторы гравитации, каждую минуту увеличивая силу тяжести. Форму по возвращении в казарму надо будет сунуть в стиральный автомат. Хвала судьбе, стирмат здесь имеется. Зато не холодно. Даже жарко, без всякого подогрева.

Вон впереди. Маячит. Завал из растрескавшихся бетонных блоков, дубовых балок, черных от сырости, и покореженной арматуры. Навернешься на такую дрянь — насквозь пропорет. По уму эту груду следовало бы обойти. Но команда плетью хлестнула в спину, бросив солдат на штурм. Марк забрался наверх в числе первых, ухитрившись по дороге счистить грязь с ботинок о бетонные ребра. Следом, пыхтя и обливаясь потом, карабкался рядовой Ноний. Парень до одури боялся отстать и заработать очередную пересдачу.

Марк протянул ему руку:

— Давай!

— Отставить! — визгливо пролаяли рядом.

Ноний испуганно вздрогнул и едва не сверзился прямо на арматуру. К счастью, удержался, вернее, Марк удержал. Когда Ноний утвердился на гребне завала, дрожа всем телом, Марк оглянулся на лай. Ну конечно, крутой декан Прастина. Кто б сомневался?

— Каждый! Должен! Сам!

Прастина запыхался, ему не хватало воздуха. Слова он выталкивал из глотки по одному, словно вышибала — пьяниц из бара на улицу.

— Тебе. Ясно. Рядовой?!

Ливия Метелла наблюдала за происходящим, не вмешиваясь. Вспомнив совет соседа по каюте «Протея», Марк сделал морду утюгом:

— Так точно, господин декан! Разрешите продолжить выполнение упражнения?

Прастина побагровел. Он прекрасно понимал: над ним издеваются. Увы, придраться было не к чему. Боец ответил строго по уставу. Сказывалось отсутствие опыта у декана: бывалый служака на месте Прастины кровь из носу нашел бы к чему прикопаться.

— Продолжай! — буркнул лопоухий декан.

Громкое ржание застало всех врасплох. Следом грянул выстрел. Даже Марк дернулся, вскидывая оружие, и чуть не свалился с гребня завала. Что тогда говорить об остальных? Судьба оглянулась: «Универсалы» стояли на предохранителях. Первое, что бросилось в глаза, — облако порохового дыма. Густое, сизое, оно расползалось в стороны. Над облаком брызнула темно-зелеными осколками бутылка, ранее подброшенная в воздух сильной рукой. В облаке хохотали всадники — семеро конных забияк. Бирюзовый атлас доломанов, золотое шитье, ментики оторочены мехом, султаны на киверах. Высокие сапоги начищены до зеркального блеска. Кони — лоснящиеся, холеные красавцы…

В детстве Марк коллекционировал солдатиков. Целый стеллаж сверху донизу был заставлен вояками разных армий Ойкумены. По тем давним раскрашенным фигуркам он и опознал свою гордость, ценнейший экспонат, привезенный дедом с гастролей, — сеченских гусар.

Повинуясь умелым наездникам, кони картинно танцевали в жидкой грязи, сразу за колючей проволокой, ограждавшей полигон. Из-под копыт летели бурые ошметки, чудом не марая щегольскую форму. Один из гусаров подкрутил усы, завитые на концах, и извлек из седельной сумки вторую, закупоренную бутылку.

Обер-декурион Метелла громко откашлялась.

Держа бутылку на весу за донце, гусар с лихостью опытного рубаки взмахнул саблей — наискось, снизу вверх. Часть горлышка с пробкой, засевшей внутри, кувыркнулась в воздухе. Ударил пенный фонтан.

Обер-декурион Метелла оправила на себе форму.

Гусар отсалютовал либурнариям, хлебнул из горлышка и пустил бутылку по кругу. Когда бутылка опустела, ее настигла участь первой. Полет, выстрел, осколки. Под общий хохот из сумки явилась третья бутылка. Усач выразительно махнул озябшим помпилианцам: эй, солдатушки, бравы ребятушки! Как насчет согреться? Мы добрые, мы угостим…

— Не стрелять, — приказала Метелла. — Всем оставаться на месте.

Она зашагала к гусарам.

Интересно, подумал Марк, это парни в увольнении гуляют? Или у них служба такая? С варваров станется…

— Живут же люди… — вздохнул рядовой Аврелий.

Он вытер лоб ладонью, но лишь сильнее размазал грязь по лицу.

Полторы сотни метров земли, кочковатой, глинистой. Пучки жухлой травы. Деревянные колья с провисшей ржавой проволокой. Ни силового барьера, ни камер наблюдения, ни аларм-сигнализации… Условия, приближенные к полевым.

Куда уж ближе? Одно поле вокруг.

Ливия Метелла остановилась, не дойдя трех шагов до «колючки». Гусары, как по команде, отдали ей честь, вскинув руки к киверам. Усач, рисуясь, взял саблю «на караул». Что госпожа обер-декурион сказала усачу в ответ на его демонстрацию, бойцы не услышали. Гусары рассмеялись, жестикулируя: «Пожалуйте к нам в компанию, сударыня!».

Ливия Метелла повысила тон. Слов по-прежнему слышно не было, но это ясно чувствовалось даже на расстоянии. Гусары расхохотались, впрочем без прежней уверенности. Обер-декурион включила полную мощность и продолжила монолог. Можно было лишь догадываться, что Метелла сообщает гусарам о них самих, их лошадях, их родственниках и сложных сексуальных отношениях между всеми вышеперечисленными; куда велит отправиться, дабы не угодить под залп лучевиков во время полевых учений и тем сохранить свое бесценное, насквозь пропитое здоровье. Но факт оставался фактом: бойцы нутром ощутили мощь акустической волны, похожей на удар инфразвукового «паникера». Мигом позже гусары, дружно развернув коней, пустили их в галоп. Они мчались прочь не оглядываясь и через три минуты скрылись из виду.

— Ворон ловим? Продолжить выполнение упражнения!

Оказывается, госпожа обер-декурион уже вернулась.

IV.

Ужин на время примирил Марка с новым местом службы. Свиная тушенка с картошкой, свежий, еще горячий хлеб… Без изысков, зато сытно и вкусно. Что еще тебе надо, боец? Кормили здесь не хуже, чем в училище. А может, и лучше — свинью Марк однозначно предпочитал динозавру.

После ужина солдатам полагалось личное время. Марк сунулся к стиральному автомату, глянул на табло. Оставалось еще полчаса: аппарат был древний. Он никуда не торопился, сыто урчал, переваривая добычу, и содрогался от удовольствия. В комнате отдыха гремела восхищенная брань: по визору крутили старый боевик. Фильм не вдохновлял, комментарии — тем более. Торчать в казарме до отбоя запрещалось. Да и что там делать? Мять койку, протирать взглядом потолок? На улице тоже ловить нечего…

Заблудшей душой Марк бродил по кишкам жилого комплекса.

Коридор отблескивал унылой, казарменной чистотой. Под потолком вместо привычных «солнышек» лепились газоразрядные лампы. Их свет резал глаза. Пользы от ламп было с гулькин нос: большая часть коридора оставалась в тени. Кулаком Марк легонько постукивал в запертые двери. Кладовки? Подсобки? Табличек на дверях не было. Вскоре он вышел в гулкий холл — бетонную коробку без окон. Отсюда коридоры расходились по комплексу буквой «Т». Торцевую стену холла украшал имперский орел, покрытый свежим слоем «золота». Запах эмали еще не выветрился. В правом коридоре свет не горел, и Марк решил туда не соваться. Левый «рукав» привел его в гигиенический блок: умывальная, душевые, сортир… В умывальной обнаружилась дверь, не замеченная ранее. За ней что-то едва слышно шелестело.

Марк сунулся внутрь — и замер на пороге.

Десяток длинных столов. Обернутые сукном доски на «ногах»-раскладках. Стойки с валиками и прижимами. За третьим с краю столом трудился рядовой Ноний. На столешнице распласталась полевая форма, и Ноний, высунув от усердия кончик языка, старательно утюжил ее… Великий Разум! Утюжил! Вне сомнений, странный предмет в руках солдата являлся утюгом. Тем самым, которым советовал Марку делать морду наладчик Пробус.

Марк в теории знал, что такое утюг. Видел на картинке в детстве. Позже — в музее. Пару раз мельком — в исторических фильмах. Но чтобы взаправду использовать этот антиквариат для глажки одежды?!

Ноний поднял взгляд на Марка и все понял правильно.

— В автомате глажка не работает, — вздохнул он. Лицо парня раскраснелось, щеки были пунцовыми. — Пятую неделю. Обещали починить…

— Когда? — спросил Марк.

— Вчера обещали. И шесть дней назад. И две недели назад… Вот, приходится вручную.

— А эти штуки? Тоже для глажки?

— Ага. Барахло. Все время что-нибудь застревает. Утюгом надежнее.

Что ж, подумал Марк, будем осваивать технологии каменного века. Когда он вернулся с мятой, но чистой формой, в гладильной по-прежнему торчал один Ноний. Остальные бойцы не спешили приводить одежду в порядок. Марк взял с полки утюг, взвесил на руке. Тяжелый, зараза. Включил нагрев — индикатор показал восемьдесят пять процентов заряда — и пристроился по соседству с Нонием. Пару раз с непривычки обжегся, но вскоре приноровился, и дело пошло на лад.

Ноний вздыхал с удручающей частотой. Хотел что-то сказать, но не решался.

— Я не кусаюсь, — подбодрил его Марк.

— Слушай, ты бы это… ну, перед начальством…

— Что — перед начальством?

— Не прогибайся так, да?

— Это я прогибаюсь?! — изумился Марк. Мазнув рукой по раскаленному боку утюга, он зашипел от боли. — Где?!

— Везде! С самого утра…

— Например?

— Ну, на плацу. Когда маршировали. Ты ж как на параде вышагивал! Все нормально идут, а ты…

— Это ты не видел, как на параде маршируют. Обычный строевой шаг. Я ж не виноват, что тут половина в ногу не попадает!

— А на турнике? Подъем переворотом — двадцать раз! Я считал. На «отлично» десяти достаточно. Подтягивание — тоже десятка. А ты тридцать отпахал. На фига выделываться?

— Сделал, сколько мог…

Марк мог больше. Когда его вызвали к турнику, он как раз решил «не выделываться». Выходит, не спасло.

«Проклятье! Я что, оправдываюсь?! Перед кем?!».

— У нас многие и десяти не могут. Я, например… — Ноний потупился. — У вас в училище другие нормативы были?

— Другие. Там все другое было.

— В общем, ты лучше… Не лезь вперед всех. Ребята неправильно поймут. Решат, в декурионы метишь. На тебя и так уже косо смотрят…

Некоторое время Марк молчал.

— Ладно, учту. — Он криво усмехнулся. — Спасибо, что просветил. Тебя как зовут? Меня — Марком.

— Кезон.

— Не трясись, Кезон. — Марк протянул Нонию руку. — Прорвемся.

V.

— Центурия, подъем! Тревога!

Сирена орала, как роженица. Под потолком казармы взбесились багровые зарницы «алармов». С двухъярусных коек горохом сыпались бойцы в исподнем. Босые пятки с маху ударяли в пол. Сюрреалистическими крыльями нетопырей мелькала спешно надеваемая форма.

— Шевелись! Стройся!

— Проснуться, живо!

— Ты, сонная муха!..

Норматив — пятьдесят секунд. Рассудок Марка еще прозябал во власти сна — тело действовало само, на голых рефлексах. Сколько у него их было, учебных тревог! В том, что тревога учебная, Марк ни секунды не сомневался. Война на мирном, патриархальном Сечене? Высадка десанта с дикой Кемчуги?! Гусары умирают, но не сдаются, ждут подмоги от союзников-помпилианцев…

В такой экстрим верилось с трудом.

Он уложился в сорок три секунды. Посредственное время для курсанта-выпускника, отличное — для рядового в учебке. Опять решат, что выслуживается. Ну и хрен с ними! Пусть думают, что хотят. Уже стоя в заполняющемся строю, Марк наскоро проверил форму и амуницию. Мундир застегнут, портупея подогнана, подсумки и поясные аккумуляторы на месте. «Универсал» на плече, в походном положении — заряжен и на предохранителе.

— Ррравняйсь! Смиррр-на!

Строй окаменел.

— Деканам приступить к осмотру личного состава!

Командовал незнакомый декурион. Ливии Метеллы видно не было. Вдоль строя двинулись четыре декана, придирчиво осматривая бойцов. Они напоминали таможенных псов, вынюхивающих наркоту.

— Почему воротничок нараспашку?!

— Где подсумок, боец?!

— Оружие к осмотру! Не заряжено?! Рядовой Кацелий?

— Так точно!

— Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда вне очереди…

Декан Прастина возник перед Марком как бес из табакерки. Осматривал долго, с въедливостью заклятого врага. Потребовал предъявить оружие. Марк предъявил. Прастина скрипнул зубами: придраться снова было не к чему. Кусая губы, он двинулся дальше, не задерживаясь возле других бойцов.

— Вольно. Отбой учебной тревоги. Р-р-разойдись!..

И через час:

— Центурия, подъем! Тревога!

Сирена, багровые сполохи, топот ног, сдавленная брань… Карусель, подумал Марк. Знаем, проходили. В училище, на первом курсе. Спать хотелось до одури. Кружилась голова. «Р-разойдись!»; мутная, беспокойная дрема; «Центурия, подъем!..» Декан Прастина скользнул по Марку бессмысленным взглядом сомнамбулы и протопал дальше на деревянных ногах. Не узнал спросонья? Вряд ли. Лопоухому было уже все равно — лишь бы скорее упасть и отрубиться. Марку хотелось того же. Мысли путались, в груди под сердцем копилась тупая злоба. Тыкалась в ребра, искала выход. Салабона нашли? Примерного? Подъем-отбой, упал-отжался? Значит, выслуживаюсь? Штык вам в очко, чтоб голова не болталась! Буду как все. Раздолбаем, по меткому определению врача.

Прав Ноний, не хер прогибаться…

Четвертая серия сорвала Марка, что называется, с нарезки. Плохо соображая, что делает, дрожа от липкого, дурманного куража, он ужом ввинтился под собственную койку — благо спал на нижней, — свернулся калачиком и провалился в сон. Жесткий пол показался ему мягче перины. Идите в задницу с вашими тревогами! Мы свое в училище «откаруселили». Он беззастенчиво продрых и сирену, и команду «Центурия, подъем!», и отбой, и суматоху, начавшуюся в пятый раз. Скорее всего, никто бы его не хватился, если бы из-под койки в самый разгар проверки не высунулась босая нога. Об нее споткнулся декан Прастина, едва не упав. Лопоухий тупо уставился на препятствие, заморгал, пытаясь навезти резкость, — и вдруг оскалился с волчьим энтузиазмом.

— Подъем, боец! Подъем, я сказал!

Марк не реагировал. Ему снились щелчки кнута. Только звук, похожий на свет; острые вспышки в кромешной темноте. Иногда контрапунктом наслаивался топот копыт. Это началось недавно, вскоре после дуэли с Катилиной. Кнуты, подарки деда, Марк взял с собой на Сечень как личное имущество. Сдал опциону под расписку, понимая, что до конца службы кнутов ему не видать как собственных ушей. Зачем брал? Талисман?! Какой, к бесу, талисман… Вот: каждую ночь — шамберьер. Терпи, боец! Сон отступал, возвращался, делался громче или тише, но никогда не исчезал совсем. Шамберьер, стоило смежить веки, задавал ритм, куда-то вел, что-то приказывал. Марк не знал, что именно. Он мучился этим вопросом, когда Прастина ухватил его за щиколотку и потянул на себя, выволакивая под мигающий багрянец «алармов». Кнут щелкнул над самым ухом, Марк рефлекторно брыкнул свободной ногой, попытался сесть, стукнулся головой о днище койки — и проснулся.

В проходе на четвереньках, вернее, на трех точках стоял декан Прастина. Тихонько поскуливая, лопоухий зажимал ладонью нос. На пол с дробным звуком падали тяжелые черные капли. Пятка Марка тоже была измазана в крови.

— Сссука! — просипел Прастина.

Декан встал и, сгорбившись, пошел прочь между койками.

— …Рядовой Тумидус!

— Я!

— Четыре наряда вне очереди!

— Есть четыре наряда вне очереди.

— Марк!

Из-за поворота коридора воровато выглядывал рядовой Ноний. Он был первым, кто заговорил с Марком. Весь день, с утреннего построения и до ужина, рядового Тумидуса окружал кордон отчуждения. Казалось, Марка накрыл колпак гасящего звуки конфидент-поля. Поле отличалось дивной избирательностью: приказы обер-декуриона Метеллы и центуриона Ульпия оно пропускало без препятствий. Как и ответы Марка: «Так точно!», «Никак нет!», «Есть!» Все остальное колпак глушил намертво. Солдаты Марка сторонились, а случайно встретившись взглядами, спешили отвернуться.

— Иди сюда!

Марк подошел.

— Ты в наряд? Сортир драить?

Марк кивнул.

— Тебя в сортире учить будут.

— В смысле?

Ноний опасливо оглянулся. В коридоре никого не было.

— В смысле, бить.

— Прастина? Пусть учит.

— Старики. Деканы. Первым Крысобой зайдет. Декурион, здоровый такой. Он всегда первым заходит. С одного удара валит. Потом остальные набегут… Главное, не отбивайся, понял? Только разозлишь. Они попинают и отстанут. Ты это… все нормально будет…

VI.

Из крана текло.

Кто-то подвязал кран тряпкой, серой и волокнистой. Тряпка набухла, нижний край свесился до мойки — и вода, капля за каплей, с раздерганной бахромы падала в слив. Временами капли превращались в тонкую струйку. Ее журчание раздражало горше комариного зуда.

К слову, это был не единственный текущий кран.

Марк поставил ведро к стене. Прислонил рядом швабру, оперся плечом о холодный кафель. Плитка местами выщербилась — и на стенах, и на полу. Сколы неприятно блестели: такие дорожки оставляют слизни. От сырого, пахнущего хлоркой воздуха першило в горле. Из писсуаров воняло. Двери кабинок держались на честном слове. Где-то далеко, в другой жизни, люди шли в ионный душ, раздумывая, какую заказать модельную стрижку. Далеко, не здесь. Здесь солдат учили жизнь понимать. Это значило: обходиться без даров цивилизации.

Крысобой бьет первым, вспомнил он. Не сопротивляйся. Крысобой бьет, ты падаешь, и вбегают деканы. Свернись клубочком и терпи. Так будет лучше. Значит, клубочком. На мокром, захезанном полу. Колени к подбородку, голову втянуть в плечи. Локти прикрывают ребра, ладони — челюсть. Поза зародыша. Мне помогут родиться заново — другим человеком.

Терпи, солдат, легатом будешь.

Скрипнула дверь. Марк никогда не видел Крысобоя, но сразу уверился: это он. На голову выше Марка, вдвое шире в плечах. Брюхо Крысобоя свисало через ремень. Гора плоти, и над ней — лицо невинного младенца, скорее девочки, чем мальчика. Крысобой улыбался. Как Марк ни старался, он не мог уловить в улыбке декуриона даже тени злорадства или насмешки. Так улыбаются умственно отсталые, когда им дарят сладости.

— Ты, — сказал Крысобой, — службы не знаешь.

Вразвалочку он подошел к Марку и взял провинившегося солдата за грудки. Плотная ткань гимнастерки затрещала. Марк решил, что сейчас его ударят спиной о стену. Нет, Крысобой не торопился. Улыбаясь, он смотрел на добычу с ласковостью, от которой делалось страшно. Подбородок декуриона мерно двигался: Крысобой жевал жвачку. Изо рта великана пахло ментолом и кислятиной изжоги.

— Ты… службы не знаешь…

За дверью, в коридоре, смеялись. Ждали. Давали событиям прийти к логическому концу. Войдя, Крысобой закрыл дверь за собой, но это не мешало Марку слышать смех деканов, как если бы они веселились прямо здесь, в сортире. Еще он слышал, как щелкает кнут. Раньше это случалось только во сне. Галлюцинация, плод нервного расстройства. И все равно кнут, кожаный шамберьер, щелкал раз за разом. Кони бежали по кругу, ускоряя ход. Планеты вращались вокруг звезд — кони, цирковые кони по краю манежа…

У Марка клацнули зубы. Крысобой встряхнул его вполсилы, но этого хватило. Рот наполнился кровью: Марк прикусил язык. Ногой он задел ведро; опрокинувшись, ведро с влажным металлическим стуком откатилось к окну, замазанному белилами. Упала швабра. Крысобой подцепил древко носком ботинка и откинул вслед за ведром, к окну.

Кнут, слышал Марк. Щелкает.

— Не знаешь…

На младенческом лице отразилось сочувствие. Наслаждайся Крысобой мучениями жертвы, продлевай удовольствие от чужого страха — было бы легче. Во всяком случае, привычнее. Но декурион, похоже, и впрямь уверился в своей миссии. Солдат должен знать службу. Солдату надо помочь. То, что Крысобой знал всего один способ помощи, миссии не мешало.

— Ты…

— Я, — сказал Марк.

И ударил с левой, в печень.

Брюхо декуриона оказалось неожиданно рыхлым. Кулак вошел глубоко под ребро, не встретив ощутимых препятствий. Марк ударил еще раз, с тем же результатом. Хватка Крысобоя сохранила силу. Он мерно встряхивал солдата, не знающего службы. Брови изломались домиком — это означало удивление.

— Ты…

Из уголка рта Крысобоя вытекла струйка крови. Он захрипел и начал сгибаться, не выпуская Марка. Ноги декуриона подломились в коленях. Из позвоночника, казалось, вынули стержень, заменив его мокрой тряпкой, как в текущем кране. Марк отступил на шаг. Руки Крысобоя опустились, но пальцев он не разжал и неминуемо увлек бы Марка на пол, не сдай тот назад. Лишь теперь декурион отпустил кусачую добычу. Медленно, боясь упасть ничком, Крысобой встал на правое колено: рыцарь перед королем. Захрипел, словно ему пережали глотку удавкой, судорожными толчками стал втягивать воздух. Похоже, великану не было больно. Даже когда нога подвернулась и Крысобой лег на щербатую плитку, храпя загнанной лошадью, — декурион корчился не от боли, а от невозможности дышать.

Бывает такая боль, что и не узнать.

Дверь распахнулась. Гурьбой ворвавшись в сортир, деканы остановились, будто ударились в прозрачную стену. Бледные от изумления, они смотрели на Марка, отступившего к стене, на Крысобоя, сражающегося с удушьем, на ярко-алую полоску крови, — стекая изо рта декуриона, темная кровь смешивалась с водой, разлитой на полу, теряя насыщенность цвета.

— Сука, — выдохнул Прастина. — Ты, сука… — И кинулся первым.

Марк встретил его прямым в скулу. Под кулаком хрустнуло. Прастина заорал, стараясь кончиками пальцев на отмашке чиркнуть Марка по глазам. Крысеныш, подумал Марк. Второй удар отбросил декана к умывальнику; толпа подхватила Прастину, не дав упасть, вернула обратно, семикратно усилив. Какое-то время удавалось держаться, прижавшись к стене спиной, отмахиваться, разбивая носы, пиная податливые колени; Марк даже сумел завалить неугомонного Прастину на Крысобоя, но кругом вертелась бешеная карусель рук и ног, было тесно, очень тесно, в бедро ткнулся край писсуара, стена выскользнула из-под лопаток, по затылку ахнули твердым и тяжелым — кастетом? ведром? пряжкой от ремня?! — и все кончилось, как и предполагалось: холод щербатого кафеля, колени к подбородку, голову втянуть в плечи, локти прикрывают ребра…

Поза зародыша.

«Alles!» — в последний раз щелкнул кнут.

Его били долго, пока он не потерял сознания. Наверное, били и потом, но это уже было не важно.

VII.

Лестница, думал врач. Все беды от лестниц.

Декан Прастина поскользнулся и упал с лестницы. Выбито два зуба, перелом скуловой кости со смещением. Подкожные гематомы на бедре. Вывихнут мизинец на левой руке.

Декурион Строфус поскользнулся и упал с лестницы. Надо полагать, следом за деканом Прастиной. Повреждена печень. Подкапсульная стабильная гематома, не менее десяти процентов поверхности. Прогрессирующее падение гемоглобина и эритроцитов. Боль локализована в правом подреберье, иррадиирует в правое плечо и лопатку. Декурион Строфус утверждает, что вначале боли не было.

Задыхался, и все.

Рядовой Тумидус поскользнулся и упал с лестницы. Прямо на декана Прастину и декуриона Строфуса. Надо заметить, очень неудачно упал. Множественные переломы ребер. Околопочечная гематома, кортикальный разрыв без экстравазации мочи. Ушиб передней брюшной стенки. Субкапсулярный разрыв селезенки.

На лицо даже смотреть не хочется.

Остальные падали с лестницы удачно, без серьезных последствий. Разбитые губы, ушибы мягких тканей, ссадины на костяшках пальцев. По всей видимости, та троица, что падала первой, сыграла роль соломки из известной пословицы.

Запретить лестницы, думал врач. Ходить только по ровному. Лучше строем. Бес их забери, сопляков! Хоть пытай, не признаются. Кто зачинщик драки, из-за чего сцепились — молчат. Лелеют мечты о мщении. А ты чини их, придурков…

Солдаты в учебке и раньше падали со ступенек. Как правило, по одному, реже — по двое. Без серьезных травм. Нынешний случай подозрительно смахивал на вспышку эпидемии. Врач даже подыскал специальное название. «Этажная болезнь» — это когда военнослужащие спускаются с этажа на этаж кувырком…

Мрачная ирония помогала слабо. Врачу было не до смеха, хотя состояние пострадавших не вызывало тревог. Солдатики бегом шли на поправку. В лазарете сейчас куковал единственный пациент: рядовой Тумидус. Да и тому пора на выписку. Пять суток интенсивной регенерации с дополнительной медикаментозной поддержкой и коррекцией режима — более чем достаточно. За такое время новую задницу вырастить можно.

Жаль, новую голову не вырастишь и не пришьешь.

Своими регенераторами врач гордился. За них он насквозь проел плешь опциону, интендантской крысе, выгрызая финансирование сверх лимита. Опцион шипел, пузырился, но флюс есть флюс, а угроза лечить флюс методами уличных цирюльников на нищей Пхальгуне — прием запрещенный, но эффективный. Регенераторы поступили на склад ровно через месяц после того, как опцион перестал маяться зубной болью. «Resumptor-RI-1240-a», новейшая модель. Интенсивность повышена на тридцать процентов, плюс блок ручных регулировок.

Врач любовно огладил прозрачный колпак. Отличная машина! Жаль, содержимое капсулы, мать его, портило всю радость от чудес прогресса. Под колпаком безмятежно дрых рядовой Тумидус. Дыхание ровное, на щеках — румянец, ресницы едва заметно трепещут. Не знал бы, с кем имеем дело, — умилился бы!

Все они хороши, когда спят зубами к стенке.

Индикаторы капсулы горели зеленым. Здоров как бык, чтоб ему из нарядов не вылезать! Вчера Тумидусу впрыснули очередную «офицерскую»: по графику. На процесс регенерации инъекция не влияла. У этого обормота даже частота пульса не изменилась! Как с гуся вода. Хорош ему тут прохлаждаться, пора выписывать.

Врач потянулся к сенсорам панели и в раздумье опустил руку. Не нравился ему рядовой Тумидус. Ой не нравился! Во время плановых пробуждений врач имел удовольствие общения с парнем. Сколько было положенных вопросов, столько и задал. Об инциденте, о самочувствии — и, не удержавшись, еще пару-тройку сверх программы. Отвечал рядовой Тумидус без энтузиазма. Умирающим не прикидывался, но и героя — «К марш-броску готов!» — из себя не корчил. Училище вспоминал скупо или старался уйти от ответа. Вполне понятно: тема до сих пор болит.

Реакция нормальная, придраться не к чему.

Не важно, подумал врач, что он отвечал. Важно — как. Голос. Интонации. Взгляд. Мимика. Жесты. Ты, обер-центурион медицинской службы, — ты не психиатр. Можешь ошибаться. Но «лестничной падали» ты за свою службу насмотрелся вдоволь. Чуешь, где жареным пахнет. Это все «офицерские» инъекции. Нельзя рядовому «офицерку» колоть. Надо прекратить курс. Средства в подготовку вложены? Глядите, экономисты-умники! Потом дороже обойдется. Конфликт приоритетов: солдат должен подчиняться. Хоть под корсетом, хоть так. А «офицерка» стимулирует прямо противоположное поведение. Модифицированное? — все равно. Отправить рапорт по начальству? Держать парня в лазарете нет никаких оснований…

Указательный палец лег на сенсор пробуждения.

VIII.

Марк зашел в умывальную, из нее — в гладильную.

За столами утюжили форму шесть человек. Ближе к окну трудился декан Прастина. Марк подошел к лопоухому, взял за шкирку и, не говоря ни слова, ударил лицом о край стола. Прастина завизжал тонко, по-заячьи. Губа лопоухого треснула; брюки, выглаженные до стрелок, измарались кровью. Марк пнул декана в колено. Бестолково размахивая руками, Прастина вывернулся, но кулак мстителя догнал его — с правой, в челюсть.

Марк еще бил Прастину, когда на него кинулись. Нет, не солдаты — двое деканов. Кто-то выскочил из гладильной, разинув рот в беззвучном крике. Миг — и в драку вмешался молодой незнакомый декурион. Судя по всему, он проходил мимо, и беглец врезался в него, будто снаряд. Стол опрокинули, раздался истошный вопль: горячий утюг мазнул по голому телу. Молодой декурион схватил утюг, замахнулся и, рыча от разочарования, швырнул оружие в угол. Утюгом можно было убить, и декурион не желал рисковать. Вернувшись в свалку, он еще долго рычал.

Лестница, думал врач. Гори ты огнем, лестница!

Он еще не знал, что это надолго.

КОНТРАПУНКТ.

Н’ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО.

(Три дня тому назад).

СОНЕТ КОМИКА. И впрямь пора. Счастливого трамвая Нам не дождаться. Где он, тот трамвай? Я взял с фуршета водки. Разливай. Тут у меня стаканчики… Кривая, Пожалуй, нас не вывезет. Вай-фай От сердца к богу — прочен, будто свая, И хрупок, как мечта. Всю жизнь взывай, Чтоб к смерти отозвались. Убивая В себе ребенка, юношу, скота, Любовника, бродягу, я в конце Стою с пустой ухмылкой на лице Под ливнем, за которым — темнота. А как хотелось, чтобы тот, в венце… Мы — комики, нам имя — суета. Впервые я услышал эти стихи как песню. Когда старый шталмейстер Донни Фуцельбаум был не в духе, он брал гитару. Одну песню он пел чаще других. Играл Донни отвратительно: скорее ритм, чем музыка. Но голос… В прокуренной уборной я узнал, что это стихотворение называется «Сонет комика». Что его написал Вениамин Золотой, поэт с Сеченя. Что «Сонету комика» предшествует «Сонет трагика», но Донни его не поет. Что трамвай — это такая электрическая таратайка с рогами… Я был молод. Я еще многого не знал. Мы — комики, нам имя — суета… (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Я ошибался! Солнце мое, вы не представляете, как я этому рад!

— Я тоже рада вас видеть, майомберо Зикимо.

Н’доли не обернулась. Она и так знала, с кем говорит.

Кто еще, завидев коллегу, мог с полуслова продолжить спор трехмесячной давности, даже не поздоровавшись? Впрочем, надо отдать должное майомберо Зикимо: проигрывая, он честно признавал поражение, нисколько не расстраиваясь при этом.

Н’доли замедлила шаг, позволяя догнать себя.

— Образцы с Тренга крайне интересны. Вы живы-здоровы, все замечательно… И все равно, солнце мое, не стоило так рисковать!

Зикимо зашагал рядом, смешно выворачивая массивную голову на короткой шее, чтобы взглянуть на Н’доли. Низкорослый, коренастый, руки заросли рыжим волосом — если профессор Мваунгве походил на гориллу, то Зикимо смахивал на орангутана, облаченного в белый халат. Халат Зикимо давно стал притчей во языцех. Его ткань сияла чистотой горных снегов, какие бы эксперименты ни ставило неугомонное содержимое халата.

— Отбор образцов! Неужели для этого одно из светил центра должно было подвергнуться ужасному риску?!

— Вы мне льстите, майомберо Зикимо. Светило? Я всего лишь делегированный сотрудник Института межрасовой генетики.

— Солнце мое, оставьте официоз для консилиума! Должность, степень, статус… У вас, между прочим, такая же степень майомберо. Мы что, станем величать друг друга, как на конференциях в Академии Хиззаца? Доктор Шанвури, доктор Зикимо… Великий Н’куйя, как я за вас переживал!

— Я тронута, коллега. Но вы преувеличиваете опасность…

— А если бы вас разоблачили? Арестовали?!

— Я прошла курс подготовки.

— Подготовка! — Зикимо всплеснул руками. Рыжие бровки-тучки вспорхнули на лоб. — Курс шпионажа за четыре месяца? Они что, насмотрелись дешевых боевиков, эти умники из научной разведки?! Четыре месяца! Люди учатся годами, а потом раз — и томись до конца дней в застенках вражеских контрразведок… Как они сумели вас уговорить?!

— Вы несправедливы. Это мне пришлось их уговаривать. Кстати, а вы-то откуда в курсе? Про четыре месяца и научную разведку?

— Элементарно сопоставил факты. Наши запросы на новые образцы. Ваша регулярная занятость по вечерам в течение четырех месяцев. Раньше вы не отказывались сходить на Джа-фестиваль или на мара-кату-пати. Командировка на Тренг. Доставка образцов… Нельзя было поручить это дело профессиональному агенту? Отбор образцов, солнце мое, — это…

Зикимо умолк, не закончив фразу, что случалось с ним крайне редко. Н’доли улыбалась, боковым зрением отслеживая реакцию «орангутана». Зикимо был давно и безнадежно влюблен в дочь Папы Лусэро. Кажется, он ревновал к далекому донору.

— Те образцы, — Н’доли ласково тронула собеседника за плечо, — что вы видели, действительно мог получить любой агент. Но дело не только в них. Терпение, коллега! Скоро вы сами все увидите. Думаете, зачем Умсла собирает нас на консилиум?

В зале для конференций их ждали ведущие специалисты антического центра «Грядущее» во главе с куратором Умслой. Собрались только вудуны. Профессора Штильнера, номинального руководителя центра, пригласить «забыли». Едва Зикимо упал в легкое бамбуковое кресло, как, повинуясь жесту Умслы, зал накрыл кокон конфидент-поля. Наружное остекление сделалось матовым. Взвилась, зудя на грани слышимости, стая комаров: второй контур акустической виброзащиты глушил лучевые сканеры. Да, консилиум собрали на Китте, на минус седьмом этаже тщательно охраняемого Первого корпуса: датчики движения, температуры, массы и объема, бронированные двери с папиллярными идентификаторами, кодами и паролями, посты наблюдения, вооруженная охрана… Но куратор Умсла без устали повторял: «Береженого Н’куйя бережет!».

— Майомберо Шанвури, — Умсла обернулся к Н’доли, — я вынужден сделать вам замечание. Не стоило обсуждать в коридоре с коллегой вашу недавнюю командировку. Да, я все понимаю: вы вернулись домой, вздохнули с облегчением, расслабились… И тем не менее даже коридоры Первого корпуса не место для опасных разговоров. Вы меня поняли, майомберо Шанвури?

Н’доли холодно кивнула.

— А вы, майомберо Зикимо? Впредь я попросил бы оставлять при себе ваши умозаключения, подобные сегодняшним. Или, по крайней мере, высказывать их коллегам с соответствующей степенью допуска в помещениях, специально оборудованных для таких бесед.

— Вы имеете в виду пыточные камеры, солнце мое?

Зикимо сверкнул глазами и закинул ногу за ногу, с вызовом развалившись в кресле. «Солнцем» он называл всех собеседников без исключения, включая царствующих особ. Интонации же ясно подчеркивали, кого Зикимо считает голубым гигантом, а кого — красным карликом.

— Комнаты для допросов? Секретные казематы? Уточните, баас Умсла!

Унылое лицо Умслы, похожее на морду верблюда, осталось невозмутимым.

— Я искренне надеюсь, что до этого не дойдет, уважаемый майомберо Зикимо. Но если вы будете настаивать… — Умсла развел руками. — А теперь я хотел бы поздравить майомберо Шанвури с успешным выполнением… э-э… миссии, на которой майомберо Шанвури так настаивала. Как я понимаю, у вас есть что нам сообщить. Прошу вас.

Умсла сел в одинокое кресло, стоявшее сбоку от остальных.

— Ваш выговор, баас Умсла, был искреннее поздравлений. — Н’доли поднялась на возвышение для докладчиков. — Тем не менее, спасибо на добром слове. Дайте затемнение!

В зале сгустились сумерки. Н’доли поколдовала над эмиттерной панелью голопроектора — и под потолком вспыхнула демонсфера. Молодая женщина опустила сферу ниже, чтобы коллегам не пришлось задирать голову, и отрегулировала размер…

— Баас Умсла, конференц-зал относится к категории специально оборудованных?

— Безусловно.

— У всех присутствующих есть соответствующий допуск?

— Иначе они бы здесь не присутствовали.

— Вы меня успокоили, баас Умсла. Итак, коллеги, небольшая вводная к тому, что я хочу вам продемонстрировать. Как вы знаете, я недавно вернулась из командировки. Кроме биохимических и генетических образцов, переданных майомберо Зикимо и профессору Чилонгола, я получила и другие данные — возможно, даже более существенные для нашего проекта. Параллельно с отбором образцов мне удалось снять динамический слепок с Лоа объекта — помпилианца, прошедшего полный курс «солдатской» вакцинации и находящегося под прогрессирующим воздействием «офицерской» вакцины.

— Вы сказали: динамический?

— Совершенно верно. Два мнемослепка, с интервалом по времени в три недели. За это время объект успел получить не менее двух дополнительных инъекций. Мы имеем возможность отследить картину в относительной динамике.

— Экстраполяция по двум точкам? Не думаю, что это корректно.

— Простите, но это не формальная математика! Это динамика изменений Лоа! В данной области майомберо Шанвури — один из лучших специалистов!

— Давайте сперва посмотрим, коллега!

— И послушаем!

— Я, с вашего позволения, продолжу? — Жестом Н’доли прекратила наметившийся было спор ученых мужей. — У нас есть и другие данные: не по этому объекту, но в целом по помпилианцам. Набрана статистика: точек больше, чем две. Речь идет не об экстраполяции, а об интерполяции. Начальная, конечная и близкие к ним точки у нас имеются. До сих пор нам не хватало существенного фрагмента из центральной части кривой. Теперь он есть! Прежде чем приступить к демонстрации, я хочу выразить благодарность отсутствующему здесь профессору Мваунгве за неоценимую помощь в упорядочивании и визуализации мнемослепков Лоа, которые вы сейчас увидите. Увы, как приглашенный консультант, профессор Мваунгве не имеет допуска и не посвящен в детали проекта. Что не умаляет его заслуг…

В сфере плавно сфокусировалось изображение. Случайный зритель принял бы странную тварь за неизвестного науке глубоководного монстра с Тренга, где ученые что ни день открывали новые виды. Или за персонажа высокобюджетного фильма ужасов, ибо монстр был более чем реалистичен.

Пульсировало тело — золотистое, в пурпурных прожилках. Витая колонна из лоснящейся упругой плоти расширялась на концах двумя кольчатыми воронками-раструбами. Нижний раструб кляксой расплескал по сторонам дюжину псевдоподий. Над верхней воронкой победно вздымалась густая грива щупальцев. Ни дать ни взять хищная актиния. Ядовито-багровые щупальца были у основания толщиной с большой палец. Они истончались, уходя в бесконечность, — и там, в невообразимой дали, на концах их качались призрачные фигурки людей. Щупальца намертво вросли в человеческие тела. Свободные конечности твари с завораживающей медлительностью шарили вокруг в поисках новой добычи.

Симбионт? Паразит? Хищник, высасывающий из жертв жизненную силу, как паук сосет соки из пойманной мухи?

— Это изображение знакомо всем нам. Лоа среднестатистического помпилианца, слепок-компиляция. Обратите внимание на стрекательные нити…

Н’доли дала увеличение. Каждое щупальце оканчивалось тонкой колеблющейся нитью. Двойное увеличение показало, что нить наполнена темными шариками капсул с ядом, как стручок — горошинами.

— Как известно, щупальца помпилианского Лоа поражают жертву ментально-паралитическим пси-токсином. Это ведет к подавлению воли жертвы и подчинению ее духа более активному Лоа-агрессору. Помпилианцы называют этот процесс «клеймением». Смотрим далее…

Следующая тварь на первый взгляд мало чем отличалась от предшественника. Витое тело-колонна слегка вытянулось. На увеличении стало видно: стрекательная нить разлохматилась бахромой. Среди наполнявших ее капсул появились желтовато-серые, похожие на речной жемчуг.

— Исследуемый объект — курсант военного училища после первой «офицерской» инъекции. Хорошо видна начальная стадия мутации стрекал. Также обратите внимание на появление светлых капсул. Это коннектоксин, обеспечивающий более мягкое, то есть частичное и легкообратимое, подчинение. Военнослужащие Помпилии называют его координирующей сетью или «корсетом». Перейдем к новому слепку…

Тело третьего Лоа выглядело плотнее, чем раньше. Оно словно бы ссохлось: не плоть моллюска, а перекрученный стволик деревца, какие растут в пустынях. Стрекало разлохматилось еще больше, выбросив тонкие отростки-волоски. Внутри их угадывались совсем миниатюрные капсулы. Один волосок был заметно темнее остальных.

— Объект прежний. Между снятием слепков прошло три недели. Мутация стрекательных нитей продолжает развиваться. Уплотнение основного тела Лоа обусловлено тем, что существенную часть его витальной силы забирает на себя означенный процесс мутации. Это временное явление: как вы увидите на другом образце, по завершении мутации тело Лоа полностью восстановится. Но не это главное. Фактически каждая нить разделилась на «кисточку». Есть все основания предполагать, что это обеспечивает тонкое взаимодействие с объектом захвата. Обратите внимание: лишь один волос из «кисточки» наполнен темными капсулами с пси-токсином. Все остальные имеют более светлый цвет и предназначены для контролируемых «корсетных» взаимодействий. Смотрим дальше…

Четвертый Лоа вновь сделался упругим и лоснящимся, утратив следы одеревенения. Из стрекательных нитей росли пучки желто-серых волосков. Один волосок в пучке был черным. Он мрачно колыхался отдельно от светлых собратьев — в гордом одиночестве, сам по себе.

— Вы видите слепок Лоа другого объекта, но это не имеет принципиального значения. Объект — кадровый офицер помпилианской армии, полностью прошедший курс инъекций. Так выглядит его Лоа по завершении мутации. Пучки светлых стрекательных волосков обеспечивают высокую точность «корсетного» взаимодействия. Темный волосок оставляет Лоа возможность производить обычное клеймение. Продолжим…

Тело образца номер пять блестело глянцем хитиновой брони, как у скорпиона. По хитину пробегали фосфоресцирующие сполохи, складываясь в замысловатые узоры. Щупальца светло-кофейного цвета утратили хищный багрянец. Призрачные человечки исчезли. Часть щупальцев обмоталась вокруг тела Лоа, скрадывая пульсацию. Остальные без движения зависли в пространстве, словно застыв в янтаре. Оканчивались щупальца белесыми клешнями, мягкими даже на вид.

— Перед нами Лоа коллантария-помпилианца. Не суть важно, кого именно, — принципиальных отличий между Лоа коллантариев не обнаружено. Да-да, я знакома с вашими исследованиями, профессор Чилонгола! Я не собираюсь опровергать ваши выводы. Даем увеличение…

Клешня заполнила всю сферу. Внутреннюю поверхность клешни покрывали десятки круглых присосок. Проявилась тонкая фактура: и клешня, и присоски были скручены из множества белесых нитей. Внутри нитей угадывались утолщения — горошины в стручке.

— Да ведь это же…

— Смелее, майомберо Зикимо!

— Это похоже на волоски, которые возникли на концах стрекательных нитей!

— Это они и есть.

— В таком случае, — Зикимо вскочил с кресла, всплеснув полами белого халата, словно крыльями, — перед нами процесс эволюции!

— Или мутации.

— Если мутация удачна и полезна, она признается эволюционной! Это эволюция от обычного помпилианца, способного «клеймить» рабов, через военные инъекции, дающие возможность ставить «корсет» с частичным клеймением — к симбиотическому колланту! От подавления к симбиозу!

— Браво, коллега! Я бы сама не сказала лучше. Нет-нет, выводы я, с вашего позволения, озвучу сама. Потом вы меня дополните, если сочтете нужным. Баас Умсла, вы нас слушаете?

— С огромным интересом.

— Замечательно. У меня к вам просьба. Поднимите, пожалуйста, досье всех коллантариев-помпилианцев. Отдельно тех, кто успешно вышел в «большое тело»; отдельно тех, кто пытался, но без результата.

— Какая конкретно информация вас интересует?

— Служба в армии.

Позади остался фейерверк огней, оратория шумов — проспект Ботиумело. Н’доли свернула в боковую улочку. Затихли ритмы мара-кату: еще минуту назад они сладко отдавались в животе. Сгинули толпы веселых туристов, исчез смех, раздраженные гудки мобилей, реклама грибного ресторана «Л’Нага», сквозь которую стаей стрекоз пролетали аэротакси… Здесь, в сотне метров от проспекта, было на удивление тихо. Неярко горели матовые шары в кронах «корзинных» деревьев. Внутри стволов — полых, словно плетенных из лент коры, — были устроены беседки: гнездышки влюбленных парочек. Свет шаров не мешал видеть усыпанный звездами бархат ночного неба. Такого неба, как на Китте, нет больше нигде. Ты дома, девочка. Не нужны сотни предосторожностей, явки и пароли, встречи со связными, «жучки» и нанокамеры, аппаратура контрслежения… Не надо жить на взводе, в любую минуту ожидая разоблачения. Прав Зикимо: ты ввязалась не в свое дело. Какая из тебя шпионка? Вся извелась, теперь нервы лечить придется…

Рядом затормозил мобиль — длинный лимузин с тонированными стеклами. Машина подкралась, не зажигая фар. Все четыре дверцы мобиля втянулись в корпус. Перед Н’доли возникла женщина в черном облегающем платье. Ближайший светильник висел шагах в двадцати, не меньше, — лицо женщины скрывала густая тень.

— Добрый вечер, биби Шанвури. Рада видеть вас живой и здоровой.

Голос показался Н’доли знакомым. Это было плохо. Очень плохо. Лучше бы женщина носила маску, а голос звучал абсолютно чуждо. Потому что…

Рядом с женщиной объявился мужчина. Обманчиво рыхлый, он двигался, как крупный кот, одним своим присутствием оттесняя Н’доли к мобилю. Вудуни затравленно оглянулась. За спиной маячили еще две темные фигуры, перекрыв улочку. Н’доли видела их Лоа — смутные контуры, словно в тумане. На более точную визуализацию не оставалось ни времени, ни сил. Витые колонны, щупальца, стрекала, клешни — какая разница? Мы не в конференц-зале, за семью запорами, посмеиваясь над перестраховщиком Умслой. Мы в вольных водах Ойкумены, где всяк плавает как умеет. Что, глупая рыбка? Думала, ты дома, в безопасности? Все закончилось если не победой, то по крайней мере успехом? И вот хищные актинии сомкнули кольцо.

— Вы не откажетесь прокатиться с нами, биби Шанвури?

Бежать было некуда.

Глава девятая. Выбор рядового Тумидуса.

I.

— Воротничок, — сказала Ливия Метелла. — Почему расстегнут? — И протянула руку к горлу Марка.

Он перехватил ее руку в десяти сантиметрах от ямочки между ключицами. Тело реагировало быстрее разума. Не горло, с опозданием понял он. Воротничок. Но было поздно: во взгляде обер-декуриона Метеллы зажегся недобрый интерес. Она сжала пальцы. Марк ответил тем же. Ладонь в ладонь, руки застыли в воздухе парой любовников в тесном объятии.

— Волчонок, — сказала Ливия Метелла. — Кусаешься?

Так говорил дед: «Скаль зубы, волчонок! Врагов это бесит…» Так говорила Н’доли: «Злобный, голодный волчонок. Весь мир против нас, клыки блестят, слюна течет…» Марк оскалился: теперь это у него называлось улыбкой. Не всем позволено, уведомлял оскал. Деду — можно. Н’доли — ладно. А обер-декуриону Метелле лучше придержать язык.

Он усилил хватку.

Пустое дело — Ливия не уступала ему в силе. Ниже Марка на полголовы, в плечах она, пожалуй, была шире рядового Тумидуса. Марк ясно чувствовал ее мозоли, твердые, шершавые. Еще он чувствовал странное возбуждение. У него давно не было женщины. Ноздри Марка раздулись. Соприкосновение ладоней. Напряжение мышц. Усилие каменеющих пальцев. В воздухе стоял острый запах насилия и чего-то еще, чему лучше не подбирать названия.

— Ну? — поощрила Ливия. — Валяй, рядовой!

Ее рука — медленно, так что это почти не ощущалось, — пришла в движение. Вправо от Марка, влево от обер-декуриона Метеллы. Единство противоречий: Марк проигрывал. Ливия хотела быть сверху. Еще чуть-чуть, и она достигнет цели.

— Дудки, — сказал Марк. Губы его затряслись. — Не дождешься.

Он только что вышел из медблока. Врач проводил его напутствием: «Чтоб ты сдох, идиот!» Случайные соперники, Марк Тумидус и Ливия Метелла встретились в коридоре, пустом, сумрачном. Ни души; место, избавленное от чутких ушей и любопытных глаз. Жизнь, подумал Марк. Коридор из лазарета в казарму. Ты сам выбрал, волчонок. Не жалуйся. Ливия никогда не участвовала в коллективных избиениях Марка. Марк никогда не посягал на старший декурионский состав, ограничиваясь деканами и декурионами из молодых.

Что ж, все однажды случается впервые.

— Дудки, — повторил он.

Локоть сел на опору, как учил другой обер-декурион — угрюмый молчун Гораций. Бицепс налился жидким чугуном. Натянулись сухожилия — тросы из металла. Она берет «в крюк», сказал себе Марк. У меня длинный рычаг. Я пойду верхом. Согнув ноги в коленях, он поймал равновесие и единым рывком вернул себе проигранные сантиметры.

— Вот так. — Оскал сверкнул ярче.

Марк надавил во второй раз и уперся в стену.

— Волчонок. — Свободная рука Ливии сбила с него пилотку. — Где твой чуб, волчонок? Вырвали в драках? Ваши курсантские чубы…

Она говорила трудно, с натугой. Слова складывались в предложения, как бетонные блоки в пирамиду. Лицо обер-декуриона побагровело, на лбу выступил бисер пота. От Ливии пахло диким зверем. Волчицей. Она опустила подбородок, как кулачный боец. Шея вздулась синими канатами. Туго застегнутый воротничок впился в кожу, грозя задушить хозяйку.

— Сбрили, — прохрипел Марк. — На полгода.

Курсантам-либурнариям разрешалось носить чубы.

Щенячья гордость: лихая прядь из-под берета. Перед тем как отправить в учебку на Сечень, Марка обрили наголо. Парикмахерский шлем остановил рост волос на шесть месяцев. За это время рядового Тумидуса уже перевели бы в часть. Там и решили бы: достоин рядовой Тумидус послаблений в виде жесткого бобрика или пусть ходит лысым.

— Похож. — Черты Ливии исказила странная гримаса. — Копия…

— Кто?

— Ты. На дядю своего похож.

— Врешь!

— Легат Тумидус всегда брил голову…

Она старше меня, увидел Марк. Он знал это и раньше, но сейчас возраст Ливии проявился резко, с болезненной прямотой. Морщинки в уголках глаз. Складки от носа к губам. Мешки под нижними веками. Макияж? Пластическая хирургия? Ливия Метелла была далека от таких игр со временем. Сорок — сорок пять лет. Вдвое старше Марка. Да, она могла знать дядю. Даже могла служить под его началом. Многие декурионы из десанта с годами переходят в либурнарии.

— Похож? — В горле клокотала ярость. — Меня тоже надо изгнать?

Ярость придала сил. Сантиметр за сантиметром, стена поддалась. Марк уже ликовал, плохо понимая, что будет делать в случае победы, когда Ливия сделала короткое, трудноуловимое движение запястьем. Пятипалые любовники сменили позу. Марк охнул: он продолжал давить, но в его собственное запястье впилась раскаленная игла.

Чем больше он усердствовал, тем больнее ему было.

Игла ворочалась, огонь бежал дальше, вдоль пястных костей. Марк боролся на два фронта: с силой Ливии и с болью, вызванной неудачным положением кисти. Закусив губу до крови, он готов был сдохнуть, но не уступить.

— Волчонок. — Голос Ливии треснул, сорвался. — Скажи, волчонок…

— Что?!

— Ты учился на Тренге. Ты учишься на Сечене…

— Ну!

— Почему либурнариев никогда не учат на Квинтилисе?

— О чем ты говоришь?

— На Октуберане? Юниусе? Почему абордажную пехоту не учат на родине?

— Где?

— На родине! В созвездии Волчицы!

— Не знаю!

— На коренных планетах Помпилии! Почему?

— Не знаю!

— Почему в глуши? Среди варваров? Среди чужаков?!

— Не знаю…

Воспользовавшись замешательством Марка, обер-декурион Метелла уложила его руку, что называется, на обе лопатки. Отдышавшись, она потянулась и, не встретив сопротивления, застегнула воротник рядового Тумидуса на крючок, как положено по уставу. В ее поступке не было ничего материнского. Так оправляют петлю на шее осужденного.

— Иди за мной, — приказала Ливия. — Тебя ждет обер-манипулярий Назон.

II.

— Рядовой Тумидус по вашему приказанию…

— Вольно, рядовой.

Обер-манипулярий Назон обошел вокруг Марка, словно экспонат в музее разглядывал. Из самого обер-манипулярия экспоната бы не получилось. Не вышел Назон ни ростом, ни статью, ни лицом. Гладкая кожа, белесые бровки. Взгляд цеплялся за эти бровки, а остальное ускользало.

Забыв спросить разрешения, обер-декурион Метелла уселась на стул в углу кабинета. Стул скрипнул. Хозяин кабинета на такую вольность не отреагировал.

— Скажите мне, рядовой…

У Марка екнуло сердце. Он успел отвыкнуть от обращения на «вы». Перемена не сулила ничего хорошего. Впрочем, ничего хорошего он и не ждал.

— Сколько раз вы падали с лестницы за последние два месяца?

Густой, оперный бас — единственное, чем судьба наградила Назона. Когда начальник учебки повышал голос, звук пробирал виноватого до печенок.

— Не могу помнить, господин обер-манипулярий!

— Провалы в памяти, — сочно прогудел Назон, заставив дрожать оконное стекло. — Последствия черепно-мозговых травм. Что ж, я напомню. Шесть раз, рядовой.

— Так точно, господин обер-манипулярий!

— Может быть, — Назон в задумчивости поскреб подбородок, заходя на второй круг, — мне отправить вас на медицинское освидетельствование?

— К строевой службе годен, господин обер-манипулярий!

Марк вытянулся по стойке «смирно».

— Годные со ступенек не падают. Еще и с такими последствиями, как у вас, рядовой. Неужели медкомиссия проглядела у вас врожденное нарушение координации движений?

Инфразвук, подумал Марк. Он сканирует меня инфразвуком. Этот его бас… У меня внутри все вибрирует, а датчик считывает вибрации. Мысль попахивала бредом.

— Никак нет, господин обер-манипулярий!

— Вы же не считаете меня идиотом, рядовой?

— Никак нет…

— Только идиот поверит в ваши сказки! Ваши и ваших сослуживцев. Вот вы в них верите, обер-декурион Метелла?

Начальник учебки обернулся к Ливии, оккупировавшей стул. Встать обер-декурион и не подумала. Пожала плечами, и все.

— У солдат скудная фантазия, — сказала она. — Падение с лестницы — это максимум. Средний уровень — скользкий пол в умывальной и край рукомойника. Девять раз подряд. Впрочем, бывают исключения. В моей учебке парился один талант, так он целый боевик сочинил. Вышел, значит, ночью в сортир по нужде и встретил человека в маске. Вражеского шпиона-диверсанта. И вступил с ним в неравный бой.

— Почему неравный? — заинтересовался Назон. — Ведь они дрались один на один?

— Шпион был лучше подготовлен. Он владел неизвестными солдату приемами рукопашного боя. Несмотря на героические усилия рядового, шпион одолел его и скрылся в неизвестном направлении.

— Это уже настоящее ЧП… — задумчиво резюмировал Назон.

— Рядового пытались вразумить. Придурок стоял на своем и был очень убедителен. Пришлось сообщать по инстанции. Прибыла комиссия из Особого отдела… Когда все вскрылось, четверо загремели в дискогорту: талант и троица деканов, учивших его службе. Начальника учебной части понизили в звании…

— Да уж. — Назон почесал в затылке. — Пожалуй, отсутствие фантазии у солдат — благо для начальства. Только комиссии мне тут не хватало! Рядовой Тумидус, видите ли, объявил войну младшему командному составу! Он ведь у нас без пяти минут центурион! Тянет лямку, считай, четыре года… А тут какие-то салабоны с одним мечом в петлице пытаются его строить неуставными методами. Так мы дождемся падения с лестницы со смертельным исходом. И что прикажете с вами делать, рядовой?

Обер-манипулярий ждал ответа, качаясь с пятки на носок.

— Дискогорта! — рявкнул Марк.

— Не слышу!

— Отправить в дисциплинарную когорту!

— За что? — изумился начальник учебки. — За акробатику на ступеньках? У меня нет никаких формальных оснований отправить вас в дискогорту. Комиссовать вас на гражданку? Не имею права. Или вы не против покинуть армию по состоянию здоровья? А, рядовой?

— К строевой службе годен!

— Ждать, когда вы кого-нибудь убьете или кто-нибудь убьет вас? Нет, исключено. У нас есть еще варианты, обер-декурион Метелла?

Расстрелять, подумал Марк. К счастью, у него хватило ума промолчать.

— Целых два. — Ливия Метелла встала.

Плечом к плечу с начальником учебки, она смотрела на Марка, как на досадное насекомое в складках пилотки. У Марка засосало под ложечкой. Казалось, обер-декурион знает о нем все. Может быть, даже то, чего Марк сам о себе не знает.

— Шутки кончились, рядовой. — Назон говорил тихо, свистящим шепотом. Это было хуже, чем купаться в волнах могучего баса. — Итак, вариант первый. Вам присваивается звание декуриона, и вы отправляетесь служить в часть номер семнадцать тысяч двести сорок семь — отдельную когорту либурнариев на Прецилле. Полтора года срочной службы. Если за этот срок вы не получите взысканий, у вас будет возможность подать документы на восстановление в училище. Вам все ясно, рядовой Тумидус?

— Так точно… Никак нет!

В мозгу Марка ревел торнадо, быстро набирая обороты. Он ослышался. Его обманывают. Он видит сон. Он сходит с ума — последнее сотрясение мозга не прошло без последствий. Да и предыдущие тоже…

— Вопросы, рядовой?!

— Так точно! Меня повысят в звании?

— У вас проблемы со слухом?

— Никак нет!

— Тогда не морочьте мне голову. Вы все прекрасно слышали! Считаете себя недостойным? Командованию виднее. Вы меня слышите, рядовой?

— Так точно!

— Вы меня понимаете?

— Так точно!

— Тогда излагаю второй вариант. Слушайте, повторять не буду. Вам присваивается звание декуриона, и вы отправляетесь служить в часть номер семнадцать тысяч двести сорок семь — отдельную когорту либурнариев на Прецилле…

Обер-манипулярий замолчал, следя за новоиспеченным декурионом. Издевается, уверился Марк. Нарочно повторил все слово в слово. Ждет, когда я задам вопрос. Хочет рассмеяться в лицо. А потом зашлет на «губу» до конца учебки… Не дождется! Буду молчать.

— Вы никогда не прибудете в часть номер семнадцать тысяч двести сорок семь. — Назон выдержал долгую паузу. — Вам будет присвоено звание унтер-центуриона, и вы приступите к несению службы на либурне внешней разведки Помпилии. Впрочем, на Прецилле в любой момент подтвердят, что декурион Тумидус служит в части номер семнадцать тысяч двести сорок семь, и никак иначе. Подтвердят устно, письменно и документально. Это уже не ваша забота и, хвала небесам, не моя. Через девять месяцев службы вам будет предоставлена возможность экстерном сдать выпускные экзамены по программе училища…

— Если к тому моменту ты еще будешь жив, — закончила Ливия Метелла.

III.

Подморозило.

Когда Марк шел через плац, голый и безлюдный, под ногами хрустело. Казалось, некий шутник привез на Сечень с Тренга гору пустых хитиновых панцирей и тайком разбросал по плацу. Ветер шуршал, гоня по бетону изломанные пластинки льда. Над головой рвался в небо имперский орел. На контрольно-пропускном пункте дежурный точил лясы с ребенком из местных. Мальчишка, по виду лет десяти, сидел к Марку боком, прямо на «вертушке», поджав ноги в расшитых валенках. Он чудом не падал со своего насеста, укутанный, как мерзляк на Северном полюсе, — тулуп с косматым воротом, собачья шапка-ушанка. Уши были спущены и завязаны на шнурок. Дежурный хихикал, вставляя краткие реплики, мальчишка горячился, размахивая руками.

Нарушение, отметил Марк. Разговорчики на посту.

А ну их.

За «колючкой» три гусара потешались над стариком. Двое, умирая от смеха, качались в седлах: вот-вот выпадут. Третий спешился, держа коня в поводу. Спиной к Марку, старик — лисья шуба до пят, папаха из мелкого каракуля — что-то втолковывал пешему гусару, указывая пальцем на коня. Гусар возражал, хохоча. Старик приседал, подпрыгивал, хлопал себя по ляжкам — точь-в-точь петух при виде соперника — и наскакивал на гусара. В гардеробе бойкого старца было много общего с одеждой вертлявого пацана. Старая кровь не греет, подумал Марк. Дед зябнет, вот и вырядил внука не по сезону…

— Врешь! — донеслось от КПП.

Что ответил мальчишка, Марк не разобрал.

Ему глянулся конь. Крупный, свыше полутора метров в холке, жеребец изабелловой масти весь блестел, словно выточенный из платины. Горбоносый профиль, челка цвета сухого песка; настороженно торчат широко расставленные уши. Сухостью сложения животное напоминало борзую собаку. Марк не слышал, что доказывает старик гусару, но на его глазах упрямец в шубе внаглую перехватил повод у кавалериста, изумленного такой прытью, и птицей, едва коснувшись стремян, взлетел в седло. Гусар ахнул, старик же подобрал поводья и бросил коня вдоль «колючки», к полигону. Своенравный жеребец заартачился, грызя удила и вскидывая задом, но быстро смирился под властной рукой. Шаг, пиаффе на одном месте. Рысь тихая, рысь резвая, галоп «на трех ногах»… Обратно конь возвращался изящным пассажем, медленно вскидывая передние ноги, а задние сильно подведя под корпус. Левой рукой старик сорвал папаху и салютовал ею гусарам, а может быть, и не гусарам.

— Браво! — взревели гусары.

— Деда… — прошептал Марк.

— Он тебя еще в дверях приметил, — сказал Пак, спрыгивая с «вертушки». — Ну и давай выделываться. Как маленький, честное слово. Тебя выпустят или где? Если что, бежим в самоволку. С дежурным я договорюсь, мы с ним теперь кореша…

— Кореша, — согласился дежурный.

От него шел мощный выхлоп яблочного самогона.

— Это еще что? — Не в силах сдержать улыбку, Марк дернул карлика за ворот тулупа. — Шапка, папаха, шуба… Вы куда собрались, балбесы? На зимовку?

Пак лихо заскакал на одной ноге, хвастаясь обновкой:

— Сувениры! По прилету в «Duty Free» взяли. Натуральный мех, ручная работа. Ты в курсе, сколько стоит на Октуберане тулуп из натуральной овчины? Зашибись, парень…

— Так спрятали бы в багаж…

— Не успели. Ничего, пар костей не ломит.

Дежурный высунулся из будки.

— Эй, Тумидус, — заорал он, сорвав пилотку и тыча головным убором в Пака. — Это правда твой дядя? Он сказал, что дядя…

— Сводный, — ответил Марк. — По деду.

— Ага, ясно. — Дежурный осклабился. — А ты чего гуляешь? Перед расстрелом?

— Увольнение. До двадцати двух ноль-ноль.

— Тогда не в службу, а в дружбу… Сбегай за обер-декурионом Метеллой! Скажи, — дежурный кивнул на гусаров, — ее тут ждут. Ротмистр Зеленский, поручик Ахилло и этот, как его… Забыл, короче.

— Ждут? — опешил Марк.

— Ты что, оглох? Ждут, да. В ресторан хотят пригласить…

Между столами ходил скрипач. Наклоняясь то к одному посетителю, то к другому, он выводил щемящую, пронзительно-грустную мелодию. Длинную, до середины бедра, жилетку скрипача украшали два кармана, расшитые бисером. Туда предлагалось совать деньги: монеты и мелкие купюры.

— Колбаски, — заказал Пак. — Свиные с чесноком. И горячего пива со сметаной. Безалкогольного…

— Ребра в меду, — выбрал Марк. — И пива тоже.

— Безалкогольного?

— Нормального. Без сметаны и покрепче.

Дед подмигнул грудастой официантке:

— Соточку рябиновой. Зажевать — на твой вкус, родная.

— Пива ему, — нахмурился Пак. — Как всем. — И трагическим шепотом рявкнул деду в ухо: — Соточка у меня с собой! Даже пять соточек. Чего зря деньги переводить?

Лапа Пака исподтишка гладила официантку по ляжке. Девица не возражала. Обаяние карлика перевешивало суровость правила, начертанного в меню: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки категорически запрещается!» В этой компании Марк, несмотря на молодость, чувствовал себя лишним. Однажды Пак признался ему, что дед — монстр. Что деду шлюхи с Хиззаца, готовые удавиться за грош, и те, случалось, давали даром, по любви. Марк не стал рассказывать карлику, что дед говорил то же самое про Пака.

«Стареет, — вспомнил он слова матери. — Но держится…» Марк-курсант, беззаботный герой с Тренга, усмехнулся бы. Списал бы материнское резюме на общую бестолковость женщин в вопросах мужской бодрости. Дед стареет? Спросите у гусаров, они вам растолкуют… Марк-рядовой, дрожжи неуставных драк, завсегдатай лазарета, смеяться над матерью не стал. Он видел, как запали дедовы глаза, как тот морщится, тайком берясь за поясницу. Бодрится, вздохнул Марк. Ради меня. Летел за тридевять парсеков, куролесил с чужим жеребцом… Долг, который мне никогда не выплатить. Хоть всего себя распродай…

— Вот. — Не дожидаясь, пока принесут заказ, дед выложил на стол уником. — Тебе письмо, боец…

В голосфере возникло статичное изображение Юлия Тумидуса. Юлий осунулся, отчего выглядел еще более суровым, чем раньше. Он был при галстуке, затянутом туго, как удавка. Когда отец заговорил, не шевеля губами, Марк отрегулировал громкость.

— Надеюсь, у тебя все нормально, — голосом манекена сказал Юлий. — У нас тоже все в порядке. Очень скучаем. Мама передает тебе привет. Она здорова. Я связался с нашим филиалом «Нумэрга». Ты передал им своих рабов, улетая с Тренга. Хороший контракт, одобряю. У них сейчас акция лояльности, я оформил тебе бонусы. Ты будешь получать на полтора процента больше. Они не хотели оформлять, требовали доверенность. Я нажал, где нужно. Обошлись без доверенности…

— Деда. — Марк остановил воспроизведение. — Это что же, деда?

Дед молчал, раскуривая трубочку.

— Он же просит прощения? Он извиняется, да?

— Как умеет, — хмыкнул Пак. — Хреново умеет, сухарь…

— И еще от Гая. — Дед тронул сенсор уникома. — Ну, тут два слова, и все…

— От кого? — не понял Марк.

— От дяди твоего, с Китты. На Пака пришло…

Юлий Сергий Тумидус уплыл на задний план. Вместо него сфера двинула вперед бравого офицера-десантника. Фуражка с высокой тульей, петлицы легата с тремя молниями. Гвардейские нашивки, на груди — штурмовой «клин». Воротник скреплен золотой цепочкой с кулоном-мечом — орден Цепи, знак малого триумфатора. Все, что родина отобрала у Гая Октавиана Тумидуса, подарив взамен тавро изменника, было здесь, на снимке. Марк не знал, специально ли дядя снялся в парадной форме, чтобы послать снимок племяннику, или просто взял кадр из архивов. Ему хотелось верить, что специально.

— Служи, парень, — хрипло каркнул уником.

Марк кивнул: служу.

— Служи честно. Остальное — шлак…

А скрипач все вел мелодию, или, может, она водила его по залу, как девочка-поводырь ведет слепца от ноты к ноте, от стола к столу, от звезды к звезде, выпрашивая у пьяниц шальную денежку, а нет, сыграем за так, в расшитой жилетке, с печальной улыбкой, застывшей на худом, скуластом лице, и несли от кухни шипящую сковороду с колбасами: сало шкворчало, шкурка треснула в разных местах, обнажив дымящуюся сочную мякоть, а чесноком за пять шагов шибало так, что слюнки текли не только у Пака…

IV.

— Над дорогами-проселками Пучеглазая луна. Кони засветло оседланы, Хлопцы выпили вина…

В отличие от обер-манипулярия Назона, гусарский поручик Ахилло басом не обладал. Так, жидкий тенорок, шибающий в козлетон. Нехватку голоса, а временами и слуха поручик компенсировал большим чувством. Гремучая, знаете ли, смесь в сочетании с кавалерийской пронзительностью.

Плясали лошади, сдерживаемые твердой рукой денщиков. В деревне на взгорке брехали собаки. С подворья ресторации неслись аплодисменты. Там, над костром, насажен на вертел, подрумянивался молодой бычок, и самые нетерпеливые гурманы толпились вокруг. Песня Ахилло скрашивала им время ожидания. А у распахнутых настежь ворот все длился спор.

— Детское время! — умолял ротмистр Зеленский. — Останьтесь!

Ливия Метелла развела руками: увы, не могу.

— Останьтесь! Госпожа подпоручик! — Ротмистр упал на колени. — Вы разбиваете мне сердце! Я еще не рассказал вам про баталию под Трептовом! На пушки, в конном строю…

— В другой раз, ротмистр. — Ливия тронула безутешного вояку за плечо. Только что Зеленский произвел ее — вахмистра, если мерить гусарскими мерками, — в офицерский чин. Обер-декурион Метелла ценила такие знаки расположения. — Вызовите мне такси.

— Такси? — Кажется, ротмистра осенила удачная идея. — Вы шутите? Такси в этих дебрях, в этой глуши? Мы поедем верхом, бок о бок! Мы будем пить вино в седлах! Мы проводим вас…

Ливия улыбнулась:

— Хорошо, верхом. Полагаю, так будет быстрее.

— Через лес! Напрямик!

— Найдите мне лошадь, ротмистр. Я поеду в часть, а вы с друзьями — на ваши квартиры. И не спорьте! Вы старше меня по званию, но я умею предвидеть будущее. Путешествуя через лес в компании буйных гусаров, я не скоро доберусь до родного КПП. Выехав подпоручиком, я вернусь через неделю полковником, не меньше…

— Филька! — благим матом заорал Зеленский. — Коня даме! — И, вспомнив главное: — Ни за что! Я еду с вами…

— Меня, — Ливия огляделась, — проводит рядовой Тумидус. Боец, ко мне!

Марк бегом кинулся к обер-декуриону. Уже минут пять они с дедом и Паком делали вид, что прощаются, исподтишка наблюдая за шумной компанией. Деда слегка развезло, Пак давным-давно велел официантке вызвать такси до частного пансионата, где они сняли номера. Но похоже, ротмистр был прав: машина опаздывала. Шофер звонки игнорировал; диспетчер клялась, что вот-вот, с минуты на минуту… Браня разгильдяев, хозяин ресторации предложил гостям крытый возок, запряженный парой гнедых.

— Рядовой Тумидус по вашему приказанию прибыл!

— До которого часа вы в увольнении, рядовой?

— До двадцати двух ноль-ноль!

— Отлично. В седле держитесь?

— Держится, — за Марка ответил дед.

И показал за что.

Гусары захохотали. Пьяненький дед смешил их. Впрочем, подумал Марк, он смешил их и трезвый. Его покоробило от вульгарности дедовой шутки. Рядом ухмылялся Пак. Акробат, выросший в опилках, знал: шутки зависят от слушателей. То, что одному — ниже пояса, другому — выше головы.

— На посошок!

Зеленский выхватил саблю. Взмах, и обушок клинка въехал под зеленое кольцо — утолщение на краю бутылочного горлышка. Кольцо отлетело, унося с собой пробку. В небо ударил фонтан пены, забрызгивая людей.

— Эй, хозяин! Еще вина!

Денщик Филька уже бежал к конюшне. Вслед ему неслось:

— Вьюга бесится от хохота, Хвост от инея длинней, Грянем Дикою охотою По хрустящей целине!

* * *

Луна — мертвая невеста в фате облаков. Редколесье тянется ввысь, хватает воздух черными сучьями. Под копытами хрустит наледь, в дубраве откликается филин. Земля еще не промерзла до зимнего звона. Впереди — факел денщика. Качается, зовет.

— Ты уже выбрал, боец?

— Так точно, госпожа обер-декурион!

— Что?

Марк молчит. Ливия Метелла кивает: она верно истолковала его молчание.

— Почему? У внешников выше звание, да?

Марк молчит.

— Приятно быть офицером? Орел в петлице, девки в обмороке?

— Никак нет, госпожа обер-декурион!

— Кончай драть глотку. И не ври мне. Я вранье за парсек чую.

— Никак нет, не вру.

— Хорошо, плевать на звание. Любишь риск? Рвешься в герои?

— Никак нет, госпожа…

— Оставь чины до завтра. Не на плацу. Отвечай кратко и по существу.

— По существу? Без чинов?

— Да.

— А если без чинов, так это не ваше дело. Выбрал, и все.

Ливия смеется.

— Волчонок, — отсмеявшись, говорит она. — Кусаешься. На разведлибурнах любят задир. Сперва любят, потом в мусорный шлюз спускают. Думаешь, ты — сорвиголова? Ужас деканов? Ты — пай-мальчик, трусы с кружевами. Вякнешь, прыгнешь, уйдешь в шлюз. А с Прецилла сообщат семье, что ты погиб в результате несчастного случая. Открывал консервы, не совладал с управлением. Нравится?

— Так точно, госпожа обер-декурион! Разрешите вопрос?

— Спрашивай, боец.

— Почему либурнариев не учат на коренных планетах Помпилии?

— Смотри-ка, запомнил…

Ветер бродит меж стволов. Боится выйти на грунтовку, угодить под лошадь. В свисте ветра слышится: «Над дорогами-проселками…» Осторожно так, не в пример поручику Ахилло. Поздняя осень, холодрыга. На ветках корявого, расщепленного молнией вяза прыгает ворона. Скажи ей про магнолии на Тренге — не поверит.

— Инъекции, боец. «Солдатчина», «офицерка». Под инъекциями мы — комок нервов, пока не привыкнем. А тут — цивилы с их любовью к «десятинщикам». Зачем дома лишние проблемы? Практически все военные училища, где готовят кадровых офицеров, выводят с Октуберана и Квинтилиса куда-нибудь подальше. Это первое. Что же до нас, абордажной пехоты…

Марк ждет.

— Либурнариев учат в среде варваров. Техноложцев. Гематров, брамайнов, вехденов. Кого угодно, только не помпилианцев! Что, еще не въехал?

Марк молчит.

— Тебе дают время узнать, что вокруг — люди. Инорасцы, свободные граждане Ойкумены. И в то же время они — ботва. Чуешь парадокс? В баре — люди. На стоянке — люди. На занятиях в училище — ботва. В супермаркете, на пляже — люди. Во время операций по захвату — ботва. На Сечене, Тренге, Китте, Серафиме — люди. При абордаже — ботва. После клеймения — рабы. Шаг, и люди становятся ботвой. Еще шаг, и ботва превращается в рабов. В фундамент энергетики Помпилии. Тебя учат, как маленького ребенка: нельзя клеймить объект где угодно, направо и налево. Абордажник, ты учишься жить рядом с инорасцами. Терпеть, любить, ссориться. Пить пиво в их компании. Соблюдать законы Лиги, нарушать законы Лиги. Сознательно выбирать время нарушения и время соблюдения. Видеть грань, за которой инорасец становится ботвой! Владеть этой гранью, как оружием. На Октуберане, среди своих, ты этому не обучишься. Сорвешься там, где не следует. Волков натаскивают не кусаться попусту. Или ты хватаешь за глотку, или не скалишь клыки. Понял?

— Так точно, госпожа обер-декурион!

— Вот же дурак на мою голову…

Впереди — огни КПП. В кармане Ливии Метеллы пищит уником.

— Слушаю вас, господин обер-манипулярий! — (Канал связи закрытый, Марку не слышно, что говорит Назон.) — Так точно! Сейчас буду… Рядовой Тумидус! Бегом в казарму…

Уником булькает. Ливия вслушивается в беззвучный монолог начальника учебки.

— Отставить, боец, — наконец говорит она. — Сопровождайте меня.

— Есть сопровождать! — козыряет Марк.

V.

— Банда Гната Кожемяки, — сказал Назон.

Глаза обер-манипулярия были красней, чем у кролика. Знаменитый бас гудел приглушенно, как из бочки, но в нем слышалось рычание. От невзрачного, ничем не примечательного офицера, сосланного командовать учебной частью в захолустье, не осталось и следа. Назон бродил по кабинету, словно волк по клетке.

— Жандармы выбили их из Кучарской пущи. Это так говорится: из пущи. На деле Гнат квартировал по тамошним селам. Кое-кому платил; остальные боялись. Гнат был скор на расправу. Банду взяли во сне, тепленькими. Тех, кто сбежал в пущу, искали с собаками — и добивали. Целый день…

Назон помолчал, глядя в стену.

— Атаман Гнат ушел. С ним — ближний круг, десятка полтора головорезов. Три часа назад они ворвались в город, в дом предводителя здешнего дворянства. Юго-западная окраина, над Мышлей. Предводитель устроил бал к шестнадцатилетию дочери…

— Заложники, — кивнула обер-декурион Метелла.

Марк помалкивал в углу. Он чувствовал себя лишним.

— Заложники, — подтвердил Назон. — Человек семьдесят, в бальной зале. Больше половины — женщины. Гнат требует деньги, много денег. И вертолет, или что у них тут летает, до границы с Кышыном. Если к рассвету атаман не получит требуемое, он начнет убивать заложников. Со мной связался полковник Трубячинский, командир гусар. У него в распоряжении полк кавалерии, и он бессилен. Его люди могут штурмовать дом. Но штурм не спасет заложников…

Мелкий, быстрый в движениях центурион Плиний встал:

— Разрешите вопрос?

— Спрашивайте, центурион.

— Почему Трубячинский обратился за помощью к вам?

— У него нет выбора. Время не ждет. Кроме того, полковник Трубячинский плохо понимает нашу специфику. Для него абордажная пехота что-то вроде десанта. Хочу сразу предупредить во избежание недоразумений. Ни один солдат не покинет пределы учебной части. Это же относится к деканам и декурионам, не нюхавшим плазмы. Я собрал здесь только офицеров и декурионов с боевым опытом. Я не приказываю. Я излагаю ситуацию. Кто сочтет нужным, пойдет со мной добровольцем. Если вы откажетесь, я пойму.

— Только офицеров. — Плиний выразительно глянул на Марка. — И декурионов с боевым опытом…

Назон подошел к центуриону вплотную.

— Декурион Тумидус, — обер-манипулярий нажал на слово «декурион», как на педаль органа в нижнем регистре, — не новобранец. Тренг, джунгли, четыре года. Приказ о присвоении воинского звания «декурион» рядовому Тумидусу уже подписан. Полагаете, я делаю ошибку?

— Никак нет, — отрапортовал центурион Плиний.

Он знает, уверился Марк. Назон знает о моем выборе.

Он знал еще раньше, когда я и сам не догадывался. Это меняло все. Тренг, джунгли… Уверенность начальника учебки. Согласие упрямца Плиния. Одобрительное молчание остальных. Знание Назона делало Марка Тумидуса кем-то другим, кем Марк не был.

Далеко-далеко щелкнул кнут: «Alles!».

— Разрешите вопрос? — сказал Марк.

— Спрашивайте, декурион.

— Почему нельзя подвести аэроплатформу под видом запрошенного вертолета и накрыть дом стационарным парализатором?

— Тренг, — без насмешки бросил центурион Плиний. — Училище.

— Да, — согласился Назон. — Училище.

— Я учился на Хиззаце…

— Какая разница? — Обер-манипулярий повернулся к Марку. — Декурион Тумидус, училища, готовящие кадровых офицеров, снабжаются всем необходимым согласно приказу номер три два дробь шестьсот пятьдесят четыре. У вас на Тренге были и аэроли, и стационарные парализаторы. Учебная часть вроде нашей снабжается согласно другим нормативам. У нас нет в распоряжении необходимой техники. Она будет в тех частях, куда солдаты отправятся после окончания учебы. Вам все ясно?

— Так точно!

— Вот дом предводителя дворянства. — Назон поднял голограмму, точный макет здания, на полметра выше стола. — Бальная зала на третьем этаже. Пять человек держат заложников под прицелом. Возможно, шесть. Часовые — балкон пятого этажа выходит на Мышлю, балкон четвертого этажа выходит на Ерзов тракт. Остальные рассредоточены по дому. Окна, входные двери…

— Заклеймить кого-то из часовых, — предложил опцион Геганий. — Воспользоваться им как рабом.

— Не выйдет. Я уже продумывал этот вариант. Клеймение требует времени, потому что объект сопротивляется. Но не это главное. Для клеймения необходим тесный визуальный контакт с оптимального расстояния, не осложненный плохой видимостью. Мы лишены такой возможности. Темно, далеко — нереально. Возвращаемся к необходимости скрытного проникновения в дом. Со стороны Мышли балкончики на каждом этаже. Плюс шум реки. К сожалению, нас это не спасает. Чтобы подняться наверх, не потревожив часового, нужен опытный скалолаз или дрессированная обезьяна…

— Разрешите?

Марк ждал приказа заткнуться, но его не последовало.

— Слушаю вас, декурион Тумидус.

— Кажется, — сказал Марк, — у меня есть дрессированная обезьяна.

VI.

Хата, подумал Грыць Кочумай.

Он так ясно представил ее — беленую хату с мальвами на подворье, с сизым дымком над трубой, с гавкучим кобелем на цепи, — что даже чуточку согрелся. Грыць торчал на клятом балконе третий час, сменив промерзшего насквозь Зеленку. Скурил чуть ли не весь кисет, проклиная холод и сырость. Ничего, скоро прилетит винтокрыл. Погрузимся и — гайда на Кышын. Гнат обещал денег, много денег. Гнат держит слово, ей-богу, держит. Куплю хату, сказал себе Грыць. Женюсь, возьму девку с гарбузами-цыцьками. Может, мельницу поставлю…

— Ой, не ходи, Грыцю, — еле слышно запел он, притоптывая, — тай на вечорныцю…

— Эй? — спросили снизу. — Выпить хочешь?

— Шо? — не понял Грыць.

— Самогонки хочешь? Держи, командир…

Грыць подошел к перилам, наклонился. Внизу, в люльке предрассветного тумана, уцепившись левой рукой за чугунный вензель, болтался хлопец. Малой, придурочный, в косматой шапке. У хлопца было лицо старого чорта. Смеясь, чорт-хлопец протягивал Грыцю открытую флягу, откуда шибало ядреным первачом. Такой гнал дед Охрим из палых яблок.

У Грыця аж слюнки потекли.

— Лезь сюды, — велел он, кидая окурок. — Самогонку не урони, дурка…

Луч «Универсала» прожег Грыцю голову, и часовой полетел вниз — к беленой хатке с мальвами на подворье.

— Дурак. — Пак ловко вскарабкался на балкон. — Ой, дурак! Аж жалко…

Опцион Геганий убрал палец со спуска.

Он наблюдал в ИК-прицел, как штурмовая пятерка взбирается по тросу, спущенному карликом-акробатом, на балкон. Нет, не пятерка — шестерка. Связавшись с гусарским полком, обер-манипулярий Назон затребовал добровольца. Доброволец — поручик с квакающей фамилией Ахилло — Геганию не понравился. Явился, красавец, в попугайском мундире с золотым шитьем… Самое то для скрытной вылазки! Из оружия имел саблю и револьвер, глушителем не озаботился. На инструктаже стоял подбоченясь, дышал перегаром. Узнав задание, гаркнул: «Сделаем!» — и панибратски хлопнул по плечу новоиспеченного декуриона Тумидуса, грозу джунглей. Полковник Трубячинский заверил, что пришлет лучшего. Если этот — лучший…

Ну что он там копается?

Опцион навел прицел на поручика Ахилло. Зеленоватые, словно подсвеченные «болотными огнями», фигуры людей были предельно четкими. Лица и те можно разглядеть. Чувствительность прицела едва не подвела Гегания. Бандит на балконе курил, глубоко затягиваясь, взмахивая папиросой, словно дирижерской палочкой. В прицеле огонек вспыхивал ослепительной белизной, кометой носился взад-вперед, скрадывая очертания человека. Опцион не был уверен, что уложит часового с первого выстрела. Спасибо карлику — выманил болвана к перилам, заставил выбросить окурок, а тут уж Геганий не оплошал.

Наконец поручик оказался на балконе, а карлик с ловкостью макаки спустился обратно. Опцион проводил взглядом штурмовую группу, втягивающуюся в балконную дверь, и повел прицелом по окнам в поисках целей.

Раздеть убитого оказалось непросто.

Барышень поручику, быстрому в амурах, раздевать доводилось, а вот мертвяков — ни разу. Сняв мундир, он пристроил его на ветку вишни, дабы не испачкать. Оставшись в нательной бязевой рубахе, Ахилло продрог на ветру и одновременно взмок, ворочая грузного покойника. Хорошо еще, чужое оружие запекало раны: одежда убитого была чистой. Поручик не отличался брезгливостью, но измараешься в крови — бандиты заметят.

Меняться с убитым штанами и сапогами Ахилло раздумал. Длиннополая свитка доходила до колен, скрывая обтягивающие чакчиры. А сапоги — они и есть сапоги. Кто их разглядывать станет? Подпоясавшись кушаком, поручик накинул поверх свитки воняющий кислой овчиной полушубок. Сунул за кушак саблю в ножнах и револьвер. Обрез убитого брать не стал: там небось картечь — заложников зацепит. Вместо кивера нахлобучил папаху бандита — поглубже, чтоб завитки меха упали на самые брови.

Порядок!

Взбираться по веревке для поручика было не впервой. Случалось, и по связанным простыням лазили. А тут умница-карла узлов накрутил — плевое дело!

— Вот и я! — Крутнулся, раскинув руки. Каблуком притопнул — любуйтесь, каков башибузук!

Госпожа Метелла, суровая дама, нахмурилась. Белобровый майор кивнул: похож. А карла с ухмылкой оттопырил большой палец.

— Благодарю вас, господин Пак, — тихо сказал майор. — Вы нам очень помогли. Спускайтесь, дальше мы справимся без вас.

Карла без возражений полез через перила.

— Стой! Флягу дай…

Поймав вопросительный взгляд Метеллы, Ахилло пояснил:

— Для убедительности.

Во фляге булькнуло. Карла махнул рукой на прощание — удачи! — и без звука канул во тьму.

— Все готовы? Заходим.

На лестничной площадке было темно хоть глаз выколи. Умный шлем сам переключился в ИК-режим. Впереди возникла зеленоватая фигура Ахилло и контуры перил. По ступенькам поручик спускался, как по трапу парусника в шторм. Его мотало из стороны в сторону, Ахилло отчаянно взмахивал руками, ловя равновесие, но, как ни странно, не падал.

«Артист. — Ливия Метелла держала дистанцию в четыре шага. — Тебе бы в шоу выступать…».

Снизу пробился желтый свет. ИК-картинка вспыхнула, зарябила. Метелла вручную переключила режим: с промежуточной освещенностью шлем справлялся плохо. Словно в подтверждение ее мыслей про шоу, поручик загорланил:

— Загулял я, загулял, Заплутал в трех сосенках, Начинаю от рубля, Продолжаю сотенкой!

Он плясал на ступеньках, шумный, лихой. Только сейчас до обер-декуриона Метеллы дошло: раньше шагов поручика она не слышала, несмотря на все лестничные кунштюки Ахилло.

— Грыць, ты? — окликнули снизу.

— Внимание! — прошелестел в наушниках бас Назона.

Ахилло вопрос проигнорировал. Он был занят важным делом: выводил песню. Или это песня вела поручика?

— Был барыш, стал кураж, День вокруг божественный, Ах, возьму на абордаж Что-нибудь поженственней!

— Пьяная харя! Ты где набрался-то?!

В голосе звучала зависть. Еще один пролет. Сделалось заметно светлее. Стала видна бордовая с желтой каймой дорожка, полированное дерево и затейливая ковка перил. Дорожку пятнали грязные следы. Местами уродливо чернели пропалины, тут же валялись раздавленные окурки.

Даль пуста и синь густа Над Отчизной нищею, Как с куста, начну от ста И продолжу тыщею!

Навстречу затопали шаги. Ливия вскинула руку, подавая знак, и припала на колено у края площадки. Ствол уставился вниз сквозь фигурную прорезь, между чугунными завитками. Только бы поручик не оказался на линии огня! Только бы не заслонил…

— Эй, да ты…

Похоже, поручик спиной чуял Метеллу и ствол ее «Универсала». На ступеньках возник небритый детина в пальто нараспашку. В руках он держал тупорылый автомат. Не прекращая петь, Ахилло качнулся вправо. Луч, посланный Метеллой, прожег бандиту переносицу. Детина еще падал, а поручик уже был рядом, уже придерживал тело, валящееся набок, перехватывал автомат, чтоб не лязгнул о ступеньки.

Полковник Трубячинский сдержал слово. Он прислал лучшего.

— Третий этаж. Приготовиться. Сорок метров до залы, где держат заложников. Входим через три секунды после поручика Ахилло. Метелла, Плиний, Апроний — правый фланг. Тумидус и я — левый. Вы, поручик, — центр. По верху залы идет галерея, там могут быть стрелки. Огонь только прицельный. Не зацепите заложников. Задачи ясны? Вперед!

Гулкий холл украшен лепниной. Наборный паркет под ногами — мореный дуб, не имитация, как в кабинете у военкома. Кофейного цвета стены с орнаментом из стилизованных роз. Высокая двустворчатая дверь с вензелями. Все это было, было! Казино лайнера «Огнедар». А внутри — засада. Нет лишь музыки: арфы и скрипки. Зато сбоку разверзлась пасть древнего лифта. Складная решетка-гармошка» с позолотой, панели красного дерева, ряд кнопок. Теплится матовый плафон под потолком кабины…

Это не учения. Это…

— Свет! — шепчет Метелла.

Ее шепот громом гремит в наушниках.

Две люстры под потолком — виноградные лозы и гроздья. Бронза листьев начищена до блеска. Десятки примитивных лампочек накаливания на белых столбиках — подобие свечей. Метелла права. Лучше входить из темноты в свет, чтобы бандиты не увидели их раньше времени. Марк вскидывает «Универсал»; поручик машет ему: нет!

Ахилло делает два шага к стене.

Щелчок выключателя. Свет гаснет.

Дробный перестук каблуков по паркету.

Ахилло разошелся не на шутку. Кому придет в голову, что штурмовой отрад идет вызволять заложников с песнями и плясками? Гуляем, братва! Однова живем! Грыць Кочумай хлебнул лишку, бросил пост, сучий сын…

— Все портки в петухах, А рубаха — в горлицах, Ах, погрязну во грехах Во девичьих горницах!

Узкая желтая полоска меж створок дверей. Ближе, еще ближе. Тьма — и золотая стрела. Бесплотный дух буянил во мраке и пустоте. Дух хотел к свету.

— Не пижон и не бастард, Выпивший и нервный, С тыщей выползу на старт — Кто к мильону первый?!

Двери с грохотом распахнулись. Стрела превратилась в сияющий проем, в волшебный портал. Он вел в другую, лучшую жизнь. И на пороге между светом и тьмой, крестом раскинув руки, встал Вестник с флягой в шуйце.

Избавитель? Ангел Смерти?

Все сразу?!

— Кто первый?! — громко переспросил поручик. — К мильону, а?

Он встряхнул флягу, чтобы слышали: не пустая. Фигура Ахилло частично перекрывала обзор, но и так было видно: в зале полно народу. Дамы в бальных платьях, кавалеры в мундирах и фраках, дрожащие лакеи в ливреях. Людей согнали в центр залы, заставили сесть на пол, не считаясь с сословиями. Гигантская клумба из цветов-человеков: сирень и жасмин, маки и горицвет, черные тюльпаны, темная зелень…

Клумбу сторожили бдительные садовники: двое справа, один слева. И еще на балконе, на галерее. Взгляды садовников сошлись на незваном госте. Широкий взмах руки, булькает фляга, собирая внимание в точку…

Время!

Поручик расслоился, выстрелив из себя пять мерцающих фигур — штурмовиков в камуфляже «хамелеон». Вбегая, врываясь, вкатываясь в залу, они открыли огонь с ходу, не остановившись ни на миг. На груди ближайшего бандита вспыхнула ослепительная звезда. Рябой верзила ткнулся лбом в пол, даже не поняв, что произошло. У другого звезда полыхнула на плече; синий, богато расшитый жупан загорелся, выбросив бледные язычки пламени.

— Ррр-р-а-а-а-а!!!

Рев? Вопль?! Лицо искажено болью. Рот распялен в крике. Уцелевшей рукой щеголь в жупане вскинул автомат. Барабанная дробь очереди раскатилась по зале. Автомат дергался, плевался свинцом. Пули летели вкривь и вкось, впивались в стены, в пол, вслепую нащупывая жертву.

— На пол! Все на пол!

Бас Назона перекрыл даже грохот пальбы.

Куда там! Тесная компания офицеров, а с ними часть штатских помоложе уже накатывали волной на балконную дверь. Бежать? Прыгать с третьего этажа?! Грохнул выстрел, кто-то из офицеров упал, обливаясь кровью, но волна уже выплеснулась на балкон. Крик, брань; через секунду снаружи — едва слышный хряск тела, упавшего наземь.

С галереи, захлебываясь, визжал импульсник — охотничий длинноствол. Ливия повела «Универсалом», включив режим «непрерывного огня». Балюстрада взорвалась гипсовым крошевом, визг смолк. Не снимая пальца со спуска, обер-декурион осмотрелась. Плиний. Назон. Тумидус. Апроний. Вроде все живы…

На пороге залы лежал поручик Ахилло. Широко раскинув руки, он уставился в потолок блестящим, стеклянным взглядом. Папаха отлетела прочь, фляга укатилась вслед за папахой.

Мертвый поручик улыбался.

За миг до смерти он услышал, как внизу, в туманной мгле, поет труба. Спешенные гусары полковника Трубячинского пошли на штурм дома.

— Сюда! Быстрее!

— Дайте мне оружие! Я полковник драгунского имени его величества…

— Я с вами, господа! Штабс-ротмистр…

Обер-манипулярий Назон скрипнул зубами. Он изо всех сил старался не сорваться. Грубость, крик только озлобили бы этих гордецов, рвущихся отомстить за пережитое унижение.

— Отставить, полковник! Отставить, ротмистр! Здесь женщины и цивильные. Они нуждаются в защите. Внизу идет бой. Мы — их последний рубеж обороны. Задача ясна?

— Так точно!

— Возьмите оружие убитых. Сопровождайте женщин.

Либурнарии теснили заложников, направляя толпу к малоприметной дверце в дальнем конце зала, возле низкой эстрады. Согласно схеме здания там, в глухом тупичке, располагались уборные артистов и музыкантов. У пожилой толстухи от потрясения отнялись ноги, ее вели под руки двое мужчин. Другую, упавшую в обморок при виде трупов, несли, словно мертвую. Мало-помалу толпа всасывалась в дверцу. Так сгоняют ботву на пункты сбора урожая.

Время, подумал Назон. Надо спешить. Внизу кипит бой, в любой момент здесь могут объявиться отступающие бандиты.

— Апроний, Плиний, проверьте, нет ли там другого выхода.

— По схеме — нет, господин обер…

— Проверить, я сказал! И оставайтесь с заложниками. Распределите по помещениям и прикрывайте. Метелла, оцените возможности обороны и займите позицию внутри.

— Слушаюсь.

— Тумидус — со мной.

— Есть!

— Мы будем держать оборону снаружи. Присмотрите позицию. Когда все покинут зал, приказываю занять позицию и держать вход под прицелом. При появлении противника — огонь на поражение, без команды. Не ошибитесь: в доме еще и гусары. Все ясно?

— Так точно!

В дверной проем втягивались последние люди. Плечом к плечу, Назон с Марком пятились следом, не сводя взглядов со входа. Снизу неслись пальба и крики. Обер-манипулярий сделал шаг, еще один. Чутье подвело Назона: в последний момент он поднял голову к галерее, раскуроченной залпом Метеллы, но опоздал.

Смерть прыгнула раньше.

Марка швырнуло на пол.

«Универсал» ожил, вырвался из рук, заскользил по натертому паркету. От удара затылком в глазах потемнело. Если бы не шлем… В шаге от Марка вздыбилась черная бурка, плеснула войлочными крыльями. Выстрел с пола; левое крыло вспыхнуло, задымилось. Сверкнула сталь, хищная, наглая. Марк услышал всхлип, густой, чавкающий, затем влажный хруст. Так мясник разделывает тесаком свиную грудинку. Новый высверк стали рывком бросил Марка вперед. Навстречу метнулось дымящееся крыло бурки. Дважды бахнуло; боль ослепила, швырнула на колени. В ребра с размаху воткнулся лом. Правая лодыжка отвратительно хряснула, будто между костями вбили раскаленный штырь.

Пороховая гарь терзала ноздри.

Обезумев от ярости, Марк с рычанием прыгнул. Слепым снарядом он врезался в бурку, рухнул на пол, каким-то чудом оказавшись сверху. Зрение вернулось, Марк в последний момент перехватил руку с кривой саблей, прижал к паркету. Ему повезло: револьвер атаман Гнат выронил при падении. Свободная ручища Гната вцепилась Марку в горло, давя на кадык. Марк хрипел, борясь за каждый глоток воздуха. Изо всех сил он рубил ребром ладони поперек чужого лица, искаженного дикой гримасой. Зубы вбивались в рот. Сломалась переносица — в хлам, в кашу. Клочковатая борода Гната тряслась, намокала, слипалась в колтуны. Там дышала яма, пузырилась кровью: атаман кричал.

Хватка на горле ослабла.

Марк сорвал корявые жесткие пальцы. Атаман сипел, булькал, выдувал из ноздрей красные пузыри, с упорством безумца тянулся к заветной глотке. Он без замаха резанул саблей, едва Марк на миг отпустил Гнатову правую руку. Придавив коленом жилистое запястье, Марк выдернул из ножен на бедре десантный нож. Клинок на треть вошел атаману в глаз; всем телом упав вперед, Марк вогнал нож глубже, по рукоять. Затылок Гната треснул, острие ножа ткнулось в пол, испортив паркетину.

Рядом стонали. Марку казалось, что он сползал с убитого целую вечность. Ребра дергало так, словно кто-то пытался клещами извлечь их из живого человека. Костер в правой лодыжке бушевал, пожирая плоть. Берцовая кость плавилась от боли.

— Господин обер…

— Аптечка… — Дрогнули белые губы Назона.

Сил командира едва хватило на шепот. Какой уж там бас…

— Сейчас… Я сейчас…

Марк нашарил на поясе обер-манипулярия аптечку, забыв, что у него самого есть такая же. Голова кружилась, перед глазами плясали звезды. Держись, велел он себе. Держись, иначе Назон истечет кровью. Вытащив из аптечки жгут, Марк туго перетянул рассеченное бедро командира выше раны. Что еще? Предплечье? Анестезия, антисептик, «замазка», регенерант…

Закончив с Назоном, он вколол анестезию себе.

В доме продолжали стрелять. Втащить Назона на эстраду удалось лишь с третьего раза. Анестезия притупила боль, но теперь Марк не чувствовал правую ногу. Бесполезная обуза, нога волочилась за ним — колода колодой. Через каждые пару метров приходилось отдыхать. В мозгу щелкал кнут, все громче, настойчивее: «Alles!.. Alles…».

— Сюда! Скорее! Они ранены!

Лица. Где-то он их видел.

Назон открыл глаза:

— Кто разрешил вам оставить пост, господа офицеры?

Бас, улыбнулся Марк. Будь я проклят, бас.

И потерял сознание.

КОНТРАПУНКТ.

Н’ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО.

(Шесть дней тому назад).

Пак обожал торчать в вирте. Впрочем, не без странностей. Иногда мне казалось, что он приносит из вирта в клюве сплошные похороны. Сообщал он мне о чужих смертях в самое неподходящее время: за завтраком, во время выездки Орлика, под вечернюю трубочку. «Ты в курсе? — спрашивал Пак, а я уже знал, что где-то оркестр сыграл траурный марш. — Умер Джонатан Харпи. Ну, Хомяк, помнишь? Трубач, ты его знал…». Я кивал и слушал. Пак затевал бесконечный монолог. Он вспоминал, как клёво Хомяк лабал нью-джезз на сейшне с «Братвой из Мизери», как он поставил на место лощеного скрипача Косту, лауреата всякой байды, сперва набив Косте морду, а затем сыграв Костину «Звездную сонату» на трубе вместе с оркестром Дюка Леннона; как Хомяк ездил на шефские по рыбозасолочным сейнерам, а потом расплачивался в борделях и кабаках брикетами черной икры; как потешно раздувались Хомячьи щеки на блюзе «Солнце село за горою»… Зачем, спросил я у Пака однажды. Зачем ты вылавливаешь смерть за смертью? Большинство этих людей мы знали шапочно. Кое-кого не знали вовсе. Что за странный лейтмотив? Ворон, зачем ты скачешь по свежим могилам?! Он удивился. Я же не о смерти, сказал Пак. Я о жизни. Ты что, не понимаешь? И я понял. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Сенсор тревоги.

Н’доли могла нащупать его с закрытыми глазами. Сигнал на пульт службы безопасности центра. Дубль — на личный уником куратора Умслы. Определить местоположение абонента — дело трех секунд. Группа быстрого реагирования вылетит пулей.

Коммуникатор лежал в сумочке.

Не успею, поняла Н’доли. А если они решат, что в сумке оружие… Время. Надо тянуть время. Они отвлекутся, и у нас появится шанс. Какой шанс, дурочка? Помпилианские «контры» не дают шанса скверным девчонкам, возомнившим себя генералом Ойкуменой.

— Куда же вы меня приглашаете?

Она очень старалась, чтобы голос не дрогнул.

— Это зависит от вас, биби Шанвури. Вы ужинали?

— Нет.

— Отлично. — Пунцовые губы собеседницы изобразили улыбку. Даже под угрозой расстрела Н’доли не рискнула бы воспользоваться такой вызывающей помадой. Впрочем, женщине в черном этот цвет был к лицу. — Милочка, я приглашаю вас в ресторан.

Усыпляют бдительность, подумала Н’доли. Что ж, подыграем.

— Мы знакомы?

— Мы, можно сказать, коллеги. Работаем на «Грядущее». — Женщина сделала один, точно рассчитанный шаг. Серебристый отблеск упал на ее лицо. — Меня зовут Юлией. Юлия Руф, к вашим услугам.

Высокий лоб. Черные, как смола, волосы гладко зачесаны назад. На висках — спираль локонов. Эталон помпилианской красоты — огонь во льду. Разница в возрасте если и чувствовалась, то не в пользу Н’доли. Она была шапочно знакома с госпожой Руф: встречались пару раз в центре. Кто в «Грядущем» не знал Юлию Руф, первого помпилианского коллантария?

Неужели Юлия, лишенная расового статуса, работает на имперскую контрразведку?!

— Извините моих друзей, — госпожа Руф развела руками, — за небольшое представление. Господа офицеры питают слабость к театральным эффектам.

— Если мы испугали вас…

Из лимузина вышел бритый наголо мужчина средних лет, в светлой рубашке и брюках. Он коротко, по-военному, поклонился:

— Я прошу прощения.

У Н’доли отлегло от сердца. Полковника Тумидуса она знала лучше. Случалось, полковник захаживал в гости к отцу Н’доли.

— Готов искупить вину! — Полковник щелкнул каблуками, словно на нем были не сандалии, а сапоги. — Если, конечно, у вас нет других планов…

Делая вид, что колеблется, вудуни отступила от мобиля. Ее не преследовали, не хватали, не тащили обратно. Н’доли расстегнула сумочку. Пальцы нащупали коммуникатор. Вот он, сенсор тревоги. Одно касание… Никто не двинулся с места, чтобы ей помешать. Н’доли перевела дух и вынула руку из сумочки. Сердце колотилось в груди, как после долгого заплыва, но в дочери Папы Лусэро уже проснулось любопытство.

— Чем обязана такой чести?

Юлия по-птичьи склонила голову. На лице помпилианки читалась уверенность: мы уже едем в ресторан. Мы просто кокетничаем, ломаем комедию, чтобы наше согласие выглядело милостью, одолжением, а не сдачей крепости.

— Нам есть о чем поговорить, биби Шанвури, — сказала она.

И любопытство победило.

«Эта королева права, — с легким раздражением отметила Н’доли, ныряя в салон. — Я сама согласилась. Добровольно…».

Мобиль тронулся с места.

В ста метрах от лимузина, скрыт тенью деревьев, стоял «Скарабей» эконом-класса. В его тесной кабине переглянулись два человека. Тот, что сидел на пассажирском сиденье, моргнул — фасеточный глаз сменил режим восприятия.

— Ты что-нибудь понял?

— Нет.

— Кто это был? Наши?

— Не знаю. Почему нас никто не предупредил?

Они говорили на помпилианском.

— Надеюсь, вы не вегетарианка, милочка?

В том, что сама Юлия — хищница, не было ни малейших сомнений.

— В еде у меня нет предрассудков.

— Замечательно! Мы с вами найдем общий язык. Рекомендую зайчатину под соусом гарум из макрели…

С небрежностью, выказывающей большой опыт, Юлия пролистала меню — увесистый том, отпечатанный на тонированной бумаге, в переплете из телячьей кожи. Н’доли огляделась: она впервые была «У дядюшки Марция». Ресторан — скорее элитный клуб, с входом по карточкам — прятался в тихом центре, сторонясь буйства ночной жизни и сияния рекламы. Приглушенный свет, минимализм старомодного интерьера, отдельные кабинеты. Живая обслуга — и, судя по всему, цены первой звездной величины.

— Пока несут основное блюдо, возьмем соленых улиток. Их тут чудесно солят, с оливками и сыром.

— Полагаюсь на ваш вкус.

— На вкус Юлии можно положиться, — серьезен, как на совещании Генштаба, подтвердил полковник Тумидус. В кабинете они были втроем. — Вина? Чего-то покрепче?

— К улиткам пойдет белое. К зайцу — красное. — Юлия размышляла вслух. — Я за золотую середину. Розовое сухое «Аттенато», Гай. С виноградников моего отца.

— Хорошо.

— Тогда я зову официанта.

Госпожа Руф позвонила в серебряный колокольчик. Официант — черная рубашка, белый жилет — возник в кабинете. Юлия продиктовала заказ: зайчатина для Н’доли, фрикасе из мурены — для себя, улитки — всем. Полковник, как мужчина, заказал вино для дам. Свой интерес Тумидус тоже не забыл: свинина с миндалем, тушенная в хмельном меду, и графинчик тутовой водки. Вино, водка, улитки и хлеб — пышный, еще горячий — объявились на столе через минуту. Наполнив бокалы, официант испарился.

Юлия включила конфидент-поле:

— За нашу вторую родину! — Она подняла бокал. — За Китту!

Вкус у вина был изумительно свежий. «С виноградников моего отца», — вспомнила Н’доли. Она бы дорого дала за возможность бросить такую фразу — мимоходом, как что-то малозначащее.

— Полагаете, я слишком пафосна? Играю на вашем патриотизме? — Яркие губы Юлии улыбались, но глаза оставались серьезными. — Родина отреклась от нас. Да, это несправедливо. И что? Забыть родину трудно. Скажу больше: невозможно. Она всегда первая, даже в изгнании. А Китта — вторая.

Полковник кивнул.

— Вот и ходим к дядюшке Марцию…

Юлия умолкла, задумчиво изучая улитку, насаженную на тонкую двузубую вилку. Она вертела улитку и так и этак. Казалось, деликатесный моллюск полностью завладел вниманием госпожи Руф. На миг Н’доли ощутила себя улиткой на вилке. Ее рассматривали с холодным интересом исследователя перед тем, как отправить в рот.

— Уютный ресторан, — сказала вудуни. — Тут все аутентично?

— Более чем. Маленький кусочек Помпилии, откуда нас не гонят. А вокруг — целая планета, которая нас приняла. Чувствуете разницу? Приняли — и не гонят. Всего лишь не гонят… Я не привыкла оставаться в долгу, милочка. У меня есть подарок для вас.

— Для меня?

— Для вас. Мы ведь коллеги? Делаем общее дело. Считайте, что подарок и для вас лично, и для центра. А в перспективе… Впрочем, не будем лететь впереди звездолета.

Последняя фраза в устах помпилианки-коллантария прозвучала тонкой издевкой. Уж кто-кто, а Юлия Руф, выйдя в «большое тело» коллективного антиса, могла играючи лететь впереди любого корабля!

— Не буду скрывать, — продолжила Юлия, съев наконец улитку, — что этот подарок в перспективе может пойти на пользу и нам. В выигрыше будут все. Увеличение числа действующих коллантов — одна из главных задач «Грядущего». Вы согласны?

— Да.

— Не буду больше томить вас прелюдиями, милочка. Вам известно, что такое «корсет»? Иными словами, «координирующая сеть»?

Н’доли стоило большого труда не вздрогнуть. Она выпила вина, не спеша с ответом. Информация по большому счету открытая. Вряд ли кто-то поверит, что межрасовый генетик, работающий с коллантами, никогда не интересовался особенностями помпилианского клейма.

— Известно. Ослабленный вариант клейма. Применяется для ступенчатого иерархического управления в вашей армии. Для улучшения координации действий частей, подразделений и отдельных бойцов.

— Вы знаете «Уложение о родах войск…»? Оно, между прочим, «для служебного пользования»!

Похоже, Н’доли удалось удивить полковника Тумидуса.

— Спецслужбы Помпилии плохо работают. — Вудуни щелкнула ногтем по бокалу, слушая тонкий звон. — Наберите запрос в вирте. Ваше «Уложение…» лежит в открытом доступе.

— Р-р-растяпы! — рявкнул Тумидус.

Свой гнев он яростно запил тутовой водкой.

— Это хорошо, что вы в курсе. — Вспышку полковника Юлия проигнорировала. — Для нас важен общий принцип: ослабление клейма для координации и управления, но не для полного подчинения. В армии Помпилии есть две категории воинских частей: части вероятного контакта и части второго эшелона. Никаких тайн я не выдаю, это открытая информация. Так вот, под корсетом служат в частях вероятного контакта. Офицеров, а также младший командный состав, прошедший спецподготовку, учат управлять «корсетом». Рядовые, как и в любой армии, должны лишь подчиняться. Исходные данные понятны?

— Вполне. — Н’доли позволила себе сарказм. — Объяснения для школьников?

Юлия достала пачку «Perfectum» и мундштук из янтаря. Прикурив от зажигалки — миниатюрной копии лучевика, — она глубоко затянулась и выпустила струю ароматного дыма. Из стола выехала пепельница, под потолком включилась фильтр-вытяжка принудительной рециркуляции.

— Переходим к объяснениям для докторов наук, — сказала госпожа Руф. — Все коллантарии-помпилианцы, кому удалось выйти в «большое тело», служили в армии. В частях вероятного контакта. Офицерами или старшими сержантами со спецподготовкой. Повторяю: все без исключения.

«Разрешите смену блюд?» — текстовым запросом поинтересовалась голосфера над столом. Юлия дала подтверждение. «Они не могли знать о сегодняшнем консилиуме, — думала Н’доли, пока официант заново сервировал стол. — Не могли знать, что мы движемся в этом направлении. Они опередили Умслу. Координатор обещал результаты только завтра. В конце концов, это их раса, их психофизиология… Кому, как не помпилианцам, разобраться раньше других, что к чему? Они изгои, лишенные всего. Им нечего терять. Если создание коллантов существенно облегчится, у них появится надежда…».

Официант исчез. Дольше тянуть с ответом было нельзя.

— Роскошный подарок, госпожа Руф.

— Я подняла биографии тех наших соотечественников, кто пытался стать коллантарием и не смог. Либо они вообще не служили в армии, либо служили рядовыми. Двое служили офицерами в частях второго эшелона. Теперь вы имеете готовый «входной фильтр». Ешьте зайца, вам понравится…

— Почему вы затеяли этот разговор со мной? — спросила Н’доли. — Почему не обратились к куратору Умсле? Это называется: действовать через голову начальства…

Юлия рассмеялась:

— Ничего подобного, милочка. Через голову начальства — это значит, минуя Умслу, обратиться к его шефу в планбезе. Полагаю, вы еще не чиф-вождь Департамента планетарной безопасности Китты? Если да, то я сильно рисковала, приглашая вас в ресторан. Кроме того, у Умслы очень твердая голова и куча неотложных дел. Он положит мои выкладки под сукно, чтобы вспомнить о них через пару лет. Как вы зовете Умслу за его спиной?

— Черепаха, — машинально ответила Н’доли.

— Вот-вот. Поэтому, милочка, сделайте из информации, полученной от меня, конфетку. И когда у Умслы будет аппетит, накормите его досыта. За ваш успех!

Юлия отхлебнула глоток вина. На губах остались капли: красные на красном. Промокнув рот салфеткой, помпилианка скомкала клочок бумаги, похожий на пластырь, снятый с раны, и с меткостью снайпера кинула в утилизатор. Н’доли следила за ней, пытаясь хранить невозмутимость. Эта женщина выводила Н’доли из равновесия, да что там — она била дочь Папы Лусэро на всех фронтах, несмотря на разницу в возрасте. Н’доли была хороша, Юлия была великолепна. Н’доли рано научилась привлекать внимание мужчин, Юлия родилась с этим талантом в крови. Играя первую скрипку в любом разговоре, Н’доли столкнулась с дирижером. Лидер по природе, вудуни тратила уйму сил, чтобы не попасть под влияние госпожи Руф.

Дочь буяна и пьяницы — и дочь знатного вельможи.

Дочь антиса — и первая женщина-коллантарий.

Она руководила сетью лабораторий, вспомнила Н’доли. Дома, на Квинтилисе. Она была в той же должности, что и Умсла, если не выше. Доктор социостратегии… Проклятье, эта женщина все утратила, упала с горы в болото! Почему в ней нет надлома? Где хотя бы намек на трещинку? Или это я ничего не вижу?

— Умслу зовут Черепахой, — сказала Н’доли. — Как подчиненные звали вас?

Юлия отсалютовала бокалом:

— Стерва. Меня звали Стервой, милочка.

— И вы не обижались?

— Поживите с мое, и вы будете гордиться таким прозвищем.

— Вы неподражаемы, госпожа Руф. Обычно мы, женщины, не любим поминать свой возраст. А уж в смысле старшинства…

— Ах, оставьте! — Юлия сыграла престарелую кокетку, и удачно. — Я не о возрасте. После процедуры обезрабливания возраст — это такой пустяк… Я ведь, к вашему сведению, не только лягушек резала на Квинтилисе. Я еще и была подопытным кроликом. Вы — межрасовый генетик. Вы должны понимать, что испытывает помпилианец, насильно лишенный рабов.

— Он погибает. — Н’доли почувствовала, что мерзнет. — Смертью мученика.

— В целом, да. Если не считать того, что я выжила…

Докурив, Юлия загасила сигарету. Пепельница скрылась в недрах стола. Полковник Тумидус выпил молча, без тоста, словно по покойнику, и не стал закусывать.

— Как? — У Н’доли пропал аппетит. — Как вы выжили?

— Чудом. Вы ощущаете свой Лоа?

— Конечно. Он часть меня.

— А теперь представьте, что от вашего Лоа начинают отрезать по кусочку. Режут, пока не останется одна голая сердцевина. Живое сердце без тела. Представили?

— Но зачем?!

— Двигали науку вперед. Новые качества, новые типы взаимодействий, в чем-то сходные со способностями антиса. Антиса из меня, увы, не получилось. Зато я сделалась координатором колланта без службы в армии. Но я — уникум. Второй Юлии Руф в Ойкумене нет и не предвидится.

Юлия занялась фрикасе. Одна мурена поедала другую.

— У нас, — Н’доли съела кусочек зайца, не чувствуя вкуса, — ставились прямо противоположные опыты. Мы пытались создавать искусственных энергетов. Ну, не то чтобы мы — я тогда была совсем девчонкой. Брали добровольцев — варваров, техноложцев — и искали способ перепрыгнуть через временной барьер эволюции. Наложение донорского Лоа, частичная репликация функций, психофизиологический импринтинг… плюс фармакологическая поддержка.

— Я читала об этих экспериментах, — кивнула Юлия. — Вы получили результат?

— Нет. В итоге интенсивной перестройки у добровольцев развивались частичные энергетические способности. Итог: пятипроцентные недогематры, шестипроцентные недобрамайны, недовехдены на три с половиной процента… Игра не стоила свеч. Затрат на каждого — как на космическую яхту, а на выходе — способности в районе статистической погрешности. При более интенсивных методиках результат повышался до восьми-девяти процентов, но добровольцы умирали. Брамайны — от страданий, непереносимых для их тел. Гематры впадали в кому — мозг не справлялся с нагрузкой. Двое вехденов сгорели… В итоге эксперименты свернули.

Юлия подняла бокал:

— Хватит о грустном! Я предлагаю тост. За «Грядущее»!

* * *

— Вудуны делают недопомпилианца, — сказала Юлия. — Теперь я в этом уверена. Шесть-семь процентов, игра не стоит свеч… Делают, черномазые колдуны. Из варваров, техноложцев — из кого попало. Шесть-семь процентов? Только в нашем, помпилианском случае минус оборачивается плюсом. Девчонка сама не понимает, о чем проболталась. Я купила ее на сострадание. Самая, если вдуматься, востребованная наживка…

— Это серьезно. — Тумидус нахмурился. — Это ствол у нашего виска.

Из-за лимузина вынырнула тень. Антоний Гракх, телохранитель Юлии, ненадолго отлучился: проследить за отъездом Н’доли.

— Ее пасут, — доложил Антоний.

— Кто?

— Двое в «Скарабее». Хорошо работают, я их еле срисовал…

— Охрана? — предположила Юлия.

Антоний дернул уголком рта. Так он смеялся.

— Охрана зашла бы в ресторан. Или вмешалась еще в переулке.

— Тогда кто?!

— Вы не поверите, госпожа Руф. Кажется, это наши…