Часть вторая. Остров цапель.

Глава четвертая. С игристым наперевес.

I.

Наливное яблочко планеты каталось по черному блюдечку. В сказке так катаются от желания увидеть дальние края. В жизни, если ты не яблоко, а человек, так катаются от боли. Пурпурную кожицу испещрили сотни миниатюрных золотистых язвочек. Казалось, в яблоко вгрызается армада мушек, терзаемых неутолимым голодом.

Первая волна беспилотников вошла в атмосферу Острова Цапель.

Десятки сфер мерцали и перемигивались в командной рубке крейсера «Миротворец», флагмана группировки ВКС Лиги. Координаторы, накрытые конфидент-полем, по-рыбьи разевали рты, беззвучно шевелили губами. Руки их порхали стаей воробьев, делая стремительные и точные пассы. Из одной сферы слышался голос, механический настолько, что он мог принадлежать лишь человеку:

— Вход первой волны точно по графику. Потери техники от атмосферных аномалий — четыре процента. Боевые потери — ноль. Три процента аппаратов — сбои программного обеспечения. Два с половиной процента — отказ камуфляжного поля. Стабильность каналов связи — в пределах расчётной нормы. Средний коэффициент вынужденного дублирования — две целых, семь десятых.

Голос умолк. Центральный координатор — гематрийский капитан-лейтенант — ожидал распоряжений командующего. Но контр-адмирал Ван дер Вейден слыл молчуном. По уверениям генштабистов Ларгитаса, во младенчестве он смущал мать тем, что категорически отказывался плакать. К чему болтать попусту? Операция развивается по плану. Потери — в пределах прогнозируемых. Все инструкции по отзыву и замене вышедших из строя беспилотников и перераспределению целей разработаны заранее. Дист-операторы действуют слаженно, четко, не нуждаясь в указаниях начальства.

Вмешиваться контр-адмирал считал лишним.

Зонды-разведчики и боевые модули миновали верхний слой облаков, достигнув нижних слоев стратосферы. В слепящей пене «камуфляжа», незримые для астлан, они тормозили маневровыми, меняли траектории, рассредоточивались и выходили в заданные квадраты, зависая над намеченными целями. Уточненные координаты потоками цифр стекались в бортовые компьютеры кораблей, зависших на дальних орбитах. Обратно они возвращались скупыми пакетами подтверждений и последних корректировок.

— До завершения фазы ноль и перехода к фазе один — две минуты тридцать секунд. Все цели подтверждены. Сохранение скрытности выдвижения — 100 %. Изменения уровня готовности сил противника не зафиксированы…

Краткая пауза. И вдруг, с прежней бесстрастностью:

— Огневой контакт с противником на объекте C-01.

— Уточните!

— Повторяю: огневой контакт на объекте C-01.

— Наши потери?

— Один боевой модуль вышел из строя.

В перечне целей буквой «C» обозначались космодромы. На планете их было четыре. Великий Космос, целых четыре космодрома! — «великолепная четверка», как без устали шутил младший командный состав. Пожалуй, вышедшим из строя модулем тоже командовал кто-то с отменным чувством юмора.

Изображение с зонда-разведчика возникло в сфере раньше, чем контр-адмирал успел отдать распоряжение. Координатор свое дело знал. Взлётное поле, уходя к горизонту, напоминало исполинский ледяной каток. Лиловая глазурь термостойкого покрытия, лимонно-жёлтые линии разметки… Картину портили громоздкие станины стартовых комплексов с решетчатыми фермами, уродливыми механизмами и примитивной автоматикой. Скрученные пучки силовых кабелей — толстых, черных, лоснящихся — напоминали змей, свившихся в любовном экстазе. На трех станинах возвышались угловатые остроносые короба с непропорционально широкими хвостовыми стабилизаторами — орбитальные ракеты-носители. К ним лепились утлые гробики кораблей. Ещё четыре станины пустовали. В сотне метров от последней чадила и искрила искореженная груда металлопласта — останки боевого модуля.

Который, по идее, был скрыт от астлан «камуфляжем».

Из-за края глазури в небо неслись пунктиры убийственных трасс — огонь вели три зенитные батареи. Миг, и на изображение наложилась светящаяся схема, показывая расположение беспилотников, зависших над космодромом. Трассы упирались точнёхонько в два снижающихся модуля, тщетно силясь пробиться через защитные поля.

Рыжий лисий хвост наискось мазнул по сфере. На месте ближнего модуля вспух багрово-чёрный клубок. Схема в этом месте вспыхнула красным, замерцала — и сквозь мерцание, означавшее сбой защиты, прорвалась гроздь кумулятивных снарядов, куроча броню, вгрызаясь в биоэлектронные потроха машины. Мигнув, «камуфляж» отключился. Полыхнул второй взрыв; дымя и разваливаясь в воздухе, модуль рухнул на фермы старткомплекса.

К чести контр-адмирала, Ван дер Вейден не колебался ни секунды. Ларгитасец, по части хладнокровия он не мог тягаться с гематрами. Но когда командующий отдавал приказ, голос его не дрогнул ни на йоту. С чего бы? Противник сбил пару машин? Что это меняет в стратегии высадки?!

— Приказываю немедленно перейти к фазе один.

— Есть перейти к фазе один!

Надо же, удивился Ван дер Вейден. Кординатор исхитрился обозначить в конце фразы восклицательный знак, что для уроженца Элула равнялось подвигу. Похоже, капитан-лейтенант прошел разнообразную подготовку, включая армейский набор интонаций.

— Поразить заданные цели. Всем боевым модулям — огонь!

Без команды операторов модули не ответят на огонь зениток: так и будут висеть в воздухе раздражающими мишенями. За оставшиеся две минуты с космодрома успеют передать сигнал тревоги, и преимущество неожиданности ухнет коту под хвост. Не то чтобы это имело принципиальное значение… Но опыт подсказывал Ван дер Вейдену: ответный удар в данной ситуации — оптимальное решение.

Втайне контр-адмирал был даже рад. Он служил в ВКС Лиги двенадцать лет и усвоил по самые гланды: бюрократам из Совета проще откусить себе яйца, чем атаковать первыми. В особенности когда есть шанс, что факт агрессии будет предан огласке. А такой шанс, господа хорошие, есть всегда. Хочешь принудить упрямца к миру, а достаточный повод ускользает? — устрой провокацию. Пусть объект умиротворения первым полезет на рожон, пусть он, дикарь кровожадный, выглядит агрессором в глазах возмущенной общественности. С этого момента ты — сама оправданность и целесообразность, и белое перо в заднице. Да, Ван дер Вейден имел на руках письменный приказ Совета, дающий контр-адмиралу чертову уйму полномочий. Да, адмиральскую фуражку этот документ в случае разбирательств прикрывал лучше, чем слой термосила. И фуражку, и голову, которая фуражку носила, знаете ли, с большим достоинством. Но все-таки кирпичики очень удачно сложились в штабелёк: астлане открыли огонь первыми — и это было зафиксировано аппаратурой слежения.

Теперь живём. Теперь любите нас грязненькими.

Контр-адмирал усмехнулся. Он не сомневался: чрезвычайным и полномочным, в гроб их через кабину, лигачам из Совета понравятся его выводы. Политика! Фаг её заешь…

— Снять «камуфляж» с кораблей группировки.

— Есть снять «камуфляж»!

— Уничтожить все орбитальные объекты противника.

— Есть уничтожить…

С удовлетворением ребенка, любующегося новогодней иллюминацией, Ван дер Вейден смотрел, как в космосе, тут и там, вспыхивают россыпи плазменных «солнышек». К счастью, пилотируемые объекты на орбите Астлантиды в данный момент отсутствовали. Меньше жертв — лучше имидж. А если подать гуманизм под нужным соусом, да с мочёной брусничкой, то это уже не имидж, а репутация. На планете без потерь не обойтись… «Без потерь со стороны местных, — поправил себя командующий. — Ничего, сведем к разумному минимуму. Тут мы с госпожой политикой в одном окопе…» Родной матери Ван дер Вейден не признался бы, что в последние годы стал плохо понимать, кто он: солдафон, дипломат или хитровыгнутый монстр, сшитый из обоих уродов сразу.

«Солнышки» выцвели, поблекли, погасли.

— Орбитальное пространство зачищено полностью.

— Принято. В дальнейшем докладывать только о внештатных ситуациях.

— Есть докладывать…

— И о завершении этапных фаз операции!

— Есть…

Не дослушав, Ван дер Вейден вернул в сферу изображение объекта C-01. Как там идут дела? Дела шли бодрым маршем, в ногу, радуя военный глаз. Пелена жирной копоти заволокла небеса, день обернулся поздними сумерками. Ближайший стартовый комплекс превратился в вулкан. Ввысь на сотню метров взлетели горящие обломки; гигантский факел ударил в зенит — это взорвались топливные баки ракеты-носителя. Соседний комплекс оплывал сугробом под лучами летнего солнца; из блестящего горба металла, расплавившегося быстрей, чем мороженое в июльский зной, сиротливо торчал, медленно заваливаясь набок, кусок раскаленной докрасна фермы. Горело взлетное поле, уступало жару термостойкое покрытие, растекаясь фиолетовыми лужицами. Из трех батарей лишь одна продолжала вести огонь. Жить ей осталось считаные секунды: залпы плазматоров и тяжелых излучателей методично накрывали объект за объектом, превращая космодром со всеми его сооружениями и защитной периферией в полыхающие руины.

На взлетном поле, в стороне от гибнущих старт-комплексов, разверзся широкий черный провал — дыра в преисподнюю. Великий Космос! Контр-адмирал Ван дер Вейден порадовался, что еще способен удивляться, а значит, молод душой. Он точно знал: вооружение ударных модулей неспособно проломить в покрытии такую дырищу. Да и не было у модулей дурацкой задачи дырявить взлетное поле…

Из провала, усиливая сходство с дверью в ад, вырвались клубы дыма и языки пламени. Клювом птенца, взламывающего скорлупу, выметнулся острый металлический нос — и наружу, быстро набирая разгон, поползла блестящая граненая конструкция. Вместо птенца рождался карандаш исполина: сам дьявол решил взять происходящее на заметку.

— На объекте C-01 зафиксирован старт космического корабля.

— Вижу.

«Корабль пилотируемый, — отметил контр-адмирал. — Что ж, парни, вам не повезло. На орбите висит табличка „Астланам вход воспрещен!“ и большой амбарный замок. А иначе зачем бы мне лупить по космодромам?».

— Уничтожить.

— Есть — уничтожить!

Словно услышав приказ Ван дер Вейдена и вознамерясь ему помешать, в голосфере зашевелилась поверхность планеты. За границами взлетного поля дрогнули и раскрылись, обнажая сверкающее нутро, земляные бутоны — холмики, поросшие щетиной жухлой травы. Окутываясь дымом, взрываясь смерчами пыли, они извергали из себя убийственные плевки ракет. Одна за другой ракеты, словно гвозди под молотком умелого плотника, вколачивались в защиту модулей — сбивая прицел, ослепляя, не позволяя сделать точный выстрел по стартующему кораблю. Карандаш восходил на небо, зажат в пальцах из огня. Его очертания в сфере плыли и искажались, словно у птицы, окунувшейся в полуденное марево. Изображение выцвело, поблекло, мигнуло… Исчезло, возникло снова, размазавшись на дюжину фантомов — будь системы видеонаблюдения способны напиться вдрабадан, эффект выглядел бы именно так.

— Корабль противника ставит массированные помехи во всех диапазонах. Природа помех неясна. Точное наведение невозможно…

Огненные пальцы сомкнулись, превратились в узкий фонарный столб. Размытый силуэт прянул ввысь, пронзил облака. Земля под ним расцвела сияющими шарами плазменных взрывов. Когда они угасли, на месте «бутонов» дымились оплавленные по краям воронки — выжженные змеиные гнезда.

— Докладываю: объект C-01 полностью уничтожен. Глубокое сканирование не обнаружило под поверхностью других кораблей противника. Стартовавший корабль выходит в верхние слои стратосферы. Возможное вооружение: ракета с ядерной или термоядерной боеголовкой. Приблизительный расчетный курс… Вероятность…

Прорвались, улыбнулся командующий. Люблю героев.

— Всем кораблям первой линии: боевая готовность номер один, — контр-адмирал сверился с расчетным курсом астлан. — Координатор, прямую линию с фрегатом «Махаратха».

— Фрегат «Махаратха» на связи.

— Каперанг Бхимасена?

Ван дер Вейден не стал ждать, пока капитан «Махаратхи» отрапортует. Зря, что ли, Бхимасена, старый лис, еще на этапе планирования операции мечтал о таком раскладе?

— Герои на подходе. Сделайте мне красиво, каперанг. Я на вас рассчитываю.

II.

Сигнал тревоги застал полковника Нопалцина в офицерской столовой. «Не успели!» — единственная мысль билась в голове полковника, словно камень в калебасе, когда он живым снарядом несся по коридору в центральный пост космодрома. Казалось, еще чуть-чуть, и полковник взлетит, выйдет на орбиту без корабля и скафандра, в одном мундире с орденскими ромбами. На столе сиротливо остался стоять поднос с любимым лакомством Нопалцина: жарким из мяса зеленой игуаны, в бобовой подливе с перцем.

— На нас идут семь неопознанных объектов. На запросы не отвечают. Высота одиннадцать пятьсот, скорость четыре триста, азимут шесть-три-одиннадцать, — не оборачиваясь, доложил дежурный. — Расчетное время подлета…

Наметанный взгляд Нопалцина скользнул по экранам радаров.

— Засечек нет! — хрипло выдохнул полковник.

На миг он почувствовал облегчение: ложная тревога!

— Обычные радары их не берут. Спасибо этой штуке… — дежурный подвинулся, освобождая полковнику место рядом с собой. По трапециевидному экрану с двойной координатной сеткой ползла компания размытых кровавых клякс: четыре крупных, жирных твари и три гадины поменьше. Экспериментальная система слежения «Уецкэйотль», установку которой закончили неделю назад, себя оправдала полностью.

«Не успели!» — в последний раз стукнул камень о калебас. Заткнись, велел паникеру Нопалцин. «Тлапетлантли» не прошел финальную предстартовую диагностику? Демон Тзитзимитль сожри всех диагностов! Экипаж всё десять раз перепроверил: системы в норме, баки носителя заправлены топливом под завязку…

— Связь с командованием!

— Связи нет, господин полковник.

— Срочно! Мне нужно разрешение на взлет!

— Связи нет.

Каждая секунда была на вес золота. Нет, значит, нет.

— Предстартовая готовность «Тлапетлантли» — пять минут! Запуск всех систем — немедленно!

— Господин полковник, это трибунал…

— Трибунал? Да я расцелую судей, если вернусь! Я встану к стенке, распевая «Крошку Чу»! Хотите, чтобы они сожгли «Тлапетлантли» на старте?!

— Вы думаете…

— Я уверен!

Лицо дежурного отвердело. Встав, он поклонился Нопалцину:

— Счастлив был служить с вами.

— Я тоже. Дай мне эти пять минут, лейтенант. Задержи их. Они считают себя невидимками? Разочаруй их, бей на опережение. Тогда у меня будет шанс.

— Я понял, господин полковник.

Щелкнув переключателем, лейтенант забубнил в микрофон:

— Дежурный вызывает начальника ПВО космодрома. Повторяю…

Уже выскакивая в коридор, Нопалцин активировал «тревожный браслет» на запястье. Сигнал экстренного сбора ушел к членам экипажа. Контрольное время до точки сбора — шлюз-тамбура номер один — три минуты. Успеют, куда они денутся…

Он бежал, как в последний раз.

Капитан Кипактли влетел в шлюз-тамбур за семнадцать секунд до контрольного срока. На ходу, бранясь хуже грузчика, капитан застегивал полетный комбинезон. Щеки Кипактли пылали бешеным румянцем. «Еще и ругается, — с восторгом отметил Нопалцин. Под ребром кололо сапожницкое шило. — Вот это дыхалка…».

— Экипаж, слушай меня! К космодрому приближаются летательные аппараты противника. Связи с командованием нет. Как старший по званию, я принял командование на себя. У нас две минуты, чтобы занять места в корабле и загерметизироваться перед стартом. Вопросы?

— Боевая задача?

Майор Чимолли и глазом не моргнул. Экстренный вылет? Под огнем превосходящих сил противника? Да ну, пустяки. Вы бы схлестнулись со старухой Чимолли — узнали бы, почем фунт лиха…

— Выйти на орбиту, обнаружить группировку сил вторжения и произвести ракетный пуск на поражение. Задача ясна?

— Так точно!

Шансов нет, хотел сказать Нопалцин. Ноль целых, ноль десятых. Ни на взлет, ни на выстрел. Возвращение? Полковник всегда был честен со своими людьми. Он стоял и молчал, и читал несказанное на лицах экипажа. Кипактли и Чимолли улыбались. Придуркам, намеревающимся жить вечно, не место в Космических войсках. Сверху ахнуло, сквозь многометровую толщу бетона и стали долетел низкий гул. Стены тамбура завибрировали — мелко, противно, как зубоврачебное сверло.

— Они атакуют космодром. За мной!

И, откинув защитную крышку, Нопалцин всей ладонью ударил по кнопке открытия шлюз-тамбура. Тяжелые створки из вольфрамового сплава с шипением поползли в стороны.

— Бегом!

Он первым протиснулся между створками, не дав им разойтись до конца, и, гулко грохоча магнитными ботинками по соединительному мостику, ринулся к кораблю. В шахте выла сирена, багровыми сполохами мигали лампы сигнализации. От натужного гудения компрессоров пневмоприводов закладывало уши. Внизу, в сумрачной глубине, хвостовую часть носителя окутывали облака пара. «Жидкий азот, — поправил себя Нопалцин, поднимая рычаг запорного механизма. — Сброс излишков из систем охлаждения». Крышка мягко отошла в сторону; дыша друг другу в затылок, трое космонавтов нырнули в люк. Капитан Кипактли, забравшийся последним, с усилием опустил рычаг, задвинул фиксатор; бросил взгляд на датчик герметичности.

— Порядок. Герметизация есть.

— По местам! Пристегнуться. Предстартовая готовность — тридцать секунд.

— Есть предстартовая тридцать, — откликнулся в шлемофонах голос дежурного.

— Обстановка на поле?

— Ведем бой. Стартовые комплексы, ангары и две батареи ПВО уничтожены. У нас остался последний резерв — двенадцать гнезд СРК по периметру. Задействуем их, когда вы будете взлетать.

И после звенящей паузы:

— Удачи, полковник.

— Удачи, лейтенант.

— Предстартовая готовность десять. Даю обратный отсчет. Девять… восемь…

На пульте один за другим загорались мягким светом ряды клавиш. Теплилось под потолком созвездие индикаторов: жизнеобеспечение, заряд аккумуляторов, топливо, маршевые и маневровые…

— …два…

Щелкнул тумблер — Нопалцин переключился на внутреннее управление системами корабля при отходе ферм.

— …один… ноль!

— Поехали!

«Оглянись! — никому и никогда полковник не молился так истово, как сегодня, врываясь в небеса верхом на бешеном коне, взывал к Мишкоатлю Копьерукому. Словно в детстве, когда, пав ниц перед статуей бога звёзд и войны, выпрашивал благословения на военную карьеру, он бормотал запекшимися губами: — Оглянись! Дай ударить, Белый Змей Облаков! А там хоть что…».

III.

— …Прорвались, командир! — всхлипнул Кипактли.

В целом, он хорошо переносил перегрузки. Но голосовые связки в такие моменты не слушались капитана, и речь делалась похожей на плач.

— Идем по расчетной траектории, — без напряжения доложил майор Чимолли, тот еще битюг. — До выхода на низкую орбиту — семь минут двадцать секунд. Генератор помех включен на полную мощность.

— Уровень заряда в аккумуляторах?

— Восемьдесят семь процентов. При работе на форсаже хватит на двадцать одну минуту.

— Держать полную мощность. По выходу на орбиту включить систему обнаружения «Икстелолотль» и приступить к поиску кораблей противника.

— Есть, командир!

Семь минут четырехкратной тяжести — ерунда. У Нопалцина это был девятый выход на орбиту. Привык. Семь минут бездействия — вот что нужно перетерпеть, стиснув зубы. Сейчас полетом целиком и полностью управляла автоматика. От экипажа требовался разве что контроль систем, да и тот — чистая формальность. Если что-то пойдет не так, если патрон, как говаривал отец Нопалцина, профессиональный снайпер-диверсант, перекосит — об этом возвестят тревожный зуммер, мигание аварийных индикаторов и сообщение на центральном дисплее.

«Тлапетлантли» был уникален. Эксперимент, первый и единственный боевой корабль, он вобрал в себя последние достижения астланских технологий — и кое-что, позаимствованное учеными у пришельцев. Усиленный корпус с новейшим жаропрочным покрытием. Полуторная — в сравнении с предшественником — мощность двигателей. Двойной запас хода. Лучевая пушка «Ксиухкоатль». Мультидиапазонный генератор помех — полковник был уверен: именно он спас «Тлапетлантли» при взлете, не позволив чужакам захватить корабль в прицел. Система обнаружения «Икстелолотль» — младшая сестра «Уецкэйотля», установленного на космодроме. И, конечно же, «Миквицтли-9» — ракета орбитального базирования с разделяющимися термоядерными боеголовками.

Дитя-монстр, которого «Тлапетлантли» нёс в своем чреве.

У Нопалцина было всё, что мог предоставить Остров Цапель; всё, кроме надежды. Полковник боялся, что выбрал свой запас удачи, взлетев с горящего космодрома. Если их не собьют, если они выйдут на орбиту; если засекут противника и произведут запуск… Слишком много «если» для благоволения Белого Змея Облаков! И даже при таком невероятном фарте самое большее, на что мог рассчитывать Нопалцин — это участь комара, успевшего куснуть десантника на марш-броске, прежде чем попасть под небрежный удар ладони.

Да, боеголовок у «Миквицтли» девять. Да, при прямом попадании они уничтожат даже инопланетного колосса. Удалось же это экипажу «Тонатуйоха-3» — из обычной баллистической пушки! Но пришельцы — солдаты, как и сам Нопалцин. Преступно считать их глупее себя. На месте чужаков, обладая столь совершенным оружием, полковник просто расстрелял бы боеголовки с безопасного расстояния — и «Тлапетлантли» за компанию. Лучевой залп, и вместо единственного боевого корабля Острова Цапель, вершины астланских технологий, поплывут в космосе, медленно остывая, облака ионизированного газа.

— …отделение второй ступени…

— …выходим на орбиту.

Гул двигателей резко смолк. Тяжесть исчезла рывком, как всегда. Невесомость; тишина. Словно люди оказались в открытом космосе без скафандров, но волей богов остались живы. Черный снег бездны за иллюминатором, колючие искры-звезды…

— Приступить к поиску…

— Командир, есть засечки!

«Икстелолотль» не понадобился. Обычный радар выдавал десятки засечек — корабли противника отключили маскирующее поле. В камуфляже больше не было необходимости: вторжение началось! Генератор помех работал на полную мощность. Видят ли их пришельцы? Возможно, как раз в эту секунду «Тлапетлантли» захватывают прицелы орудий, перед которыми вся военная мощь Астлантиды — меч из пластика, щит из картона…

— Даю координаты главной цели: 27-43-15400.

— Координаты введены.

— Даю координаты сопутствующих целей…

— К приему готов.

— Цель номер два… цель номер три…

— Координаты введены.

Почему они не стреляют? Не двигаются с места? Не предпринимают ответных действий?! Ждут? Чего? Сейчас они дождутся…

— Захват целей.

— Есть захват целей.

— Коды запуска.

— Введены.

— Синхрон после счета «три»…

— Есть синхрон…

— …два… три… Пуск!

«Тлапетлантли» едва ощутимо качнуло. С подвыванием сервомоторов, неслышным в рубке, раскрылось брюхо корабля. Вытолкнутая пневмоприводами из материнской утробы, гигантская акула «Миквицтли-9» поплыла во тьму космоса, отдаляясь от корабля. А потом из маршевых сопел ударили факелы ослепительно-белого пламени, и ракета ринулась вперед, набирая крейсерскую скорость.

Противник по-прежнему не стрелял.

— Время до цели? — Нопалцин вытер ладонью вспотевший лоб.

— Шесть минут сорок пять секунд.

Все, подумал Нопалцин. Я сделал все, что мог. Теперь — курорт, отпуск, обзор достопримечательностей. Термоядерные взрывы, многократно усиленные неадекватной реакцией континуума — и ответный убийственный залп. Полковник позволил себе маленькую толику надежды. В конце концов, он славно потрудился, прежде чем лечь на этом пляже с биноклем в руках. Пусть боеголовки сработают первыми!

Он очень хотел это увидеть.

— Две минуты до цели…

Ну же!

— Одна минута до цели…

Засечки на экране радара дрогнули. Брызнули в стороны, прочь от светлячка астланской ракеты. Слишком быстро! Полковник бросил взгляд на колонку параметров, ползущую по краю дисплея, и скрипнул зубами. Корабли пришельцев с места развили такую скорость, какую ракете не набрать даже на пи́ке форсажного разгона.

— Принудительный отстрел боеголовок!

Он понимал: бесполезно. Но ничего не делать было выше его сил.

— Есть принудительный…

И через пять секунд, долгих, как пять веков:

— Отстрел не произведен. Ракета на команду не реагирует.

— Повтор!

Время тянулось, горчило. Не время — жевательная смола с хиной.

— Отстрел не произведен. Сигнал не проходит.

— Причина?

— Причина неизвестна. Мы не можем передать команду ракете.

Светлячок «Миквицтли» тускнел на экране. Ракета уходила в бездны космоса, потеряв цели, ослепшая и оглохшая.

— Курс на объект номер один. Координаты: 31-09-16100. Полная крейсерская скорость.

— Ввожу курс…

— Лучевую пушку к бою!

— Есть пушку к бою!

Майор успел ввести координаты, а капитан — активировать боевой пульт, когда рядом с «Тлапетлантли» из темноты материализовалась, тускло блестя, туша вражеского звездолета.

— Огонь!

Если верно то, что говорил консультант из ЦЭКИ на экспресс-курсе по огневым контактам в космосе, сейчас оба корабля исчезнут в плазменной вспышке. По крайней мере, хоть кого-то удастся забрать с собой. Повинуясь рукоятке разворота, ствол лучевой пушки описал дугу, и Кипактли без колебаний вдавил гашетку до упора. Полковник знал: в космическом вакууме когерентный луч невидим. И все же он подсознательно ожидал какого-нибудь эффекта, прежде чем милионноградусная вспышка испарит металл и плоть.

Ничего не произошло.

За миг до выстрела неуклюжий на вид противник плавно скользнул «вниз», под днище «Тлапетлантли», уходя в мёртвую зону. Пушка сработала штатно, но луч пронзил пустоту. Со стороны днища послышался лязг, «Тлапетлантли» тряхнуло.

— Принудительная стыковка, — оскалился Нопалцин. — Взяли на абордаж, как древний парусник.

— Живьем берут, — кивнул Чимолли.

Не сговариваясь, все трое впервые пожалели, что космонавтам не положено личного оружия. В кого стрелять в маленьком орбитальном корабле? Друг в друга? Уставы пишутся кровью, но устав Космических войск Астлантиды, похоже, никогда не будет написан. Скоро писать его станет не для кого, а главное, некому.

Навалилась тяжесть, невозможная в открытом космосе. Искусственная гравитация на Острове Цапель оставалась фантастикой даже для самых смелых физиков-теоретиков. «На что я надеялся? — задохнулся полковник. — Они обогнали нас на сотни, на тысячи лет! Какой тебе шанс, придурок…».

Сила тяжести была такой же, как на земле. Полковник начал отстегиваться. Он деловито осматривал рубку в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в рукопашной. Ящик с инструментом! Там должен быть гаечный ключ. И длинная отвертка. Это смешно только поначалу, когда представляешь свою клоунаду, а потом, когда отвертка входит под ребро, становится несмешно…

Рядом, бормоча проклятия, отстегивались майор с капитаном.

Тонкий, как игла, рубиновый луч прорезал пол рубки. Едва не задев ноги майора Чимолли, луч мышью побежал по полу, описывая замкнутую кривую. Кусок металла тяжко ухнул вниз, в технический отсек. Послышался гулкий удар. Секунда, и из проема, рдеющего по краям раскаленным металлом, выпрыгнул чужак — чистый тебе демон Тзитзимитль из «табакерки с сюрпризом». На госте не было ни скафандра, ни шлема — только облегающий комбинезон, красно-желтый с серебристыми вставками, украшенный множеством карманов и клапанов. В едва заметном мареве, которое окружало чужака, одетого клоуном, плясали голубые искры.

На бедре — закрытая кобура с пистолетом.

В правой руке…

«Живыми? — полковник судорожно сглотнул. Добраться до отвертки он так и не успел. — На кой мы им сдались, живыми-то?» В руке клоун сжимал темно-зеленый цилиндр. Горловина, сужаясь к концу, оканчивалась черной нашлепкой взрывателя с предохранительной сеткой и металлическим кольцом.

Ручная граната.

Стоило прятаться под маскполем, брать «Тлапетлантли» на абордаж, проникать внутрь — чтобы покончить с экипажем таким варварским способом? Не проще ли было расстрелять корабль Нопалцина с безопасного расстояния? Полковник едва не расхохотался. Хорошо, логика чужаков извращена. Тебе-то какая забота, офицер? Из дыры в полу возник второй клоун; за ним — третий. Что они делают? Решили погибнуть вместе с астланами? Или для них взрыв безопасен?! Чужак с гранатой ухмылялся во всю пасть. Издевался, тянул резину, гад, вместо того, чтобы честно дернуть за кольцо. Броситься на него? Попытаться завладеть гранатой?

А смысл?!

Клоун шагнул к Нопалцину:

— Ну давать ты, коллега!

Улыбка его стала еще шире, хотя это казалось невозможным. Слова мало соответствовали движениям губ. «Переводчик? — подумал Нопалцин, отступая. — Скрытое устройство?».

— Молодец есть!

От избытка чувств клоун свободной рукой хлопнул Нопалцина по плечу. Двое других сунулись к Чимолли и Кипактли: руки крутить? вязать? Нет, обниматься!

— Здорово наш модули «глаз отвести»!

— Уважать!

— Все воин братья!

— За братство воин!

Клоун дернул кольцо гранаты. Вот и все, понял Нопалцин. Сейчас «Тлапетлантли» превратится в братскую могилу…

Из горлышка «гранаты» ударила струя шипучей пены.

— Бокал! Бокал давать!

Откуда-то взялись шесть бокалов. В них плеснуло игристое вино, стреляя колкими пузырьками. Граната оказалась бутылкой. Полковника ввела в заблуждение форма изделия — на Острове Цапель не делали бутылок «солярной» формы. Только боеприпасы!

— За встреча!

— За дружба воин!

— За братство!

— До дна!

Вино щипало язык. Вкус был непривычным. Нопалцин не назвал бы его неприятным. Скорее — странным. На Острове Цапель не росло похожих фруктов. О чем он думает?! Какая ерунда… Или это чужое вино так на него действует? Клоуны расположились на полу рубки, вынудив астлан присесть рядом. Тыкали кулаками в грудь, в бока, жали руки, ухмылялись, болтали без умолку. Взорвалась пеной вторая бутылка.

— Вы взяли нас в плен? — выдавил полковник.

— Зачем плен? Гости есть вы!

— На наш корабль лететь!

— Все показать мы вам!

— Банкет гулять!

— Банкет?

— Да! Не воевать хотеть!

— Помогать!

— Корабль сохранить!

— В музей ставить, да!

«В музей», — горько вздохнул полковник. Колючее вино шибануло в нос. Выпитое, усталость, пережитое потрясение — все слилось в оглушающий коктейль. Перед глазами роились блестящие мушки. Полковник тряхнул головой. Мушек поубавилось, но до конца рой не исчез. «Они хлопают нас по плечам. Восторгаются. Зовут на банкет… Взрослый дядя зашел в песочницу. Малыш бросился на дядю с игрушечным мечом. Дядя умилился: „Какой храбрый мальчик! Молодец!“ И вручил герою конфету. От чистого сердца…».

Хотелось застрелиться.

* * *

— Отлично!

Ван дер Вейден был скуп на похвалу, но сейчас он готов был расцеловать даже стаю тыловых крыс, принеси крысы такие новости. Контр-адмирал не мог оторвать взгляда от интегральной записи, снятой с микро-камер абордажной команды. В демонстрационной сфере десантники «Махаратхи» пили «Шарма́ Мускат Роже» с астланскими космонавтами, провозглашая тост за тостом.

Каперанг Бхимасена отличался редкой исполнительностью. Просили сделать красиво? Получите и распишитесь. Сам Бхимасена в эту минуту расписывался в платежной ведомости, зачисляя на свой банковский счет кругленькую сумму от «Шарма́ Блие» за рекламу их продукции. Как для Бхимасены, гипер заработал очень вовремя.

— Просто замечательно. Минимум монтажа, и можно отправлять в штаб-квартиру Совета. Уверен, им понравится. Сандерсон, займитесь.

IV.

Когда разверзлись небеса, в специализированном кабинете, расположенном на третьем этаже 107-й школы — бывшей 8-й, на окраине Козтика — шел урок начальной военной подготовки. Иолотли сидел за предпоследней партой у окна. Военрук, майор в отставке по прозвищу Равняйсь, как раз завершал показ неполной разборки-сборки малокалиберной винтовки ТИК-12. С масляным щелчком он вставил затвор на место и зафиксировал. Передернув, отвел назад «стебель», демонстрируя пустой патронник. Коробка патронов, отблескивающих золотистой латунью, с темно-серыми головками пуль, лежала у учителя под рукой. Он уже потянулся к коробке, чтобы продемонстрировать заряжание-разряжание, и тут с небом случился малоприятный казус.

За окном полыхнуло так, словно из-за гаражей воинской части № 108, расположенной метрах в трехстах от школы, вдруг вынырнуло солнце. «Там что-то взорвалось!» — Иолотли сунулся к окну. Осыпаясь с облаков, будто новогодняя канитель, вниз падали молнии. Нет, не молнии — слепящие, ровные как ниточки лучи вперемешку с мохнатыми сгустками огня. Гаражи, и казармы, и ангары с БТРами — их было хорошо видно из окна кабинета — весело горели. А небесное пламя все рушилось и рушилось на землю. Словно там, встав в полный рост на сизой туче, грозный бог огня Шиутекутли гневался на нерадивых армейцев…

— Отойти от окон! Быстро! — рявкнул военрук.

В прокуренном, хриплом голосе майора прорезалась внезапная сила. Иолотли подчинился раньше, чем успел что-либо сообразить.

— Класс, слушай меня! Сейчас мы спокойно и организованно покидаем здание. Действуем по плану пожарной эвакуации. Спускаемся по ближней лестнице, выходим через главный вход. Идем быстро, ворон не ловим, но и не бежим. Никакой паники. Всем ясно? Первый ряд — на выход!

Когда к двери потянулись ученики со второго ряда, снаружи грохнуло так, что просто ужас. Здание школы подпрыгнуло, будто жаба, дребезжа старыми перекрытиями. Зазвенели разбитые стекла, осколки брызнули на пол. Иолотли и сам не понял, как оказался под партой. «Склад боеприпасов, — запоздало сообразил он. — Ох и рвануло…».

— Третий ряд — на выход!

«Пришельцы! Про них и по телеку, и по радио долдонят. Вторжение! Сейчас Равняйсь погонит нас в бомбоубежище. Всю войну там и просидим, как горох в стручке…».

Беззвучно хихикая, Иолотли остался под партой. Куда все, туда и я, дисциплина, встать в строй — это было не для него. Классный час? Ага, как же! Только его и видели; в киношке показывали «Бойцов Космоса». Классное кино — не классный час. Ну, влетело. В первый раз, что ли? Иолотли привык. За драку с Матлалом ему тоже влетело. И за петарду в кабинете физики, и за игуану на школьной дискотеке…

— Все вышли?

Иолотли затаил дыхание. Пауза. Скрип половиц. Быстрые шаги — дальше, тише… За окном опять рвануло. Иолотли обождал еще пару секунд и выбрался из-под парты. Выглянул в окно: рама скалилась клыками осколков. Не порезаться бы! Военчасть накрыла туча черного, жирного дыма — как от горящей смолы. В брюхе тучи мелькали оранжевые сполохи пламени. Огненный ливень с небес утих, лишь вспышки, редкие и короткие, время от времени прицельно били по каким-то невидимым из-за дыма объектам.

В «Бойцах Космоса» горело круче. В кино пришельцы сразу после бомбардировки высадили десант. Значит, скоро и тут объявятся. В фильме Тлотль Румли подобрал автомат убитого солдата — и такого жару этим уродам задал! Первого завалил из засады, а потом из его лучевой пушки…

Иолотли окинул взглядом опустевший класс. На столе военрука скучала забытая винтовка. Рядом лежала полная коробка патронов — пятьдесят штук. Вот растяпа! А еще майор; правда, в отставке… «Мелкашка», конечно, не автомат. Зато из ТИКа Иолотли уже стрелял. Три раза, в школьном тире. Сдал норматив на «отлично»: шестьдесят пять из семидесяти! Тут главное, по-тихому завалить первого, как Тлотль Румли. Добраться до лучевой пушки… Школьный чердак! В школе Иолотли знал все входы-выходы. И обзор с чердака — зашибись! Самое то для засады. Главное, чтоб никто из учителей не засек раньше времени. Погонят в бомбоубежище, винтовку отберут…

С осторожностью мышкующего лиса Иолотли выглянул в приоткрытую дверь. В коридоре было пусто. Вдоль стен гулял ветер, на досках пола, натертых воском до глянцевого блеска, блестели россыпи стекла. Отлично! С винтовкой в одной руке и коробкой патронов в другой Иолотли выскользнул из кабинета, нырнул за угол, вихрем взлетел вверх по лестнице. Откуда-то тянуло дымом и гарью. Наверное, от горящей части — через выбитые окна принесло.

Чердачную площадку перегораживала решетка. Замок на ней был — одно название. Его открывали все, кому не лень: ключом от квартиры, гвоздем, отверткой, разогнутой скрепкой. Сгрузив оружие у решетки, Иолотли достал перочинный ножик. Десять секунд — и замок сдался. Пыльные сумерки чердака. Косая полоса света из слухового окна. Распахнуть створки. Выглянуть. Улица; ближние дома — старые, двухэтажные. Пылает военчасть. Огороды вдали сменяются полями. Убегает к горизонту серо-желтая лента шоссе.

Все как на ладони.

Десант пришельцев запаздывал. Иолотли подтащил к окну пару старых ящиков и продавленное кресло. Когда пацаны курили на чердаке, кресло каждый стремился занять первым. Сейчас конкурентов не было. Иолотли расположился с комфортом, как настоящий снайпер на позиции. Зарядил винтовку, положил ее на ящик слева от себя; коробку с патронами — на ящик справа. Проверил, легко ли дотянуться до оружия, как делал это Тлотль Румли, карауля уродов.

Порядок.

Еще бы оптический прицел! Хотя бы бинокль…

Сильнее потянуло гарью. Иолотли вгляделся в чердачный сумрак. Под низкими сводами клубилась не пыль, как он решил вначале. Дым. Откуда столько? Неужели школа горит? Вот зараза! Менять такую хорошую позицию?

Снаружи, нарастая, послышался басовитый гул. Иолотли выглянул в окно: менять позицию было поздно. С неба спускалось десятка полтора летающих тарелок. Больше всего Иолотли поразили их обтекаемые «солярные» обводы. Ничего подобного он не видел даже в кино. Ни винтов, ни реактивных струй — без видимой причины тарелки плыли по воздуху, снижаясь. Воздух вокруг них дрожал, как над разогретым асфальтом в летний день.

Антигравитация!

Тарелка поменьше приземлилась напротив школы, на пустыре между сапожной мастерской дяди Цильцина и нотариальной конторой. Иолотли схватил винтовку. Прикинул расстояние — метров сто пятьдесят — выставил прицельную планку и крепко, как учили, прижал приклад к плечу. Сердце заполошно бухало в груди, в животе ворочался, подтаивая, снежный ком. Ладони вспотели, Иолотли по очереди вытер их о рубашку, стараясь успокоить дыхание.

Опустился трап-аппарель, в борту тарелки открылся темный проем. Из него вереницей потекли десантники в камуфляжных комбезах и шлемах, с лучевыми — а какими еще?! — пушками наперевес. Вот такая нам и нужна! Главное, дождаться, чтобы один урод откололся от остальных.

Снизу, от входа в школу, неслись крики. Иолотли слышал их давно, просто не сразу обратил внимание.

— Выводите, выводите их скорее!

— Осторожно!

— Пожарную! Вызовите пожарную!

— Не могу дозвониться! Связи нет!

— Назад! Кому я сказал!

— Отошли! Все отошли…

В лицо пахнуло уже не гарью — крепким жаром, едким дымом. Иолотли заперхал, мазнул ладонью по слезящимся глазам. Проморгавшись, он увидел, как к школе бегут трусцой четверо вражеских десантников. На вид они были совсем как люди. Но это были не люди: пришельцы. Захватчики. Враги.

А под школой — люди. Свои. И оружие — только у него одного.

Иолотли прильнул к прицелу, старательно совместил мушку с прорезью. Поймал в прицел ближайшего урода. Затаил дыхание, едва не зашелся в кашле, но сдержался — и плавно, как учил Равняйсь, надавил на спуск. Кажется, пришелец слегка дернулся. По груди его рассыпался веер блекло-голубых искр. Иолотли был уверен, что не промахнулся. Или все-таки?.. Прицел! Враги близко, а он забыл перевести планку! Он лихорадочно передернул затвор, выбрасывая пустую гильзу, вставил новый патрон. Пальцы дрожали, когда Иолотли передвинул планку на пятьдесят метров и снова прильнул к винтовке. Пришельцы, считай, добрались до мертвой зоны, следовало поторопиться.

Иолотли выстрелил.

Урод однозначно вздрогнул. Взгляд его уперся в чердачное окно. Иолотли отшатнулся: засекли? Сейчас как шарахнет из лучевика! Урод медлил — может, все-таки не заметил? — и Иолотли, пригибаясь, чтобы не засветиться по-глупому, перезарядил винтовку. Пули не ранили врагов. Броня? Надо стрелять в голову, как в фильме про оживших мертвецов. Пришельцы — не мертвецы; у них шлемы…

Мысли путались. В горле застрял колючий ёж. В клубах дыма, заполнившего чердак, мелькнули охристые сполохи пламени. Ничего, успеем. Лестница рядом. Завалим хоть кого-нибудь, и ноги в руки…

— Вниз скорей! — громыхнул снизу жутковатый, искаженный мощным усилением голос. — В дом-здание пожар! Вниз! Стрелять не будет мы!

Ага, как же! Так Иолотли и поверил. Вскинув винтовку, он отшвырнул ногой кресло и распрямился. Макушка со всего маху въехала в ребро балки; Иолотли зашипел разъяренным котом и забыл про боль, потому что напротив него — рукой подать! — в воздухе висела открытая платформа. Низенький урод сидел за пультом управления, а урод высоченный, подавшись к борту, смотрел прямо на Иолотли.

— Спускаться! — махнул рукой чужак.

И улыбнулся сквозь прозрачный щиток шлема.

— Умри-и-и! — отчаянно взвизгнул Иолотли.

Выстрел прозвучал жалко и нелепо. Иолотли целился в лицо уроду; он не сомневался, что попал, но умирать пришелец и не думал. Он лишь нахмурил брови, да еще погрозил Иолотли пальцем — точь-в-точь как завуч Ночехуатль.

— Глупый есть ты? Лезть сюда скорей!

Иолотли бросился к чердачной двери. Навстречу дохнуло таким пеклом, что он попятился. Путь к отступлению был отрезан. Бегом, подумал Иолотли. Прорвусь. Ноги не слушались. Ноги знали, что их обгорелые кости не добегут и до второго этажа. Сзади, перекрыв свет, льющийся из окна, мелькнула страшная тень. В уши ударил звон стекол, треск рам, отрываемых с мясом. Забыв обо всем, Иолотли метнулся в дым и гарь, споткнулся, упал, рассадив локоть. Руки-клещи ухватили его поперек туловища, вознесли над захламленным, горячим полом. Иолотли не сопротивлялся, обмякнув в хватке пришельца. Силы кончились, будто патроны. Он проиграл. У него была винтовка и отличная позиция. Он ничего не смог.

Ничего.

Горло рвалось от надсадного кашля. Было унизительно содрогаться всем телом, словно девчонка-плакса, в надежной хватке пришельца. Но Иолотли не мог с собой совладать: он наглотался дыма. Перед глазами мелькнуло небо. Могучим прыжком урод взлетел в воздух, придерживая Иолотли, и ловчей акробата приземлился на платформу. Кивнул напарнику: летим, мол. Платформа заложила вираж; у Иолотли аж дух захватило — он никогда не летал даже на самолете!

К сожалению, полет оказался недолгим. Платформа мягко приземлилась перед главным входом в школу, и пришелец с рук на руки сдал Иолотли… военруку! Равняйсь торчал здесь — живой и здоровый. И учитель труда, и географичка, и завуч Ночехуатль, и весь их класс, и куча малышни… Иолотли растерянно огляделся. Он искал и не находил убитых. Ну хотя бы раненых! — нет, лишь над парочкой чумазых от сажи старшеклассников, усаженных рядком, хлопотали двое уродов и школьная медсестра Теуикуи.

Под веками поселился жгучий зуд. Мир расплылся в кляксу. Иолотли потер глаза кулаком и глянул в сторону воинской части. Там дымились оплавленные руины. Не уцелела ни одна постройка. Даже забор с колючей проволокой исчез напрочь.

Так выжигают осиные гнезда.

Слезы высохли. Иолотли скрипнул зубами и отвернулся.

* * *

…На записи бравый десантник ВКС Лиги с мальчишкой-тузиком на руках лихо прыгал с крыши горящего здания на платформу. Отличный материал! На заднем плане чадили развалины уничтоженного объекта. Это лишнее. Капитан Сандерсон изменил ракурс, и развалины пропали из кадра.

Так гораздо лучше.

КОНТРАПУНКТ. Н'ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО. (На днях). Помнится, я хотел умереть на манеже, во время представления. Я был молод, энергичен и если думал о смерти, то оценивал ее в категориях прекрасного. Оркестр играет марш, звенит медь труб, я сползаю в опилки, под копыта коню, друзья закрывают меня от публики — и клоуны, верные друзья-клоуны, отвлекают зрителя остроумными репризами, пока униформа тащит мой бездыханный труп за кулисы. От таких мыслей мне становилось хорошо. Я жёг жизнь, что называется, с двух концов, и завершение виделось мне в бравурных тонах. Я не заметил, когда стал думать иначе. Мысли о смерти начали раздражать. Марш смолк, гримасы клоунов сделались предметом профессионального сравнения. Умереть если и хотелось, то дома, в глубокой старости, в кресле, с ногами, укрытыми шерстяным пледом. Стаканчик бренди, скрипучая веранда; вид на закат. Не скажу, что от таких мыслей мне становилось хорошо — скорее, уютно. Так засыпаешь под шум дождя. Сейчас я стар. Я вообще не хочу умирать. Ни в опилках, под марш, ни в кресле, со стаканчиком в руке. Какой вариант ни предложи — да хоть генералом Ойкуменой в бою с помидорами-убийцами! — я, пожалуй, откажусь. Этот отказ будет самой смешной выходкой в моей клоунской, в моей потешной жизни. Кто бы ни пришел за мной, он зааплодирует. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Ваш пропуск, биби?

— Как всегда, Ангола…

С улыбкой, характерной скорее для возбужденного подростка, чем для мужчины с седыми висками, охранник протянул ручной сканер к Н'доли. Если быть точным, к груди Н'доли, отчетливо выделявшейся под тонкой блузкой. Пропуск, пластиковая «таблетка» с чипом, лежал в кармашке, но охранник не торопился. Он начал движение снизу, оттуда, где грудь поддерживали чашки бюстгальтера — и, причмокивая, медленно вел сканер вплотную к телу дочери Папы Лусэро, словно любовник, исследующий губами вожделенную плоть. Даже когда тихий зуммер уведомил, что с пропуском все в порядке, охранник остановился не сразу.

— Ты доволен, Ангола?

— В лучшем виде, биби!

Это была их обычная игра. Н'доли уже не помнила, как все началось. Ангола пошутил, не удержавшись на грани приличий? Она поддержала шутку, будучи в хорошем настроении? В любом случае, игра доставляла обоим одинаковое удовольствие. Сходить к психоаналитику? Пусть докопается до глубин, вскроет детские комплексы…

— Тихого дежурства, Ангола!

— Великих открытий, биби!

Не торопясь, Н'доли зашагала по аллее к главному корпусу. Центр «Грядущее», куда входил и филиал института межрасовой генетики, располагался в тихом парке. Часть зданий была памятниками архитектуры: ажурный кирпич, бледно-желтый и красный, стрельчатые окна, входные двери из черного дерева. Раньше Н'доли любила здесь гулять, если выпадала свободная минутка. Сейчас…

Ее все раздражало. Это началось еще в звездолете: приходилось сдерживаться, следить за собой, чтобы не нахамить стюарду без видимой причины. Н'доли надеялась, что раздражение исчезнет, едва ее нога ступит на землю Китты, но родина не принесла успокоения. За время отсутствия молодой вудуни кто-то злой и мстительный украл у Китты сердце, превратив родину в бессмысленный камень, несущийся в пространстве. А может, сердце украли у Н'доли, и мужчины — обычные виновники таких краж — были тут ни при чем.

«Это коллант. Это ломка после выхода в большое тело…».

Путешествовать в железной лоханке после того, как ходила по космосу пешком? Ну хорошо, верхом — Н'доли не знала, почему под шелухой видела себя всадницей. Есть, пить, испражняться, словом, вспомнить, что ты — заложница физиологии? Неужели Папа испытывает такое же чувство, из антиса становясь слепым карликом?!

По возвращении с Тишри, выбрав свободное время, Н'доли дважды посещала отца. В первый раз Папа был никакой, гнил на скамеечке под забором, но потом к отцу заехал полковник, вернее, военный трибун Тумидус, и Папа воспрял. Избил старшую маму, расколотил вдребезги любимый сервиз мамы средней, сделал с мамой младшей такое, что она до сих пор счастливо стонет во сне — и удрал к соседям, где заснул в будке цепного барбоса Куруруми. Свято блюдя законы гостеприимства, барбос никого к Папе не подпускал, рычал даже на хозяина, живого бога, и скалил клыки в неприятной ухмылке. Сейчас Папа сидел в «обезьяннике», обыгрывая дежурных полисменов в «шиш-хош», а мамы, соседи и Куруруми писали заявления, отказываясь от всех мыслимых и немыслимых претензий.

Н'доли ловила себя на мысли, что ей хочется того же. Выйти за рамки, пускай всего лишь за рамки социальных норм. Жалкое подобие выхода из тела малого в большое, иллюзия, стакан безалкогольного пива в руках запойного пьяницы, но все-таки… Трибун Тумидус говорил, что это пройдет. Стабилизируется, мутирует в привычку. Врал, наверняка врал, хитрый рабовладелец, успокаивал новенькую дуру…

— Доброе утро, солнце мое!

— Майомберо Зикимо? Рада вас видеть…

— А уж я как рад! — орангутан всплеснул руками, густо заросшими рыжим волосом. — Каждый ваш отъезд, солнце мое, я воспринимаю, как мировую катастрофу. Каждый приезд…

— Как мировую катастрофу, — подсказала Н'доли.

Она ждала, что Зикимо обидится, как минимум, изобразит обиду. И огорчилась, когда ожидания не сбылись.

— В определенной степени, — согласился орангутан. — Вы на кафедру?

— Нет. Меня ждет Умсла.

— Это судьба, — Зикимо смахнул пылинку с белоснежного рукава. — Меня тоже ждет Умсла. Мы войдем к нему, солнце мое, плечом к плечу. Как герои в пещеру дракона…

— Вынуждена вас разочаровать, коллега. Я войду первой, потому что вы, как истинный джентльмен, пропустите даму вперед. И, как истинный джентльмен, обождете в приемной, пока я не оставлю кабинет. У нас с координатором Умслой предполагается разговор с глазу на глаз.

— Пустяки, — странным голосом, так не похожим на его обычную скороговорку, откликнулся Зикимо. — Предлагаю компромисс, солнце мое. Я зажмурюсь, чтобы не мешать интимному «с глазу на глаз», и войду, держась за вашу юбку. Это придаст мне отваги. А там уж пусть дракон решает, жрать нас вместе или порознь…

Удивлена и тоном, и словами, Н'доли повернулась к орангутану. Майомберо Зикимо жевал нижнюю губу — так, словно в жизни не едал ничего слаще. В остальном он был спокоен: впервые за все те разы, когда Зикимо встречался с дочерью Папы Лусэро наедине, без посторонних, орангутан не увещевал, не давал советы и не взывал к осторожности.

От этого спокойствия веяло льдистым холодком.

— Солнце, — повторила Н'доли. Как коллантарий, она была вправе ждать от Зикимо взрыва эмоций, и сейчас была разочарована. Оставалось верить, что намек на космические похождения объекта страсти вернет орангутану в белом халате хоть часть его обычной заботливости. — Вы в курсе, что солнце Астлантиды — сердце? Я сперва не могла поверить…

Зикимо рассеянно отмахнулся:

— Да хоть печень…

— Печень?

— В последней стадии цирроза, солнце мое…

Нет, сегодня он был сам не свой.

* * *

— Вы беседовали с госпожой Руф. О чём?

«Позвольте спросить» — мысленно добавила Н'доли. Пауза длилась, и вудуни добавила обязательное для вежливых людей: «Здравствуйте…» Умсла молчал, глядя на Н'доли исподлобья. Дочь Папы Лусэро переставила «Здравствуйте…» в начало вопроса, заданного координатором, а «Позвольте спросить» — в конец. Ничего не изменилось: Умсла молчал, требуя ответа. В молчании — невозможное дело! — отчетливо слышался звон металла; если угодно, кандалов. Стало ясно, что никаких дополнений к сказанному не прозвучит. В напряженной позе координатора даже слепой прочел бы категорический отказ желать здоровья, а уж тем более спрашивать позволения.

Умсла не просил — приказывал.

— Я дважды беседовала с госпожой Руф.

Без приглашения Н'доли прошла вперед, цокая каблучками, и уселась в кресло, стоящее напротив стола Умслы. За спиной вудуни топтался смущенный Зикимо, чье присутствие уже ничего не меняло. Да хоть хор певчих кастратов! Умсла позволил себе больше, чем следовало, не стесняясь в средствах; теперь настала очередь Н'доли.

— Мы встречались в ресторане на Китте, до моего отлета в Кровь. Затем мы виделись на Тишри, в баре космодрома Бен-Цанах. Вы что, следите за мной? Тогда почему бы вам не подслушать наш разговор, записать его — и избавить меня от прямого хамства?

Она ждала, что координатор отвергнет упрек в слежке. Станет извиняться, громоздить одно объяснение на другое; короче, вернется к привычной роли зануды. В конце концов, она сама записалась к Умсле на прием, искренне собираясь передать координатору слова Юлии Руф. Она летела на Китту, сто раз прокручивая в мозгу беседу с этой язвой, как Н'доли окрестила помпилианку, обсасывала каждое слово, будто леденец, делала сокрушительные выводы, перетряхивая истины, как залежавшееся белье, и проклинала себя за детскую наивность…

Унылый верблюд за столом кивнул без малейшего оттенка сожаления. Да, следили, читалось в кивке. И что? Кивнув еще раз, словно общался с умственно неполноценной, Умсла объяснился совсем не так, как предполагала Н'доли:

— «У дядюшки Марция» запрещено вести несанкционированную запись.

— А санкционированную?

— К сожалению, тоже. Аналогично в барах Бен-Цанаха. Там такие «бормотуны», что не проломишься. Повторяю вопрос: о чем вы говорили с госпожой Руф? Она спрашивала о ваших исследованиях?

— О наших исследованиях, — поправил Зикимо. — О наших, солнце мое.

Орангутан шагнул к стене и опустился на свободный стул. Зикимо разительно отличался от того человека, которого Н'доли себе вообразила, стоя к орангутану спиной. Бес его дери, от влюбленного майомберо не осталось и следа! Смущение, какое испытывает мирный служитель науки, став свидетелем конфликта близких людей, оказалось фикцией, плодом фантазии оскорбленной женщины.

— Хорошо, — Умсла вздохнул. Брови его встали домиком, тройная складка кожи подперла конек крыши. Чувствовалось, что отступление далось координатору большой кровью. — Начнем иначе. Чем вы занимаетесь, биби Шанвури?

— Это прелюдия к увольнению?

— Ни в малейшей степени. Я имею в виду вашу научную работу…

— Вакциной, — отрезала Н'доли. — Я работаю над вакциной, и вы это прекрасно знаете.

— Цель вакцинации?

— Возможность противостоять клейму помпилианцев. Иммунитет к рабству. Сопротивление на физиологическом и психическом уровнях. Я имею в виду сопротивление успешное, выше стандартного порога. Этим занимались и до меня…

— Занимались, — вмешался Зикимо. — В частности, ваш покорный слуга. Вы умница, солнце мое. Когда разработки единоразовой вакцинации зашли в тупик, это вы предложили курс прививок с коррекцией Лоа объекта…

— С модификацией.

— Извините, с модификацией. Я помню ваш доклад по динамике изменения Лоа помпилианцев: от цивильного гражданина к военному, от военного — к обученному службе в корсете, от корсетника — к коллантарию. От максимума силы клейма к минимуму; от мощи подавления к тонкости взаимодействий. Насколько я помню, вы предлагали встречную модификацию Лоа вудунов: от минимального сопротивления к максимальному…

Брови Н'доли поползли на лоб. Впору было поверить, что дочь Папы Лусэро передразнивает координатора.

— Вудунов? — изумилась она. — Почему только вудунов? Мои разработки предполагают модификацию любого жителя Ойкумены, от брамайна до варвара. Вы что, хотите сказать…

— Не отвлекайтесь, — велел Умсла. — Проблемы галактического альтруизма, равно как долг истинного патриота расы Вудун, мы обсудим позже. Мы признательны вам, биби Шанвури. И за превосходные разработки, и за личный героизм. Изучение Лоа помпилианцев, что называется, на живом материале, добыча имперской военной вакцины с риском для жизни, прямые контакты особого рода…

Пощечина не слишком изменила внешность Умслы. Уныние возвелось в степень, на гладко выбритой щеке остался слабый отпечаток пятерни. Хвала темной коже, след исчез быстрее, чем возник.

— Это лишнее, — поморщился координатор. — Хотите воды?

— Чтоб ты сдох, паскуда…

— Ваш отец выразился бы крепче. И бил Папа не в пример вашему… Удивлены? Напрасно. Я не всю жизнь просидел в мягких креслах. Присаживайтесь, биби Шанвури, в ногах правды нет. Или вы хотите ударить меня еще разок? Бейте, не стесняйтесь. Времени у нас много, хватит и на побои, и на мирные переговоры. Напомнить вам, что я — ваше непосредственное начальство? Это значит, что я готов подставить лицо под вашу ручку, если оплеуха даст ощутимый результат. Итак, мы определили цель ваших научных изысканий. Теперь другой вопрос: как вы полагаете, чем занимается Юлия Руф? И чем она занималась раньше, до того, как утратила расовый статус?

Монолог Умслы выдавал координатора с головой: координатор обиделся больше, чем хотел показать.

— Вела светскую жизнь, — мрачно отрезала Н'доли.

К ней возвращалась ясность мышления. Вспомнились слова Юлии, произнесенные в ресторане: «Через голову начальства — это значит, минуя Умслу, обратиться к его шефу в планбезе. Полагаю, вы еще не чиф-вождь Департамента планетарной безопасности Китты? Если да, то я сильно рисковала…» Н'доли и раньше осознавала, что книжных червей не назначают координаторами закрытых проектов, но комический вид Умслы, его занудность бюрократа и болезненное пристрастие к регламенту превращали знание в абстракцию.

— В определенной степени, — подтвердил Зикимо. Глаза орангутана влажно блестели. Зикимо был огорчен случившимся рукоприкладством куда больше Умслы. — Дочь имперского наместника обязана выходить в свет. А с такой внешностью, как у Юлии… Но в свободное от балов время госпожа Руф руководила специальными лабораториями.

Н'доли устало прикрыла глаза:

— Я в курсе. Доктор социостратегии… Тот же пост, что и у вас, баас Умсла?

— Выше, — уточнил Зикимо. Если бы у Н'доли оставались силы, орангутан удостоился бы и своей пощечины. — И результаты, не в обиду будь сказано, ощутимей. Вы слышали, солнце мое, как лидер-антиса расы Вехден превратили в робота? Авантюрный боевик, мечта продюсера! Доказать ничего не удалось, но все знают, что это работа госпожи Руф…

В космос, подумала Н'доли. Сейчас же в космос. Из кресла, снося крышу здания, сжигая «Грядущее» дотла, к долбаной матери. Туда, где нет Умслы — удава в маскарадном костюме верблюда, где не ждет тебя Зикимо — собакоголовый орангутан, нонсенс, не существующий в природе, зато хорошо известный цивилизованному миру. Великий Н'куйя, почему я не антис? Почему не природный антис?!

— Я работала над вакциной, — сказала она в мертвой тишине. — Я разрабатывала щит против клейма. Против рабства! Для этого я согласилась измазаться в грязи с ног до головы. Проклятье! Замените грязь на дерьмо, и я соглашусь во второй раз! Назовите меня шлюхой, беспринципной стервой; впишите это в мой паспорт, красной строкой! Но знать, что моя вакцина — лишь предлог для создания недопомпилианца… Я не представляла, что есть грязь хуже грязи — и дерьмо вонючей дерьма.

* * *

Умсла взял графин, налил себе воды и опустошил стакан залпом. Разговор складывался неприятным образом, а в таких случаях координатор всегда хотел пить.

— Грязь? — переспросил он дребезжащим голосом. Лицо координатора цветом напоминало холодный пепел. — Дерьмо? Лучше бы вы ударили меня во второй раз, биби Шанвури. Ненавижу женские истерики… Хотите воды? Ну, как хотите. Значит, недопомпилианец вам не нравится. А мне нравится! Я сплю и вижу, как идея коллантов освободится от этой сучьей зависимости! Как коллективный антис выйдет в космос без участия выблядков Великой Помпилии!

— Спокойно, — предостерег Зикимо. — Вы увлеклись, баас Умсла.

— Да срать я на нее хотел! — Умсла ткнул в Н'доли пальцем, чтобы у орангутана не осталось сомнений, на кого именно хотел срать координатор. — Сучка моральная! Раздвинула ноги во имя науки, и думает, что орден заслужила! У меня этих орденов — хоть на брюки вешай! Я шестой год раздвигаю ноги! Я раком встану, лишь бы поднять коллант без помпилианцев!

Н'доли слышала от отца, как смертельно опасны верблюды-самцы во время гона, опасны и неуправляемы. Папа говорил, что разъяренный верблюд хватает человека зубами за голову, опрокидывает на землю, бьет ногами, давит всей массой. Пена изо рта, оглушительный рев… Вудуни и не предполагала, что станет свидетельницей верблюжьей ярости — в тиши звукоизолированного кабинета.

В бешенстве Умслы было что-то сексуальное.

— Это военный проект, дура! — ревел координатор, нависая над столом. Глаза Умслы налились кровью, изо рта брызгала слюна. — Это безопасность расы! Колланты должны патрулировать наши планеты! Должны защищать корабли! Не трассы, а корабли! Защищать от абордажников твоей драгоценной Помпилии…

Н'доли аж задохнулась от такой обиды.

— Колланты должны участвовать в войнах! В боевых действиях против рабовладельцев! Если антисы отказываются воевать, мы обязаны поставить в строй коллантариев! А как их поставишь, если коллант скреплен помпилианцем? Как?!

— Никак, — согласилась Н'доли. Она плохо понимала, что движет ей сейчас: злорадство или сочувствие. — Вот и Юлия Руф просила вам передать: никак, и не пытайтесь. Кстати, мужские истерики мне нравятся еще меньше, чем вам женские…

— Что она сказала? — прохрипел Умсла.

И Н'доли заговорила. Сухо, сжато, перемежая слова Юлии собственными выводами. Душа выгорела: пепел — лицо координатора, пепел — честь и совесть, мечты и надежды. Все громоздилось кучками золы, рассыпа́лось, летело по ветру: истерики, ссоры, хамелеонство Зикимо… Я посмотрела в зеркало, думала Н'доли, не прекращая рассказа. Моя одержимость — отражение одержимости Умслы; если я полагала, что все средства хороши, с чего бы ему быть чистоплюем? На войне, как на войне…

Умсла слушал, не перебивая. Сбоку, вертясь на стуле, громко вздыхал Зикимо. Оба мужчины, судя по их поведению, чувствовали себя гораздо хуже, чем раньше, в сладкий час скандалов. Стоило Н'доли уступить, оставить сопротивление, не чинясь, ответить на заданный вопрос — и она выиграла приз, который вряд ли смогла бы назвать по имени.

— Это провал, — сказал Умсла, когда вудуни замолчала. — Я пишу рапорт о закрытии проекта.

— Ерунда, — возразил Зикимо.

— Не спорь со мной. Даже если вакцинация и перестройка Лоа позволит нам выйти за рамки единичных прорывов, если мы поставим добровольцев на конвейер… Им никогда не пройти службу в армии Помпилии.

— В частях первого эшелона, — напомнила Н'доли.

— В частях первого эшелона, — обреченно повторил Умсла. — Корсет — не для них. А значит, такие колланты будут гибнуть. Хорошо, они взлетят. Ведь взлетел же коллант Степана Оселкова? Но в критической ситуации, при первой опасности, реальной или мнимой… Чш-ш-ш! — он руками изобразил нечто, рассыпающееся на части. — И трупы в космосе. Тема закрыта, я пишу рапорт.

Он встал:

— Благодарю вас, биби Шанвури. Вы спасли много жизней. Если у вас будет такая возможность, передайте мою благодарность госпоже Руф. Без её инициативы мы попусту губили бы наших людей…

Н'доли осталась сидеть.

— А вам не любопытно, — спросила вудуни, — почему Юлия решила остановить ваши эксперименты? Из гуманности? Не верю. На её месте я бы…

— Не любопытно, — вместо координатора ответил Зикимо.

Он без перерыва закатывал левый рукав своего халата выше локтя. Завершив процесс, Зикимо начинал откатывать рукав обратно. Пальцы орангутана работали, как манипуляторы кибер-хирурга: точность, ритм, аккуратность. Лишь по жилке, бьющейся под глазом, можно было определить, что Зикимо нервничает.

— Ничуть не любопытно, солнце мое. Как раз тут все понятно. У нас хорошая разведка, нам шепчут в оба уха. Мы в курсе, что лаборатории госпожи Руф начали разработку методик, следуя которым любой помпилианец сможет стать коллантарием. Понимаете? Любой желающий! Вакцинация, солдатская и офицерская. Краткие курсы службы в корсете; привлечение армейских специалистов… В самом скором времени власти Помпилии объявят о новой политике в отношении коллантариев. Возвращение блудных сыновей мутирует в призыв сыновей любимых. В мобилизацию! Или я ничего не смыслю в имперцах… Теперь, когда красотка Юлия опрокинула наш карточный домик, стало ясно, откуда дует ветер.

— Коллантарии обезрабливаются, — буркнул Умсла. — И Помпилия это проглотит?

— Проглотит? Да она добавки попросит, твоя Помпилия! Империя примет обезрабленных добровольцев-коллантариев, как родных. Как почётных граждан, героев, решившихся на святой подвиг ради Отечества! Новые времена, солнце мое! Главное, захватить лидерство в создании коллантов. Получить золотую акцию: без нас Ойкумене не обойтись! Если раньше они думали: «В колланте, конечно, наши, но ведь обезрабленные…», то сейчас вся мощь пропаганды вызолотит новый лозунг: «В колланте обезрабленные, зато наши!» Мир меняется, баас Умсла, надо приспосабливаться…

— Надо приспосабливаться, — уныло повторил Умсла, возвращаясь к привычному облику. И повернулся к Н'доли: — Вы отлично поработали, биби Шанвури. Желаете отпуск? В бухгалтерии уже предупреждены насчет отпускных и премиальных.

Н'доли закинула ногу за ногу:

— Отпуск? Ни в коем случае.

— Почему? Вы не устали?

— Мир меняется, — улыбнулась дочь Папы Лусэро. — Надо приспосабливаться.

Странное дело: несмотря на разницу в возрасте и происхождении, сейчас Н'доли была копией Юлии Руф. Орангутан Зикимо хотел сказать своему солнцу об этом, даже раскрыл рот, но в последний момент передумал.

Глава пятая. Качели.

I.

Изэль раскладывала пасьянс.

Камеры слежения располагались так, что Марку, стоящему в коридоре, за запертой дверью, не были видны разложенные карты. Только спина Изэли, затянутая в тоненькую блузку из темно-синего шелка, да медленные движения рук, да колода ещё не снятых карт, рубашками кверху. Сойдется, подумал Марк. Или нет? «Для тебя это важно?» — спросил чей-то голос с офицерскими интонациями. Да, согласился Марк. Он не знал, почему для него имеет значение: сойдется у Изели пасьянс или рассыплется бессистемным набором мастей. Хотелось загадать желание. Скажем, если пасьянс сойдется, Марка отправят на фронт. Ту границу, что проходила через Остров Цапель, обер-центурион Кнут полагал фронтом. И женщина, чью спину он видел на обзорнике, была единственной помехой, не позволявшей Марку оставить Тишри.

Там, далеко, Ойкумена билась с Астлантидой за Астлантиду.

Здесь же…

День за днем, прежде чем встретиться с Изэлью лицом к лицу, он сидел в кабинете доктора Лепида и просматривал архивные записи: астланка ест, астланка спит, астланка моется, астланка учит унилингву или гуляет в парке. Поначалу Марк стеснялся. Казалось, он, согнувшись в три погибели, подглядывает за женщиной в замочную скважину. Это занятие будило низменные рефлексы, где стыд мешался с тёмным, извращенным удовольствием. Марк вертелся, отворачивался, краснел и сам не заметил, как привык. Он завидовал доктору: Лепид в самые интимные моменты оставался равнодушен — не человек, а широкоугольный объектив. Его вопросы были точны и остры, будто скальпель хирурга. Поведение Лепида граничило с отношением либурнария к ботве, а может, доктор изначально воспринимал Изэль, как подопытного кролика, отсекая всё личное.

Бунт на корабле — яростная попытка отказаться от совместного просмотра — вызвала сперва недоумение доктора, а потом такой оглушительный хохот, что Марк зарекся вступать с Лепидом в этические споры.

— Вот, — однажды сказал доктор Лепид, задержав Марка возле двери, ведущей в новые апартаменты Изэли. — Тут включаются обзорники. Столовая, гостиная, спальня. Ванная, туалет. Прежде чем войти к нашей дражайшей цапельке, посмотрите одним глазком, что она делает. Весела ли, грустна; короче, в каком настроении. И не надо есть меня взглядом! Желаете морализаторствовать? — возьмите пива, придите ко мне в нерабочее время и чешите язык сколько влезет. А сейчас слушайтесь опытного расчленителя. Женщина — инструмент тонкий, ранимый. Прежде чем играть, надо подготовиться. Размять пальчики…

На следующий день, кроя себя на все корки, Марк включил обзорник. Изэль читала книгу. Для нее специально изготовили комплект бумажных книг с картинками и минимумом текста. Лицо астланки выражало задумчивость и скуку. Марк понял, что не ошибся, когда пригласил Изэль на прогулку в город и увидел, как просияла астланка.

Позже он сверялся с обзорником всякий раз, чувствуя, как на смену неловкости приходит новое, более чем странное чувство. Так, наверное, живут супруги после многих лет брака: ничего не стесняясь, ничего не пряча. Правда, этот брак напоминал игру в одни ворота.

Телепат, вспомнил Марк. Эксперт.

Он тоже говорил про замочную скважину.

Телепатов пригласили по настоянию госпожи Зеро. Еще до прилета Марка на Тишри, когда пленники-мужчины захлебывались эйфорией, было принято решение начать сканирование мозга астлан с целью получения информации. Идея, вначале сулившая массу преимуществ, едва не закончилась трагедией. Спустя три минуты от начала сканирования — ровно три минуты во всех трех случаях, сказочное совпадение! — телепаты стали кричать. Врачи, слышавшие их крики, поседели. Двое лаборантов упали в обморок. Так воет человек, привязанный к столбу, вокруг которого разожгли костер. В госпитале телепаты замолчали, как по команде, свернулись в позе зародыша, сунули в рот большой палец и замерли без движения. Ночь прошла наихудшим образом. К утру бедняг удалось привести в сознание, но на вопрос «Что случилось?» они отвечали мелкой дрожью и скрежетом зубовным.

Через неделю, восстановив душевное равновесие, телепаты рассказали, что горели. Солнце, твердили они в один голос. Вершина пирамиды и солнце над головой. У каждого ментала, прошедшего спецподготовку, имелось под шелухой персональное укромное местечко, иными словами, операционная, куда он вываливался во время работы. Но привычный алгоритм дал сбой. Пирамида, солнце. Хоть наизнанку вывернись: солнце, пирамида. Поначалу — ничего, просто жарко. Любые попытки удрать с пирамиды в другие области мозга терпели крах. Стараясь разорвать блокаду, полностью поглощены собственными усилиями, телепаты не заметили, что солнце опускается прямо на них. Ниже, еще ниже! Зной превратился в ад. Вспыхнула одежда, тело, разум. Разорвать контакт не получалось, языки огня вязали по рукам и ногам, обугливая иллюзорную плоть до кости. Связь оборвалась сама: солнце, как ком жёваной бумаги, пущенный из рогатки, ринулось в зенит, отпуская свои жертвы, и до угасающего сознания телепатов донеслась удивительная эмоция: разочарование. Впору было поверить, что пленники, чей мозг подвергся сканированию, ужасно страдают, потому что не сгорели до конца.

Эксперимент хотели повторить. Нашлись добровольцы, согласные рискнуть. Но госпожа Зеро категорически запретила копаться у астлан в мозгах без особого на то дозволения. По прилету Марка старуха заставила молодого человека трижды пересказать ей историю гибели декуриона Жгуна. В подробностях, не упуская ничего. Слушала, кусая губы; вертела стилус в тонких, неприятно подвижных пальцах.

— Хорошо, — наконец сказал она. — Клеймить нельзя. Сканировать тоже нельзя. Добровольцы — идиоты. Они не понимают, что будет только хуже. Попробуем с Изэлью, у нее нет эйфории…

— Попробуем, — согласился Марк.

Старуха прищурилась:

— Думаешь, получится?

— Почему нет? Важно, чтобы Изэль ничего не знала о сканировании. Телепат должен быть предельно осторожен. Если Изэль почувствует момент насилия, начнет сопротивляться, потерпит поражение…

— Что тогда?

— Ее рассудок может воспринять это как плен. Честный плен, которого она была лишена на Астлантиде. А мы уже знаем, к чему приводит фактор плена у астлан. Повторяю: максимальная осторожность. У вас есть телепат такого класса, чтобы превратиться в невидимку?

— У нас нет, — старуха ухмыльнулась. — Есть на Ларгитасе. Клод Лешуа, эксперт высшей категории. Максимальная глубина проникновения в сознание объекта. Завтра мы встречаем его в Бен-Цанахе…

Марк еще не знал, что Клод Лешуа предложит сканировать Изэль в ресторане.

II.

Склонившись к роялю, пианист наигрывал медленную импровизацию. В холодноватой лирике, как нож в сугробе, прятался остро синкопированный ритм. Пианист улыбался, словно замыслил каверзу. Глаза его были закрыты. Долговязый, нескладный, медно-рыжий музыкант с волосами такого уникального оттенка, что они могли быть только крашеными. Мелодия завивалась колечками, неслась поземкой по санному следу.

— Красиво, — сказала Изэль.

Марк кивнул. Он вспомнил бородатый анекдот про импровизатора и трех генералов. Попивая бренди, вояки долго слушали сложную обработку темы, а потом один спросил с сочувствием: «Что, не получается?» Дед вспоминал эту байку к месту и не к месту, Пак хохотал басом, а Марк обижался за армию. Потом он узнал от маленького акробата, что дядя Гай в юности тоже обижался, даже драться лез, и проникся к анекдоту удивительной, почти семейной любовью.

— О чем ты думаешь? — спросила Изэль.

Не найдя ничего лучшего, Марк начал:

— Сидят три генерала в ресторане. Ты слушай, это юмор. Пришли с женами, много пьют. Жены захотели музыки. Ну, потанцевать, и все такое…

Ресторанчик, расположенный на территории представительства, знавал генералов. Во всяком случае, больше трех. Сейчас он пустовал: столы, застеленные белоснежными скатертями, стулья с высокими спинками, и ни души. Считать душой доктора Лепида, пившего кофе за угловым столиком, у выхода на веранду, Марк отказывался наотрез. Он прекрасно знал, почему никто из сотрудников не соизволил почтить ресторан своим присутствием. И мучился от этого, чувствуя себя самым отвратительным образом.

Утром, когда они обсуждали со старухой нюансы сканирования, все выглядело иначе. Разумно, рационально, даже элегантно. Бес ее дери, вашу рациональность…

— Забавно, — оценила Изэль, когда Марк закончил. — Нет, правда, мне понравилось.

В голосе астланки мелькнули дедовы нотки. Так старый Луций оценивал репризы коллег: с каменным лицом, изредка кивая, будто соглашаясь с невидимым собеседником. Секундой позже Изэль расхохоталась, как будто лишь теперь уловила соль анекдота.

— Что, не получается! — вытирая слезы, повторила она. — Пойди, скажи это пианисту. Я тебя умоляю…

— И скажу, — Марк встал.

— Не надо! — испугалась Изэль. — Я пошутила.

— Скажу! В следующий раз будешь знать…

— Марчкх!

— Ладно. Я просто закажу музыку. Увидишь, тебе понравится…

— Услышишь, — вслед ему бросила Изэль. — Музыку слушают.

Она сидела к роялю спиной — так, что не могла видеть главного, того, что прекрасно открывалось Марку и доктору Лепиду. Движения пальцев рыжего пианиста не совпадали с музыкой. Не требовалось диплома об окончании консерватории, чтобы понять: импровизация звучит в записи, а рыжий лишь притворяется, погружен в свои мысли.

Не в свои, поправился Марк. В чужие.

— Все в порядке? — спросил он.

— Что?

— Все в порядке, господин Лешуа? — повторил Марк.

Первый вопрос он задал по-астлански, спровоцирован беседой с Изэлью. Но контрвопрос рыжего вернул Марка к унилингве.

— Клод, — не открывая глаз, ответил телепат. — Для вас просто Клод. Да, все в порядке.

Марк полез в карман и достал бумажник. Он мог бы просто коснуться уникомом терминала, укрытого в крышке рояля, и на счёт пианиста упала бы некая сумма, достаточная, чтобы оплатить заказ. Но Изэль, обернись астланка к эстраде, вряд ли поняла бы смысл этого жеста. Поэтому Марк извлек мелкую купюру и положил её на подставку для нот.

— Жарко, Клод?

— Жарко, — согласился телепат. — Но терпимо.

— Пирамида?

— Ага. И солнце в зените. Оригинальная штука, впервые сталкиваюсь.

— Будьте осторожны…

— Спасибо за заботу. Похоже, мне никуда не деться с этой пирамиды. Впрочем, отсюда хороший обзор. Для начала сойдёт. Для начала, — Клод улыбнулся собственной шутке, — выше крыши. Качну по максимуму, а потом разберёмся, что на пользу, что мимо кассы…

— Она ничего не чувствует?

— Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете?

— За специалиста высшей квалификации.

— Благодарю. Что вам сыграть?

— Из мюзикла «Тень в ночи». Там есть одна тема…

— А-а, помню. Сиропчик, любовь-морковь. Сейчас…

Клод сунул руку под клавиатуру. Легко касаясь сенсоров, сбросил заказ: «Тень в ночи», тема Аделии. Затем опустил руки на клавиши, ожидая. Он опоздал со вступлением, отстав на полтакта, но это не имело значения.

Марк вернулся к столу.

— Приятная музыка, — одобрила Изэль. — Это песня?

— Песня. В мюзикле есть девушка Аделия, она поёт о том, как хочет вернуться домой…

Марк осекся. Объяснение было слишком рискованным. Но Изэль ничего не заметила, или притворилась, что не заметила. Наслаждаясь каждым кусочком, она приканчивала десерт, оставив зеленые и красные вишенки на закуску. Свободной рукой Изэль управляла коммуникатором. По распоряжению госпожи Зеро ей выдали личный уником, урезав функции до минимума. Когда астланка выходила в вирт, специальный оператор курировал ее запросы, разрешая одни и запрещая другие. Для Изэли это выглядело как проблемы со связью. Главным образом в проблемы входило все, связанное с Астлантидой — пуповина, связывающая Изэль с родиной, была перерезана. В качестве замены предлагались искусство, культура и спорт Ойкумены.

В аппарат был встроен переводчик, дублирующий речь и текст на астланский.

— Красивый мужчина, — Изэль ткнула пальцем в голосферу, которую обычно сплющивала, превращая в экран. Говорила, что ей так удобнее. — На тебя похож. Это архивные кадры? Тут написан год съемки, но я путаюсь в вашем летоисчислении…

На экране мчались лошади. Быстрей, еще быстрей, по кругу манежа. На спинах лошадей мелькали наездники. Творили чудеса: вбок, вниз, под брюхо, сальто с седла. В центре арены конским вихрем управлял человек с шамберьером. Усы руководителя группы закручивались умопомрачительным винтом.

Канал «Арт-шоу» числился у Изэли в любимых.

— Цирк, — объяснил Марк. — Такое развлечение.

— На тебя похож, — упорствовала Изэль.

— Я не ношу усов.

— И зря. Тебе бы пошло́.

Марк пригляделся к ролику. Отметил год записи. Какое сегодня число? Ох, мама моя… Чтоб ты скис, балбес, сказал он себе. Дырявая твоя память. Стыдно-то как! И папа не напомнил, и дядя…

— Это мой дед. Луций Тумидус, в молодости. Позже он стал клоуном.

— Я ж говорю, одно лицо. Только без усов.

— Дед сбрил усы, когда ушел из наездников.

— А ты отпусти. Или у вас в армии запрещают? «Главное в творческой индивидуальности Луция Тумидуса — это чувство юмора при внешней невозмутимости. Виртуозно разработанная маска позволяла клоуну работать в самом трудном жанре — лирико-романтических репризах. Сегодня, в день 75-летнего юбилея артиста…» Марчкх! Ты поздравил дедушку с юбилеем?

— Ага, — кивнул Марк, отводя глаза.

— Врёшь! Марчкх, у тебя нет души! Немедленно поздравь…

— Не кричи, подавишься.

— Бессовестный ты человек! Это же твой родной дедушка…

Изэль была так естественна в праведном гневе, что Марк даже усомнился: копается Клод в мозгах астланки или дурака валяет? К неловкости — забыл про день рождения деда! — примешивалась неловкость двойная. Отвлекать Изэль светской болтовней, пока Клод забирается в её рассудок всё глубже и глубже, было сродни необходимости держать женщину за руки и ноги, пока кто-то другой её насилует. То, что Изэль не замечала ментального присутствия Клода, мало что меняло для Марка.

Приходилось подбадривать себя, а верней, глушить раздражение, недостойное офицера на задании, щелчками воображаемого кнута:

«Alles!».

— Ты отпишешь ему сегодня же, — безапелляционным тоном заявила Изэль, приступая к вишенкам. — Или позвонишь. Как тут у вас поздравляют? А сейчас закажи что-нибудь приятное.

— Еще один десерт?

— Музыку! Слышишь, он не играет?

С огромным удовольствием Марк сбежал бы сейчас на Ломбеджи, Сечень, Тренг, к черту в зубы, не то что к роялю. Подгоняемый угрызениями совести, он взошел на эстраду. Телепат сидел с прямой спиной, руки его без движения покоились на клавиатуре: пара бледных перчаток. Лоб Клода Лешуа был усеян крупными каплями пота. Уголок рта слабо подрагивал, словно Клод не знал: улыбнуться ему или зарыдать?

— Жарко? — посочувствовал Марк.

— Холодно, — возразил Клод. Он катал желваки на скулах, как если бы у него разыгралась язва. — Такая холодина, что кошмар. Ночь. Глухая ночь. Даже звезд нет. Я боюсь свалиться с пирамиды.

— Боитесь?

— Да. В темноте кажется, что площадка уменьшается. Какая-то зараза обгрызает ее с краев. Тут все время так: то солнцепек, хоть сдохни, то ночь и холод. Качели, мать их!

— Не кричите. Нельзя, чтобы вас услышала Изэль.

— Что она делает?

— Ест маринованые вишни.

— Приятного ей аппетита. А что делаете здесь вы?

— Где здесь? В ресторане?

— На пирамиде.

— Вы с ума сошли?!

— Не кричите. Нельзя, чтобы вас услышала Изэль. Я отчетливо вижу вас. Вы чуточку светитесь. Когда восходит солнце, вы отступаете к краю площадки. Вас там много.

— Кого — нас?

— Пятеро, — чужим голосом сказал телепат. — Ты, и еще пятеро.

— Это галлюцинация, — уверенно объяснил Марк. Уверенности в нём не было ни на грош, но он очень старался. — Мы, помпилианцы, редко получаем ипостаси под шелухой. Только при активной работе клейма. Я сейчас никого не клеймлю. О дуэли вообще речи нет…

— Чикчан, — Клод вытер лоб о плечо, изогнув шею невозможным образом. — Кими, киб, иик, кан. Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Проклятье, я не могу так работать! Вот, опять солнце. Ну хорошо, солнце — это доминантное стремление. На грани мании…

Он говорил сам с собой, забыв о Марке.

— Включите музыку, — потребовал Марк. — Мы слишком долго беседуем.

Клод сунул руку под клавиатуру. Заиграл саксофон: медленно, тягуче, с хрипотцой. К счастью, саксофону аккомпанировало фортепиано. Марк оглянулся. Изэль увлеченно доедала вишни, нимало не интересуясь телепатом. Похоже, она сочла духовые записью, которой подыгрывает живой музыкант. Заказ Марка оказался сложным, вот пианист и выкручивается.

— Солнце — доминанта, — бормотал Клод. Левой рукой он растрепал свои медные волосы, устроив на голове настоящий пожар. — Ночь — депрессия. Отсутствие солнца, подавленность, обреченность. Качели — аффективный психоз. Но ты? Убирайся! И вы убирайтесь! Когда станет темно, вы столкнете меня вниз…

Словно в подтверждение сказанного, телепат крутанулся на вертящемся табурете, утратил равновесие и сполз на пол. Он дрожал, подчиняясь ритму озноба, стучал зубами, дергал сомкнутыми веками, как слепой. Изо рта на подбородок вытекла струйка липкой слюны. Бледность щек резко контрастировала с крашеным огнем кудрей.

— Врача! — закричал Марк.

— Что с ним? — ахнула Изэль.

Марк не заметил, когда она подбежала к эстраде.

— Приступ, — солгал Марк. — Сердечный приступ. Воды!

Секундой раньше он сообразил, что во время их беседы Клод не шевелил губами. Я подошел к нему, вспомнил Марк. Я заговорил. Я заговорил первым. Это значит, что я говорил по-астлански. Он ответил мне. Ответил, не шевеля губами. Он что, общался со мной напрямую? А я, дурак, ничего не заметил… Он видел меня на вершине пирамиды. Зацепил мой мозг при сканировании Изэли? Вряд ли — эксперт высшего класса не совершает ошибок. Он видел под шелухой меня, и астлан, убитых мной, и я понятия не имею, как это объяснить. День, ночь, качели…

— Вода! — Изэль протягивала стакан. — Я принесла воду!

— Уходите! Оба!

Доктор Лепид присел рядом с бесчувственным телепатом на корточки. Костюм доктора был в коричневых пятнах — от волнения Лепид облился кофе. Пальцы вцепились в запястье Клода, нащупали пульс. Судя по выражению лица доктора, пульс ему не понравился.

— Помогите мне! — велел Лепид. — Надо перевернуть его на бок.

Марк без труда выполнил приказ. Несмотря на рост, Клод был очень легким.

— Зачем?

— Язык. Во избежание блокады дыхательных путей, — Лепид наклонился вперед, зашептал Марку в самое ухо: — Уведите ее! Все будет в порядке, вы, главное, уведите ее! Отвлеките чем-то, займите… Трахните, наконец! Скажите, что пианист вне опасности! Поняли?

— Да.

Марку повезло. Изэль дала увести себя, не оказав сопротивления. После Марковой селезенки, а в особенности, нового глаза, она очень доверяла медицине Ойкумены. И хорошо знала творческих людей, в частности, музыкантов, для которых свалиться в обморок — плевое дело.

Снаружи их ждала госпожа Зеро.

— Я в курсе, — старуха поджала губы. — Идем за мной. Я знаю, чем ее отвлечь. Думала устроить тебе сюрприз. День сплошных сюрпризов…

Быстрым шагом, не произнеся больше ни слова, они прошли через парк кратчайшим путем. Изэль, кажется, хотела о чем-то спросить, но побоялась. Выворачивая из-за декоративных кустов спиреи, чьи ветки были покрыты пирамидальными метелками соцветий — опять пирамиды! — Марк заметил толпу у ворот. Пикет? Демонстрация?! В толпе, едва не опрокидывая народ, гарцевала — Великий Космос! — пятерка лошадей. На ограде верхом, чудом примостившись между остриями прутьев, сидел карлик. Он жонглировал бутылками. Не прекращая жонгляжа, карлик заорал, указывая на идущих, и к Марку, расталкивая смеющихся охранников, двинулись три человека. Дядю Марк узнал не сразу, потому что Гай Октавиан Тумидус был в штатском. Отца он тоже узнал не сразу, потому что Юлий Сергий Тумидус был в военной форме. Костюм с галстуком, рукава сорочки схвачены жемчужными запонками. Мундир обер-манипулярия с цветными аксельбантами. Галстук, плетеный из шнуров, с блестящим наконечником, подозрительно напоминал часть аксельбанта — примерно так же старший брат напоминает младшего.

Третий мужчина был в клетчатой паре и кепи с помпоном.

— Деда!

Марк побежал.

За спиной, забыв о Клоде Лешуа, хохотала Изэль.

III.

Он прилетел на Тишри, вспоминал Марк, глядя, как Изэль раскладывает пасьянс. Прилетел справлять юбилей. Он и дядю Гая заставил прямо с Китты вернуться на Тишри — бегом через весь космос, в составе колланта, поднятого по тревоге. Я спросил деда: неужели это из-за меня? Много мнишь о себе, парень, ответил он. Меня умоляли на коленях, мне купили билет-люкс. Из-за тебя, волчонок? Ах, прости — волк, волчище, вожак стаи! В тишрийском цирке я давал свои первые гастроли, как наездник. И вторые первые гастроли, как клоун. Ты в курсе, что это за каторга — смешить гематров? Зал битком, морды — кирпичом, и в особо удачных моментах, там, где варвары уже надорвали бы животики, здешняя публика говорит хором, мертвыми голосами: «Смешно…» У меня не было высшей похвалы, чем это бесстрастное: «Смешно…» Хуже гематров только клоуны — мало того, что клоуны не смеются, так они еще и дают советы. Деда, сказал Марк, ты прелесть. Прелесть! — возмутился дед. Я — кумир! Я — звезда первой величины. Они хотят присвоить цирку мое имя. Представляешь? Большой цирк на Яблочном бульваре, имени Луция Тумидуса. Нет, я, конечно, соглашусь. Я тщеславен. Но сперва я желаю кобениться, крутить дули, выставлять условия. Например, спросил Марк. Дед подбоченился. Например, ухмыльнулся он, пусть накроют приличный стол прямо на манеже. Идем, парень! Бери свою красотку и дуй за старым Луцием! Поглядим, приличный ли у них стол…

«Фигня, — бросил Пак с ограды. — Я накрыл бы лучше».

Лонжи, вспоминал Марк. Канаты. Какие-то трапеции. Кольца. Часть колец горела, словно перед прыжком хищника. Стол занял весь манеж целиком, по спирали, пройти было невозможно, а над головами пьющих, жующих, провозглашающих тосты летал счастливый Пак, цепляясь за что попало. На лету карлик ухитрялся подливать в опустевшие бокалы из бутылок, которых у него было невообразимое количество. Потом вывели слона. Или сначала лошадей? Нет, слона, на котором сидел директор цирка. Слон топтался в кулисах: большой, серый, сонный. Пожилой гематр держал в руках воздушный шарик, оформленный под голову деда в клоунском гриме. Грима было минимум. Дед сказал, что так он и проработал всю карьеру паяца. Зачем красный нос и рыжий парик, если у тебя по жизни глупое лицо? Дядя напился, папа напился тоже. Они сделались похожи-похожи, один кричал, что с детства мечтал стать военным, другой — что стремился в инженеры, и нельзя было разобрать, кто что кричит и куда стремится. Впрочем, оба быстро сошлись на том, что просрали молодые годы впустую. Следовало идти в цирк униформистами, а теперь хоть застрелись. Изэль растворилась в пестром карнавале, ее смех несся отовсюду, ведя диалоги на птичьем языке, а Марк вертелся на стуле, почти не ел, поднимал за деда рюмку с минеральной водой…

Знал: от спиртного будет только хуже.

Качели, бубнил ему в уши невидимый телепат. Аффективный психоз. Что ты здесь делаешь? Убирайся! Когда станет темно, ты столкнешь меня вниз! Клод замолкал, пожираемый веселым гамом, чтобы начать сначала: качели, психоз, что ты здесь делаешь…

Хотелось на фронт.

Когда перезвонила госпожа Зеро и сказала, что Клод Лешуа в безопасности, стало легче, но ненамного. Я же радовался, сказал себе Марк. Радовался, когда он упал в обморок. Злорадствовал, не отдавая отчета в собственном злорадстве. Я лишь сейчас начинаю это понимать. Ты помнишь, Кнут? Тебе казалось, что рыжий телепат насилует Изэль, которую ты держишь для его удобства. И вот — насильник валяется без чувств, посрамлен Изэлью и тобой, сброшен с пирамиды, а ты стоишь над ним дурак дураком и боишься признаться, что рад без памяти, доволен, удовлетворен итогом сеанса. Куда ты катишься, обер-центурион? В шизофреники, в палату с мягкими стенами.

«Разговорчики! — рявкнул Кнут. — Отставить, боец!».

— Доброе утро!

— Доброе, — рассеянно отозвалась Изэль, занятая картами.

Марк прикрыл дверь. Встал за спиной атланки, изучая расклад. Карты были странными, без мастей. Изэль щелкнула по крайней, с изображением черноволосой смуглянки, завернутой в лазурное сари. Между бровями смуглянки красовалось багровое пятнышко. Над картой всплыла голографическая памятка: «Брамайны (самоназвание расы). Родина — созвездие Слона, звезда Атман в области Хобота. Цивилизация расы Брамайн возникла на шестой планете Чайтра, распространившись позднее на пригодные для жизни планеты Хобота и Головы — Вайшакху, Шравану, Пхальгуну…».

— Кто дал тебе эти карты? — спросил Марк.

Он вспомнил, где используются такие колоды. У варваров ранне— и среднетехнологического типа, в учебных заведениях. Когда молодежи приходит время получить общее представление о расах, населяющих Ойкумену, им выдают карты на дом, вместе с заданием. В училище, на занятиях по психологии ботвы, курсантам показывали фильм, где школьники Террафимы выступали перед классом с заранее подготовленными докладами: по докладу на каждую карту.

— «Испытывая физические страдания, — вслух прочла Изэль. Белки ее глаз были красными, под нижними веками набухли мешки, словно от недосыпа, — брамайны накапливают энергию, которую способны передать на механическое устройство или аккумулятор. Внешне слабо реагируют на раздражители: холод, зной, голод, жажду. В реальности, согласно расовой психофизиологии, даже от мелких неудобств страдают во много раз сильнее, чем представители других рас. Негативные ощущения переносят без ущерба, и даже с пользой». Мне дал эти карты доктор Лепид.

— Зачем?

— Сказал, что мне пора знакомиться с населением Ойкумены. Во всем его многообразии. Марчкх, это ведь правда?

— Что?

— Про брамайнов?

— Правда.

— Они уходят в солнце?

— Вряд ли, — честно ответил Марк. — Не думаю.

— Ну да, правильно. Если всю энергию сбрасывать на двигатель при жизни, на солнце ничегошеньки не останется. Помрешь, и тебя закопают, и все.

— Брамайны кремируют своих покойников. Они полагают, что душа возрождается после смерти в другом живом существе. Живет дальше, и так по кругу.

— И никакого солнца?

Марк промолчал.

— «Планеты брамайнов густонаселены, — голос астланки, зачитывающей текст, звучал размеренно, как у информателлы. Марк не слыхал раньше, чтобы Изэль говорила подобным образом. — Нищета, грязь, скудное питание, жаркий и влажный климат. Это обусловлено природой расы Брамайн: чем больше телесных лишений, тем выше персональный энергоресурс. Оставив родину, совершеннолетний брамайн предлагает свои услуги в качестве энергопридатка…» Ты пользовался услугами брамайнов, Марчкх?

— Нет.

Он сказал правду. Он пользовался брамайнами, а не их услугами. И даже не брамайнами, а рабами. После клеймения расовая принадлежность раба теряла значение для хозяина. Вехден, гематр, смуглая уроженка Вайшакхи с пятнышком между бровями — можно ли пользоваться услугами стула?

Услугами своих же ногтей?!

Щелчок Изэли оживил следующую карту: мужчина с медальным профилем был одет в белое. «Вехдены (самоназвание расы), — уведомляла голограмма. — Родина — созвездие Колесницы, звезда Йездан. Цивилизация расы Вехден возникла на седьмой планете Фравардин, позднее были колонизированы еще две планеты той же системы — Хордад и Михр. На Михре существовала первобытная раса аборигенов, частично истребленная, частично растворившаяся среди вехденов…».

— Ты пользовался услугами вехденов?

— Нет.

— «Внутреннюю энергию вехдены накапливают при помощи сложной системы запретов и ограничений. В качестве примеров: чтобы налить воду, необходимо вымыть руки, запрещено оплакивать мертвых, нельзя ходить босиком и т. п. Накопленную таким образом энергию вехдены способны передать на механическое устройство или аккумулятор». И никакого солнца, сплошной аккумулятор… Марчкх, почему ваши солнца еще горят?

— Не знаю. Доктор Лепид — идиот. Тебе рано…

— Поздно. Поздно, Марчкх. «Помпилианцы (самоназвание расы). Родина — созвездие Волчицы, звезда Нума. Цивилизация помпилианцев возникла на Помпилии, третьей планете системы; после выхода расы в дальний космос были колонизированы планеты Квинтилис и Май (система Тация) и планета Октуберан (система Тулла) в созвездии Семи Холмов…» Это ведь ты, Марчкх? Твоя родина — не Ойкумена. Твоя родина — Квинтилис.

— Октуберан, — поправил Марк. — Я родился на Октуберане.

— «Помимо вышеуказанных патерналистских планет, раса помпилианцев силой захватила ряд варварских раннетехнологических миров в окрестностях Волчицы и Семи Холмов. Большая часть захваченного населения была превращена в рабов, что послужило причиной первого вооруженного конфликта между помпилианцами и объединенными силами вехденов и гематров. После заключения пакта Августа-Туса…» Ты — помпилианец, Марчкх. Значит, у тебя есть рабы. Вернее, ты был помпилианцем.

— В каком это смысле — был?

— Сейчас ты астланин. Я тебе уже говорила. Ты — астланин, значит, у тебя нет рабов. Ты отпустил их? Или они сами ушли?

— Никуда они не ушли.

— Почему?

— Не могут, — пожал плечами Марк. — Если я не прикажу.

Или не отпущу на волю, подумал он. Расти у Марка шерсть на загривке, она встала бы дыбом. Перед ним сидела бомба. Бомба в шелковой блузке, и черт ее знает, когда рванет. Какими соображениями руководствовался доктор Лепид, выдавая Изэли карты с раскладом рас Ойкумены? Марк даже представить не мог, какой реакции ему ждать от астланки. Вряд ли Изэль, узнав о рабстве, проникнется к помпилианцам страстной любовью. Обер-центурион Кнут, офицер абордажной пехоты, не знал никого из инорасцев, кто был бы способен на столь своеобразное чувство.

— «В процессе эволюции, — Изэль говорила медленно, словно шла босиком по битому стеклу, — у помпилианцев сформировалась психофизиологическая способность „ставить клеймо“, то есть брать представителей иных рас в специфическое рабство. Подчинение рабов хозяину абсолютно, психика раба подавляется хозяином с любого расстояния. Жизненную энергию, которую помпилианцы называют энергией свободы личности, раб по воле хозяина способен передать на механическое устройство или аккумулятор…» Ты можешь сделать меня рабыней, Марк?

— Не могу. Ты слишком хочешь в солнце.

Голос сел, отдавая в хрип. Связки, отстраненно подумал Марк. Вчера пил много холодного. Надо следить за здоровьем. Надо быть осторожней.

— А доктор Лепид?

— Тоже. Твое желание сжигает нас.

— Насмерть?

— Да. Нельзя быть хозяином солнца.

Военная тайна, подумал Марк. Государственная тайна. В гробу я видел какая тайна. Неужели я разгласил все тайны разом?

— А если бы я хотела в солнце не так сильно?

— Тогда смог бы. Наверное.

— А доктор Лепид?

— Тоже.

— Нет, доктора Лепида я не хочу. Лучше ты. Ты правда ничего не чувствуешь в отношении своих рабов? Совсем-совсем ничего? Тут пишут: «…полное отсутствие эмоциональных реакций». И дальше: «…к рабам и кандидатам в рабы, взятым в плен».

— Ничего, — Марк откашлялся. Было жарко. И становилось жарче с каждой секундой. От всей Ойкумены остались они с Изэлью, сам-двое. На вершине пирамиды, под беспощадным солнцем. — Такая психофизиология. Как у ваших сборщиков «топлива».

— Нет, у сборщиков просто навыки. Если их разозлить, они ого-го как чувствуют. А ты, оказывается… Или тебя можно разозлить? Обидеть? И ты…

— Раб не в состоянии меня разозлить. Ботва не в силах меня обидеть. Ничем, никогда.

— Ботва?

— Кандидат в рабы.

— Они сопротивляются? Когда ты берешь их в плен, они оказывают сопротивление? Дерутся, когда ты ставишь им клеймо?!

— Всегда.

— Значит, это честный плен, — губы астланки затряслись. Глаза остались сухими. В них появился лихорадочный блеск. — Вы, помпилианцы! Вы…

IV.

— Вы благородней всех! Ваша миссия… Я тебе ноги целовать готова! Брамайны, вехдены, варвары — как им уйти в солнце без вас? Без честного плена?!

Зной. Ком огня над головой.

— Они растрачивают себя впустую! Разменивают на гроши! А вы спасаете их от их же собственной мелочности! Берете в честный плен, кормите, поите до тех пор, пока они не уйдут в солнце… Вы лишили себя чувствительности по отношению к пленникам, чтобы не сгореть от сострадания! Это же подвиг! Самопожертвование расы! Матерь Омесиуатль, я и представить не могла…

Холод. Тьма. Площадка делается меньше.

Оступись — упадешь.

— Вы — такие же, как мы, только лучше! В тысячу раз лучше! Взяв рабов под абсолютный контроль, вы избавляете их от проблемной эйфории. Вы растягиваете процесс перехода, исключив болезненный фактор ножа. Ваша человечность, Марчкх, ваша ответственность за чужие судьбы…

Жара. Холод. Качели. Аффективный психоз. Что я здесь делаю? Клод Лешуа, крашеный телепат, не выдержал, упал в обморок. Надо держаться. «Alles!» — щелкает шамберьер. Кони бегут по кругу. Грохот копыт превращает мысли в кашу.

— Вы отказались от пролития крови, от конфликта устремлений — чистый, стерильный конструктив. Мало того, что рабы весь переходный период живут в прекрасных условиях — они лишаются плотских страстей, отягчающих дорогу в высшую жизнь! Мы — жалкие дикари, ничтожества в сравнении с вами…

Пальцы Изэли. Вцепились в ткань кителя — не оторвешь. Дыхание Изэли. Горячей зноя, дрожащего над пирамидой. Близко. Ближе некуда. Сейчас рухнет ночь. Без звезд, без луны — тройной дистиллят мрака.

— Ты ошибаешься, Изэль. Мы не готовим рабов к переходу в солнце. Мы просто пользуемся ими, как зарядными устройствами. Миссия? Нет, будничная потребность…

— Не лги мне, Марчкх! Мы тоже пользуемся энергией перехода. И что? Вы отбираете свою толику годами, мы — в единый миг. Вот и вся разница! Нельзя стесняться своего благородства…

Шелк блузки. Скользит, сминается.

— Это рабы! Понимаешь, рабы!

— Это честные пленники! Хорошо, зови их рабами…

— Дура! Это рабы, роботы, овощи… Какое, к чертям собачьим, солнце? Ты что, полагаешь, что после смерти я окажусь в одном солнце со своими рабами?! Я, помпилианец?!

Уроженец Помпилии не испытывает чувств по отношению к рабам. Но уроженцу Помпилии омерзительна идея рабов, которых он облагодетельствовал. Его бесит сама мысль о том, что он готовит рабов к лучшей жизни, что после физической смерти они воссоединятся: хозяин и рабы. Убийственный парадокс — бешенство помпилианца при разговоре о рабах. Удар, подламывающий опоры и устои.

Бомба, заложенная под фундамент.

— Сделай меня помпилианкой!

— Что?

Рвется шелк. Летит град пуговиц.

— Сделай меня помпилианкой!

Жарко. Жарче не бывает.

— Рабы — не люди! Рабы — вещи! Ими пользуются…

Губы. Руки. Крик сминается, комкается, превращается в рычание. Острый угол стола. Мягкая грудь, твердый бугорок соска. Горячо. Влажно. Карты летят на пол. Два тела падают на карты. Катаются, словно борцы в партере. Стаей птиц летит одежда.

— …рабы! Какое, мать его, солнце?..

— Сделай… помпилианкой!..

— Ты сошла с ума!

— Сделай… если не можешь рабыней…

Личная жизнь Изэли на обзорниках доктора Лепида. «Прежде чем войти к нашей дражайшей цапельке…» Телепат, притворяясь пианистом, шарит в сознании астланки. «Тень в ночи», тема Аделии. Сиропчик, любовь-морковь. «Женщина — инструмент тонкий, ранимый. Прежде чем играть, надо размять пальчики…» Фронт проходит через рубеж Астлантиды. «Твой рапорт ляжет под сукно. Не жди, не надейся». Остров Цапель, пурпур и золото. Остров тонет в звездной пурге. «Ты останешься при старухе: чесать ей пятки на ночь…».

Это нож, нож под ребром. Тело выгибается, бьется рыбой, выброшенной на берег. Катастрофически не хватает воздуха. Дышать — значит, вгонять нож глубже. Выковыривать сердце, укладывать его в энергоприемник. Сил много, надолго хватит.

— Ты!..

— Я…

— Да что ты смыслишь в рабах?

— А что ты смыслишь в солнце?!

— Молчи…

— Сделай рабыней! Не можешь? Тогда — помпилианкой…

Чикчан, кими, киб, иик, кан. Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Проклятье! На этой пирамиде слишком мало места. На ней тьма народа. Смотрят, молчат. Улыбаются. Это вам что, цирк?! Дуэль на клеймах?! Легче было драться в сумеречном зале, чувствуя в руках копье. Скользкое древко, черный обсидиан наконечника. Мелькает, движется. Входит в плоть, открывая красное, кипящее. Выныривает, чтобы вернуться.

Карты сминаются, рвутся.

Была Ойкумена, и нет.

В открытую дверь входит ягуар. Ложится у порога, загородив дорогу. Кладет голову на лапы, притворяется, что дремлет. Левый глаз Катилины поблескивает янтарем.

V.

Пуговицы выскальзывали из пальцев. Казалось, они завидуют другим пуговицам: маленьким, перламутровым. Те свободно валялись на полу, в ошеломляющем беспорядке. Никто их не принуждал стать в строй, не заставлял лезть головой в петлю. Уже застегнувшись, взявшись за галстук, Марк сообразил, что пропустил ряд. Рубашка скособочилась, сидела как на чучеле.

Вздохнув, он начал всё по новой.

— Не переживай, — смеясь, заметила Изэль. — Хочешь, помогу?

Пока Марк стоял у зеркала, она успела расстелить диван и сейчас лежала не вдоль, а поперек, самым вызывающим образом. Одеться астланка и не подумала. Вот бесстыжая, вздохнул Марк. Он устал, как после марш-броска в полной выкладке. Воображение живо рисовало доктора Лепида, пускающего слюни у обзорников. Начнет шутить, решил Марк, дам в морду. А там хоть трибунал… Впрочем, трибунал светил так и так, при любом раскладе.

— Это честный плен, — сказал он с горьким сарказмом. — Никто не скажет, что я не сопротивлялся до последнего. Только когда речь зашла о рабах… Марк Тумидус, благодетель рабов! Какой помпилианец смог бы это вынести?

— Я тебя изнасиловала, — согласилась Изэль. — Подай на меня в суд.

Потянувшись всем телом, она мурлыкнула: большая, гладкая кошка. У дверей заворчал Катилина: впору было поверить, что беседу ведут два ягуара, самец и самка, а обер-центурион Кнут, дурак безмозглый, тут вовсе ни при чем.

Марк тщательно заправил рубашку в брюки.

— Сделай меня помпилианкой, — повторил он, затягивая ремень. — Ты это серьезно?

— А что?

Изэль забросила руки за голову. Ее отражение в зеркале… Марк постарался сосредоточиться на кителе. Чертовы пуговицы, сговорились, что ли? Пять в ряд, плюс еще две на накладных карманах. Марк не помнил, когда расстегнул карманы, а главное, зачем.

Он представил на своем месте дядю, отца, деда. Пожалуй, только старый клоун легко выпутался бы из сложившейся ситуации. Клоуны привычны к дурацким положениям.

— Ты и впрямь рассчитывала… Нашла способ, да?

— Способ как способ, не хуже прочих. Если драка в пирамиде может сделать из помпилианца астланина, почему секс под домашним арестом не может сделать из астланки помпилианку?

— Дура, — с чувством произнес Марк. — Дура набитая.

Изэль расхохоталась:

— Нет, мой герой. Я не надеялась, что всё так просто. Но способ есть, я уверена. Найди его, а пока будем довольствоваться тем, что в нашем распоряжении. Вдруг получится? В крайнем случае, рожу ребеночка. Маленького астланчика…

— Почему астланчика?

— Кто ещё может родиться у двоих астлан?

— Я — помпилианец. Ты же сама просила, нет, требовала…

— Ты — два в одном флаконе. За одну цену.

— А ты — воплощение цинизма. У детей в межрасовых семьях не сохраняются энергетические свойства родителей. Родишь варвара, будешь с ним нянькаться… Погоди! Как это: родишь? Ты что, пила таблетку? Таблетку для зачатия?

— Ты хотел сказать: против зачатия?

— Ничего подобного! У нас женщины в период полового созревания идут в поликлинику… — Марк чувствовал, что смущен, и злился ещё больше. — Короче, они беременеют только после приема специальной таблетки!

— Именно таблетки?

— Порошка! Инъекции! Откуда я знаю?!

— Ты такой милый, когда кричишь. Нет, я не принимала никаких таблеток. У нас все наоборот: когда не хотят детей, принимают таблетки. Порошки, инъекции… Еще есть спирали и презервативы. Прочесть тебе лекцию о противозачаточных средствах?

— Издеваешься?

— Ну, немножко. Считай, что я тебя покусываю за ухо. А ты рычишь и скалишь зубы. Уходи скорей, я хочу помыться. Найдешь способ, возвращайся. Не найдешь — все равно возвращайся. Скажешь мне, что я дура и воплощенный цинизм…

Когда он вошел в кабинет доктора Лепида, первой, кого Марк увидел, была госпожа Зеро. Старуха стояла, держась за край стола. Доктор сидел в углу, на стуле, закинув ногу за ногу. Судя по лицам обоих, Марк заслуживал не трибунала, а титула «Отец отечества».

Обзорники показывали комнату Изэли. Самой астланки в комнате не было — наверное, ушла в душ.

— Молодец, — без обиняков подвела итог старуха. — Давно пора.

Лепид кивнул:

— Секс способствует доверию. Улучшает контактность. Я вам завидую, Марк. Вашей молодости, в первую очередь. И не корчите рожи, не надо. Мы не увидели ничего принципиально нового.

— Я так точно, — буркнула госпожа Зеро. — Будь я на её месте, да лет сорок назад…

— И что? — заинтересовался доктор.

— Этот парень предпочел бы каменоломни. А вы, доктор, захлебнулись бы слюной.

— Площадка, — сказал Марк. — Слишком маленькая.

— Что? — не понял доктор.

— Маленькая площадка, говорю. На вершине пирамиды. Нас на ней слишком много. Того и гляди, кто-нибудь свалится вниз.

— Пирамида?

— Спросите у телепата. Клод введет вас в курс дела. Это не площадка, это коммунальная квартира. Трущобы Вайнареса! Казарма, бес ее дери! Что ни сделаешь, ты у всех на виду…

Старуха пожала плечами:

— Привыкайте, дружок. Привыкнете, и карьера вам обеспечена.

КОНТРАПУНКТ. ЛУИДЖИ ТОНЧИНИ, ЛЕЙТЕНАНТ ВКС ЛИГИ. (На днях). Рыжий клоун — парик дыбом, вульгарные манеры. Белый клоун — утонченность, брови домиком. Задача Рыжего — действие. Задача Белого — привлечь внимание публики к действиям Рыжего. Спроси у детей, кто здесь клоун, и они ответят: «Конечно же, Рыжий!» Спроси у взрослых, кто главный в паре, и они ответят: «Конечно же, Рыжий!» Спроси у знатоков, экспертов искусства, кто держит на своих плечах фундамент буффонады, и они молча укажут на Белого. А еще лучше спросите у клоунов. Рыжий расхохочется, Белый не ответит. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Подлетное время — две минуты, — доложил пилот.

— Принято. Всем приготовиться!

Не глядя, лейтенант Тончини нащупал предохранитель «Универсала» — и беззвучно выругался. Перед высадкой на планету его группу заставили сменить привычные «Скаты» на помпилианскую модель. Трехрежимный «Универсал» был неплох. А вот задание им досталось идиотское! Но приказы не обсуждаются. Лейтенанту оставалось только материться сквозь зубы, так, чтобы не услышали подчиненные. А, пусть слышат, хуже не будет.

— Огонь не открывать! Всем ясно?

— Так точно!

— У нас миротворческая, драть её всей ротой, миссия!

Насчет миссии комиссар Лиги успел проесть плешь всем командирам подразделений. Распинаться комиссар мог часами, но если выжать из его речей ароматическую воду, выходило примерно следующее: «Вы для местных дикарей — спасители. Зарубите это себе на носу, придурки. А главное — вдолбите тузикам. Их тыщу лет резали. Вешали солнечную лапшу на уши — и резали. Больше никто тузиков резать не будет. Мир, дружба, тушенка. Блага цивилизации и теплый сортир до глубокой старости. Подарков не жалеть! Пусть хоть задавятся бусами…».

На первый взгляд задание казалось простым, как разворот «кругом» через левое плечо. Следим, чтобы никто сдуру не открыл пальбу. Высаживаемся, заваливаем тузиков консервами — улыбки до ушей! — и популярно разъясняем ситуацию. Учиняем совместный праздник, наутро сваливаем, пообещав вернуться и дружить дальше. На хрена, спрашивается, задействовать для этого десантный взвод?! Послали бы яйцеголовых контактеров, те на бусах собаку съели. Вывод? Командование опасается подлянки. Мораль? Выполняем приказ, держим ухо востро, а палец — на переключателе паралич-режима…

— Минута до цели!

— Включить аттракт-иллюминацию.

Очередная дебильная идея консультантов при Совете Лиги. На подлете к деревне миротворческие аэромобы должны сверкать огнями, как новогодние елки. Это, значит, с гарантией привлечет внимание любопытных дикарей и настроит тузиков на дружелюбный лад. Ясен пень, привлечет! И хорошо, если только дикарей, а не оператора мобильного ЗРК. Перед высадкой десанта поверхность планеты зачистили от средств ПВО, но лейтенант давно зарубил себе на носу: зачистка полной не бывает.

Под брюхом низко летящего аэромоба неслись джунгли. Сливались в грязно-зеленое месиво, от которого рябило в глазах. Тут запросто могла спрятаться целая армия. На тепловом сканере астланина-солдата от голожопого тузика не отличишь, пока он не шмальнет в тебя из гранатомета. Моб — это вам не десантный бот с термосиловой броней…

— В районе пункта назначения обнаружено скопление туземцев.

На фоне схематичных изображений хижин переливалась россыпь пунцовых клякс. Кляксы ползали с места на место, перекрывали друг друга, сливались в бесформенные комки, вновь разделялись. Это напоминало фильм из охрененно увлекательной жизни бактерий, который лейтенант видел еще школьником. Аэромобы начали сбрасывать ход, планируя зависнуть над деревней. Кляксы слились в единую лужу, замерли — и волной вулканической магмы потекли прочь, за пределы сканируемого пространства.

— Куда?! — не сдержавшись, рявкнул Тончини. — Стоять, уроды!

Чтобы взять себя в руки, ему потребовалась пара секунд.

— Включить аудио-обращение! Мобы один и два — садимся! Моб три — продолжать наблюдение с воздуха.

Вокруг машин, идущих на экстренную посадку, закрутились смерчи. В их воронках плясали сорванные с деревьев листья, жухлая трава и пыль. Джунгли озарялись сполохами радужного сияния — выключить аттракт-иллюминацию никто не озаботился. С небес громыхал суровый проникновенный голос, произнося речь на чужом языке. «Мы пришли к вам с миром, мы друзья…» — и прочая пацифистская дребедень.

Ни иллюминация, ни баритон диктора на тузиков не действовали. Сволочи удирали во все лопатки и уже, считай, скрылись из зоны действия сканеров. Не гнаться же за ними, в самом деле? Стойте, куда вы! Мы вам подарки привезли, давайте дружить… Детский сад, а не военная операция!

— В деревне осталось около двадцати человек, — доложил сержант Гиллеспи.

Лейтенант скрипнул зубами:

— Ладно. Попобуем объясниться с ними.

— Есть объясниться!

— И рожи! Рожи дружелюбнее, мать вашу!

* * *

— Вы не астлане. Да.

На морщинистом лице старика застыло изумление. Нет, он больше не сомневался. Убедился, поверил; сумел принять сей сногсшибательный факт. Но изумление въелось в мозг, вгрызлось в душу. Не астлане! Надо же!

— Не астлане. А кто?

— Миротворцы, — в сотый раз повторил Тончини, зверея.

У старика была на редкость дырявая память. Впридачу его накрыло пресловутым «цивилизационным шоком». А может, им просто попался дурак по жизни? До преклонных лет дожил, а ума не нажил…

— Мир-творцлы? С неба?

— Ага, дедушка. В самое яблочко.

— Мир-творцлы победили астлан? Взяли в плен?

Ну наконец-то! Ржавые шестеренки в башке дедугана со скрипом провернулись. Вокруг Тончини собрались все оставшиеся в деревне жители. Точнее, все, кто не смог убежать. Три бабы на сносях — куда им с такими пузами бегать? Хромой калека. Голая верещащая малышня под присмотром пары угрюмых старух. И плешивый морщинистый дед, в юбочке из полос заплесневелой кожи, от пяток до лысины покрытый выцветшими татуировками. В соседней хижине хрипела совсем уж древняя карга, но ее беспокоить не стали: еще преставится с перепугу!

Пусть себе лежит, мумия.

Хромой зыркал на пришельцев исподлобья, отползал подальше. На вопросы калека не отвечал. Молчал; воротил морду. Тончини плюнул и переключился на татуированного деда. Лейтенанту вызвался помогать капрал Бенолли. Капрала в свое время выгнали с третьего курса психфака за пьянку с мордобоем, после чего он угодил в армию. В строю капралу неожиданно понравилось. Отслужив срочную, Бенолли завербовался контрактником в ВКС Лиги. Психолог-недоучка с опытом боевых действий сейчас пришелся очень кстати.

— С неба, дедушка, с неба. Астлане побеждены, жизнь прекрасна, — видя молчаливое одобрение лейтенанта, Бенолли решил не усложнять. А то старик умом тронется. — Больше астлане не будут вас резать. Понимаешь?

— Не будут резать?

— Ну! Сообразил?

— Не будут отправлять в солнце?!

Тузики совсем не умели скрывать эмоции. Или не считали нужным это делать. Черепашью физиономию старика исковеркал ужас. Тончини никогда бы не поверил, что увидит подобное не по визору, в дешевом триллере, а наяву, на лице живого человека. Вот ведь ублюдки! Это ж до какой степени надо было человеку мозги промыть! Ему говорят: «Живи спокойно, дорогой товарищ!», а он сейчас инфаркт схлопочет!

— Они вас обманывали, понимаешь? Врали вам! Не бойся, мы астлан прижучили. От нас не надо убегать. Мы — друзья. Друзья!

В психологии Тончини был не силен. Но даже он понимал: то, что астлане вдалбливали тузикам век за веком, не вышибешь одной политико-воспитательной беседой. Капрал Бенолли из кожи вон лез, но…

— Не надо убегать?!

Эта грандиозная мысль поразила туземца еще сильнее, чем известие, что их больше не будут резать. Вокруг затаили дыхание женщины, прислушиваясь к разговору. Даже отчаянно голосившая малышня на миг примолкла.

— Не надо! — капрал Бенолли излучал обаяние во всех мыслимых диапазонах. — Зачем от нас убегать?

— А как же плен? Честный плен?!

С логикой у старика были проблемы. Хочешь в плен? Сдавайся, кто ж против! Убегать-то зачем? Бенолли подсел ближе, приобнял кретина за плечи, как лучшего друга. С доверительной убедительностью зашептал ему в ухо, но так, чтобы слышали остальные:

— Плен не нужен. Понял? Плен больше не нужен!

Дедуган ел капрала взглядом. Морщил лоб. Нервно сглатывал, дергал острым кадыком на дряблой, в пигментных пятнах, шее. Мало-помалу на лице старика начало проступать понимание. Наблюдать за этим было забавно. Неужели Бенолли расколол тузика?!

— Мир-творцлы победили астлан, — медленно, стараясь не потерять мысль, произнес старик. Пальцы его скребли грудь, словно татуировки вдруг дико засвербели. — Так?

— Ну! — поспешил согласиться лейтенант.

— Мир-творцлы друзья. Убегать больше не надо. Тлакаелэль понял! Мир-творцлы великие воины! Они могут победить всех-всех-всех! Сразу!

— Точно! — кивнул лейтенант.

В словах тузика звучал здравый смысл. Кто сильнее, тот и прав. Его надо слушаться. Что ж, очень даже разумно для дикаря.

— Мир-творцлы наши друзья. Друзья!

Вскочив от возбуждения, старик звонко хлопнул себя ладонями по ляжкам.

— Не надо убегать! — ликуя, возгласил он. Соплеменники внимали деду с открытыми ртами. — Мир-творцлы всех победят! Всех-всех-всех!

Женщины неуверенно заулыбались. Хромой калека глядел на пришельцев с нескрываемым интересом, но по-прежнему помалкивал, лишь задумчиво ковырял ногтем голый подбородок. Дети разразились дикими воплями. С азартом они принялись тузить друг друга, изображая битву, в которой победят всех-всех-всех. Лишь самый маленький разревелся — испугался шума.

Старик прикрикнул на женщин, и началась суета. Пришельцам выставили угощение: свежие лепешки, разложенные на листьях, плошки с остро пахнущим варевом, горшок с пенной брагой. Пищевой анализатор отравы в еде не обнаружил, и Тончини велел тащить первую порцию подарков. Тушенку — на стол, бусы — дамам, свистульки — детям. Старику и калеке — по ножу, как мужчинам. Чтоб никто не ушел обиженным!

— Племя вернется! — заверял старик новых друзей, налегая на тушенку и громко чавкая. Речь его временами делалась неразборчивой. — Увидят, что никто не гонится, удивятся — и вернутся. Тлакаелэль им всё расскажет! Всё-всё! Люди больше не станут убегать! Мир-творцлы смогут всех-всех-всех победить!

Это «всех-всех-всех победить» сделалось у Тлакаелэля присказкой-паразитом, которую он вставлял к месту и не к месту. Беда у деда с головой, вздохнул Тончини. Ладно, выпиваем-закусываем, ждем возвращения беглецов. Отозвав в сторону капрала Бенолли, лейтенант от души пожал ему руку.

— Честно говоря, не думал, что вы справитесь, капрал. Рад, что ошибся. Вернемся — представлю вас к сержантскому званию.

— Да я и сам не ожидал… — пожал плечами Бенолли.

Вспомнив об уставе, он вытянулся во фрунт, напустил на себя придурковатый вид и гаркнул во всю глотку:

— Рад стараться!

В глазах капрала плясали бесенята. Тончини хлопнул его по плечу и пошел обратно к импровизированному столу — травяным циновкам со снедью, расстеленным прямо на земле.

Старик не соврал: племя вернулось. Поначалу, уверенные, что остаются незамеченными, они выглядывали из зарослей. На сканерах дикарей было прекрасно видно, но лейтенант, боясь спугнуть тузиков, приказал не реагировать. Вскоре туземцы осмелели — или любопытство пересилило — и кучка мужчин с раскрашенными рожами выбралась из кустов. Дед заковылял навстречу, спеша вывалить новости на соплеменников. Дальше всё покатилось по предсказуемому сценарию: изумление, недоверие, град вопросов, на которые старик едва успевал отвечать…

В какой-то момент у лейтенанта возникло чувство нереальности происходящего. Этого не может быть! Его засунули в симулятор. Вирт-модель, плод фантазии обкурившегося программиста, пси-тест — как поведет себя офицер ВКС Лиги в ответ на неадекватную реакцию туземцев? Тыльную сторону ладони пронзила раскаленная игла. Тончини дернулся, зашипел сквозь зубы и с размаху прихлопнул мохнатого кровопийцу в полпальца длиной. Накатили звуки: хор голосов, щебет и щелканье птиц в джунглях, гадкий зуд мошкары. Ударила духота, пропитанная смесью пряных ароматов и болотных миазмов. Лейтенант утер испарину, выступившую на лбу, плюнул на экономию энергии и включил климатизатор, встроенный в комбинезон.

…шаги приближались. Тончини лениво приоткрыл веки.

— Командир, вы не спите?

— Не сплю. Между прочим, благодаря вам, капрал.

Капрал остановился в шаге от входной мембраны моба, не желая соваться внутрь. Знает, шельмец, субординацию. Разговаривать можно и так — мембрану лейтенант отрегулировал на семидесятипроцентную звукопроницаемость. Поколебавшись, Тончини нашарил в призрачном свете индикаторов регулирующие сенс-полоски и выставил звукопроницаемость на сто процентов, заодно сделав мембрану прозрачной. Фигура капрала частично загораживала обзор. За спиной Бенолли джунгли озаряла россыпь уютных огоньков — масляные плошки. Там двигались смутные тени, на миг превращаясь в людей и вновь растворяясь в темноте. Приглушенный гомон время от времени перекрывали взрывы смеха. Визгливый тенор затянул песню, которую с радостью подхватили.

— Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Господин лейтенант, у меня создалось впечатление, что туземцы не совсем верно нас поняли.

— Почему вы так решили, Бенолли?

— Я внимательно слушал, о чем они говорят между собой. Возможно, это несовершенство программы перевода, но…

— Капрал, не тяните кота за яйца!

— Сначала я думал, что зациклило только старика. «Мир-творцлы победят всех-всех-всех!» Но тузики повторяют этот лозунг хором. Они радуются. Мне не нравится их радость, господин лейтенант. В понимании туземцев мы уже победили астлан!

— И за этим вы посреди ночи будите своего командира?! Авто-толмач перепутал время: не «победят», а «победили»! Или тузики думают, что мы победили не всех астлан. Надеются, что возьмем их с собой — бить оставшихся. Тогда они прославятся. Да мало ли, что взбрело в голову дикарям?!

— Вот это меня и беспокоит, господин лейтенант.

— Что?!

— Мы не представляем, что творится у них в головах.

— Капрал, твою дивизию! Это не наше дело. Пусть контактеры Лиги пластают им мозги ломтиками. Мы свою задачу выполнили: мир-дружба-тушенка. Никто никого не режет, все поют народные песни. Утром проведем разъяснительную работу. Вы лично и займетесь! А сейчас обойдите караулы, проверьте датчики сигнализации — и спать. Это приказ, Бенолли!

* * *

— Боевая тревога!

Впрыгивая в комбинезон, Тончини слышал, как из десантного отделения с дробным топотом выскакивают наружу солдаты. Но место лейтенанта — не с ними. В тесной командной капсуле моба имелось все необходимое для дистанционного управления боем. Упав в ложемент, Тончини активировал ком-сферу и включил канал общей связи. В уши ворвалась отчаянная какофония: крики, треск, мат, топот. Контрапунктом звучали тупые удары и хрип. Тепловой сканер демонстрировал мешанину пунцовых клякс, с маркерами солдат Лиги и без. Что на самом деле творится в безумном бурлении красных кровяных тел, понять было невозможно.

В видимом диапазоне прогалину, на краю которой сели мобы, до краев заполнял утренний туман. Сквозь него едва просматривались силуэты ближайших деревьев и пара хижин. Дальше всё тонуло в грязно-белой мгле. Местами туман рассекали лучи восходящего солнца. В световых коридорах двигались гротескные тени: сшибались, сплетались друг с другом, падали, вскакивали, размахивали исполинскими, несоразмерными конечностями…

— Сержант Гиллеспи, доложите обстановку!

В акуст-линзах надсадно крякнули.

— Нас атакуют туземцы! Идут в рукопашную… М-мать! Это я не вам, командир.

— Численность? Вооружение? Направление атаки?

— Да вся деревня на нас прёт! Человек двести! Луки, ножи, дубьё… Движутся к мобам. Впереди — двадцать мужчин с копьями. За ними — плотная толпа… Блин!

Хряск, храп, жалобный скулёж.

— Что там у вас?!

— Герой-одиночка! Из кустов с топором.

— Держитесь?

— Дружим, как можем…

— Задействуйте шоковые боеприпасы!

— Есть!

Кипящую мглу озарили сполохи: один, второй, третий… Взрывы, обработанные акуст-линзами, толкнулись в барабанные перепонки давящими, глухими хлопками. На полигоне шоковые гранаты взрывались иначе: с резким, оглушительным грохотом, от которого полдня звенело в ушах. Проклятье! Почему тузики взбесились?! Прав Бенолли: чёрт знает, что творится у обезьян в мозгах!

— Противник сокращает дистанцию. У нас двое легкораненых.

Вероломные ублюдки! Тончини стоило большого труда удержаться от команды: «Огонь на поражение!» У нас миротворческая миссия, напомнил он себе в сотый раз. Мы никого не убиваем. Нам выдали прекрасные, замечательные, лучшие в Ойкумене помпилианские «Универсалы»…

— Приказ: отходить к мобам.

— Есть отходить!

— Открыть огонь в паралич-режиме. Повторяю: в паралич-режиме! Никакой стрельбы боевыми!

— Есть огонь в паралич-режиме!

В голосе сержанта пробилось злое веселье. Отходняк после парализатора — то еще удовольствие. Запомнят тузики потеху! Слово «тузики» боргосское подразделение ВКС Лиги подцепило у помпилианцев, расквартированных по соседству. Слово считалось уничижительным, его использование не поощрялось. Но когда это останавливало солдат?

Из редеющего тумана возникли фигуры десантников в ЛБК — легкобронированных комбинезонах. Мглу пронзали тусклые вспышки выстрелов. Сухо трещали паралич-разряды. В ответ летели стрелы: отскакивали от брони, клевали обшивку мобов. Отставший солдат пошатнулся: в грудь ударило копье.

— Гиллеспи, выделите группу прикрытия.

— Есть!

— Остальным грузиться. Мы уходим.

— Вас понял, командир.

Тончини по локоть засунул обе руки в ком-сферу, соединяя вирт-интерфейсы от маркеров солдат в единый пучок. Нити интерфейсов визуализировались, над ними возникли фамилии. Для гарантии — чтобы никого не потерять. Солдаты запрыгивали в мобы; разгоряченные тела с чмоканьем продавливались сквозь входные мембраны. Казалось, заждавшиеся машины приветствуют людей сочными поцелуями. Гудели двигуны на холостом ходу: пилоты готовы были в любую секунду поднять машины в воздух. Пятерка бойцов прикрытия, растянувшись цепочкой, вела стрельбу с колена, всаживая в туман разряд за разрядом. Кроме группы прикрытия, снаружи оставались еще двое. Где эта парочка шляется, гвоздь им в… Вот они! Бегут к машинам, словно за ними черти гонятся…

А ведь и правда, гонятся!

— Бенолли, Скорца, поднажмите! Группа прикрытия — огонь на отсечение!

Со стороны деревни громыхнул слитный вопль ярости. Перевода не требовалось: «Уходят!» Позади бойцов возникли бегущие туземцы: мужчины, женщины, подростки. С палками, ножами — кто с чем. Паралич-разряды затрещали чаще, безжалостно выкашивая бегущих, устилая телами сырую траву.

— Бенолли, какого рожна?!

Капрал отстал от рядового Скорца, но это было немудрено. На плечах Бенолли тащил беспамятного туземца! «Мембрана не пропустит», — успел подумать лейтенант, но капрал предусмотрел все заранее. С размаху он впечатал ладонь в панель папиллярного идентификатора, принудив мембрану раскрыться, дать дорогу Бенолли вместе с его живым грузом.

— Группа прикрытия — на борт!

Из тумана валила изрядно поредевшая толпа тузиков. Еще секунду лейтенант потратил, чтобы убедиться: снаружи не осталось никого из своих. Все на месте, все живы.

— Взлёт!

По обшивке бессильно щелкали стрелы. Скрежетали кремневые наконечники копий, глухо бухали камни. Вихрь горячего воздуха швырнул дикарям в лицо пыль, листья, траву, вырванную с корнем. Заставил попятиться, прикрыться руками.

— Курс на базу!

— Есть курс на базу.

— …разрешите обратиться?

— Бенолли?!

— Господин лейтенант, я тут подумал: надо же выяснить, почему они на нас напали? Взял языка…

— Подумал он! Взял он! Тут вам что, университет, капрал?

— Виноват, господин…

— Тут армия! Есть кому за вас думать!

— Виноват, господин лейтенант! Больше не повторится!

Издевается, сволочь. Тончини безнадежно вздохнул. Язык? Молодец, капрал, соображает. Надо будет представить его на сержанта.

* * *

— …Мир-творцлы обманули! Мир-творцлы — лживые демоны Зипакна!

— И поэтому вы на них напали?

— Мы напали, мы честно напали! А мир-творцлы обманули!

— Вождь Неколли, можно еще раз, сначала? Миротворцы что-то пообещали вам? Они не выполнили обещание?

— Да! Змеиные языки!

— Что же миротворцы пообещали вождю Неколли?

— Мир-творцлы сказали: они победят всех-всех-всех!

— Продолжайте, я слушаю.

— Больше не нужен честный плен! Не надо убегать! Надо воевать! Все-все-все идут на войну. Мир-творцлы всех-всех-всех побеждают. Сразу!

— То есть, вождь Неколли хотел, чтобы миротворцы его победили?

— Хотел! Очень хотел! Мы устроили большой праздник, на всю ночь! А утром напали, чтобы мир-творцлы нас победили. Обманщики! Мир-творцлы улетели! Неколли знает, мир-творцлы могли победить. Не захотели! Они обманули, они смеялись над нами!

— А зачем вождю Неколли нужно, чтобы мир-творцлы их победили?

Вождь, втянув голову в плечи, воззрился на доктора Н’диди. Может ли шаман-с-неба не понимать таких простых вещей?! Ведь это ясно даже ребенку! Доктор Н’диди, в свою очередь, уже догадывался, каким будет ответ. Но догадки — догадками, а ему нужно было услышать слова вождя. Язык, добытый капралом Бенолли, ждал своей очереди — чуть ли не каждая группа, отправленная агитировать дикарей, столкнулась с сопротивлением и взяла пленных. Н’диди не отработал и десятой части этой громадной очереди на собеседование. Доктор отбирал вождей, людей влиятельных, тех, кто мог связать два слова…

Пауза затягивалась. Наконец дикарь что-то решил для себя. Он широко ухмыльнулся, оскалив черненые острые зубы. В жутковатой усмешке Неколли сквозила горечь — яд несбывшихся надежд.

— Мир-творцлы считают Неколли и его людей недостойными, да? Поэтому мир-творцлы ушли? Теперь ты, шаман-с-неба, хочешь проверить, достойны ли мы? Хорошо, Неколли ответит! Деревня Неколли всегда чтила богов. Приносила много даров. Но больше всех богов Неколли и его люди чтят Великое Солнце! Мечта каждого — уйти в Солнце, стать его частью. Раньше приходили добрые астлане. Брали в честный плен. Помогали уйти в солнце. Теперь пришли мир-творцлы. Сказали: мы победили астлан! Не нужно убегать, не нужен честный плен. Мы всех победим. Сразу! Говорят, давно-давно раньше так было: люди не убегали — сражались. Кто победил — отправлял других в Солнце. Кто пал в бою — сам уходил в Солнце. Сражаться — это хорошо! Больше чести! Больше радости! Сражаться могут даже те, кто не может быстро бегать. Мы были счастливы: мир-творцлы отправят в Солнце всех! Сразу! Утром мы честно напали. Мир-творцлы решили, что мы бились недостаточно храбро?

Распалившийся вождь яростно жестикулировал, брызгал слюной, не в силах остановиться. Неколли был зол и раздражён, но он хотя бы согласился говорить с «шаманом-с-неба» без принуждения. Тут сыграла свою роль черная кожа вудуна Н’диди: шаман-с-неба разительно отличался от подлых мир-творцлов с Борго. В деревнях контактеров Лиги после неудачных визитов встретили копьями, стрелами и проклятиями. Трудно было ожидать, что за пару дней удастся изменить мировоззрение дикарей, веками складывавшееся под влиянием астланской пропаганды. Настороженность? Недоверие? Кропотливая работа в течение долгих месяцев? К этому представители Лиги были морально готовы. Но чтобы туземцы поняли миротворцев столь превратно?! И как прикажете их теперь переубеждать?

— …Вчера вечером мы спросили совета у грозного Камаштли. Что нам делать? Во власти Камаштли судьба и победа в войне. Мы принесли богатые дары, но Камаштли не дал ответа…

Вождь умолк, понурив голову. Он не увидел, как в глазах «шамана-с-неба» мелькнула искра острого интереса.

— Бог Камаштли? Владыка судьбы и победы? Отведи меня к нему, вождь. Я тоже принесу дары Камаштли и попрошу совета. Камаштли грозен, но справедлив. Он прислушается к моей просьбе.

— Ты желаешь нам помочь? Просить бога за нас? Идем, я отведу тебя к грозному Камаштли!

Поразительно, сколь резко меняется настроение у простодушных дикарей!

Глава шестая. Продолжайте собирать материал!

I.

Отдельный мотострелковый батальон № 018 войск спецназначения вооруженных сил Содружества Тлазопилли был поднят по тревоге в шесть утра. В двенадцати километрах от расположения части радары засекли передвижение группировки войск противника. Через пять минут стало ясно: противник движется прямо на расположение батальона. На занятие боевых позиций ушло еще семь минут. Едва последние солдаты залегли в стрелковых ячейках, из-за низких сопок, чьи подножья тонули в рассветной дымке, показались стальные гиганты.

Гематрийский шагающий танк «Нефилим» — зрелище не для слабонервных. Особенно когда семидесятитонный монстр прет на тебя, сотрясая землю на полкилометра вокруг, и ломает могучие деревья, будто тростинки, попросту не замечая их.

Штурмовых машин было три. Они приближались с рокотом горной лавины. Позади «Нефилимов», намеренно отключив «камуфляж», летели ударные модули. На них мало кто обращал внимание. Все взгляды прикипели к узким, как зубила, бронированным рубкам, воздвигнутым на титанических, мерно движущихся ногах.

Металл ног тускло отблескивал.

Подполковника Куохтемока трудно было назвать кисейной барышней. В свои сорок четыре года он имел шесть боевых наград и три нашивки за ранения. Но сейчас даже у него по спине пробежали зябкие мурашки. Чудовища сотрясли землю и замерли — в трехстах метрах от передовых позиций батальона. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене КП, отсчитывая последние секунды перед огненной бурей.

Громовой голос обрушился с небес. Он подавлял силой и непререкаемостью — хотелось пригнуться, закрыть голову руками, сжаться в комок, забиться в щель, лишь бы не слышать, не видеть…

А еще лучше — просто подчиниться.

«Подавление воли, — оценил кто-то, засевший в сознании подполковника, как в окопе. Комментатор, откуда бы он ни взялся, был трезв и циничен. — Вербальное внушение с тембрально-обертональным воздействием на подсознание…» На лекциях в Академии Генштаба подполковник Куохтемок слышал о таких разработках. Вот, довелось испытать на собственной шкуре. Он расправил плечи, криво усмехнулся — и вновь прильнул к окулярам стереотрубы.

— От имени Совета Галактической Лиги предлагаем вам сдаться. Мы не хотим кровопролития. Если вы сложите оружие, никто не пострадает. Предлагаем капитуляцию на почетных условиях: сохранение формы, знаков различия, званий и наград; у офицеров — именного и наградного оружия. Сохранение знамени части. Оговоренная свобода перемещений внутри расположения части. А также…

Подполковник колебался: отдавать ли приказ открыть огонь? Он понимал, что после первого залпа его батальон не продержится и минуты. Сомнения развеял стрелок-наводчик реактивной пушки «Ксицохтли», у которого не выдержали нервы. Дымная нить с огненной иглой на конце сшила воедино позиции батальона и троицу великанов. Ракетный снаряд ударил в рубку центрального монстра. Клякса взрыва размазалась по незримой оболочке, окружавшей шагающий танк. «Нефилим» даже не шелохнулся, оставшись стоять стальным монолитом.

Выбора не осталось. Но Куохтемок не успел скомандовать: «Огонь!». Его опередил ответный залп пришельцев. Стена ослепительного пламени взметнулась от земли до небес — и обрушилась на головы защитников Острова Цапель. Подполковник ослеп — белое сияние заполнило весь мир.

Так сливаются с солнцем.

Однако сияние померкло, и Куохтемок сообразил, что жив. Глаза отчаянно слезились. Любой астланин, в особенности — кастовый, может, не моргая, смотреть на солнце. Но залп чужого оружия явно имел другую природу. Что с батальоном? Подполковник проморгался — под веки сыпанули песку вперемешку с жгучим перцем. Рядом, шипя сквозь зубы, терли глаза связист и ординарец. Когда зрение восстановилось, Куохтемок склонился к окулярам. Не веря оптике, сунулся к смотровой щели…

Окопы и ходы сообщения, стрелковые ячейки, пулеметные гнезда и доты, БТРы и реактивные пушки, минометная батарея, казармы, столовая, вольеры с нагуалями, склады и капониры, даже смехотворные заграждения из колючей проволоки и противотанковые надолбы по периметру — всё было цело. Не пострадал ни один боец, ни единая постройка. Вокруг позиций батальона простиралась дымящаяся полоса стометровой ширины — земля была выжжена, сплавлена в стеклистую, неохотно остывающую массу. Даже на таком расстоянии от нее ощутимо несло жаром. Словно пришельцы, издеваясь, решили выстроить велотрек для демонов, беговую дорожку для исполинов. Ногастым танкам адский жар, небось, нипочем…

«Это шок. Ты думаешь о всякой ерунде, чтобы не думать о главном. Хочешь оттянуть принятие решения, — в сумбур мыслей вклинился знакомый комментатор. — Но решать все равно придется».

— Ещё раз предлагаем вам сдаться. Мы не хотим кровопролития. Сложите оружие — и никто не пострадает. Гарантируем, что по окончании боевых действий на планете всех вас отпустят по домам, целыми и невредимыми.

— Общую связь по батальону.

Голос не дрожал. Когда Куохтемок поднес к уху телефонную трубку, лицо его было спокойным. Из глаз текли слезы, но тут он ничего не мог поделать.

— Говорит подполковник Куохтемок. Приказываю всем сложить оружие. Повторяю: всем сложить оружие. Выполнять указания пришельцев, не оказывать сопротивления.

Он хотел сказать: «Благодарю за службу!». Но вовремя понял, как это прозвучит.

— Систему громкого оповещения.

Ноготь щелкнул по микрофону: проверка звука.

— Говорит подполковник Куохтемок. Мы принимаем ваши условия капитуляции.

«По крайней мере, — ухмыльнулся подлец-комментатор, — никто не сможет сказать, что ты сдался без единого выстрела». В кобуре лежал наградной пистолет — оружие вместе с новенькими погонами Куохтемоку вручил генерал Эталполли. Подполковник достал пистолет. Заглянул в черное отверстие ствола. Спрятал пистолет обратно в кобуру, поднял руку и помахал броневому чудовищу.

II.

— Полковник Шривастава, десантные войска ВКС Галактической Лиги.

— Подполковник Куохтемок, войска спецназначения Содружества Тлазопилли.

— Нам следует согласовать режим и распорядок дня в расположении части.

— Разумеется. Пройдемте в штаб.

Шривастава отметил, что программа-переводчик работает лучше, чем трое суток назад, в первый день высадки. Интерактивный «толмач» самообучался на ходу. Над оградой из колючей проволоки летели десантные мобы. Садились на плацу, выпускали наружу цепочки муравьев. Муравьи брались за дело: выставляли караулы, складировали примитивное оружие, строили местных солдат, подавленных и угрюмых, сопровождали в казармы. Что говорил профессор Бхарадваджа об «эйфории честного плена»? Сюда бы шри Бхарадваджу, полюбоваться на падение боевого духа армии!

«Провести обследование все равно придется. Вон и медицина летит — легки на помине…».

Справа тянулись широкие вольеры. В них кишело зверьё: пумы, ягуары, гепарды… Приглядевшись, Шривастава чуть не ахнул: двери вольеров были открыты настежь! Впрочем, хищники не спешили запускать когти в первого встречного.

— С ними проблем не будет?

Кажется, тузик удивился. И правда, какие могут быть проблемы от орды плотоядных зверюг? О чем это вы?!

— Нагуали не участвуют в войнах. В любой другой ситуации нагуаль станет защищать своего человека даже ценой жизни. Но вы же обещали моим людям неприкосновенность?

— Слово офицера, подполковник!

— У меня нет сомнений в крепости вашего слова, — взгляд тузика утверждал обратное, но Шривастава решил не обострять ситуацию. — Если моим людям ничего не угрожает, нагуали никого не тронут. Они будут оставаться в вольерах, кроме вечерней и утренней кормежки. Не обращайте на них внимания, и не мешайте ходить в раздаточную. Они поедят и вернутся.

Не обращать внимания, подумал Шривастава. Легко сказать! Иди знай, что взбредет гепарду в голову, когда гепард проголодается? Огородить вольеры силовыми барьерами? Хотя бы на ночь… А днем — выставить караулы. Если что, стрелять на поражение. С тузиками велено, по возможности, обходиться без потерь. Насчет кошек приказа не было.

Перестрелять?

Несмотря на профессию военного, Шривастава был, в сущности, незлым человеком. Просто безопасность своих людей полковник ставил много выше жизней туземных кошек.

— Перемещение ваших офицеров, — они поднялись по ступенькам штаба, — остается свободным в пределах расположения части. Выход за территорию — по предварительной заявке от вас на мое имя, и только с сопровождением.

Куохтемок склонил голову, соглашаясь.

— Перемещение рядовых и младшего комсостава — согласно распорядка, который мы с вами согласуем. Подъем, отбой, физзарядку и режим питания, думаю, можно оставить без изменений. То же касается нарядов на кухню, на уборку территории и на другие хозяйственные работы. Составьте график, я подпишу.

Второй сдержанный кивок.

— Бо́льшую часть времени солдатам придется проводить в казармах. Я не стану возражать против дополнительных занятий физкультурой и строевой подготовкой без оружия. Солдат надо чем-то занять. У вас, — Шривастава сделал вид, что удачная идея лишь сейчас пришла ему в голову, — есть какое-нибудь помещение для общих сборов?

— Общие сборы у нас проводятся на плацу. Самое вместительное помещение — это солдатский клуб. Он же кинотеатр. Он же библиотека…

— Туда поместится весь личный состав?

— Не более двух третей.

— Значит, будем проводить посменно.

— Что?

— Информационные часы. Вы и ваши подчиненные имеете право знать: кто мы, откуда, чего от вас хотим…

— Пропаганда, — равнодушно бросил Куохтемок.

— Называйте, как хотите, но мы не можем держать вас в неведении. Это противоречит закону Лиги о свободе информации. У вас есть еще какие-то предложения? Пожелания?

— Нет.

— Если о чем-то вспомните, я готов выслушать вас в любой момент. Да, последнее! Необходимо провести медосмотр вашего личного состава. Желательно, прямо сейчас.

— Медосмотр? Зачем? Мои люди здоровы. А если кто-то и заболеет, в медсанчасти имеется все необходимое.

В голосе подполковника читались самые дурные подозрения.

— Ради безопасности ваших же людей. У нас стоит биоблокада, мы проходили дезинфекцию перед высадкой, но лучше перестраховаться. Вы ведь не хотите, чтобы тут началась эпидемия?

Шанс заразить астлан инфекциями Ойкумены равнялся нулю. Программа биологической безопасности Лиги не дала ни единого сбоя за полтора века. Однако тузик этого знать не мог.

— Не беспокойтесь! Наши специалисты возьмут простейшие анализы, измерят кровяное давление — и отпустят бойцов в казармы, отдыхать. Все абсолютно безболезненно и безопасно для здоровья. Мы же не варвары!

Переигрываю, подумал Шривастава. Тузик мне не верит: чем дальше, тем больше. Самое смешное, что как раз сейчас я говорю чистую правду.

— …Итого, средний уровень нейромедиаторов в крови обследованной группы военнопленных, в соотношении с замерами по контрольной группе не находившихся в плену гражданских лиц, составляет: дофамина — 0,77 от среднестатистической нормы, серотонина — 0,81 от нормы, эндорфинов — 0,74 от нормы…

Доктор Н’диди тыкал световой указкой в демонстрационную сферу. Там опадали волнами объемные диаграммы и шустро ползли столбцы цифр.

— Численность группы военнопленных — пятьсот сорок семь человек. Численность контрольной группы — четыреста одиннадцать человек. Отклонения не превышают шести с половиной процентов. Таким образом, статистическую выборку можно считать достаточно репрезентативной…

— Внешние особенности поведения?

Голограмма профессора Бхарадваджи была даже ворчливей оригинала.

— Подавленность, угрюмость, раздражительность, — старательно, как прилежный ученик, перечислил доктор Н’диди. — Нежелание общаться. Пониженная двигательная активность…

Очень хотелось добавить «о мудрый бвана!», поддев заносчивого брамайна. Да, профессор Бхарадваджа — признанное светило в своей области. Он назначен руководителем проекта, а значит, Н’диди формально находится у него в подчинении. Но это же не повод обращаться к уважаемому коллеге, как к мальчишке-лаборанту!

— Таким образом, ни одного признака так называемой «эйфории честного плена» ни у кого из обследованных военнопленных не обнаружено. Ни на уровне аналитических проб, ни по внешним параметрам поведения. В целом, поведение членов группы вполне типично для попавших в плен военнослужащих любой известной нам расы Ойкумены. Заметных отличий не обнаружено.

Голограмма молчала. Н’диди терпеливо ждал.

— Что насчет пленных дикарей? — профессор Бхарадваджа не собирался сдаваться без боя. — Тех, которых брали в качестве языков?

— Аналогично. Ни малейших признаков эйфории. Скорее наоборот: дикари, как и военнопленные, пребывают в угнетенном состоянии средней тяжести. Вам переслать результаты анализов и заключение психолога?

— Не нужно, — отмахнулся Бхарадваджа. Он вышагивал из угла в угол, словно тигр в клетке. — Почему не подтверждаются данные с Тишри? Почему?! Это не был «честный плен»? Военные сдались практически без боя; дикарей глушили из парализаторов… Нужна статистика. Нужен «честный плен» высшей пробы. Такой, чтобы не осталось сомнений…

Профессор разговаривал сам с собой, забыв о присутствии на связи коллеги. Резко остановившись, он взглянул на визуализатор, где по-прежнему маячил доктор Н’диди — и рявкнул во всю глотку:

— Продолжайте собирать материал!

Связь прервалась.

III.

— …Сдавайтесь, и никто не пострадает! Мы гарантируем…

В ответ из окна второго этажа, перекрыв синтетический голос, басовито загрохотал тяжелый пулемет. Ограда, за которой засели десантники, взорвалась осколками бетона. Бойцы вжались в землю. Никому не хотелось проверять, выдержит ли силовая защита поцелуй пятидесятиграммовой разрывной пули. Индивидуальный генератор поля — не стационарный купол. От автоматной очереди спасает, проверено не раз, но от крупнокалиберной дуры…

Вскоре пулеметчик угомонился. На улице воцарилось затишье. В отдалении щелкали одиночные выстрелы; казалось, там колют орехи. Над городом вставали дымы редких пожаров. По большому счету, очаги сопротивления были подавлены. Зачистка заняла меньше пяти часов. Для миротворцев на сегодня все закончилось, и только сержанту Бахраму не повезло. Их высадили на окраине: проверить квартал, где сканеры засекли подозрительное движение. Мобы ушли дальше, а отделение Бахрама продвинулось на триста метров и нарвалось на ураганный огонь астлан, засевших в двухэтажном доме.

Позицию цапли выбрали грамотно. Толстые стены, узкие окна. Сотня метров открытого пространства — считай, предельная дистанция для парализаторов и полис-разрядников. Автоматчики на первом этаже, пулемет и снайпер — на втором. Кто-то прятался на чердаке, но до сих пор себя не проявлял.

Пора заканчивать, решил сержант. Если бы не приказ «вертеть гуманность», Бахрам выжег бы это осиное гнездо плазменными гранатами. Нет, начальство за такое вставит смолёный фитиль и не побрезгует. К счастью, оговорка «по возможности» предоставляла сержанту частичную свободу действий. Неизбежные потери, подумал он. Если в разумных пределах, то не фитиль, а проявление инициативы.

Бахрам извлек из подсумка «глаз», активировал визуальный контакт со шлемом, дал первичное наведение — и «глаз», зажужжав, устремился к дому. Модель имитировала жука-бронзовку с Хордада. Оставалось надеяться, что бронзовки — твари международные, и астлане не сообразят, что за гость к ним пожаловал.

Обшарпанная грязно-розовая стена приближалась рывками. Качалась, как пьяная, уходила вправо, влево — «глаз» двигался к цели по сложной траектории, имитируя полёт насекомого. Минута, и соглядатай нырнул в окно первого этажа.

Двое автоматчиков. Ближний отмахнулся от наглого жука, пытаясь сбить насекомое ладонью. «Глаз» увернулся — комната перед сержантом крутнулась безумной каруселью — и вылетел в соседнее помещение. Трое. Еще двое; у одного — гранатомет. Ящики с патронами в коридоре. Стрелок в угловой подсобке. Лестница на второй этаж. Компьютер выстраивал в шлемосфере объемную схему здания, отмечая позиции солдат противника.

— Арванд, Фарсак, Хош — скрытно в обход по правому флангу! Найти место для проникновения, занять позицию и доложить.

— Есть!

— Гуштам, на тебе пулеметчик. По команде уничтожить. Разрешаю стрельбу боевыми.

— Есть!

— Джандал, снайпера засек?

— Так точно.

— По команде уничтожить.

— Есть!

— Всем остальным — по команде залп из подствольников шоковыми боеприпасами. Затем плотный огонь в паралич-режиме и штурм. Готовность пять минут.

«Глаз» ткнулся в запертую дверь. Сердито взвыл, обследуя препятствие, и улетел прочь по сумрачному коридору. Надо скорректировать программу, отметил сержант. Дать указание «глазу» добраться до запертой комнаты через окно. Нет, чердак важнее. Иди знай, сколько человек там засело, и с каким оружием.

В небе сверкнуло, затрещало, словно за облаками закоротило проводку. Над городом сконденсировался пузырь исполинской сферы. Пузырь подернулся рябью, сквозь него проступил флаг Лиги: россыпь звезд на темном фоне. Оператор выставил настройки, и изображение обрело глубину и четкость.

— От Совета Галактической Лиги! — раскатилось над крышами. — Астлане! Будьте благоразумны! Мы пришли помочь. Пришли сотрудничать…

Первым ответил пулемет. Ленту снарядили трассерами, и огненный пунктир устремился в небеса, насквозь прошив флаг Лиги. Вот, понял сержант Бахрам. Вот момент для штурма! Спасибо лиговским пропагандистам…

— Арванд, вы на месте?

— Так точно. Вижу черный ход.

— Всем: готовность пять секунд! Гуштам, Джандал — огонь! Уничтожить цели!

В окне, где засел пулеметчик, полыхнуло миниатюрное солнце. Уложил Джандал снайпера или нет — выяснять было некогда.

— Шоковыми — огонь!

Индукционный подствольник стреляет бесшумно. Зато взрыв шоковой гранаты выглядит сногсшибательно — в прямом смысле слова. Дюжина вспышек — внутри дома и снаружи, перед самыми окнами. От грохота даже у миротворцев заложило уши.

— Паралич-режим! Огонь!

Бахрам не успел разобраться, сколько народу засело на чердаке. Ну и ладушки — две гранаты сержант лично положил в чердачное окно.

— На штурм!

Существуй соревнования по бегу на сто метров в полной выкладке с препятствиями — как, например, шквальный огонь противника — отделение сержанта Бахрама взяло бы кубок. Ослепшие, оглохшие астлане стреляли наугад. От редких попаданий десантников берегла силовая броня. Ударил гранатомет; снаряд проломил брешь в заборе. Спины обдал дождь бетонной крошки.

Пятьдесят метров. Двадцать. Десять.

В трапециях окон-бойниц пляшет рваное пламя. Над ухом свистят пули. Упругие толчки попаданий — защита держит. Парализаторы бьют в упор, высвечивая коридоры и оседающих на пол защитников. Хлипкая дверь с треском вылетает от пинка. Сержант перепрыгивает через содрогающееся тело. Штабеля ящиков, рассыпались картонные коробки… Позади дробно топочут сапоги бойцов — тех, кто не полез в узкие окна.

— Чисто!

В комнате, словно пара любовников, лежат парализованные астлане. Дальше, дальше! — надо прошерстить здание.

— Чисто!

В глубине дома — стрельба. Группа Арванда зашла с черного хода.

— Чисто!

— Не стрелять! Свои!

Лестница на второй этаж. Щербатые ступеньки без перил, со стен сыплется растрескавшаяся штукатурка. Под ногами хрустят осколки кирпича и битое стекло, звенят стреляные гильзы. В лучах солнца клубится дым, перемешанный с пылью. Воздух пропитан пороховой гарью.

На пороге комнаты, где прятался пулеметный расчет, Бахрам не задержался. К смраду горелой плоти сержант давно привык, но лишний раз нюхать жареное — ищите дурака. Взгляд скользнул по обугленным трупам, по останкам пулемета…

— Доложите потери.

— С нашей стороны — трое раненых и один контуженный. Со стороны противника — трое убитых, двое раненых. В отключке девятнадцать цапель.

— Чердак проверили?

— Так точно.

— Командир…

Дверь, за которую не смог проникнуть «глаз», была выбита. Джандал и Гуштам посторонились, давая командиру дорогу. В маленькой, пять на шесть шагов, каморке сидели двое стариков. Столик на львиных лапах, крест-накрест расчерченное поле, квадратные ячейки. В центре — цветные треугольники. Фишки, коробка с плоскими костями…

Поглощены игрой, старики игнорировали чужаков.

— Вот! Вот!

Звук был отключен. В голосфере бесшумно вспыхивали взрывы. Онемев, билось в истерике рыжее пламя на дульных срезах автоматных стволов. Безъязыко корчились разряды парализаторов. Тишайше падала выбитая дверь…

— Вот! — кричал доктор Н’диди, указывая на сферу.

Врывались в грязно-розовое здание бойцы ВКС Лиги. Куклами лежали астлане.

— Они сражались! Сражались до последнего! И если почтеннейший шри Бхарадваджа опять скажет мне, что этот плен недостаточно честен, я откушу шри Бхарадвадже оба его ослиных уха! Я сожру их с арахисовой подливкой! Коллега Шнейер, выясните, кто руководил этой операцией. Мне нужны эти пленники. Срочно!

IV.

Старик, одетый в просторную блузу цвета обожженной глины, потряс коробку с костями. Раздалось щелканье, похожее на стрекот насекомых. Когда кости упали на стол, старик с видимым удовлетворением кивнул и переставил бордовую фишку на пять ячеек вперед, к центру поля.

Его соперник собрал кости в коробку с аккуратизмом педанта. На нем, как на плечиках, уныло обвис легкий сюртук, накинутый поверх бежевой рубашки без ворота. Брюки оба игрока приобретали на одной барахолке: светлая парусина, дешевка, пузыри на коленях. Старик в сюртуке был плохо выбрит. Щеки, подбородок и дряблую шею покрывала редкая седая щетина. Лишь след от давнего ожога на щеке сиял девственной чистотой: на сизом глянце ничего не росло.

— Вы позволите нам доиграть партию?

Сержант не сразу понял, что обращаются к нему. Недоумение усиливалось тем, что никто из игроков так и не обернулся к дверям. Старику в блузе пришлось повторить вопрос.

— Да играйте сколько хотите! — опомнился наконец Бахрам.

— Ну да, ну да…

— Никто вас не тронет!

— Ну да…

В ломких тенорках старцев звучал откровенный скепсис.

Бахрам не на шутку обиделся. Вехдены не лгут! Это у астлан ложь — вопрос этики или морали, а у вехденов это — психофизиология расы! Впрочем, откуда невежественным туземцам знать о добродетелях уроженцев Тира и Фравардина?

— Если вы не окажете сопротивления, мы вас пальцем не тронем, — тон сержанта сделался официальным, в голосе скрежетнул металл. — У нас приказ: избегать жертв среди туземного населения.

— Да ну? — хмыкнуло туземное население.

Небритый сделал бросок. Пожевал бледными губами, изучая расклад выпавших костей, и двинул к центру зеленую фишку:

— Не рассказывайте нам сказки, молодой человек. Понятно, что у вас проблемы с энергетикой. Вот вы и прилетели за топливом. Что ж, мы с коллегой готовы. Возраст, знаете ли, болезни… Спасибо, что даёте доиграть.

Бредит, решил Бахрам. Погряз в маразме. Впрочем, до сержанта быстро дошел курьез ситуации. Пусть у десанта и не семь пядей во лбу, но перед высадкой группе зачитали вводную о геморрое по имени Остров Цапель. Бахрам и сам был энергетом — не гнусным сердцерезом, чьи лапы по локоть в крови, а Хозяином Огня!

— Это у нас проблемы с энергетикой? Это у вас проблемы с энергетикой! А мы ваши проблемы решаем, ясно? Хватит народ резать!

Небритый скривился, будто раскусил хинную капсулу:

— Разумеется, хватит. Теперь это ваша прерогатива, как вы изволили цинично выразиться — «народ резать».

Старик в блузе завладел коробкой, но делать ход не спешил — слушал.

— Мы?! Резать?! У нас другая энергетика!

— Хорошо, вы не режете. Вы стреляете.

— Вы что, с ума сошли? Думаете, мы забивали ваших солдат на электричество? Они живы, просто парализованы. Можете убедиться!

Кости рассыпались по столу.

— Я выиграл, — сообщил старик в блузе. — Живы, говорите?

— Живехоньки!

— Позволите взглянуть?

Он начал подниматься: с усилием, хрустя коленями.

— Да сколько угодно!

Бахрам предусмотрительно повел старца вниз, закрыв спиной путь в коридор второго этажа. К чему патриарху глазеть на обугленные трупы? Сержант не обманывал старика: он ведь не сказал, что живы все солдаты. Умение дозировать правду, умалчивая ряд деталей, у вехденов было в крови. Иначе как бы Хозяева Огня приспособились к жизни в многорасовой Ойкумене?

Отработанным профессиональным жестом старик нащупал сонную артерию на шее беспамятного солдата. Перешел к другому телу, присел рядом на стул, надолго задумался. Бахрам кашлянул. Старик очнулся, проверил еще двоих в смежной комнате.

— Ваша правда.

«Сто монет за твои мысли», — подумал Бахрам.

— Моя раса не умеет лгать.

— Отрадно слышать. Вы что-то говорили о решении наших проблем?

— Мы наладим вам альтернативную энергетику. Больше не надо…

— Резать. Я помню. Что вы предлагаете взамен?

— Термояд. Гидроэлектростанции. Нефть, газ, уголь…

О гематрицах, внутреннем огне своей расы, брамайнских «гирляндах Шакры» и аннигиляции сержант умолчал. Слишком многое пришлось бы объяснять, а Бахрам не имел на это ни желания, ни времени. Захочет дед подробностей — пусть тряхнет яйцеголовых. Кстати, насчет яйцеголовых… Забавная шутка, оценил Бахрам, косясь на вытянутый лысый череп старика. Надо запомнить.

— Альтернативная энергетика… — старик тянул гласные, плямкая губами. Он словно пробовал слова на вкус. — Вы ведь не всё перечислили, молодой человек?

— Я не специалист, — уклонился Бахрам от конкретики.

— Понимаю. А специалисты с вами прилетели?

— Конечно!

Разговор прервал вызов передатчика. Бахрам был только рад. Его с детства учили почтению к старшим, он не мог грубо оборвать беседу на полуслове.

— Сержант Бахрам Фарибурз… Так точно! Девятнадцать человек. Оказали активное сопротивление. Парализованы… Есть ждать транспорт!

В комнату сунулся второй старик — надоело сидеть в одиночестве. За его спиной маячил бдительный Джандал.

— Гуштам, Арванд! — распорядился Бахрам по общей связи. — Возьмите бойцов и перенесите обездвиженных астлан ко входу в здание. За ними прибудет транспорт с базы. Оружие сложите отдельно.

— Вы забираете наших людей на базу?

Предвечный огонь! Переводное устройство осталось включенным, оба старца все слышали и поняли. Впрочем, пусть их. Тоже ещё, военная тайна!

— С ними не случится ничего плохого.

Старик в блузе отмахнулся с досадой. Похоже, судьба соотечественников волновала его в последнюю очередь.

— На базе есть специалисты по энергетике? Ученые?

— Есть, — пожал плечами сержант.

— Я еду с вами!

Заявление прозвучало с такой безапелляционностью, что сержант и не подумал возразить.

— Поехали! — старик в блузе обернулся к небритому. — Ты слышал? Тридцать лет жизни! И всё — прахом. Если бы наши исследования не свернули… Ты представляешь, какой у них научный потенциал? У нас уже были результаты…

— Я знал, что ты на это купишься, — кивнул небритый. — Я видел твое досье.

Он сунул руку за отворот сюртука. Так люди в возрасте берутся за сердце, чувствуя, что близок приступ тахикардии. Маленький воронёный пистолет целиком уместился в ладони — сержант не сразу понял, что небритый достал оружие. Рефлексы сработали раньше разума. Бахрам крутнулся волчком, перекрывая директриссу огня; левая нога ударила с разворота, вышибая ствол. Пожалуй, сержант бил сильнее, чем следовало бы: небритый качнулся, едва не упал, смешно тряся головой. Из коридора, эхом глупейшего конфликта, донеслось рычание, крик, треск разрядника. Мимо рядового Джандала мелькнула гибкая пятнистая тень; Джандал выстрелил…

У стены, на кирпичном крошеве, лежал мелкий оцелот. Небритый каркнул по-вороньи, захрипел, забулькал, на тряпичных ногах шагнул к зверю. Стек вниз, на колени, дрожащей рукой тронул парализованного оцелота за холку.

— Знаю, — внятно произнес небритый. Казалось, он говорит по телефону с большим начальством. Начальство сердилось, требовало объяснений. — Мне уже сообщи…

Медленно, как во сне, он завалился набок. Старик в блузе успел к приятелю первым. Пальцы нащупали сонную артерию.

— Что с ним? — занервничал Джандал.

— Сердце. У него было больное сердце.

Старик тщательно избегал прямого разговора о смерти. Морщился, отряхивал брюки от бурой пыли. Но слово «было» говорило само за себя.

— Нагуаль почуял. Бросился на помощь: купировать приступ. Куотха решил, что нагуаля убили. Ладно, что об этом… Разрешите представиться: Ичтака Тлилпотонкуи, солярная энергетика. Профессор, доктор наук. Ваши специалисты не откажут мне в доверии?

Белый, словно покрытый инеем барс выскользнул из коридора, встал рядом с профессором. Темные пятна на шкуре животного выцвели, поблекли. Из-за этого барс казался седым и таким же старым, как его хозяин.

Снаружи послышался гул: аэромоб заходил на посадку.

V.

— Что это за самодеятельность?

— Это не самодеятельность. Это использование туземной религии и культуры в целях полезного воздействия на аборигенов.

— Ставлю вопрос иначе. Что это за бардак?!

Шри Бхарадваджа лупил в сферу кулаком, словно в грушу для бокса. Там, с точки зрения шри Бхарадваджи, творилось полное и окончательное непотребство. Доктор Н’диди так не считал. Непотребство в голосфере было его детищем.

— Повторяю: в целях полезного воздействия…

Из последних сил доктор старался держать себя в руках. Увы, с бесстрастием — реальным или показным — у Н’диди, природного вудуна, склонного к вспыльчивости, были проблемы. В сотый раз доктор позавидовал коллеге Шнейеру. У гематров на все случаи жизни — одно лицо, одна интонация.

В сфере царил Камаштли, бог судьбы и победы. Дикари толпились перед идолом, восхищенно ахая. Грозный, но справедливый идол распинался на все корки, демонстрируя хорошо поставленный голос учителя младших классов. Джунгли окрест стонали от напора новой идеологии.

— Все люди равны! — разъяснял Камаштли.

— О-о-о! — восхищались дикари.

— Касты — пережиток прошлого!

— О-о-о!

— Вспомните подвиги своих предков!

— А-а-а!

— Деяния богов на заре мира!

— У-у-у!

— Великие дни вернулись! Узрите их воочию…

С «узрите воочию» идол дал промашку — «толмач» сработал некорректно, и бога не поняли. К счастью, накладка была списана на божественную мудрость и людскую ограниченность. Дикарям, как прилежным ученикам, предлагалось «домашнее задание»: поразмыслить над словами истукана, а завтра прийти и доложить, какие выводы сделаны.

Камаштли одобрит либо поправит.

Верный вывод напрашивался сам: касты долой, в солнце — нет проблем, но после естественной, а никак не насильственной смерти. Иных решений, исходя из туземных представлений о мироустройстве, доктор Н’диди не видел. Он был уверен: дикари с радостью уверуют в божественное откровение, если сами придут к нужной идее, а бог лишь подтвердит, что паства — на правильном пути.

Психологический прием в разных вариантах успешно опробовали на варварах десятка обитаемых планет. Вряд ли Остров Цапель — исключение.

— Это проверенная методика, — доктор Н’диди предпринял еще одну атаку на ослиное упрямство начальства. — Она давала отличные результаты…

— Результаты? — взревел брамайн. — Это Астлантида!

— Я в курсе…

— Здесь проверенные методики не работают! Ясно вам?! Вы смогли предсказать реакцию дикарей на высадку миротворцев?

«А ты? — мысленно огрызнулся вудун. — Ты, горлопан?».

— Никто не смог, — буркнул он, отворачиваясь.

— Вот именно! Ваша авантюра с идолом… Полагаете, дикари сочтут себя равными кастовым горожанам?

— Да!

— И что дальше?! А если они начнут резать соседей? Отправлять их в солнце?! Или сами захотят немедля удрать в высшее бытие? Кастовый астланин, в их понимании, как ни умри, в любом случае попадет в солнце!

— Кроме самоубийства, профессор.

— А война вам в голову не приходила? Зря! Сойдутся племя на племя и радостно перебьют друг дружку, уверенные, что отправляются прямиком на небеса! Как вам такой результат? Вероятность подобного исхода… Да спросите хоть у коллеги Шнейера, он вам посчитает!

— Пятьдесят три процента с четвертью, — отозвался из кресла гематр.

За схваткой гигантов он наблюдал молча.

— Сколько?! — ужаснулся Н’диди. В словах гематра он не усомнился ни на секунду. — Почему вы мне сразу не сказали?!

— Локальный эксперимент. — Шнейер пожал плечами. Это движение, способное выразить массу чувств и их оттенков, он заучил давно и пользовался им в самых разных ситуациях. — Вероятность негативного результата на грани критической, но не за гранью. Ближайшее поселение туземцев — тридцать четыре километра по прямой. При необходимости мы успеем задействовать миротворческие силы для предотвращения взаимного убийства. Потери будут в рамках допустимых.

— Допустимых?! Это человеческие жизни!

Гнев Бхарадваджи разбился о ледяное спокойствие Шнейера:

— Полагаю, нам необходимо опробовать все варианты воздействия на туземцев. По другим предложенным методикам прогнозы ничуть не лучше. Смею напомнить, что в Совете Лиги мы, гематры, предлагали консервацию планеты. Карантин, а не насильственную технологизацию. Вы вправе ждать от меня добросовестной работы. Но сочувствия не ждите.

И гематр еще раз пожал плечами.

«Прогнозы ничуть не лучше? Это значит — хуже!» — перевел для себя доктор Н’диди. Он не сомневался, что профессор интерпретировал слова гематра аналогичным образом. И, уловив поддержку со стороны коллеги Шнейера, кинулся в бой:

— Вынужден напомнить вам, профессор, ваши же слова: «Это Астлантида. Здесь проверенные методики не работают!» Не вы ли проели плешь всем нам, каркая день за днем: «Плен! Честный плен! Они впадут в эйфорию!» И что? Ничего! Вы получили мои последние данные? По тем девятнадцати солдатам, что сражались до последнего? Ни малейших признаков эйфории! Вот цена вашим дурным пророчествам! Теперь вы утверждаете, что дикари бросятся резать друг дружку. А я говорю: чепуха! Один раз вы уже дали маху, профессор. Как насчет второй попытки?

Шри Бхарадваджа молчал. Слушал не перебивая, давал выговориться. Это было так непохоже на грозного брамайна, что Н’диди почувствовал себя актером, который вышел на сцену в уверенности, что играет комедию, и ошибся в жанре. Неужели профессор нарочно выжидает, копя ярость для сокрушительного удара?

— Я был бы рад ошибиться, коллега…

В голосе брамайна звучала бесконечная усталость. Бхарадваджа взял со стола чашку с остывшим кофе, сел в кресло, но пить не стал. Смотрел на кофе так, словно забыл, что это.

— Боюсь, ситуация гораздо сложнее, чем вам кажется. Остров Цапель… Да что там! — вся эта звездная система никогда не сталкивалась с вторжением извне. Конфликты на планете имели сугубо внутреннюю природу. Вам будет близка аналогия с живым организмом. Когда в него проникает внешняя инфекция, организм начинает сопротивляться, вырабатывая антитела. Он борется, но иммунные силы не бесконечны. Что, если для Астлантиды предел сопротивляемости еще не достигнут?

— И что же, по-вашему, произойдет, когда иммунитет откажет?

— Не знаю, — Бхарадваджа развел руками, пролив кофе на пушистый ковропласт. На ворсе остались пятна: темные, похожие на запекшуюся кровь. — Но я знаю, что у каждого совершеннолетнего кастового астланина имеется свой нагуаль. Если вдуматься, чертова уйма домашних зверей…

Краем глаза Н’диди заметил, что коллега Шнейер пожимает плечами. Доктору показалось, что он уловил в движении странноватый, невиданный ранее оттенок. Так благодарят, подумал Н’диди. Благодарят за решающую подсказку, смущаясь собственной недогадливостью. Почему я ничего не понимаю?

— К чему вы клоните? — спросил доктор.

— Вы смотрели записи из оккупированных городов? И много вы видели нагуалей? Вот именно. По факту камеры фиксируют самый минимум…

— Ну и что?! Испугались стрельбы и пожаров. Разбежались, попрятались, удрали из города…

— И не вернулись? Не выбрались из убежищ, когда на улицах установилось относительное спокойствие? Знаете, в каких случаях животные ведут себя так? Землетрясения. Ураганы. Цунами. Извержения вулканов. Такое поведение характерно для зверей в предчувствии глобальных стихийных бедствий. Подумайте об этом, коллеги.

И профессор отключил связь.

VI.

Капли дождя пулеметными гильзами грохотали по жестяному козырьку над парадным. Зябко поёжившись, Тизитль поднял воротник плаща. Дождь был тёплый, над бурлящими лужами клубился пар, но Тизитля с утра знобило. Кажется, он ухитрился подхватить лихорадку. По-хорошему, следовало бы влить в себя кружку хинного отвара — горячей, нестерпимой горечи — и завалиться в постель, под одеяло. Но это если ты свободен. Если на тебе не висит дело, которое ты никому не можешь доверить…

Да ладно, подумал Тизитль. Могу, конечно. Надежные люди еще есть. Но эту акцию я исполню сам.

В том, что армия продержится не дольше, чем одуванчик в бурю, Тизитль Зельцин был уверен с самого начала. Регулярные части, военные базы и укрепрайоны легко обнаружить с орбиты. Накрыть бомбовыми ударами; высадить десант, блокировать и разоружить. Для чужаков это не составило особого труда. Неделя, жалкие семь дней, и организованное сопротивление накрылось медным тазом в масштабах всей планеты. Связь работала из рук вон плохо, но у Тизитля имелись свои источники информации. Из государств, разделивших меж собой Остров Цапель, только войска Милинтикийского Союза еще продолжали огрызаться. Зарывшись в землю, забившись в скалы, без зазрения совести прикрываясь мирным населением, милинтикийцы бились до последнего.

Так инъекция лекарства на час продлевает агонию.

Большего доверия заслуживала партизанщина. Мобильные отряды способны месяцами скрываться в горах и джунглях. Возникая из ниоткуда, они подобно осам жалили захватчиков — слабо, но болезненно — и без следа растворялись в лесной чащобе и лабиринтах ущелий. Городское подполье: диверсионные и террористические группы из трех-пяти человек выходили с оружием только на задание. В остальное время их участники, ничем себя не проявляя, были неотличимы от мирных граждан.

Ну и, конечно, смертники-одиночки.

Сыновья Нанауатля.

Из любого правила есть исключения. Кастовому астланину нет надобности ложиться под жертвенный нож. Умирая, он уходит в солнце в любом случае, кроме единственного: самоубийства. Душа самоубийцы возрождается в звере или дикаре, рожденном вне каст. Чтобы добраться до солнца, ей предстоит проделать долгий и нелегкий путь искупления. Но из правил есть исключения. Сыновья Нанауатля были названы в честь бога, что на заре времен пожертвовал собой, превратившись в солнце, дарителя жизни. Добровольцам, идущим на смерть ради победы над врагом — почет и слава, благодарная память соратников и прямая дорога в солнечное посмертие.

Из-за угла вывернул автомобиль. Тизитль прижался к стене. Пустое дело: туфли и брюки обдало фонтаном брызг из-под колес. В первые дни оккупации движение частного транспорта перекрыли. Астлане и сами старались лишний раз не соваться на улицу. Кому охота угодить под пулю? Хорошо, под парализующий разряд — тоже удовольствия мало… Стрельба быстро закончилась, пожары погасили, а бо́льшую часть запретов и ограничений чужаки отменили. Жизнь вернулась в обычное русло: открылись магазины, кафе и мастерские, заработало радио и два телеканала. Да, средства массовой информации контролировались пришельцами. Но разве обыватель станет об этом задумываться?

Обыватель, думал Тизитль, пока дождь заворачивал его в мягкий пришепетывающий кокон. Царь земли, пуп мироздания. Нет грозы, способной надолго поколебать твой покой, о великий обыватель! Имя тебе миллион! Непогода, и ты сидишь по домам. С утра, пока небо не заволокло тучами, ты плескался в лягушатнике будней. Вооруженные патрули? Летающие монстры, время от времени проносящиеся над головами? Досадные мелочи нарушали твою идиллию. Но к незваным гостям ты, мой кумир, привык быстрее, чем муха к грабителям, ворвавшимся в квартиру. Ну, проверят документы. Просканируют: нет ли оружия. Так это в целях твоей же безопасности, дружок! Извинятся, козырнут, пожелают хорошего дня. Зря, говоришь ты. Зря власти пугали меня злобными чудовищами из космоса. У них там цивилизация — ого-го! Галактическая Лига, чудеса прогресса. Культура и общечеловеческие ценности. Даже террористов они стараются брать живьем! А что внекастовых запретили в солнце отправлять, так невелика беда. Мы, кастовые, мимо солнышка не пройдём: и дети наши, и внуки. Энергетика? Цивилизаторы новую наладят, альтернативную. Уже налаживают: электричество есть, и радио работает, и пышки пекутся с румяным бочком…

Хрум-хрум, и кефиром запить.

Хлопнула дверь парадного в доме наискосок через улицу. Равнодушный взгляд Тизитля скользнул по долговязому парню. Раскрыв зонт, парень зашлепал по лужам к продуктовой лавке. Хитрец смешно, по-птичьи, задирал ноги — как будто это могло сохранить их сухими.

Не тот.

Ждем дальше.

Вот потеха, думал Тизитль. Мне, прожженному цинику, пришельцы куда больше по душе, чем дражайшие соотечественники. Проводи я операцию по захвату планеты, я действовал бы теми же методами. Стремительный, в меру кровавый удар по военщине — и предельная лояльность к гражданским. Отбери у людей привычную жизнь и верни ее как можно скорее — да на тебя молиться будут! Власти бегом побегут к сотрудничеству. А профессура, привлеченная к модернизации электростанций, слюной захлебнется, дорвавшись до прогрессивных технологий!

Кто против?

Упрямец Тизитль с его фанатиками.

…станция взлетела на воздух вместе с дюжиной пришельцев и компанией астлан-ренегатов. Знатно рвануло! Тизитль даже понадеялся, что сейчас начнется неуправляемая термоядерная реакция, и сглазил удачу. Ничего, и так неплохо получилось. Два летательных аппарата расцеловались с ракетными снарядами. Четыре патруля и десятка полтора одиночек легли трупами в темных переулках. Три блок-поста. Взрыв в здании полицейского управления, где чужаки устроили регистрационный пункт…

Сыновья Нанауатля трудились в поте лица. Уроки обращения со взрывчаткой и детонаторами, простейшие методы маскировки, отработка поведения при сближении с врагом. Идеологическая накачка — по минимуму. В тренировочном лагере собрались те, кому мир опостылел. Неудачники, разочаровавшиеся в жизни; маргиналы, идейные, неизлечимо больные…

Посмертная слава — Тизитль предложил им желаемое.

Первым ушел в солнце очкарик Куикстли из первого набора. Ура-патриот Намакуикс облажался: привел заряд в действие, не добежав до патруля. Тизитль никогда не доверял патриотам-горлопанам. Увы, работать приходилось с тем человеческим материалом, который успели набрать. Еще два успешных взрыва — и два провала: наученные горьким опытом, чужаки теперь гасили сыновей Нанауатля издалека, из парализаторов.

В ответ Тизитль припас сюрприз: дистанционный радиовзрыватель. И наблюдатель с портативным передатчиком: на безопасном расстоянии, но в радиусе прямой видимости.

Дверь парадного открылась снова. Щуплый паренек не сразу сообразил натянуть на голову капюшон куртки. Волосы его мигом намокли, по лицу потекли струйки дождевой воды — фальшивые слезы. Вжав затылок в плечи, паренек зашлепал по лужам через дорогу.

Дождался, сказал себе Тизитль.

Золин Мойолехуани не успел дойти до блок-поста чужаков. Его раскусили. Позже наблюдатель доложил: в бинокль он видел, как парень сунул руку в карман, желая нажать кнопку взрывателя — и упал, обездвиженный. Наблюдатель обождал, пока чужаки снимут с сына Нанауатля жилет, начиненный взрывчаткой, и щелкнул тумблером передатчика. Радиовзрыватель не подвел: пришельцев разорвало в клочья. Наблюдатель не сомневался: Золин тоже ушел в солнце.

Наблюдатель ошибся.

Эту запись прокрутили по телеканалам десятки раз. Смертник приближается к блок-посту; парень так напряжен, что это заметит и слепой. Вспышки парализующих разрядов. Пришельцы над неподвижным телом. Крупным планом — убийственный жилет. Взрыв. Останки чужаков. Голос диктора скорбен и суров. Сын Нанауатля истекает кровью. Серое лицо — парню разворотило живот. Смертник на носилках. Инопланетные врачи: сосредоточенность и воля. Стремительный старт медмобиля. Больничная палата. Чудо-оборудование. Смертник в капсуле регенератора. Данные на табло. Столбцы, диаграммы.

Еще слабый, но уже здоровый Золин дает интервью:

— Да, я хотел их взорвать… Да, они могли меня застрелить. Не стали. Обездвижили, хотели снять бомбу… Она взорвалась…

Растерянность. Изумление. Как же так? Пришельцы! Захватчики! Я шел их убивать. Почему они… Комментатор за кадром отмечает: взрывное устройство привели в действие дистанционно.

— …не знаю. Они сказали, что я свободен. Меня не будут арестовывать… Нет, я больше не стану никого взрывать. Я убил троих, а они…

В городе продолжали греметь взрывы: у Тизитля еще оставались люди. Но после этой передачи какая-то женщина, увидев на улице сына Нанауатля, поняла, кто это, и поспешила указать на него пришельцам. Она была первым камешком, с которого началась лавина.

Сейчас Золин Мойолехуани переходил улицу — в радужном водяном ореоле, как святой. Каждый шаг приближал его к Тизитлю.

«…срочную сводку! — каркнул репродуктор над входом в лавку, прочищая жестяное горло. — …поступило сообщение… войска Милинтикийского Союза… капитуляция! Повторяем…».

Тизитль ждал.

Ждал нож в кармане плаща.

Нож не знал, что сейчас всё потеряет значение; всё, кроме главного.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Здесь и сейчас). Пригласите человека на манеж. Дайте ему стул, предложите сесть в центре. Уйдите в зал, всей компанией: чем больше, тем лучше. Расположитесь в первых рядах. Велите человеку на манеже спокойно просидеть одну минуту. И уставьтесь на него в упор, желательно — перешептываясь. Минута? Он и двадцати секунд не просидит. Где-то зачешется. В спину вгонят осиновый кол. Проснется кашель. Поза закаменеет, потребует смены. Нога за ногу. Нет, колени сдвинуты. Нет, вытянуть ноги вперед. Расстегнуть пуговицу. Застегнуть. Дернуть себя за кончик носа. Хватит. Не мучайте его больше. …однажды я на спор смеялся шесть минут тридцать две секунды подряд. Смеялся по-разному, от хихиканья до хохота. Но смех не прекращался ни на миг. Гомерический, заразительный смех. Слушатели остались довольны. Я — нет. В общей сложности сорок шесть секунд смеха — пять разновеликих порций — были неудачными. Искусственность, наигрыш. Позор для клоуна. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— От Совета Галактической Лиги!

— От Совета Галактической…

— Нет, не так! Подбородок выше, звук посадить на опору! Куда вы торопитесь? Начинайте внятно, мощно, из-за такта…

— От Совета…

— Лучше! Теперь скажите это шире…

— Издеваетесь? Что значит «шире»? Растянуть, как резинку?

— Представьте, что вы на трибуне. Перед вами — площадь. Народу — тьма, яблоку упасть некуда. И вы без микрофона, накрывая площадь одной интонацией: «От Совета Галактической Лиги! Астлане! Братья и сестры…».

— Вы не Страус. Вы — стая ворон. Вами не площадь, вами города накрывать. Ковровым бомбометанием…

— Учитесь, пока я жив. Все, сначала: «От Совета…».

— От Совета…

Сколько роликов он записал? Марк сбился со счета. Умом он понимал, что его голос звучит над кварталами жилых домов Астлантиды, над окраинами и центрами городов, над расположением воинских частей и в местах боевых действий. Но принять это, как факт… Когда госпожа Зеро впервые сказала ему, что придется поработать диктором, Марк решил, что старуха шутит. За имперской безопасностью водилась склонность к таким шуткам, после которых мучаешься бессонницей. Но в тот же день обер-центуриона Кнута едва ли не пинками загнали в студию звукозаписи — минус-пятый этаж представительства, бомбоубежище отдыхает! Перед лицом подвесили облачко наномикрофонов, страстно влюбленных в Марков голос и настроенных на отсечение посторонних шумов, пустили текст на мониторе и велели огласить.

Тут и начались проблемы.

Марк стеснялся. Марк заикался. Марк рявкал, как на плацу. Нёс отсебятину, впадал в ступор. А главное, всё это он делал на унилингве. Чтобы заговорить по-астлански, ему требовался первичный толчок. Пустили Изэль в записи: нейтральные реплики, затем наводящие вопросы, смонтированные оператором. Не помогло — запись стимулировала плохо, вернее, не стимулировала вообще. Марк слушал, понимал каждое слово и ничего не мог сделать. Механизм смены языка — неосознанный рефлекс, зашитый в глухой метафизический чулан мозга — требовал живого собеседника. Иначе Марк слышал астланскую речь, читал на мониторе астланский текст и, даже не замечая подмены, озвучивал ролик на унилингве.

Госпожа Зеро велела привести Изэль. Марк сказал, что если Изэль объявится в студии, то на него могут не рассчитывать. Ерунда, возразила старуха. Дурацкие сантименты. Закрыли тему, наехал Марк. Не обсуждается. Госпожа Зеро оскалила клыки и зарычала. Марк скрежетнул когтями по полу и зевнул во всю пасть. В углу тявкнул лысый Мамерк и заткнулся, когда его облаяли обе конфликтующие стороны.

Компромиссом стал Белый Страус.

Маркиз Ван дер Меер, как вскоре выяснилось, сносно болтал на астланском. Примитив, детский сад, ужасающий акцент, но для первотолчка — вполне достаточно. Язык Белый Страус начал осваивать еще до прилета на Тренг, по собственной методике. Матерый полиглот, он хватал зубодробительные дифтонги, ударения и придыхания на лету, как ласточка — мух. Поначалу, стартуя с подачи ларгитасца, Марк начинал машинально копировать акцент Ван дер Меера, но быстро избавился от этого недостатка.

А звукорежиссёр, этот безымянный гений, подобрал интонационные и тембральные фильтры, превратив Марково блеянье в шедевр ораторского искусства.

— От Совета Галактической Лиги! Астлане! Братья и сестры! Началась борьба за ваше освобождение! Борясь и работая вместе с Ойкуменой, вы создаете свое счастливое будущее! Отказавшись от сопротивления, вы обеспечиваете себе и своим детям…

Фронт проходил через Астлантиду. И все-таки фронт был здесь, в студии. Малой толикой, десятым эшелоном, но лучше так, чем чувствовать себя тыловой крысой. Перед сеансами записи Марк смотрел хронику — не ту дистиллированную водичку, которую по капле цедили визоры, а крепчайший, пропахший дымом концентрат, недоступный широкой общественности. Он восхищался журналистами Ойкумены, вернее, цензорами, дирижирующими из пыльного бархата кулис. Своего рода талант — рассыпать крошки от пирога, да так, чтобы птички клюнули раз, другой, и отворотили клювы. Обратной стороной этого таланта было умение подать жареный кусок дерьма, как телячью отбивную.

«…предлагаем вам сдаться. Мы не хотим кровопролития…» Стрелки́ в ячейках. Снаряд бьет в рубку «Нефилима». «…если вы сложите оружие, никто не пострадает…» Глянцевый ожог земли. В центре — позиции батальона. «…гарантируем, что по окончании боевых действий…» Бьет пулемет. Рычит, захлебывается. «Астлане! Будьте благоразумны!..» Трассеры рвут флаг Лиги. Голограмма неуязвима. «Мы пришли помочь. Пришли сотрудничать…».

Марк был на Тишри.

Голос Марка звучал на Острове Цапель.

* * *

— Это, конечно, не мое собачье дело, — сказал Белый Страус. — Но вы должны больше времени проводить с ней. Теперь можете набить мне морду.

Он глубоко затянулся сигаретой.

— Вам это необходимо в первую очередь. Не верите?

— Идите к черту, — ответил Марк. — Мы видимся каждый день.

— Этого мало. Я старше вас, я лучше чувствую такие вещи. Изэль — ваш якорь. Иначе вы сорветесь, и я даже представить боюсь, куда вас унесет.

Курить поднимались на лифте, во внутренний дворик. Вернее, курил Белый Страус, а Марк стоял за компанию. Лучше здесь, чем в студии, где всё сводилось к одному слову: «каторга». Утилизатор исправно жрал окурки, вентиляция всасывала дым, грядка фикусов создавала уют. Пара лавочек у стены. Чем не рай?

— Я вас не узнаю, — Марк пожал плечами. — Когда мы познакомились на Ломбеджи, я встретил прожженного циника. Помните? «Я — наблюдатель, исследователь. Я и сейчас исследую — например, вас. Эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека…» Ваши рассуждения бесили меня. Доводили до белого каления. Но я сдерживался, потому что понимал: они неуязвимы. Цинизм, помноженный на опыт — броня круче термосила. И что сейчас? «Она — ваш якорь. Иначе вы сорветесь…» Стареете, маркиз. Делаетесь сентиментальным.

— Старею, — согласился Ван дер Меер. — А знаете, почему?

— Что тут знать? Время идет…

— Не скажите. Время идет, но многих оно не задевает. Морщины, седина — ерунда. Приметы времени иные. Впрочем, вы слишком молоды для философских бесед. Давайте о другом. Скажите, Марк, вам нравится идея коллантов?

— Мне? — опешил Марк.

— Вам. Представляете, сколько людей страдали, что не родились антисами? И вот — возможность наверстать упущенное. Шанс отомстить природе за несправедливый выбор. Всего-то и надо: объединиться, создать группу, принять внутренние связи душой и телом… Объединиться, а? По-моему, прекрасная идея.

Марк неуверенно кивнул. Он никогда не задумывался о коллантах с этой точки зрения.

— И что же? — Белый Страус окутался дымом. — «Началась борьба за ваше освобождение!» Началась и скисла. Уникальная, восхитительная перспектива, в основе которой лежит союз свободных личностей, не заставила Ойкумену объединиться на пути к этой цели. Напротив! Помпилия отреклась от коллантариев, потом вознесла их на щит. И то, и другое действие — шкурный интерес. Желание захватить «золотую акцию». Вудуны ищут способ создать коллант без помпилианцев. Брамайны ведут разработки чисто брамайнского колланта. Вехдены заняты созданием щита обороны, способного прикрыть планету от атаки военного подразделения коллантов. Я не знаю, чего хотят гематры, и не скажу вам, чего хочет Ларгитас. Но поверьте старому цинику: объединением здесь и не пахнет.

Марк кивнул:

— Я не удивлен. Ни капельки.

— Я тоже. Итак, резюмируем: прекрасная идея коллантов лишь усилила разобщение. Послужила причиной конфликтов. Зато ужасная идея Астлантиды… О, тут мы объединились на раз! Конечно же, в Совете велись споры, звучали разногласия… И тем не менее, решение принято, решение Галактической Лиги! Оно выполняется! Сводный контингент трудится на Острове Цапель во имя блага Ойкумены. Вынуждает туземцев отказаться от пути энергетов, множит на ноль результаты их собственной эволюции. Плечом, так сказать, к плечу… Общий враг — вот что бегом приводит нас к общему знаменателю. И знаете, что подсказывает глупому страусу его цинизм?

— Не тяните резину, маркиз. Ваш цинизм — тот еще болтун.

— Общий враг в данном случае чертовски похож на вас, помпилианцев. Это прецедент. Нюансы не в счет: одни режут, другие клеймят. Если Астлантида будет успешно взята к ногтю, возникнут соблазны. Во второй раз Ойкумена тоже может взять и объединиться… Что вы тогда станете делать? Это во имя благой цели мы не слишком-то дружим. А против кого-нибудь — запросто, в едином порыве…

— Вы логик, — буркнул Марк. Разговор был ему неприятен. В любую секунду Марк мог вернуться в студию, оставив Ван дер Меера наедине с его монологами, и удивлялся, почему не делает этого. — Стальной логик. Вы опасаетесь, что после Астлантиды Ойкумена объединится против Великой Помпилии — и советуете мне почаще быть с Изэль. О, причины и следствия! Жаль, я не вижу связи…

— Потому что слишком молоды. Предчувствуя глобальные катаклизмы, я хочу, чтобы двое молодых людей… Ладно, оставим. Вы правы, логика убедительней сантиментов. Я встречался с Клодом Лешуа. Помните телепата с Ларгитаса?

— Отлично помню.

— Он полностью восстановился. Я имею в виду, физически. Но поражение… Вы даже не представляете, что это значит для эксперта такой категории — при людях хлопнуться в обморок! Клод ищет объяснения, Марк. Вы в курсе, что в сознании Изэли он видел вас?

— Допустим.

— Клод предполагает, что астлане ментально связаны между собой. Природа этой связи ему неизвестна, он считает ее врожденной. Астлантида далеко; на Тишри, вас двое — вы и Изэль…

— Пленники, — напомнил Марк.

— Депрессия, — отмахнулся Белый Страус. — Пленники уверены, что лишены солнца, и полностью замкнуты на себя. Эйфория — аналогичный механизм. Зато вы с Изэлью…

— Захлопни пасть, — с тихой ненавистью предупредил Марк. — Нашел астланина! Я помпилианец. Понял? Скажешь еще хоть слово…

— Вы помпилианец, — маркиз отступил на шаг. — Я вижу. Но я знаком с показаниями Изэли. Она считает иначе. Почаще заходите к ней, Марк. Прав Клод или нет, сентиментален я или практичен… В любом случае, это не повредит. У вас болит голова, когда вы вместе?

Циник, подумал Марк. Сволочь. Сидит потом, смотрит записи наших встреч и шарит в мотне дрожащей рукой. Извращенец. Астланский секс, спешите видеть…

Марк знал, что неправ, и злился еще больше.

* * *

В студии Марка ждали госпожа Зеро, лысый Мамерк с кожаным кофром для одежды — и еще один человек, при виде которого Марк едва не выругался вслух, забыв о субординации.

— Переодевайтесь, — велела старуха, пока Мамерк расстегивал кофр. Чувствовалось, что она не в настроении. — Да поживее! Будем писать видео. И хватит ломать красну девицу! А то я вас без штанов не видела…

— Что он здесь делает? — мрачно спросил Марк.

— Господин Добс? Работает над вашим имиджем.

Марк потер левый кулак. Жест был неосознанный, продиктованный тайными мотивами памяти.

— Господин Тумидус! — Игги всё понял правильно. — Исключительно из добрых побуждений! Бескорыстно! Шефская помощь…

— То есть бесплатно, — уточнил Мамерк.

— У меня наработки! Ви́денье образа! Я из вас конфетку сделаю…

— Вы знакомы? — старуха с подозрением наблюдала за развитием ситуации. — Вы уже работали вместе?

— В определенной степени, — согласился Марк.

Он следил за Мамерком, который развешивал по студии новенькую форму офицера ВКС Лиги. В целом, обновка не слишком отличалась от обмундирования абордажной пехоты, но дьявол, как известно, кроется в деталях. Перчатки из белой замши. Золотой лампас на брюках, в два пальца шириной. Кортик в латунных, с гравировкой, ножнах. Фуражка-треуголка. Эполеты с серебристым жгутом. Над левым обшлагом — блестящий галун нашивок. Марк представил себя, упакованного в новый имидж, и зажмурился от ужаса.

— Прекрасный специалист, — утешила его госпожа Зеро. — Один из лучших. Рекомендации, и все такое. Ты должен внушать доверие, мой мальчик. Доверие и уважение. Вот два кита, на которых держится любая афера. Третий кит… Ты что, заснул? Быстро переодевайся!

Переход на «ты» многое говорил Марку. Резко выдохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, он приступил к переодеванию. Рядом суетился Игги. Сферу своего коммуникатора он развернул в ростовое «зеркало» и, бросая молниеносные взгляды на отражение клиента, трудился над внешностью. Косметическим мультиманипулятором Игги орудовал ловчей, чем обер-декурион Гораций — любимым штык-ножом. Во всяком случае, Марк даже не замечал точечных, выверенных до миллиметра касаний. Застегнув последнюю пуговицу, он одернул китель, поправил треуголку и лишь теперь решился посмотреть в зеркало.

— Великий Космос!

— Вот-вот, — расплылся в улыбке Игги. — Это вам не кулаком совать…

Старуха подошла ближе:

— Никогда, — она говорила медленно, чеканя каждое слово. — Никогда твое содержание, мой мальчик, не будет соответствовать форме. Потому что форму делают мастера, а содержание пущено на самотёк. Пишем?

— Вас требуют, — подал голос оператор. — Вас, госпожа…

— Требуют?

Глаза старухи опасно сузились.

— Экстренный вызов. Дать связь?

— И кто же меня, пожилую женщину, требует?

— Господин Салюччи! Действительный и полномочный председатель…

— Я в курсе, кто такой Гвидо Салюччи! Значит, требует?

Оператор счел за благо промолчать. Было ясно, что глагол «требует» применительно к имперской безопасности опасен для жизни.

— Ну! — рявкнула госпожа Зеро. — Я жду! Пустите Гвидо на «зеркало»…

В примерочной сфере, вытеснив Марка, возник председатель Совета Лиги. В отличие от стилистически выверенного обер-центуриона Тумидуса, Гвидо Салюччи не внушал ни доверия, ни уважения. Скорее он напоминал беднягу, павшего жертвой чудовищной аферы. Всклокоченный, с галстуком, сбившимся набок, председатель дышал так, словно минутой ранее взбежал на двенадцатый этаж.

— Немедленно! — тенор рванул к небу, воспарил, взял верхнее «до». — Ко мне!

В студии повисла жутковатая тишина.

— Это ты кому, Гвидо? — голос старухи превратился в сироп, сладчайший раствор цианида. — Своему пуделю? Потому что если ты говоришь со мной…

— Прозерпина! У нас форс-мажор!

— Конкретнее!

— У нас такой дичайший форс, что каждая секунда…

— Гвидо! Я с места не двинусь…

— Вот! Вот тебе конкретика!

«Зеркало», казалось, вышло из берегов ограничительной рамки. Площадь, удивился Марк. Он ждал чего угодно, только не хроники с Острова Цапель. За площадью, жертвенным алтарем возвышаясь над морем голов, виднелась пирамида. Толпа прибывала, буйствовала, вскипала гребнями рук, поднятых в странных, экстатических жестах. Большинство горожан тащили за собой детей и стариков. Младенцев, тяжелобольных, дряхлых обезножевших патриархов несли на импровизированных носилках. По краю транслируемого изображения к десантным ботам отступали миротворцы. Грузились, готовились к экстренному взлету. Стреляли: поверх голов, под ноги, превращая булыжник, которым была вымощена площадь, в фейерверк каменных брызг. Если это и задерживало продвижение толпы, то ненадолго. Марк видел, что упавшие не поднимаются. Их растаптывали в хлам, в красную кашу. Из боковых улиц текли бесчисленные ручейки, умножая человеческий потоп.

Море требовало и умоляло.

— Везде! — хрипел Гвидо Салюччи. — Так везде…

— Уже еду! Наш представитель…

— Здесь! Ждем только тебя…

— Конец связи!

Госпожа Зеро повернулась к «зеркалу» спиной. К черному овалу, похожему на тюльпан, который распускается в космосе после РПТ-маневра. Впору было поверить, что старуха вот-вот опрокинется назад, в мрачную полынью, и возникнет на Белом холме.

— Марк! Сопровождайте меня.

— Я только переоденусь…

— Нет времени! Вы водите аэромоб?

Марк кивнул. Но госпожа Зеро смотрела не на него, а на стилиста. Пятясь к операторской, Игги Добс неожиданно для себя открыл простую, очень неприятную истину. Он предпочел бы год прожить на острове в окружении плотоядных, чертовски болтливых паллюсков, бок о бок с училищем помпилианских рабохватов, нежели провести десять минут в обществе этой ведьмы, когда у нее скверное настроение.

— Подписки, Мамерк, — велела госпожа Зеро. — Возьмите у него подписки. Все, какие есть на свете. Пусть сидит в студии и ждет моего возвращения. Если он захочет кофе… Сколько угодно, Мамерк. С пирожными. Со сливками. С гашишем! Перед расстрелом господин Добс не должен жаловаться, что мы отказали ему в кофе.

— Оп, — выдохнул Игги.

— Вы что-то сказали?

— Оп. В смысле, оп-ди-ду-да.

— Совершенно верно, — без тени юмора отозвался лысый Мамерк.